Коттлер Джеффри А.

Карлсон Джон

Терапевтическая катастрофа. Мастера психотерапии рассказывают о самых провальных случаях в своей карьере

Терапевтическая катастрофа. Мастера психотерапии рассказывают о самых провальных случаях в своей карьере

Джеффри А. Коттлер, Джон Карлсон

Об авторах

Джеффри А. Коттлер, д-р философии, — заведующий кафедрой психотерапевтического консультирования в Университете штата Калифорния, Фуллертон. Автор более 45 книг для практикующих психологов, среди которых: О профессии психотерапевта (пер. с англ., ООО “Диалектика”, 2022), The Imperfect Therapist (Несовершенный психотерапевт), Compassionate Therapy (Сострадательная психотерапия), Making Changes Last (Как добиться устойчивых изменений). Его книги для студентов: Nuts and Bolts of Helping (Азы психотерапевтической помощи), Introduction to Therapeutic Counseling (Введение в терапевтическое консультирование), Learning Group Leadership (Учебник по групповому лидерству), Психотерапевтическое консультирование. Его книги для преподавателей: On Being a Teacher (О профессии преподавателя), Succeeding With Difficult Students (Как совладать с трудным учеником). Его книги для широкой аудитории: Private Moments, Secret Selves (Личные моменты, тайные личности), Travel That Can Change Your Life (Путешествие, которое изменит вашу жизнь), The Language of Tears (Язык слез), The Last Victim (Последняя жертва).

Уже более 25 лет Джеффри Коттлер занимается педагогикой. У него за плечами опыт работы преподавателем, психологом и психотерапевтом в дошкольных образовательных учреждениях, среднеобразовательных школах, психологических и кризисных центрах, университетах, организациях среднего профессионального образования и в частной практике. Он был научным сотрудником и старшим лектором в рамках Программы Фулбрайта в Перу (1980) и в Исландии (2000), успел поработать в дюжине разных стран мира в качестве консультанта и тренера, специализирующегося на мультикультурных вопросах.

Джон Карлсон, д-р психологии, д-р педагогических наук, — заслуженный профессор психологии и психотерапевтического консультирования в Государственном университете Говернорс, Юниверсити-Парк, шт. Иллинойс, психолог в клинике Wellness Clinic, Лейк-Дженива, шт. Висконсин. Автор 25 книг и 100 научных статей, редактор The Family Journal (Семейный журнал), составитель образовательной серии из более 100 учебных видеокассет с участием ведущих современных экспертов в области психотерапии, семейной и краткосрочной терапии, лечения алкогольной и наркозависимости, воспитания детей и работы с семейными парами. Доктор Карлсон удостоился премии за выдающиеся заслуги от Американской психологической ассоциации, Американской ассоциации психотерапевтического консультирования, Международной ассоциации брачной и семейной психотерапии, а также Североамериканского общества индивидуальной психологии Адлера.

Из-под его пера вышли такие книги: Brief Therapy With Individuals and Couples (Краткосрочная индивидуальная и семейная психотерапия), The Disordered Couple (Разлад в паре), Interventions and Strategies in Counseling and Psychotherapy (Вмешательства и стратегии в психотерапевтическом консультировании и психотерапии) и Family Counseling: Strategies and Issues (Семейная психотерапия. Стратегии и проблемы).

Предисловие

Вы держите в руках книгу, которая с поразительной честностью описывает худшие ошибки лучших специалистов. Делясь с читателем историями о своих ошеломительных провалах и профессиональных катастрофах, две дюжины всемирно известных практикующих психотерапевтов анализируют собственные просчеты, упущения и промахи, которые преследуют их вплоть до настоящего времени. Эти рассказы приоткрывают перед читателем завесу тайны и дарят редкую возможность понять образ мышления выдающихся авторов, теоретиков и профессионалов своего дела.

КОГДА ВСЕ ИДЕТ НЕ ТАК

За долгую историю существования своей профессии психотерапевты превосходно научились выдумывать замысловатые отговорки, чтобы оправдать собственные промахи. Мы обвиняем наших клиентов в том, что они мало старались и были недостаточно мотивированы. Списываем нежелательный результат на не зависящие от нас внешние обстоятельства — от назойливых, злонамеренных родственников и факторов окружающей среды до органических патологий и ограниченного времени. Мы обзываем клиентов пограничными, обструктивными и резистентными. Твердим, что все наши усилия пошли наперекосяк исключительно по причине того, что люди, которым мы так искренне стремились помочь, оказались упрямыми и неподатливыми, подвели нас и не оправдали наших ожиданий.

Впрочем, стоит нам на мгновение потерять бдительность и ослабить хватку самооправданий, призраки клиентов, которым мы не смогли помочь, внезапно выплывают из прошлого и начинают преследовать нас с новой силой. В эти редкие моменты честности с самими собой больше всего нас терзают воспоминания о тех, как мы надеемся, редких случаях, когда терапевтическая катастрофа стала результатом наших промахов и ошибок. Мы слишком сильно надавили и перегнули палку, неверно интерпретировали ситуацию, упустили из виду критически важные сведения. Проблемы личного характера помешали нам качественно выполнить свою работу. Мы проявили недостаточно такта. Оплошали с диагнозом. Неправильно применили тот или иной прием. Существуют сотни способов запороть работу с клиентом, вызвать у него чувство отторжения или существенно замедлить прогресс терапии. Если после этого нам удается выйти сухими из воды и наши ошибки так или иначе сходят нам с рук, мы предпочитаем сделать вид, что ничего не было. Отрицание и защитное поведение становятся нашими верными союзниками в том, чтобы похоронить собственные ошибки и притвориться, что их не существует.

Записи о прогрессе терапии становятся слишком размытыми и абстрактами, общение с супервизором — не до конца откровенным. Мы с азартом включаемся в игру под названием “прикрой себя” в попытке защититься от обвинений в халатности и от начальства. Между нами существует негласное правило, по которому в любой неудаче в первую очередь виноват клиент. Если же никак не получается свалить вину на него, мы успокаиваем себя тем, что наверняка посторонний таинственный злопыхатель своими стараниями испортил нашу идеально проделанную работу.

Выбранная нами тема, несомненно, принадлежит к числу тех, о которых в порядочном обществе не принято говорить открыто. Действительно, кому понравится писать о провалах и разочарованиях в своей карьере? Кому захочется читать книгу о самой нелицеприятной стороне своей профессии?

Так что, раз уж мы рискнули взяться за столь щекотливую тему, мы решили взглянуть на нее немного под другим углом и сделать акцент не столько на том, что во время сессии пошло не так, сколько на том, какие выводы можно из этого сделать. В конце концов, умение учиться на своих ошибках — главный залог роста и саморазвития во всех аспектах человеческой жизни, а для этого необходимо вдумчиво и систематично проанализировать всю череду событий, которая привела к катастрофе, и разобраться в произошедшем. Разве не такого похода мы всегда так настойчиво требуем от наших клиентов?

УЧАСТНИКИ ПРОЕКТА

Идея этой книги заключалась в том, что, если нам удастся собрать вместе наиболее выдающихся теоретиков и практиков на нашем поприще и уговорить их честно рассказать о самых провальных случаях в их карьере, это поможет переломить “круговую поруку” молчания и побудить других психотерапевтов более открыто и конструктивно говорить о собственных просчетах, ошибках, неудачах и промахах.

Потенциальных участников проекта мы отбирали, исходя из наших представлений о значимости и влиятельности для отрасли. Нам нужно было заручиться поддержкой именно “выдающихся” персон, т. е. тех, кто: 1) имеет за плечами обширный багаж известных в профессиональной среде научных публикаций; 2) может похвастаться многолетним и богатым клиническим опытом; 3) согласится принять участие в нашей затее. Поскольку в итоге мы хотели получить своеобразный поперечный срез, репрезентативный для различных теоретических направлений и стилей, для поиска участников пришлось пустить в ход все свои личные контакты и связи. Здесь нам особенно пригодились знакомства Джона Карлсона, которыми он успел обзавестись во время работы над серией обучающих видеороликов Psychotherapy with the Experts (Психотерапия с экспертами).

На этом этапе у читателя может возникнуть вопрос, как именно мы отбирали истории для книги и почему одни именитые эксперты в нее вошли, а другие незаметно остались за кадром. Что ж, ответ очевиден. Как вы наверняка догадались, далеко не все согласились принять участие в нашей рискованной авантюре. Некоторые люди, к которым мы обратились, ответили на наше предложение вежливым отказом. Их мотивы вполне понятны. В конце концов, зачем специалисту, сумевшему добиться гордого звания “выдающийся”, рисковать своей репутацией и публично рассказывать о худших примерах своей работы? А действительно, зачем?

Все без исключения эксперты, которые вызвались дать нам материал для книги, согласились участвовать в проекте преимущественно по причине того, что в прошлом уже сотрудничали с нами в том или ином качестве. Многие выдающиеся личности не раз обжигались на сомнительных проектах и интервью, однако нам удалось выстроить с этими людьми доверительные отношения, основанные на взаимном уважении, так что они могли не бояться, что великодушно предоставленный ими “компромат” попадет не в те руки или будет использован против них.

Мы нисколько не удивились тому, что около трети экспертов из нашего первоначального списка учтиво отклонили наше приглашение, зато были искренне поражены тем, что оставшиеся две трети подхватили эту идею с огромным энтузиазмом. Мы не ожидали такого результата, поскольку, как бы мы ни обещали потенциальным участникам проекта, что это будет интересный опыт, им ли не знать, сколько досады и боли иногда скрывается за подобными воспоминаниями.

МЕТОДОЛОГИЯ

Заручившись согласием наших экспертов на участие в проекте, мы за несколько недель договорились с каждым из них о дате предстоящего телефонного интервью и застолбили за собой часок-другой в их расписании. Дальше мы заранее разослали всем участникам примерные вопросы, чтобы у них была возможность заблаговременно обдумать свои ответы. Конечно, иногда разговор спонтанно уходил в иное, но при этом не менее любопытное русло, и заготовленную структуру приходилось отбросить в сторону, но в целом в наших беседах мы старались придерживаться следующего списка вопросов.

1. Какие мысли возникали у вас, когда вы размышляли о предстоящем интервью на эту тему?

2. Что для вас значит словосочетание “терапевтическая катастрофа”?

3. Что первым приходит на ум, когда вас просят вспомнить о худшей сессии психотерапии за всю вашу карьеру? Опишите эту сессию как можно более подробно.

4. Почему эта сессия показалась вам (и/или вашему клиенту) настолько ужасной?

5. Каково это — снова мысленно возвращаться к этому опыту и говорить о нем публично?

6. О чем из того, что вы сделали или не сделали во время этой сессии, вы больше всего жалеете? Что бы вы сделали по-другому?

7. Какие уроки вы вынесли из этого опыта?

8. Чему эта ситуация и ваша попытка ее проанализировать и осмыслить могла бы научить других?

9. Как вы думаете, какую пользу другим психотерапевтам могло бы принести умение честно и откровенно говорить о своих ошибках?

Каждое интервью мы записывали на диктофон, расшифровывали, а потом пытались свести полученный материал в более-менее читаемую прозу с развернутыми описаниями и диалогами. Мы старались максимально сохранить точность повествования и тон каждого разговора, в то же время делая наш рассказ интересным и увлекательным для читателя.

Перед публикацией мы отправили соответствующую главу каждому участнику для предварительного ознакомления и правок. Несмотря на то что наши эксперты весьма настороженно относились к перспективе обнажить свои уязвимости перед широкой публикой, большинство из них остались довольны результатом.

Благодарности

Выражаем благодарность нашему третьему партнеру Лори Джонсон (Laurie Johnson) за ее помощь в подготовке рукописи и расшифровке интервью, что значительно упростило нашу работу. Благодарим Диану Блау (Diane Blau), которая много лет назад сотрудничала с Джеффри Коттлером над другой, более ранней, книгой, посвященной теме психотерапевтических неудач. Хотелось бы поблагодарить Тима Джулета (Tim Julet), в прошлом работавшего в издательстве Brunner-Routledge, который первым принял эту книгу к печати, и Эмили Эпштейн (Emily Epstein) за то, что возилась с нами на всех этапах процесса редактуры. Мы снимаем шляпу перед нашими экспертами и стоя аплодируем их честности и смелости. Надеемся, сейчас вы гордитесь собой не меньше, чем мы гордимся вами.

Также благодарим наших рецензентов за конструктивную критику и ценные правки по рукописи. Спасибо Говарду Розенталю (Howard Rosenthal), Кевину Фоллу (Keven Fall), Сэмюелю Т. Глэддингу (Samuel Т. Gladding) и Роберту Э. Вубболдингу (Robert Е. Wubbolding).

Введение

Хорошо, плохо, ужасно

Параметры терапевтической катастрофы

Как-то раз мы сидели и подтрунивали друг на другом, размышляя о том, до чего интересно было бы слушать ведущих специалистов, работающих на нашем поприще, если бы они чуточку честнее и откровеннее говорили о своих ошибках. Когда мы садимся в кресло психотерапевта и принимаемся за работу, это совсем не похоже на те “идеальные” демонстрационные сессии, которые показывают в рубрике “видео от экспертов”. Уж мы-то знаем это как никто другой, поскольку Джеффри Коттлер более 30 лет потратил на изучение психотерапевтических неудач и ошибок, а Джон Карлсон спродюсировал серию учебных видеороликов Psychotherapy with the Experts (Психотерапия с экспертами), в которую вошло больше ста записей с участием лучших психотерапевтов прошлого века, и при этом смотрел он не только те сессии, которые попали в окончательную версию, но и те, которые решено было удалить.

Мы до сих пор помним, как еще в студенческие годы, когда мы только начинали знакомиться с профессией, кто-то дал нам посмотреть знаменитую кассету под названием The “Gloria” Films (Глория), где три выдающихся психотерапевта того времени — Фриц Перлз, Альберт Эллис и Карл Роджерс — по очереди работали с одной и той же клиенткой. Несмотря на то что их подходы были поразительно разными, со стороны все они выглядели исключительно эффективно. Больше всего нас впечатлило даже не столько то, что они делали, сколько то, с каким величавым самообладанием и уверенностью они держались в кадре.

В итоге эффект от просмотра Глории оказался диаметрально противоположным желаемому: вместо того чтобы подстегнуть наш интерес к психологии, разжечь энтузиазм и помочь нам лучше освоить соответствующие концепции и понятия, кассета повергла нас в уныние, и после просмотра мы покидали аудиторию в мрачном расположении духа. Разве сможем мы — простые смертные, да к тому же новички в этой профессии — когда-нибудь сравниться с людьми на экране, которые столь мастерски помогают своим клиентам? Они спокойны, уверены в себе и заведомо готовы ко всему, что клиент может сделать или сказать. У них наготове ответы на все вопросы (и неважно, что каждый из них отвечает на один и тот же вопрос по-разному).

В течение следующих 30 лет мы пересмотрели бессчетное множество других демонстрационных сессий и вживую, и в записи. Считалось, что это поможет нам улучшить свои клинические навыки и лучше понять, как устроена эта сложнейшая штука под названием психотерапия. Годы практики помогли нам заметно повысить свой уровень. Супервизия, советы доверенных коллег, участие в семинарах, курсы повышения квалификации, чтение книг, статьи в профильных журналах — все это сделало свое дело. Однажды побывав на месте своих подопечных и получив собственный опыт терапии в качестве клиента, мы стали лучше понимать, какие приемы работают, а какие вызывают вопросы. Тем не менее, несмотря на все ученые звания, научные степени, прочитанные (и написанные) книги, мы пришли к одному парадоксальному выводу. Психотерапия — это сложнейшая и увлекательнейшая работа, изюминка которой заключается в том, что вы никогда не научитесь делать ее правильно, как бы ни старались, поскольку на то, чтобы проштудировать все руководства потребовалась бы не одна жизнь. Слишком много новой информации для изучения, новых исследований для ознакомления, новых подходов для освоения и новых вмешательств для отработки на практике. Нашим клиентам, студентам, читателям и супервизорам иногда кажется, что мы точно знаем, что делаем, и, хотя в подавляющем большинстве случаев нам действительно удается успешно помогать людям, смеем вас заверить: мы и близко не те всемогущие профессионалы, которыми нам хотелось бы быть.

ВЫБОР ЛУЧШЕГО ДУБЛЯ

Когда Джон попросил Джеффри провести демонстрационную сессию для очередного видеоролика из его серии Psychotherapy with the Experts (Психотерапия с экспертами), поначалу тот зарделся от гордости, а потом призадумался. “Погодите, но что же мне им показывать, если мои методы не стоят на месте? То, как я работаю с клиентами сейчас, кардинально отличается от того, как я работал, когда мне было 20, 30 или 40 лет. Это кардинально отличается даже от того, что я делал буквально в прошлом году”.

Джеффри всегда ставил перед собой очень высокую планку и не давал себе спуску, пытаясь соответствовать собственным ожиданиям. Так что он очень удивился, поймав себя на том, что перспектива работать с клиентом на сцене перед камерами его практически не пугает. Джон — продюсер этой обучающей серии — отлично знал свое дело. Еще в 90-е он обустроил себе профессиональную киностудию и успел поработать с 50 величайшими психотерапевтами того времени, снимая их работу на видео для будущих поколений. За это время он научился не только выпускать кинопродукт превосходного качества, но и умело создавать для своих подопечных расслабленную и непринужденную обстановку.

Джон хотел заснять, как Джеффри работает с тремя разными клиентами, а потом выбрать для финальной версии “лучший” дубль в качестве образцового примера его работы. Джеффри попытался ему возразить, апеллируя к тому, что, во-первых, ему и одного дубля хватит с головой, а во-вторых, чем бы ни обернулась сессия, по крайней мере, это будет подлинная и правдивая иллюстрация его методов. “Раз уж на то пошло, — пояснил он, — меня тошнит от самопровозглашенных экранных экспертов, которые пускают пыль в глаза зрителю”. Наконец, он припомнил несколько едва ли не самых результативных сессий в своей карьере, которые со стороны выглядели до безобразия нелепо и неприглядно, не имея совершенно ничего общего с тем безукоризненным и тонко срежиссированным материалом, который обычно показывают по телевизору.

Джон согласился со всеми его аргументами и, вместо того чтобы спорить, просто сказал: “Давай ради меня, а? Проведи три сессии, чтобы у нас было из чего выбирать”. Они были знакомы много лет, и за это время Джон уже научился понимать, когда к словам Джеффри стоит отнестись серьезно, а когда лучше просто сменить тему. В этот раз он предпочел перевести все в шутку.

Они вместе составили план, и Джеффри провел на камеру три сессии подряд с разными клиентами. Первый дубль оказался действительно хорош. Всего за 45 минут сессии Джеффри умудрился продемонстрировать не меньше 17 разных техник, наглядно иллюстрирующих его теорию клиент-центрированной интегративной терапии (поскольку к тому моменту Джеффри не удосужился как-нибудь назвать свою теорию, Джону пришлось придумывать ей имя самостоятельно). Клиент был сговорчивым, покладистым, настроенным на работу, и они с Джеффри с первых минут превосходно поладили. После того как время вышло и клиент покинул студию, Джеффри искренне сокрушался о том, что ему больше не представится возможности поработать с этим замечательным человеком.

Если первая сессия прошла как по маслу, то вторая оказалась в лучшем случае посредственной. Клиентка все время болтала ни о чем, перескакивая с одной темы на другую, а Джеффри внимательно и сочувственно ее слушал. Нет, не подумайте, как для первого знакомства с терапевтом все прошло неплохо. Только это не совсем тот результат, на который ты рассчитываешь, когда тебя просят показать лучшее, на что ты способен, перед живой аудиторией, на глазах у профессиональной съемочной группы и под прицелом трех кинокамер, которые фиксируют каждое твое слово для будущих поколений психотерапевтов. Сессия выдалась скучной и поверхностной — в кадре практически ничего не происходило.

Итак, первый дубль получился хорошим, второй — плохим, а третий, как вы уже догадались, вышел откровенно ужасным. Тот парень согласился прийти на прием к психотерапевту только потому, что на него надавила его девушка (предыдущая клиентка). Он не хотел ничего рассказывать, он не шел на контакт с Джеффри и не реагировал на отчаянные попытки его разговорить. Он был до боли похож на большинство типичных среднестатистических клиентов, с которыми нам так часто приходится иметь дело: испуганный, немотивированный и неготовый слишком глубоко погружаться в процесс, пока не познакомится с терапевтом поближе.

Казалось, сессия длилась целую вечность. Мы были уверены в том, что прошло уже по меньшей мере несколько часов, когда режиссер знаком показал, что у нас осталось еще 30 минут эфирного времени. Нам с трудом верилось, что с того момента, как этот парень оказался в кресле, прошло всего четверть часа. От мысли о том, что ему делать с оставшимся, бесконечно медленно тянущимся временем перед включенными камерами и на глазах у полного зала зрителей, внимательно вслушивающихся в каждое его слово, Джеффри ощутил первые признаки подступившей панической атаки.

Понимая, что ему в любом случае нечего терять, Джеффри глубоко вдохнул, поморщился от слепящего света прожекторов и поднял руку, перебивая молодого человека, который как раз рассказывал о том, почему он никогда не доверял и не сможет довериться никому, за исключением его семьи.

“Послушайте, — сказа Джеффри тихим заговорщицким голосом, — что-то мне подсказывает, что вы не особо настроены заниматься всем этим здесь и сейчас”. Он выждал несколько секунд и добавил: “Честно говоря, я и сам от этого не в восторге”. Клиент откинулся на спинку кресла и смерил Джеффри подозрительным взглядом. Он был уверен, что самое сложное уже позади, так что теперь он сможет переиграть терапевта и отсидеть оставшиеся полчаса в студии, так ничего о себе не рассказав.

“Сжальтесь надо мной, а?” — Джеффри надавил на него еще немного, однако устыдился того, что переместил фокус внимания на собственные потребности. Клиент растерянно молчал и, казалось, никак не мог взять в толк, что происходит: Джеффри просто дурачится или действительно решил на полпути изменить правила игры?

“Послушайте, — прошептал Джеффри, оглядываясь через плечо, словно эта часть разговора должна была остаться исключительно между ними, — они меня до смерти замучают. У меня тут три кинокамеры, полный зал зрителей, и…”

Джеффри не успел закончить фразу, как клиент быстро сориентировался и пришел ему на выручку, вбросив несколько банальных и шаблонных фраз, которые положено говорить “правильному” клиенту в столь нелепой и насквозь пропитанной фальшью обстановке. После съемки ни Джеффри, ни Джон ни капельки не удивились, что эта сессия прошла настолько бездарно. Самым поразительным было скорее то, что каким-то образом первому клиенту удалось настолько удачно отработать в настолько не располагающей к откровениям обстановке.

Здесь мы могли бы торжественно объявить, что этот набор использованных Джеффри приемов — самораскрытие, непосредственность и конфронтация — помогли ему переломить ситуацию в свою пользу и спасти практически безнадежную сессию, но, к сожалению, это было бы неправдой. Экзекуция продолжалась, и Джеффри приходилось выкручиваться, изворачиваться, прощупывать почву и пробовать разные методы, чтобы довести дело до конца. В общем, это был хрестоматийный образчик типичной первой беседы со среднестатистическим клиентом психолога, и все бы ничего, если бы эта сессия не происходило на глазах у всего мира и не была задумана как демонстрация абсолютного совершенства. В конце концов, разве не совершенство люди рассчитывают увидеть, когда выкладывают свои кровные, покупая подобные видеоуроки?

Только когда съемка закончилась и мы сели пересматривать отснятый материал, до нас наконец дошло, насколько ценной и поучительной на самом деле получилась последняя демонстрация. Нет, на этой записи Джеффри совершенно не производил впечатления великого эксперта, а происходящее на экране мало раскрывало суть его психотерапевтической теории. Однако эта пленка несла в себе нечто куда более важное: она наглядно подчеркивала все ошибки и показывала, что, как и когда Джеффри мог сделать по-другому. Чем больше Джеффри об этом думал, тем больше он склонялся к тому, что именно эту сессию нужно пустить в финальную версию ролика.

Джеффри сказал: “Если эти видеоролики действительно предназначены для того, чтобы научить людей лучше проводить терапию, то что толку показывать им пример практически идеально проделанной работы, который не даст новичкам ровным счетом ничего, кроме чувства собственной несостоятельности на фоне экранного эксперта? Покажите им эту сессию, пусть у них будет хотя бы надежда. Пусть они скажут себе: даже я могу сделать лучше”.

“Не спорю”, — согласился Джон, однако напомнил ему, что смысл этой серии заключается в том, чтобы продемонстрировать применение теории на практике, а не в том, чтобы поднять боевой дух начинающих психотерапевтов. В итоге он оказался прав. Когда впоследствии мы показали это видео студентам, они едва ли не по полу катались от смеха, наблюдая за жалкими и бесплодными попытками Джеффри выжать хоть что-нибудь из этого клиента. Мы осознали, что нам случайно удалось заснять на камеру то, как на самом деле выглядит психотерапия, без прикрас. За закрытыми дверями и без посторонних глаз она часто превращается в нечто нелицеприятное, неловкое и неописуемо мучительное для обоих участников процесса. Чтобы научиться лучше владеть этим непростым ремеслом, недостаточно просто наблюдать за плавной и безупречной работой именитых экспертов, которые мастерски обходятся с клиентом, казалось бы, не прилагая при этом заметных усилий. В конце концов, самые ценные уроки человек всегда выносит из анализа собственных сомнений и ошибок.

ОТ ВИДЕОУРОКОВ — К КНИГЕ

Как и специалисты в любой другой сфере, психотерапевты часто любят ходить на профессиональные мероприятия, конференции и семинары, где лучшие из лучших являют свое мастерство простым смертным. Мы читаем об их подвигах в книгах, смотрим их демонстрационные сессии в записи и, если посчастливится, вживую. Мастера своего дела блистают на сцене, завораживают зрителя изящным артистизмом и безукоризненной техникой. Мы ахаем от удивления, глядя на то, как им обычно удается всего за одну встречу магическим образом “решить” все проблемы клиента. Они поражают наше воображение рассказами о, казалось бы, безнадежных ситуациях, где им внезапно удалось отыскать нужные слова и прошептать некое волшебное заклинание, которое возымело на клиента чудодейственный эффект. Та же участь не обошла стороной и печатное слово. На страницах большинства опубликованных книг читатель находит ровную череду примеров и случаев из практики, специально подобранных таким образом, чтобы доказать правдивость теории и подчеркнуть престиж автора. Так уж повелось, что именитые терапевты не привыкли публично признаваться в том, что тоже не застрахованы от ошибок, иногда теряются во время сессии, совершают непростительные промахи, подводят самих себя и своих клиентов. В результате, когда мы начинаем сравнивать себя со своими наставниками, это сравнение неизбежно оказывается не в нашу пользу.

Стоит отправиться на любую профильную конференцию, и вы увидите, как уверенные, уравновешенные опытные психотерапевты, оказавшись в присутствии “бессмертных”, разом превращаются в стайку фанаток на рок-концерте. Мастеров возводят на пьедестал, окружают, выпрашивая автограф, и преклоняются перед ними как перед знаменитостями, коими они вполне заслужено считаются в профессиональной среде. А потом эти терапевты возвращаются в свои кабинеты к своим клиентам и наблюдают за тем, как сбываются их худшие страхи: внезапно оказывается, что те методы, которые с такой (видимой) легкостью демонстрировали на сцене лекторы и преподаватели, в их исполнении оказываются далеко не так хороши. Тому можно найти массу различных причин — от недостатка опыта до неуверенности в новой и непривычной стратегии, — но главная причина всегда одна: именитые психотерапевты редко говорят о своих недочетах и провалах, и это заметно усложняет жизнь их коллегам, вынужденным жить с чувством собственной несостоятельности.

Именно поэтому, вдохновившись перспективой развеять устоявшийся миф и показать читателю, как временами выглядит настоящая психотерапия без прикрас, мы с гордостью представляем вам подборку историй о худших сессиях лучших психотерапевтов. Мы надеемся, что наша смелость, честность и откровенность поможет нашим коллегам более открыто говорить о собственных недостатках и слабостях. Ведь, только взглянув в лицо своему несовершенству, мы можем по-настоящему сделать выводы из собственных промахов и вырасти над собой. В конце концов, не этому ли мы постоянно учим своих клиентов? Может, настало время научиться делать это самим?

ЧТО ТАКОЕ ТЕРАПЕВТИЧЕСКАЯ КАТАСТРОФА

Не так-то просто дать четкое определение понятию терапевтическая катастрофа. Как и все прочие аспекты нашей жизни, результат психотерапии всегда относителен. Результат — это субъективная оценка со стороны одного или обоих участников процесса, где каждый вкладывает в это понятие собственные мысли и ценности [Kottler & Blau, 1989]. Это некое критическое суждение, которое отражает личный уровень удовлетворенности проделанной работой. Считается, что терапевтическая катастрофа наступает вследствие некой непоправимой ошибки, когда проблемы личного характера и процессы контрпереноса затмевают здравый смысл и препятствуют рассудительности [Robertiello & Schoenewolf, 1987]. Впрочем, какое бы определение мы ни взяли за основу, факт остается фактом: ошибки и недоработки являются неотъемлемым элементом человеческой природы, и именно способность конструктивно осмыслить подобный опыт — ключ к тому, чтобы в совершенстве овладеть своей профессией [Сопупе, 1999].

То, что одному покажется терапевтической катастрофой, другим вполне может показаться желаемым результатом. Представим себе терапевта, который сокрушается из-за плохо проделанной работы, потому что в конце сессии клиентка вылетела из кабинета, хлопнув дверью и уличив его в том, что он никак не реагирует на озвученные ею потребности. Наш терапевт рассказывает об этом случае супервизору, и, к собственному удивлению, слышит, что мастерски провел сессию, потому что не стал подыгрывать клиентке и идти на поводу у ее скрытых самоуничижительных мотивов. В чем секрет? Что ж, терапевт оценивает качество своей работы, исходя из степени удовлетворения или, наоборот, неудовлетворения клиентки, в то время как супервизор смотрит на другие критерии, которые опираются на его информированное экспертное суждение.

Пожалуй, единственным более-менее четким и очевидным признаком безуспешной психотерапии является “отсутствие видимых изменений, что признают обе стороны процесса” [Kottler & Blau, 1989, р. 13]. Казалось бы, куда яснее, вот только не стоит забывать, что иногда клиенты намеренно делают вид, будто топчутся на месте или притворяются, что недовольны результатом, несмотря на то что по факту достигнут весьма впечатляющий прогресс. Нас часто ввергает в замешательство, когда близкие клиентов рассказывают нам нечто, совершенно не согласующееся с тем, что мы от них слышим или собственными глазами видим во время сессии [Kottler, 2001]. Опять-таки, нередко встречаются ситуации, когда терапия кажется абсолютно бесполезной в краткосрочной перспективе, а потом со временем результат внезапно “выстреливает” [Keith & Whitaker, 1985]. Джеймс Бьюдженталь вносит еще больше неразберихи в наши попытки понять, что же такое терапевтическая катастрофа, утверждая, что каждая отдельно взятая сессия одновременно сочетает в себе элементы успеха и провала [Bugental, 1988].

Конечно, подобно тому, как в профессиональной среде существует единое представление об оптимальных практиках, точно так же среди большинства психотерапевтов все же устоялось некое общепринятое понимание того, что представляет собой скверная терапия. Если после общения с терапевтом клиенту становится хуже, он досрочно бросает терапию и его состояние при этом продолжает видимо ухудшаться, то очевидно, что терапевт не слишком качественно проделал свою работу. И наоборот, если состояние клиента видимо улучшилось, можно смело утверждать, что терапия прошла успешно. Вот только главный недостаток подобной логики заключается в том, что слово видимо далеко не всегда является синонимом слова действительно. Что, если благоприятный эффект терапии окажется недолгим, и вскоре клиент вернется к привычному поведению, с которого начинал? Что, если терапия на самом деле дает эффект, просто этот эффект до поры до времени остается незаметным? Можем ли мы со стопроцентной гарантией знать, как повлияли на жизнь наших клиентов, если речь идет о совокупном влиянии множества разных факторов в динамике? Может, наши слова и действия оказались не просто бесполезными, но вредными для человека, просто результат проявится спустя многие месяцы, а то и годы с момента роковой сессии?

В качественном исследовании, призванном выяснить, какие причины приводят к тупиковым ситуациям в терапии, Клара Хилл, Элизабет Нутт-Уильямс, Кристин Хитон, Барбара Томпсон и Рени Роудс провели интервью с дюжиной опытных психотерапевтов, которые работали с относительно сложными клиентами, нуждавшимися в долгосрочной терапии [Hill, Nutt-Williams, Heaton, Thompson, & Rhodes, 1996]. Авторам удалось установить ряд факторов, наиболее тесно связанных с тупиковыми ситуациями в терапии, в число которых вошли особенности клиента (тяжесть патологии, история межличностных конфликтов), особенности терапевта (профессиональные ошибки, контрперенос) и проблемы, связанные с терапевтическим контрактом и несогласованностью целей лечения. В своем анализе эмпирических исследований, призванном провести различие между успешной и безуспешной терапией, Уильям Стайлз, Лайза Гордон и Джеймс Лани выделили два наиболее значимых аспекта сессии: глубина или мощность самой терапии и беспроблемность взаимодействия во время сессии [Stiles, Gordon, & Lani, 2002]. Авторы, однако, подчеркнули, что очень часто клиент и психотерапевт дают достаточно разные оценки по обоим вышеуказанным параметрам, и предположили, что причиной подобных различий являются разные ожидания по поводу терапии.

Все мы хотя бы раз сталкивались с таким явлением, когда нам казалось, что мы проделали идеальную работу, показав все, на что способны, а клиент в лучшем случае ничего не заметил, а в худшем — упрекнул нас в том, что мы впустую потратили его время. С другой стороны, нередко бывает и так, что терапевт допустил фатальную ошибку или провел всю сессию автоматически, едва обращая внимание на происходящее в кабинете, а клиент внезапно рассыпался в благодарностях, называя его едва ли не чудотворцем.

Когда клиентов спрашивают, что, с их точки зрения, представляет собой терапевтическая катастрофа, они часто называют то, что Ана Эстрада и Джули Холмс выяснили в рамках своего исследования и соответствующего опроса среди пар, проходивших семейную психотерапию [Estrada & Holmes, 1999]. Большинство их респондентов ответили, что терапия воспринималась ими как скверная и непрофессиональная, если терапевт вел себя слишком пассивно, попусту тратил время клиента, не имел четкого представления касательно его целей и ожиданий, не проявлял достаточно понимания и эмпатии или не смог создать в кабинете безопасную атмосферу. В общем, вряд ли мы кого-то удивим, если отметим, что клиенты обычно считают терапию неэффективной, если терапевт не оправдал их ожидания или не шел на поводу у их желаний, а терапевты, со своей стороны, склонны низко оценивать проделанную работу, если во время сессии клиент упрямился и не соглашался на сотрудничество. Очевидно, что мы имеем дело со сложным интерактивным явлением, где плохой результат является произведением целой череды множителей: терапевта, клиента, самой ситуации в целом и различных внешних факторов.

УЧИМСЯ НА СВОИХ ОШИБКАХ

Комментируя серию рассказов, написанных разными психотерапевтами на тему провальных случаев в их практике, Стивен Холлон отметил, что главный человек, с которым стоит советоваться на тему провалов и тупиков в терапии, — это не столько наш супервизор, сколько наш клиент [Hollon, 1995]. Неважно, насколько отзыв клиента будет соответствовать объективной действительности, продолжает свою мысль Холлон, именно субъективное восприятие является самым мощным фактором, определяющим результат.

Как бы там ни было, самое главное в любой неудаче — это то, какие выводы мы сделаем в результате. Так что настоятельно рекомендуем читателю, листающему эту подборку забавных историй о катастрофах в карьере знаменитых психотерапевтов, задать себе простые вопросы: чему можно научиться на их ошибках, и чему вы можете научиться на своих?

Глава 1

Тут такое дело

Джеффри А. Коттлер

Впервые я встретился с Фрэнсис в приемной. Кроме нее в комнате никого не было, однако у меня возникло смутное чувство, что своим появлением я прервал ее на полуслове. “Обычно моя внучка ведет себя не так уж плохо. Я уверена, что ее мать это прекрасно знает. Я тысячу раз ей об этом говорила”, — бубнила она себе под нос.

“Здравствуйте, Фрэнсис”, — сказал я с напускной веселостью.

Бегло окинув меня взглядом, Фрэнсис проскользнула в кабинет, устроилась в кресле и снова принялась что-то мне рассказывать несмотря на то, что в этот момент я все еще стоял возле двери и был вне ее поля зрения.

Фрэнсис была внушительной женщиной с пышными формами и очень медленной и размеренной походкой. Ей было немного за семьдесят, но из-за выкрашенных в каштановый цвет волос и тщательного наложенного макияжа казалось, годы совсем ее не коснулись. Типичная бабушка. Не знаю, стоит ли мне раскрывать все карты в самом начале, но вне всяких сомнений она мгновенно напоминала мне все худшее, что было в моей бабушке: та была помешана на контроле, обожала всюду совать свой нос и мастерски умела внушать окружающим чувство вины. Честно говоря, на меня до сих пор временами накатывают приступы стыда за то, что я давно не звонил своей бабушке — и это при том, что она скончалась больше десяти лет назад.

“А я ее предупреждала”, — Фрэнсис продолжала свою тираду, на этот раз впервые удостоив меня взглядом. Я уже толком не помнил, кого она предупреждала и о чем, но точно знал, что задавать уточняющие вопросы совершенно бессмысленно. В подавляющем большинстве случаев она попросту меня игнорировала.

Я тихо вздохнул. Именно так обычно и начинались все наши встречи. Фрэнсис столь отчаянно хотела, чтобы ее кто-то выслушал, что стоило ей заслышать звук моих шагов за дверью, как она начинала бесконечный поток жалоб. Мне кажется, она почему-то решила, что именно так сможет извлечь максимум пользы из наших сессий. Ей нужна была каждая секунда моего внимания, и на меньшее она была не согласна.

В каком-то смысле это был едва ли не самый простой случай в моей практике. Здесь не было ни мучительных симптомов, с которыми нужно было работать, ни неотложных ситуаций или кризисов, которые нужно было срочно решать. Насколько мне было известно, Фрэнсис пока не могла даже толком сформулировать суть запроса, с которым обратилась к психотерапевту. Складывалось впечатление, что ей просто хотелось выговориться, и чтобы при этом кто-то, неважно кто, выслушал ее, пусть даже за деньги. В общем, моя задача казалась очень простой.

Беда в том, что я выбрал карьеру психотерапевта в первую очередь потому, что мне нравится говорить. В крайнем случае я могу удовлетвориться оживленным дружеским диалогом. Однако после полудюжины совместных сессий с Фрэнсис мне стало ясно как день, что эта почтенная пожилая дама решительно настроена не позволить мне вставить ни единого слова. Поверьте мне, я пробовал, и не раз.

Ну вот, я снова поймал себя на том, что делаю то же самое: обвиняю Фрэнсис в том, что она оказалась не расположенной к сотрудничеству невыносимой клиенткой, вместо того чтобы признать, что в этой ситуации я поступил как никудышный психотерапевт. В свое оправдание могу сказать, что даже по собственным требовательным меркам я считаю себя неплохим специалистом. В большинстве случаев мне действительно удается реально помогать людям, причем, как правило, это занимает не так уж много времени. Как бы то ни было, настало время признаться: эта встреча с Фрэнсис уверенно претендует на титул худшей сессии за всю историю моей карьеры, хотя на мою профессиональную долю и до этого выпало несколько неприятных “приключений”.

А давайте-ка мы их припомним. Как-то раз я настолько разозлился на одну девушку, которая упорно отказывалась уйти от своего парня-абьюзера, что с досады под влиянием момента отказался с ней работать и попросил ее больше не приходить ко мне, потому что я больше ничем не могу ей помочь. Она посмотрела на меня глазами, полными отчаяния, и ушла, не проронив ни слова. Когда я позже звонил ей, чтобы извиниться, она отказалась со мной разговаривать. Надеюсь, она нашла себе другого специалиста, который смог помочь ей лучше, чем я.

Еще у меня была клиентка, которая на первой же встрече попыталась перехватить контроль над ситуацией и устроила мне импровизированное собеседование, ставя под сомнение мою профессиональную квалификацию. Вместо того чтобы подыграть ей и просто посмотреть, что будет, я решил огрызаться. Пожалуй, в тот момент я сам даже не осознавал, насколько некомфортно и небезопасно я чувствовал себя в этой ситуации. В первые же пятнадцать минут я махнул на все рукой, сказал ей, что мы вряд ли сработаемся, и порекомендовал поискать себе другого, “более квалифицированного” психотерапевта. Да-да, иногда я тоже могу взбрыкнуть.

Когда я попросил ее покинуть мой кабинет, она наотрез отказалась это делать и внезапно заявила, что я, оказывается, единственный терапевт во вселенной, способный помочь ей в ее вопросе (если бы во время супервизии кто-то из моих подопечных описал мне подобный случай, я бы заверил его, что это был блестящий пример мастерски исполненной парадоксальной директивы). Дальше мне потребовалось еще около часа на то, чтобы наконец вытолкать ее из кабинета. Она разозлилась настолько, что провела следующие три дня, оставляя мне гневные сообщения на автоответчике, пока в бедном аппарате не закончилась пленка. Затем она начала заказывать для меня подарки из телемагазина с таинственными записками: “Этот небольшой презент поможет вам справиться с вашими проблемами личного характера”. Мне было любопытно, что же было внутри, но я ни разу так и не нашел в себе смелости открыть коробку. В конце концов, там запросто могла быть взрывчатка.

Я слишком отвлекся, пора заканчивать с ностальгическими воспоминаниями и возвращаться к истории с Фрэнсис. Пожалуй, самой отвратительной деталью, которая заставила меня навсегда запомнить именно эту сессию как самую провальную в своей карьере, было то, что мне даже не нужно было ничего делать, чтобы помочь ей: просто слушать ее жалобы, проявить немного эмпатии и уважения, дать ей почувствовать искренний интерес и внимание к своей персоне.

Поскольку Фрэнсис и близко не соответствовала моему определению хорошего клиента — т. е. в ней не было ничего интересного, занимательного, у нее даже не было сколько-нибудь реальных проблем, — я никак не мог избавиться от мысли о том, что она не заслуживает всего моего внимания. Обычно я не так уж и требователен к своим клиентам, но мне хотелось бы, чтобы в результате нашей работы они меняли свое поведение и отношение к жизни, причем в идеале делали это быстро и были мне за это благодарны (в пределах разумного). Однако Фрэнсис была исключительной занудой и без умолку болтала о пустяках. Едва переступив порог кабинета, она начинала свою бессодержательную болтовню. Когда я пытался прервать ее и вклиниться в разговор с какой-нибудь гениальной интерпретацией, она попросту меня игнорировала. Такое поведение обижало меня чисто по-человечески и задевало мое чувство профессиональной компетентности. Вот я и взбрыкнул.

Эта роковая сессия не задалась с самого начала. Уже какое-то время Фрэнсис причитала о том, что ее дочь не состоялась как мать, потому что растит ребенка не так, как Фрэнсис считает нужным. Должен признаться, в этот раз я испытывал не только непередаваемое чувство скуки, но еще и изрядную долю злости. Глядя на нее, я все представлял, как мой отец распекает меня за то, что я неправильно воспитываю сына.

В общем, в силу целого ряда причин, я решил, что с меня хватит. Последние несколько минут я даже не слушал, что она говорила, и наслаждался грезами о том, куда я в следующий раз поеду в отпуск. Она все равно не давала мне вставить ни единого слова, так почему бы не абстрагироваться и не позволить своим мыслям витать где-нибудь. В какой-то момент я даже представил, как выскальзываю из кабинета и возвращаюсь за пару минут до конца сессии. “Бьюсь об заклад, она бы даже не заметила, что меня нет”, — ворчал я про себя.

В конце концов, мне это надоело. Я понял, что пора что-то делать. Это же просто нелепо — брать с нее деньги за то, чтобы самому молчать. Разе она не знает, насколько я умный и проницательный специалист? Разве не понимает, как сильно я мог бы помочь ей, если бы она позволила мне вставить хоть несколько реплик?

“Фрэнсис”, — перебил ее я. Я молчал так долго, что с непривычки мой голос звучал хрипло и резко, “…ей поставили пятерку в школе, а ее мать даже не обратила на это внимания”, — продолжала она. “Фрэнсис!” — я окликнул ее снова, на этот раз достаточно громко для того, чтобы она подпрыгнула в кресле. Она подняла на меня глаза, полные обиды, и я испытал ужасное чувство вины, но не за то, что столь бесцеремонно прервал ее, а за то, что все это время даром выслушивал ее нытье и ничего не делал для того, чтобы действительно ей помочь.

“Послушайте, — сказал я уже более спокойным тоном. — Мне нужно вам кое-что сказать. Можете минутку меня выслушать?”

Она скрестила руки на груди и выжидательно замолчала, всем своим видом демонстрируя явное раздражение. Я заметил, как она то и дело поглядывает на часы, словно напоминая мне о том, что, о чем бы я ни хотел ей сообщить, мне лучше поторопиться, потому что ей нужно успеть закончить свой рассказ. Я отчаянно ждал этой возможности с самого начала знакомства, но теперь, когда она наконец-то мне представилась, я почему-то засомневался. У меня вдруг закралась крамольная мысль, а не вернуться ли мне к привычной роли молчаливого слушателя. “Послушайте, — я все же преодолел себя и начал фразу сначала, — вы так много всего хотите мне рассказать. Вы всегда так много говорите. Но тут такое дело…”, — я сделал секундную паузу, чтобы собраться с духом. “Дело в том, что… хм… что…, — пробормотал я, а потом резко выпалил: — Дело в том, что временами мне очень тяжело вас слушать”.

Я вгляделся в лицо Фрэнсис, пытаясь понять, как она восприняла мои слова. Настало время высказать ей все в открытую, объяснить ей, что с ней очень тяжело общаться, потому что она слишком зациклена на себе, слишком много ворчит, постоянно говорит без остановки, никогда не слушает собеседника. Я был почти наверняка уверен, что именно в этом кроется корень всех ее бед в отношениях с окружающими, включая ее мужа, дочь и несколько партнеров по игре в бридж. Я ждал. Никакой реакции не последовало.

Я повторил все то же самое еще раз, только более развернуто. Откровенно признался, насколько меня отталкивает подобная манера поведения и как она мешает мне сблизиться с ней и выстроить доверительные отношения. Я попытался интерпретировать это как проявление страха близости. Я указал ей на нехватку коммуникативных навыков. Упрекнул ее в том, что она изо всех сил сопротивляется и не позволяет мне копнуть глубже, чтобы понять истинные первопричины проблемы. Я даже предположил, что сейчас она наверняка злится на меня, и это вполне нормально. Каким-то чудом мне удалось уложиться всего в пять минут, и краем глаза я наблюдал, как она нетерпеливо постукивает по полу ногой.

Фрэнсис окинула меня взглядом и слегка склонила голову набок, словно спрашивая: вы закончили, у вас все, или, может быть, вы хотите что-нибудь добавить? Я дружески улыбнулся и жестом показал, что теперь ее черед. За все это время она не проронила ни слова, хотя я видел, как плотно она поджимает губы, словно пытается держать себя в руках. Я кивнул, давая понять, что действительно закончил. Наконец-то я высказал все, что накипело во мне за последние несколько недель. “Пожалуйста, продолжайте, — поторопил ее. — Что вы об этом думаете?”

“Что я об этом думаю? — повторила она с легким восточноевропейским акцентом. — Я думаю, что моей дочери пора пересмотреть свое поведение, или у нее начнутся серьезные неприятности в этом доме”. Фрэнсис снова завела свою старую-добрую песню.

Невероятно, но каким-то образом она умудрилась пропустить мимо ушей все, что я только что сказал, от первого до последнего слова, будто все это время я разговаривал с каменной стеной. Складывалось впечатление, что она просто арендует мой кабинет, чтобы посидеть в кресле и пожаловаться в пространство, совершенно игнорируя при этом мое присутствие.

Ладно, похоже, я снова взялся за старое. Я опять обвиняю Фрэнсис в том, что она оказалась сложной, упрямой и непокладистой клиенткой. Как видите, я настолько никудышно провел эту сессию (и чего греха таить, провалил весь ее случай в целом), что до сих пор отказываюсь принять на себя ответственность за эту неприятную ситуацию. Это она во всем виновата, потому что она неблагодарная и не способна оценить мои благие стремления. Да и вообще, должно быть, у нее какое-то органическое поражение головного мозга, дефицит внимания или просто проблемы со слухом. Этим я себя и успокаивал.

Я был настолько раздосадован и обижен ее реакций, что провел остаток сессии молча, с головой погрузившись в отстраненные фантазии. Я вынырнул из своих мыслей, только когда наше время подходило к концу и пора было объявить ей, что на сегодня мы закончили. Это было легкой задачей, поскольку Фрэнсис продолжала говорить даже тогда, когда я провожал ее к двери кабинета. Однажды я поймал себя на том, что стою посреди безлюдной приемной один, а она все еще сидит в моем кресле и что-то бормочет себе под нос. В другой раз, когда я ценой немалых усилий все же умудрился выставить ее в приемную и запереть за ней дверь, она продолжала рассказывать мне о чем-то даже сквозь толстый слой дерева.

ПОЧЕМУ СЕССИЯ ПРОВАЛИЛАСЬ

Вряд ли я открою Америку, если скажу, что в психотерапии главное действие всегда разворачивается не в кабинете, а внутри самого человека, причем это справедливо для обоих участников процесса. Пожалуй, читатель сможет простить меня (или я сам смогу простить себя) за крайне неудачно подобранное время для конфронтации, которая, будем откровенны, и задумана-то была не столько для того, чтобы помочь клиентке, сколько для моего развлечения. Честно говоря, я вполне спокоен по этому поводу, потому практически наверняка уверен в том, что Фрэнсис восприняла мое неуклюжее вмешательство просто как досадный раздражитель и не более. Только мне по-прежнему не дает покоя тот факт, что я умудрился напрочь забыть о сострадании к клиенту.

Самое ужасное в этой ситуации то, что, кажется, наши встречи все-таки пошли Фрэнсис на пользу (хотя, возможно, это просто совпадение). Как бы там ни было, ее родственники регулярно рассказывали мне, насколько проще им стало находиться с ней рядом в последнее время. Несмотря на то что Фрэнсис никогда не признавалась в этом напрямую, несколько раз она вскользь упомянула о том, что ей нравились наши странные беседы в формате монолога. Когда я задумываюсь, как мало усилий я на самом деле приложил для того, чтобы помочь этой женщине, мне становится стыдно.

Из-за собственной неготовности поддерживать контакт и терапевтическое присутствие я подвел и себя, и свою клиентку. Да, с ней было сложно подолгу находиться в одном помещении. Да, она определенно слишком много ворчала. Однако этому поведению было одно простое объяснение: страх. Фрэнсис просто-напросто страшно, и она знала только один способ взять себя в руки и справиться с ситуацией: ухватиться за недостатки окружающих, пытаться контролировать своих близких, поддерживать максимальную дистанцию в отношениях со мной.

Для меня качество проделанной работы определяется не только ее результатом. Я не считаю, что успешная психотерапия отличается от провальной исключительно тем, что клиент ушел из кабинета довольным, как, к примеру, в случае Фрэнсис. Конечно же, я не тешу себя иллюзиями о том, что решающую роль в оценке качества проделанной работы играют мои субъективные впечатления о сессии (т. е. доволен ли я собой). Некоторые считают, что успех или провал терапии — это некая компромиссная совместная оценка клиента и терапевта, поскольку отношения между ними строятся на сотрудничестве. С этим утверждением я бы тоже поспорил. Наконец, противоположная идея о том, что всю работу в процессе психотерапии делает исключительно клиент и только ему решать, насколько это было успешно, кажется соблазнительной, однако, на мой взгляд, это лазейка для перекладывания ответственности с себя. В моей карьере не раз случалось, что я отвратно справлялся со своей работой, и тому были самые разные причины: я отвлекся, обленился, сказал или сделал какую-нибудь глупость. Если к тому моменту я успел установить достаточно прочные отношения с человеком, в большинстве случаев мне удавалось реабилитироваться и вернуть все на круги своя, как это, кажется, впоследствии произошло с Фрэнсис.

Кто-то сказал бы, что я строг к себе и взваливаю на себя слишком много ответственности за результат терапии. Каюсь, виновен, но ничего не могу с этим поделать. В глубине души мне искренне хотелось бы переложить большую часть ответственности на клиента, однако я прекрасно отдаю себе отчет в том, что именно я решаю, сколько усилий буду вкладывать в данного конкретного человека, как настойчиво буду стараться, насколько изобретательно буду искать пути решения и насколько решительно буду настроен на работу. Возможно, это самообман и попытка приписать себе больше возможностей влиять на ситуацию, чем дано простому смертному, но так уж я привык относиться к своей работе, и такую цену мне приходится платить за результат.

Итак, давайте разберемся, что же я сделал не так и почему эта сессия вышла настолько отвратительной и недостойной гордого звания профессионала. Рассмотрим все причины по очереди.

1. Я неуважительно отнесся к своей клиентке и начал осуждать ее. Она пришла ко мне для того, чтобы я постарался ее понять, а вместо этого я стал винить ее за то, что она просто была собой. В конце концов, клиенты приходят к нам именно тогда, когда не могут разобраться со своими проблемами самостоятельно или найти понимание и поддержку среди своих друзей и близких.

2. Я обленился. Опустил руки. Поддался собственной скуке. Я пошел по пути наименьшего сопротивления и плыл по течению. Вместо того чтобы по-настоящему быть с ней, я просто делал вид, что слушаю ее и что мне не все равно.

3. Я попытался “наказать” Фрэнсис за то, что она оказалась для меня недостаточно интересной, не давала мне говорить, игнорировала меня и не позволяла мне помочь ей так, как я считал правильным. Вместо того чтобы подстроиться под нее и двигаться в ее темпе, я начал форсировать процесс. Я стал слишком беспокойным и нетерпеливым.

Пожалуй, читатель мог бы заметить, что столь преувеличенное и откровенное “самобичевание” является еще одним подтверждением моей внутренней потребности “понести наказание за свои преступления”. По большому счету, со стороны этот случай вовсе не выглядит такой уж катастрофой, какой я пытаюсь его и изобразить. Возможно, именно из-за того, что это происшествие было настолько обыденным и, казалось бы, настолько безобидным, я и запомнил ту злосчастную сессию как главный провал в своей карьере и решил написать о ней. В конце концов, Фрэнсис повстречалась мне именно в тот период, когда я был наименее эффективен как специалист и большую часть времени функционировал на автопилоте. Я балансировал на грани выгорания, вечно был не в духе и устал от практики. Фрэнсис была не единичным случаем: в то время мне случалось и с другими клиентами мысленно покидать кабинет.

После этого эпизода мне вдруг стало очень интересно, как часто во время сессии другие психотерапевты убегают от клиента в свои фантазии и о чем они в этот момент думают. Составляют списки покупок? Грезят приятными воспоминаниями об отпуске? Планируют будущие авантюры? Погружаются в сексуальные фантазии? Я бы поставил на то, что большинство моих коллег хотя бы на время абстрагируются от сессии примерно от 30 до 50 % случаев (в зависимости от конкретного клиента и темы разговора). Тому может быть сразу несколько причин.

1. Скука. Мы устаем от обыденности и рутины. В конце концов, мы уже не раз слышали эту историю. Клиент рассказывает ее уже в который раз.

2. Чувство опасности. То, о чем говорит клиент, подозрительно созвучно с нашими переживаниями. Его слова заставляют нас вспомнить о личных проблемах или пробуждают воспоминания о прошлом, которое мы предпочли бы не ворошить.

3. Личная жизнь. У каждого из нас в жизни регулярно случается немало событий, которые перетягивают на себя все внимание. Иногда бывает очень сложно сосредоточиться на том, что происходит в кабинете, если мы сами чем-то расстроены. Может быть, нас выбило из колеи недопонимание в личных отношениях, из-за которого мы чувствуем замешательство и злость. Может быть, мы никак не можем выкинуть из головы планы о том, что хотим и как хотим сделать. Может быть, мы переживаем личную травму, переходный период или кризис.

4. Лень. Постоянная концентрация во время сессии требует немало усилий, и иногда нам просто лень их прикладывать. Это так просто — позволить своему разуму витать в облаках, переключиться на мысли о чем-то личном, отпустить фокус внимания. А иногда мы приходим на работу настолько обессиленными и уставшими, что нам просто не до клиента.

Во время встреч с Фрэнсис меня практически не было в кабинете. По сути, от меня оставалась телесная оболочка, которая время от времени кивала, а сам я в это время мысленно гонял на спортивных машинах, взбирался на отвесные скалы и раздевал привлекательных женщин. Я вспоминал былые ошибки и перебирал в голове все то, что мне следовало сказать или сделать иначе в работе с другими клиентами. Внимательно изучал потолок, стараясь сосчитать все точки на побелке. Перебирал пальцами правой руки по подлокотнику кресла, играя на воображаемом фортепьяно.

Это понятно и объяснимо? Не спорю. Вполне простительно? Согласен. Однако я считаю, что в лучших интересах моих клиентов и учеников мне стоит навсегда запомнить этот хрестоматийный пример крайне посредственно проделанной работы и никогда больше не идти на поводу у собственной лени.

УРОКИ ИЗ ДАННОГО ОПЫТА

1. Обычно причиной терапевтической катастрофы становится вовсе не какая-нибудь из ряда вон выходящая глупость или бестактность. Чаще всего для этого достаточно обычной безобидной халатности.

2. Напряженная саморефлексия и самокритика, несомненно, весьма полезны для непрерывного профессионального роста и самосовершенствования, но у них есть и негативный побочный эффект в виде неспособности простить себе неизбежные ошибки, неудачи, огрехи и недостатки.

3. Психотерапия — занятное действо, где оба участника процесса с завидной регулярностью на время мысленно покидают кабинет в силу различных причин — будь то скука, чувство опасности, случайно задетая “больная мозоль”, неприятная ассоциация или обычный поток сознания. Так уж устроена человеческая психика.

Психотерапевты выбрали себе едва ли не самый ментально утомительный способ зарабатывать на жизнь, составить конкуренцию которому может, пожалуй, разве что работа авиадиспетчера. Однако в отличие от других требовательных и напряженных профессий, сама суть карьеры терапевта вынуждает нас очень многое принимать на свой счет. Впрочем, мы живем в реальном мире, и у нас не остается иного выбора, кроме как смириться и принять тот факт, что как бы прилежно мы ни учились, как бы тщательно ни готовились, сколько бы опыта ни имели за плечами, как бы усердно ни концентрировались и как бы часто ни ходили к супервизору, мы все равно никогда и близко не сможем дать нашим клиентам все то, что они от нас хотят и чего на самом деле заслуживают. Более того, у нас никогда не получится соответствовать собственным стандартам совершенства. Иногда у нас будут самые настоящие терапевтические успехи, иногда — терапевтические катастрофы. Но тут такое дело: самое главное — отличить одно от другого.

Глава 2

Неоконченные истории

Джон Карлсон

С тех пор как мы взялись за этот проект, чувство надвигающейся терапевтической катастрофы не покидало меня в преддверии каждой сессии, которую я проводил. И это при том, что я имею за плечами более 25 лет опыта работы и по-прежнему принимаю от 40 до 70 клиентов в неделю.

Каждый день я прихожу на работу пораньше, открываю свое расписание на предстоящий день и внимательно изучаю список клиентов, прислушиваясь к собственным ощущениям и реакциям по поводу каждого из них. Я провожу пальцем по строчкам с именами людей, встречи с которыми жду с приятным нетерпением, думая о том, с чем они придут ко мне сегодня и кому из них я смогу по-настоящему помочь. А потом мой взгляд падает на имена клиентов, от одной мысли о которых меня бросает в холодный пот, и я понимаю, что так дело не пойдет. Мне нужно как-то изменить свое отношение к этим людям, или наша сессия действительно может закончиться катастрофой.

СООТВЕТСТВИЕ СВОИМ ОЖИДАНИЯМ

Пожалуй, я все же наберусь смелости и начну эту главу с едва ли не самой провокационной и рискованной темы, которая только может быть. Я хочу рассказать читателю о потаенном аспекте моей личности, в существовании которого я, будучи психотерапевтом, никогда не признавался публично. Раз уж так сложилось, что я зарабатываю на жизнь языком, бесконечно болтая о том о сем со своими клиентами, студентами и подопечными в супервизии, мне мало что удается скрывать о себе от окружающих. Впрочем, если во мне и есть нечто такое, что я предпочитаю не афишировать, так это целый “букет” проблем, связанных с комплексом неполноценности. Я слишком часто думаю о том, а соответствую ли я собственным ожиданиям.

Когда я рассказываю об этом Джеффри, он всегда удивляется. Он уверяет меня, что еще никогда не встречал человека, который умел бы столь спокойно и уверенно держаться на публике, как это делаю я. Что ж, факт остается фактом: последние десять лет жизни я потратил на то, чтобы создать серию из более сотни обучающих видеороликов с участием лучших психотерапевтов планеты, но в глубине души по-прежнему терзаюсь сомнениями и никак не могу поверить в то, что я действительно заслуживаю оказаться в их числе.

Обстоятельства сложились так, что в сферу психотерапии я вошел “с черного хода”. По первому образованию я школьный учитель, но за всю жизнь не преподавал ни дня. Я переучился на школьного психолога для учеников младших классов и оказался в крайне забавной ситуации, когда мой супервизор знал о практической стороне психотерапии не многим больше, чем я. Это был замечательный специалист, который прекрасно разбирался в преподавании и научных исследованиях, однако никогда прежде он не работал ни с кем вживую. Поступив в докторантуру (мы с Джеффри Коттлером защищались у одного научного руководителя), я надеялся, что смогу пройти полноценную супервизию, но вместо этого по иронии судьбы сам стал супервизором. Я словно перескочил сразу несколько ступеней карьерной лестницы, так никогда толком и не получив адекватной обратной связи о своей работе. Да, я работаю на этом поприще уже много лет. Да, я написал об этом не одну научную статью и успел обзавестись немалым практическим опытом, но я по-прежнему ловил себя на мысли, что сам не вполне понимал, что делаю.

Я точно знаю, что в моей карьере однозначно были люди, которым я навредил своими словами и действиями, о чем я до сих пор сожалею. Когда я оглядываюсь назад, меня утешает лишь мысль о том, что сейчас в тех ситуациях я наверняка поступил бы иначе. С тех пор много чего изменилось. Ощутимо выросла и преобразилась теоретическая база знаний в отрасли. Я снова вернулся в университет, чтобы получить второе образование и наконец-то научиться правильно заниматься психотерапией. Мне показалось, что раз одной докторской степени недостаточно, чтобы я чувствовал себя компетентным, значит, лучший выход из ситуации — получить еще одну.

Я рассчитывал, что второе образование позволит мне восполнить пробелы в знаниях, закрыть бреши в супервизии и наверстать все то, что я упустил в студенческие годы. Так вышло, что мне пришлось начинать свою карьеру в крайне неудачное время, когда такие понятия, как аттестация и лицензия, толком не успели сформироваться. В те годы можно было запросто “срезать углы” и пробиться во многие профессии обходными путями, не получив и доли той подготовки, которую молодые специалисты получают в наши дни.

БОРЬБА С КОМПЛЕКСОМ НЕПОЛНОЦЕННОСТИ И НАРЦИССИЗМОМ

Поскольку последние 20 лет я постоянно пишу об индивидуальной психотерапии Адлера, вполне закономерно, что тема комплекса неполноценности занимает в моих мыслях далеко не последнее место. Объективно я понимаю, что, невзирая на вечные сомнения, я немалого добился на своем поприще и мне есть что предложить коллегам. В конце концов, когда мы готовили серию учебных видеороликов с лучшими психотерапевтами нашего времени, моя запись тоже вышла в ее составе. Я искренне люблю свою работу и горжусь тем, что делаю. Последние несколько лет — особенно с тех пор, как мне, наконец, удалось доказать себе, что я знаю, что делаю, и действую не в слепую, — я чувствую себя намного увереннее.

Когда Джеффри пришел ко мне на съемки и мы записали его демонстрационные сессии, мне показалось, что он чувствует примерно то же самое, что и я. Мы с ним выросли на обучающих фильмах подобного толка, а теперь вдруг сами оказались по ту сторону экрана, наставляя новое поколение юных психотерапевтов, которые восхищаются нашей работой в кадре, а на самом деле разбираются в профессии намного лучше, чем мы.

Ирония судьбы заключается в том, что, помимо комплекса неполноценности, вторым главным бичом моей карьеры всегда был и остается мой нарциссизм. Я вырос младшим ребенком в семье, на восемь лет младше других детей. Меня откровенно разбаловали и привили чувство вседозволенности. Я знал, что всегда и во всем прав. Моя мать отличалась на редкость напористым характером и вечно на меня давила. Мне кажется, я до сих пор полностью не избавился от своих детских проблем, и мне по-прежнему приходится работать над собой, чтобы не позволять им слишком ощутимо влиять на мою жизнь.

Когда в кресле клиента напротив меня оказывается мой брат по несчастью с такими же нарциссическими тенденциями, мы часто начинаем пререкаться. Меня часто застают врасплох. Прямо сейчас у меня идет ожесточенная борьба за власть с администратором нашего университета. Мои коллеги очень мне помогают, но мне по-прежнему невероятно сложно поставить себя на место этого человека и прикинуть, каково это — быть администратором. В общем, не буду врать: когда в дело вступает нарциссизм, это, мягко говоря, не помогает мне лучше выполнять мою работу.

ПРИМЕР ТЕРАПЕВТИЧЕСКОЙ КАТАСТРОФЫ

Как и многие другие участники проекта, поначалу я долго не мог определиться с тем, о каком случае из практики рассказать читателю. Во многих ситуациях, когда во время сессии что-то шло не по плану, я по старой привычке перекладывал вину на клиента. После долгих размышлений я все же выбрал для книги одну историю, которая не дает мне спать по ночам вплоть до сегодняшнего дня. Это была настолько из ряда вон выходящая ситуация, что, признаться, я даже не знаю, как мне правильно к ней подступиться.

В общем, была у меня одна клиентка — молодая женщина, крайне серьезно настроенная на то, чтобы развестись с мужем. Раз за разом она приходила ко мне в кабинет и жаловалась, до чего же ужасный это был человек и насколько гадко она чувствовала себя после каждой встречи с ним. Здесь нужно сразу отметить, что я живу и работаю в небольшом городке, где все жители неизбежно знакомы друг с другом. Я знал эту женщину и ее мужа, потому что они были прихожанами той же церкви, куда я часто ходил со своей семьей. Именно местный священник изначально и направил ее ко мне, чтобы я помог ей разобраться с семейными делами.

В дополнение к нашим сессиям клиентка часто вызывалась поработать в церкви на добровольных началах и при каждой удобной возможности жаловалась священнику на свои проблемы с мужем. В то время моя частная практика как раз набирала обороты. В один прекрасный день ко мне в кабинет постучалась секретарша и сообщила, что уже не справляется со всей канцелярской работой и нам нужно нанять еще одного сотрудника. Я не возражал, и все бы было ничего, если бы ей не пришло в голову предложить вакантное место той самой клиентке. Она решила, что бедной девушке не помешают лишние деньги, а раз она будет заниматься исключительно бумажной работой, не взаимодействуя со мной напрямую, это никак не может расцениваться как двойные отношения. Позвольте напомнить, что дело было в начале 1980-х годов, когда правила и требования по поводу двойных отношений существенно отличались от современных. Моя история является наглядной иллюстрацией того, почему со временем многие нормы кодекса профессиональной этики было решено пересмотреть и сделать на порядок строже.

Итак, девушка начала подрабатывать у меня в офисе, параллельно продолжая ходить ко мне в качестве клиентки. Пару раз она даже привела с собой на сессию мужа. Я пытался поработать с ними как с парой, но семейная терапия у них складывалась не лучше, чем их семейные отношения. Честно говоря, мне кажется, она изначально не слишком-то стремилась наладить с ним отношения, а он скорее для виду притворялся, что пытается спасти брак. Оба они отличались крайне бескомпромиссным характером и не горели желанием идти друг другу на уступки.

В конце концов моя клиентка решила окончательно разъехаться с мужем. Однажды, когда они уже жили отдельно, она пришла ко мне и сообщила, что ее супруг ужасно злится и стал вести себя очень странно. Я спросил ее, что она имеет в виду, и она ответила, что он почему-то решил, что все это время у нее был роман со мной. Должен признаться, меня это просто огорошило. Конечно, если хорошенько задуматься, она действительно проводила много времени у меня в офисе, и, если ее муж был на сто процентов уверен в существовании любовника, моя кандидатура на эту роль казалась не такой уж невероятной. Но я-то знал, что никогда не вступлю в интимную связь с клиенткой, так что поначалу воспринял всю эту ситуацию как вполне безобидную и в чем-то даже забавную глупость.

В течение следующих нескольких сессий она снова и снова возвращалась к теме подозрений мужа о ее якобы измене. Наконец, я не выдержал и спросил, что побудило ее супруга поверить этим слухам, и тут она огорошила меня во второй раз. Немного помявшись, клиентка призналась, что у нее действительно был любовник, связь с которым тянулась достаточно долгое время, просто раньше ей не приходило в голову мне об этом рассказывать. “И кто же это, позвольте спросить?” — поинтересовался я. Ее ответ окончательно поверг меня в шок. Оказалось, все это время у нее был роман со священником!

После этого ошеломительного признания я чувствовал себя преданным и обманутым сразу на нескольких уровнях. Во-первых, клиентка с самого начала скрывала от меня этот “скелет в шкафу”, утаивая критически важную информацию, из-за чего вся наша предыдущая работа была не более чем пустой тратой времени. С другой стороны, настоятель моей церкви — тот самый человек, который направил ко мне эту женщину, — все это время своими же руками разрушал ее брак. Я был зол, растерян и не знал, что делать. Чувствовал себя морально раздавленным.

Долгие годы священник был моим другом и наставником. Он проводил духовные встречи для семейных пар, которые мы нередко посещали вместе с женой. Я был лично знаком с его детьми и супругой. Конечно, как я ни старался, я не мог не воспринимать эту ситуацию как личный удар. Мне врали, меня держали в полном неведении.

Тем не менее это был еще не конец. Вскоре после того, как клиентка подала документы на развод, мне поступил неожиданный звонок от юриста. Наш городок был, по сути, большой деревней, так что юрист тоже был знаком со мной не первый день и звонил чисто по-дружески, чтобы не для протокола предупредить меня о том, что бывший муж клиентки намеревается подать против меня судебный иск. Юрист изо всех сил пытался отговорить его от этой затеи, но оскорбленный супруг был решительно настроен пожаловаться на меня в аттестационную комиссию, обвинить меня в том, что у меня роман с его женой, и добиться отзыва моей лицензии за неэтичное поведение. Вот тут-то я окончательно впал в ступор. Я был обязан защищать конфиденциальность клиентки и не мог сказать никому, даже юристу, что на самом деле у нее роман не со мной, а со святым отцом. Мне не оставалось ничего другого, кроме как сообщить об этом звонке ей и попытаться вместе найти выход из сложившейся ситуации. На этом этапе ни о какой психотерапии не могло быть и речи. Отныне все наши встречи вращались исключительно вокруг вопроса о том, как мне не потерять лицензию. Клиентка попыталась уговорить священника признаться в их связи, но он был категорически против этой идеи, поскольку ее бывший муж был чуть ли не его лучшим другом. К тому же он был счастливо женат и не намеревался рушить свой образ примерного семьянина.

Тем временем супруг клиентки обратился за психологической помощью к другому специалисту. Клиентка решительно возражала против моего разговора со священником, но все же согласилась организовать мне встречу с мужем и его новым терапевтом. На каком-то этапе она даже дала добро на то, чтобы я рассказал коллеге о сложившейся ситуации, при условии, что эта информация никогда не дойдет до мужа.

К счастью, психотерапевт мужа оказался превосходным переговорщиком и сумел изящно выйти из ситуации, убедив своего клиента не подавать иск, а вместо этого попытаться разобраться в себе и понять реальные причины, почему у него не сложились отношения с женой. Мне посчастливилось отделаться легким испугом, сохранив лицензию и избежав обвинений в неэтичном поведении, но какой ценой! Несмотря на благополучное разрешение ситуации в целом, я прекрасно понимаю, что немалая доля ответственности за весь этот хаос лежит именно на мне.

Муж клиентки женился на другой женщине, но еще много лет продолжал меня ненавидеть. Через какое-то время священник уехал из городка, и клиентка последовала за ним. Понятия не имею, как сложились их судьбы. Мужа я по-прежнему время от времени встречаю на улице, и, кажется, он простил меня за то, что я, в его представлении, соблазнил его жену. Я до сих пор не имею права рассказать ему правду.

УРОК НА ТЕМУ ГРАНИЦ

Данный случай стал поворотной точной в моей карьере, он научил меня с огромным трепетом относиться к границам между личной и профессиональной жизнью. Оглядываясь назад, я понимаю, что моей первой и самой главной ошибкой было в принципе позволить этой женщине работать у меня в офисе. В свое оправдание могу сказать, что хотя в современном мире ситуация, когда ты нанимаешь на работу клиента, и кажется чем-то из ряда вон выходящим, в те годы это считалось вполне нормальным. То было лихое время, когда так называемые “групповые встречи” пользовались огромной популярностью, и каждый считал себя в праве делать абсолютно все, что ему вздумается. По сути, меня спасло то, что юрист и психотерапевт мужа встали на мою сторону и помогли выйти из тупиковой ситуации с минимальными потерями.

Если же вернуться к моим переживаниям, то у меня внутри до сих бурлит множество смешанных эмоций, о которых мне по-прежнему тяжело говорить. Я чувствовал себя загнанным в угол. После всего случившегося мне было неприятно ходить в церковь, потому что священник, которого я считал другом и наставником, оказался лицемером и лжецом. Я беспокоился о своей репутации, ведь городок, повторюсь, был очень маленьким, и по нему уже пошли слухи о том, что я сделал что-то очень нехорошее со своей клиенткой. Конечно же, это была чистая ложь, но хуже всего было то, что из-за обязательств о конфиденциальности я не мог сказать ни слова в свою защиту. Фактически эта ситуация вдребезги разбила мои прежние иллюзии о том, что людям в целом и священнослужителям в частности можно безоговорочно доверять.

НЕДАВНИЙ СЛУЧАЙ

Я поймал себя на том, что, подобно многим моим коллегам, осмелившимся дать интервью, я невольно выбрал для книги пример из очень далекого прошлого, чтобы максимально дистанцироваться от этой опасной темы. Что ж, позвольте мне реабилитироваться и поведать читателю еще об одном, на этот раз относительно недавнем случае. Если в первом примере терапевтическая катастрофа стала результатом моих ошибок, то здесь я был прав, но, честно говоря, от этого не легче.

Итак, я работал с одним клиентом примерно лет тридцати. Это был прекрасно образованный молодой человек, работавший в местном колледже. Изначально он обратился ко мне, чтобы решить свои проблемы в отношениях, но в процессе нашей работы выяснилось, что параллельно он проходит реабилитацию после алкогольной и наркотической зависимости. Когда он рассказывал свою историю борьбы с этим недугом, то с досадой упомянул о том, что теперь ему придется до конца жизни муштровать и дисциплинировать себя, потому что бывших алкоголиков не бывает.

Последняя фраза зацепила мое внимание. Я категорически не согласен с подобным мышлением и не считаю, что, однажды оступившись, человек всю оставшуюся жизнь должен ежесекундно корить себя за былые ошибки. Мне кажется, это слишком тяжелый груз. Так что я решил немного подбодрить клиента и сообщил ему, что, собственно, результаты последних исследований указывают на то, что от алкоголизма вполне можно вылечиться раз и навсегда, да и многие люди, поборовшие свою зависимость, прекрасно живут полноценной жизнью, даже время от времени умеренно выпивая в компании по соответствующим поводам. Эта фраза была брошена вскользь, абсолютно непринужденно и без особого умысла. Клиент выслушал меня, утвердительно кивнул головой, но ничего на это не ответил.

Спустя несколько дней я получил от него письмо, где он упрекнул меня в вопиющем непрофессионализме и некомпетентности, негодующе вопрошая, как я вообще посмел поспорить с тем, что бывших алкоголиков не бывает. Как мне вообще пришло в голову предположить, что человек, в прошлом лечившийся от алкоголизма, может умеренно выпивать по праздникам? Под конец он заявил, что не желает меня видеть и больше никогда не переступит порог моего кабинета.

Я написал ему в ответ вежливое прощальное письмо, приложив кое-какие справочные материалы. Порекомендовал ему самостоятельно ознакомиться с профильной литературой, ведь только он волен решать, как ему будет лучше. Я предупредил, что это спорная и дискуссионная тема в научной среде, но мне показалось, что эта информация может ему пригодиться. Если уж быть до конца честным с самим собой, все это я сделал исключительно потому, что мне важно было в очередной раз доказать себе, что я прав, а не потому, что мне действительно казалось, что эти сведения окажутся для парня полезными.

Как бы то ни было, спустя несколько лет он позвонил мне и прислал письмо с благодарностями. Он извинился за то, что мы расстались на плохой ноте, и сообщил, что уже больше года считает себя полностью здоровым, время от времени позволяет себе бокал вина за обедом, но это никак не влияет на его жизнь, и он полностью контролирует ситуацию. Благодаря моему короткому замечанию его жизнь заметно изменилась в лучшую сторону, ведь теперь он больше не считает себя алкоголиком. Это крайне воодушевило меня, и я был очень благодарен ему за то, что он нашел время позвонить мне и рассказать, как у него дела. Слишком часто бывает так, что клиент просто исчезает, и его история навсегда остается для тебя без логического финала.

К сожалению, в моем случае на этом все не закончилось. Спустя какое-то время мне неожиданно позвонили из полиции, а по моему домашнему адресу выехал наряд. Полицейские попросили меня не нервничать и сообщили, что у них есть серьезные основания считает, что моей жизни угрожает опасность. Для того чтобы защитить меня от возможного покушения, они планируют выставить наблюдение и развернуть на моей улице дополнительные патрули. Оказалось, что тот самый парень как-то раз пошел вечером отдохнуть с друзьями, напился в стельку и потерял контроль над собой. Он снова начал спиваться. Его выгнали с работы, он остался без средств к существованию, но все равно продолжал пить. В конце концов он загремел под арест за неадекватное поведение, и его в принудительном порядке отправили в местную больницу на детоксикацию. В приемном покое он вырывался, орал и клялся, что убьет меня, потому что это моя вина и я разрушил его жизнь. Его жена написана мне очередное письмо, упрекая меня в том, что я худший психотерапевт на свете, который вместо того, чтобы помочь ее мужу, довел его до запоя. Оказалось, что каким-то образом он умудрился истолковать случайно брошенною мной фразу как полный карт-бланш на то, чтобы пить, сколько вздумается.

После этого происшествия я не мог спать по ночам. Раз за разом я прокручивал у себя в голове каждое сказанною слово, пытаясь понять, как он мог истолковать мой комментарий настолько превратно. Меня убивала мысль о том, что это совершенно безобидное, спонтанное и непринужденное замечание могло вылиться в столь разрушительные последствия. Да, я был прав. Да, мои слова полностью подтверждались результатами научных исследований, но как оказалось, были такие вещи, которые просто нельзя было ему говорить.

Благодаря этой ситуации я научился быть крайне внимательным к тому, что и как я говорю людям. В конце концов, как бы меня ни подмывало поделиться с ними ценной информацией, я мог бы для начала спросить, было бы ли им интересно узнать о том, что… А в идеале мог бы вообще оставить свое мнение при себе.

Так какой же вывод можно сделать из этих двух вопиющих примеров терапевтической катастрофы? Во-первых, если вы проработаете на этом поприще достаточно долго, рано или поздно вы неизбежно столкнетесь с проблемами. И лучшее, что можно сделать в подобной ситуации, — это вынести из нее соответствующий урок и не наступать второй раз на одни и те же грабли. В прошлом я не раз пытался успокоить себя мыслью о том, что я не так уж и ошибся и клиент сам виноват в том, что неверно воспринял мои слова. Только разве моя работа не заключается в том, чтобы подобрать нужные слова и правильно доносить до клиента ту или иную информацию с учетом его жизненных обстоятельств и предыдущего опыта? Ведь в прошлом я не раз работал с людьми, которые лечились от алкоголизма по программе 12 шагов, и должен был представлять себе потенциальные последствия. Хуже всего то, что с тех пор мне так ни разу и не представилась возможность пообщаться с ним лично. Мы так никогда и не поговорили об этом, я так никогда перед ним и не извинился.

К счастью, в моей практике было не так много откровенных терапевтических катастроф, однако при мысли о каждой из них меня до сих пор переполняет горечь и сожаление. Это неоконченные истории, с которыми мне придется жить. Каждая терапевтическая катастрофа — по сути, трагедия без финала, и, пожалуй, именно этой фразой я и хочу закончить свою главу.

Глава 3

Прилюдное унижение

Пегги Пэпп

Пегги Пэпп знаменита своими революционными работами на тему гендерных различий в практике семейной терапии. Ее книга Process of Change and Family Therapy: Full Length Case Studies (Процесс изменений и семейная терапия. Полный разбор клинических случаев) стала одним из первых трудов, посвященных анализу семейных мировоззренческих систем, которые влияют на основополагающие ценности отдельных членов семьи. Впоследствии ей удалось развить и отшлифовать свою теорию в сотрудничестве с другими специалистами в рамках The Womens Project (Женский проект) и опубликовать по его итогам выдающуюся работу The Invisible Web: Gender Patterns in Family Relationships (Невидимая сеть. Гендерные паттерны в семейных отношениях). Недавно под редакцией Пегги вышла новая книга для семейных психотерапевтов под названием Couples on the Fault Line: New Directions for Therapists (Пары на линии раскола. Новые указания для психотерапевтов).

Пегги Пэпп получала первое образование в сфере журналистики и театрального искусства. Сочетание этих двух профессий позволило ей устроиться на работу в Голливуде, где она вела репортажи со съемочных площадок. Впоследствии Пегги перебралась в Нью-Йорк и принялась строить карьеру актрисы театра и кино. На каком-то этапе, в дополнение к своим актерским и публицистическим талантам, она выучилась на социального работника и начала сотрудничество с Институтом Акермана, погрузившись в теоретические и практические изыскания на тему своего уникального гендерно-чувствительного похода к решению семейных конфликтов. На сегодняшний день Пегги имеет частную практику в Нью-Йорке и проводит супервизии для психотерапевтов в клинике North General Hospital.

НА ГЛАЗАХ У ТЫСЯЧИ СВИДЕТЕЛЕЙ

Что ж, ближе к делу. Когда мы попросили Пегги Пэпп рассказать о худшей сессии в своей карьере, она выпалила, что ее личная терапевтическая катастрофа произошла на глазах у тысячи свидетелей. “Мой позор даже засняли на видео, — посмеиваясь, добавила она. — Как вам такое, а? Одно дело — оконфузиться за закрытыми дверями, а совсем другое — на публике. Около восьми лет назад я выступала на одной конференции по семейной терапии в Калифорнии. Мне нужно было провести практическую демонстрацию, чтобы показать присутствующим, как работает моя техника «семейной скульптуры». Это один из моих коронных методов, которые я уже не первый год успешно применяю по всему миру. Каждый из супругов должен придумать некий фантастический образ, который будет символизировать для него суть отношений в паре, а потом мы пытаемся соединить два таких образа воедино. Посредством воображения и фантазии мы рисуем некую метафорическую картину того, как супруги на самом деле чувствуют себя в браке. Дальше с этими метафорами можно работать, чтобы добиться реальных изменений в отношениях. Поскольку речь идет о невербальном процессе, построенном на символах, образах и метафорах, мой метод отлично работает в разных странах даже с носителями разных языков”.

Мы оба утвердительно кивали, слушая ее рассказ. Зная Пегги и ее легендарное мастерство, мы ни капельки не сомневались в том, что ее выступление было буквально обречено на успех. Все обстоятельства идеально складывались для того, чтобы на конференции Пегги показала себя во всей красе. Огромный простор для драматизма и спонтанности, куча возможностей для того, чтобы продемонстрировать практическое применение своей теории — в общем, лучше не придумаешь. В прошлом Пегги уже не раз проводила подобные презентации во всех уголках земного шара, и неудивительно, что на кануне выступления она чувствовала себя как никогда уверено.

“Техника семейной скульптуры превосходно зарекомендовала себя в разных странах. К примеру, когда я хотела поехать в Японию, все, руководствуясь стереотипами, отговаривали меня от этой затеи и твердили, что японцы — замкнутые и неэкспрессивные люди, и с ними мой подход не сработает. А на деле все вышло замечательно, тамошние клиенты до глубины души потрясли меня своим богатым воображением и выразительными фантазиями. В общем, где бы я ни проводила живые демонстрации своего метода, люди всегда воспринимали его с энтузиазмом”.

Было заметно, что Пэпп все еще некомфортно вспоминать эту ситуацию, в которой она, по своему искреннему убеждению, бездарно провалилась. Мы по-дружески подтрунивали над ней и говорили, что после той конференции ей теперь можно до конца жизни забыть дорогу в Калифорнию. Она вежливо посмеивалась в ответ на наши подколки, но в ее голосе все еще слышались отзвуки былой досады.

ДАВЛЕНИЕ СО ВСЕХ СТОРОН

“Итак, я работала с одной парой. Жена вообще не могла придумать никакую фантазию, а муж заявил, что их отношения ассоциируются у него с «каменной скалой». Как вы понимаете, создать «скульптуру» из такого материала было, мягко говоря, непросто”. Мы рассмеялись, пытаясь представить, до чего же сложно было работать со столь немногословной парой на сцене. Впрочем, хуже всего была даже не это, а то, что Пэпп, привыкшая во время своих демонстраций активно взаимодействовать с аудиторией, упустила из виду сам формат мероприятия. Именно это и стало спусковым крючком терапевтической катастрофы.

“Обычно я люблю получать обратную связь от аудитории. Иногда во время демонстрации я делаю паузу и слушаю идеи из зала. Потом объединяю советы зрителей со своими задумками, и в итоге у нас получается некий общий единый месседж, который помогает сделать готовую структуру по-настоящему значимой для семьи. Вот только на этот раз в аудитории было слишком много народу. Я допустила непростительную ошибку. Нужно было заранее отобрать человек шесть, которые вошли бы в мою «группу поддержки» и подсказывали мне во время демонстрации. А я этого не сделала. В результате из зала звучало слишком много бессвязных комментариев не по делу, которые не отличались особой полезностью”.

Раздосадованная наступившей неразберихой, Пэпп понимала, что не справляется с огромной толпой зрителей. Она чувствовала, что подвела клиентов, и после окончания демонстрации уходила со сцены с неприятным осадком в душе. Ей казалось, что она просто не выдержала одновременного давления со всех сторон: внешнего — от аудитории и внутреннего давления собственных мыслей.

ОШИБКИ И ПРОСЧЕТЫ

“Скажем прямо, я не очень-то помогла этой семье”. Даже сейчас, признавая свою ошибку, Пегги не могла поверить в то, что решила проигнорировать собственную интуицию ради откровенно неэффективного формата.

Когда другие терапевты направляют пару на прием к Пэпп, она обычно не тратит много времени на выяснение подробной истории. Пегги предпочитает смотреть на ситуацию свежим взглядом, составляя собственное впечатление о семье и не позволяя предубеждениям и субъективным оценкам коллег по цеху влиять на ее мнение. Именно поэтому накануне той самой злополучной демонстрации она практически ничего не знала о людях, с которыми ей предстояло работать. “Это была еще одна большая ошибка. Уже после конференции их психотерапевт рассказал мне некоторые детали, которые мне просто необходимо было знать заранее. Они пережили смерть родственников, в прошлом пытались полностью разорвать отношения друг с другом. Это не игрушки”.

Все это всплыло уже постфактум, когда сама демонстрация была закончена. “Когда терапевт рассказывал мне все эти факты, я сгорала от стыда и вспоминая, вспоминая, до чего же несостоятельный месседж получила от меня во время выступления на конференции эта семья. Мне казалось, что это была худшая сессия в моей карьере”.

На этом моменте Пэпп внезапно решила сменить тему и заявила, что все эти события происходили настолько давно, что она уже толком не помнит, что было дальше. Мы попросили ее на время абстрагироваться от мыслей о судьбе пары и сосредоточиться на воспоминаниях о собственных чувствах и личных реакциях на случившееся.

“Для меня это был весьма непривычный опыт, все происходило на глазах у огромной аудитории. Возможно, именно из-за это я и выпустила ситуацию из-под контроля”. Это прозвучало вполне логично. В подавляющем большинстве случаев, если мы ошиблись во время сессии, об этом не знает никто, кроме нас, и худшее, что может случиться в результате нашей оплошности, — это отсутствие желаемой реакции со стороны клиента. Часто, если мы запороли какое-нибудь вмешательство или неправильно применили тот или иной метод, этого не замечает даже сам клиент. В случае Пегги Пэпп терапевтическая катастрофа произошла буквально на глазах у тысячи зрителей, которые жадно ловили каждое ее слово и придирчиво анализировали каждое действие. “В подобных ситуациях я всегда пытаюсь выложиться на максимум и показать лучшее, на что способна. Впрочем, иногда собственная старательность оказывает мне медвежью услугу. Я настолько напряжена и сосредоточена на себе, что не могу расслабиться и услышать, что говорят клиенты. Думаю, если бы я работала с той же парой за закрытыми дверями, я бы не допустила подобных ошибок. Просто в тот раз мне пришлось работать под слишком большим давлением”.

Анализируя и разбирая эту неудачу, Пэпп сделала еще один немаловажный вывод. Только после провальной конференции она поняла, насколько нереалистично и неуместно было заранее выбирать метод терапии до того, как познакомишься с семьей и выслушаешь ее историю. Такой подход заведомо обречен на провал.

РАБОТА НАД ОШИБКАМИ

“Сейчас, после проделанной работы над ошибками, что бы вы сделали в этой ситуации по-другому? Если бы вам нужно было снова войти в ту самую аудиторию, как бы вы повели себя, чтобы лучше справиться с задачей и оказать реальную помощь клиентам?” — спросили мы Пегги. “Во-первых, накануне приема я бы проконсультировалась с их терапевтом и узнала бы о них больше. Я бы выяснила все важные факты и обстоятельства их прошлого. Пожалуй, это помогло бы мне выполнить свою работу на порядок лучше. Я бы по-другому расставила акценты во время сессии и попыталась включить в наш разговор побольше исторического материала. Да, иногда прошлое пары действительно не имеет значения, но в данном случае именно в прошлом скрывался корень их проблем в настоящем. Не зная их прошлого, я стреляла вслепую и попала в молоко”.

Нам было любопытно наблюдать за тем, как человек, который зарабатывает на хлеб, читая лекции перед многотысячными аудиториями, по-прежнему нервничает и тушуется от мысли о публичных выступлениях. В каком-то смысле это вовсе не удивительно. Более того, история Пегги Пэпп могла бы стать ценным уроком для многих начинающих психотерапевтов, поскольку наглядно иллюстрирует, что как бы ты ни старался и как долго ни занимался своим делом, рано или поздно профессия все равно преподнесет тебе сюрпризы. Идеальных психотерапевтов, способных с непринужденной легкостью справляться с любыми вызовами и сложностями, просто не существует. Возможно, некоторые наши коллеги по цеху искренне верят, что с ними ничего подобного не случится, но эта наивная вера объясняется, пожалуй, исключительно тем, что они никогда не задумывались о множестве различных вариантов того, как каждая отдельно взятая ситуация могла развиваться иначе.

ОЖИДАНИЯ

“Думаю, главный урок, который можно извлечь из этой истории, заключается в том, что, когда тебе приходится работать под ощутимым внешним давлением, шансы успешно помочь семье сокращаются в геометрической прогрессии. К примеру, у меня дрожат поджилки каждый раз, когда клиентов ко мне направляет именитый специалист с громкой репутацией в отрасли. Раз клиентам порекомендовал меня настолько видный человек, значит, они наверняка ожидают от меня чего-то экстраординарного. От этой мысли мне становится страшно”.

На этих словах пришло четкое осознание того, что, рассуждая о работе под давлением, Пегги имела в виду вовсе не завышенные ожидания клиента, а собственную недосягаемо высокую планку. Она так часто проводила публичные демонстрации, что забыла, насколько это сложная и неблагодарная работа, особенно при условии, что ты изначально привязан к одной конкретной методике.

“Пожалуй, еще одним ингредиентом в рецепте терапевтической катастрофы стало то, что во время моего выступления акцент делался именно на самой методике, отодвигая потребности истории клиентов на второй план. В то время моя техника привлекала к себе немало интереса в научной среде, и мое выступление на конференции было заявлено как демонстрация ее практического применения. Я была обязана применить именно этот метод. Пожалуй, если бы у меня не было связаны руки, я бы попробовала с этой конкретной парой что-то другое”.

Слова Пегги напомнили нам о том, как в своей карьере мы сами не раз наступали на эти грабли. Иногда мы вкладываем так много времени и усилий в конкретную терапевтическую стратегию или план, что процесс для нас становится важнее результата, и мы упускаем из виду тот факт, что наш коронный прием здесь совершенно не подходит.

ПОЧЕМУ ВСЕ ПОШЛО НЕ ТАК

Дальше мы решили спросить Пегги о том, что она чувствовала, когда пыталась переварить и проанализировать этот неприятный опыт прилюдной неудачи.

“А кто вам сказал, что я вообще пыталась?” — ответила она.

“Вы не пытались?” — с удивлением спросили мы.

“Нет, мне было не до того. Я чувствовала себя просто ужасно и винила себя за то, что не смогла помочь этой паре. Эти люди доверились мне, согласились поработать с психотерапевтом на глазах у огромной аудитории и рассчитывали на серьезный результат. А я их подвела. У меня не было времени на то, чтобы разбираться с собственными эмоциями, и, пожалуй, я этому даже рада. В то время у меня был очень плотный график. Я посовещалась с терапевтом, который вел эту пару до меня, он передал мне всю необходимую информацию, а потом я оглянуться не успела, как настало время следующей сессии. Даже если бы у меня и было время обдумать случившееся, из этого, скорее всего, ничего бы не вышло, поскольку я никак не могла взять в толк, что же пошло не так”.

Пегги Пэпп затронула один важнейший момент, из-за которого терапевтические катастрофы так сильно отпечатываются у нас в памяти и не дают нам покоя намного дольше, чем можно списать на конструктивный анализ допущенных ошибок. Пожалуй, главное, что нужно сделать человеку, оказавшемуся в подобной ситуации, — это разобраться в произошедшем и найти ответ на вопрос, почему все пошло не так. В конце концов, одно дело — ошибиться во время сессии, и совсем другое — не иметь ни малейшего понятия, почему все пошло не так.

“Я раз за разом задавала себе одни и те же вопросы: что случилось со мной тогда на сцене, почему я не повела себя иначе, почему я сделала то, почему не сделала это, что я могла сделать по-другому? Эти мысли постоянно роились в моей голове. Спустя много месяцев после конференции я все еще упрекала себя за тот случай. Зачем же я это сделала? Почему не подумала об этом заранее? Нет-нет-нет, на самом деле нужно было поступить вот так”.

Если бы это мысленное самобичевание не было нам так до боли знакомо, мы бы могли удивиться этому иррациональному перфекционизму. Но нет. Спустя несколько десятков лет практики, несметных часов супервизии, успешно пройденных курсов личной терапии, напряженной подготовки и преподавания студентам, мы сами все еще, подобно Пегги, продолжали ставить себе недостижимо высокую планку. Вместо того чтобы отстать от себя и переосмыслить свои завышенные ожидания, мы одержимо гордимся своими раздутыми достижениями, неукоснительно следуя установке на успех, заложенной в нас еще в детстве. Кто знает, может, именно это семейное наследие в первую очередь и побудило нас стать психотерапевтами?

Мы не пытаемся оправдывать и выгораживать Пегги Пэпп, но для справедливости стоит отметить: несмотря на то что в представлении Пегги ее выступление на конференции завершилось полным провалом, велика вероятность того, что, ни сама семья, ни зрители этого не заметили. Мы не исключаем, что, с их точки зрения, демонстрационная сессия прошла если не блестяще, то по крайней мере вполне приемлемо. В конце концов, мы-то знаем, что, когда наблюдаешь за мастером своего дела на сцене, редко обращаешь внимание на его ошибки из-за собственного чувства смирения и несостоятельности на его фоне.

“Что ж, — поспешила опровергнуть нас Пегги, — боюсь, в моем случае это было невозможно”.

Честно говоря, мы ей не поверили. Нередко бывает так, что даже после, казалось бы, откровенно провальной демонстрационной сессии на вас внезапно обрушивается поток комплиментов от публики, а клиент пожимает вам руку и благодарит за неоценимую помощь. Кто знает, возможно, дело в самовнушении или в благотворном влиянии репутации, но факт остается фактом: слишком часто наша оценка проделанной работы категорически не совпадает со впечатлениями людей со стороны.

“Организаторы конференции позднее прислали мне несколько отзывов, — призналась Пегги. — Если им верить, все было не так уж плохо. Кто-то из рецензентов даже заявлял, что это была лучшая сессия, которую ему довелось наблюдать в своей жизни. Впрочем, настолько восторженных откликов было немного, десятая доля процента на грани статистической погрешности. Думаю, люди заметили, что мне не понравилось, как все прошло. Да и пара не получила сколько-нибудь значимой обратной связи”.

СМИРЕНИЕ И МУЖЕСТВО

Много лет назад Пегги Пэпп написала предисловие к книге Failures in Family Therapy (Провалы в семейной терапии) Сандры Коулман. В своем эссе Пегги рассуждала о том, сколько смирения и мужества требуется для того, чтобы открыто говорить о собственных неудачах. Она писала: “Любая неудача неизбежно сопровождается мучительными размышлениями, долгими сожалениями и желанием молиться всем богам, чтобы в следующий раз они послали нам больше мудрости” [Coleman, 1985, р. 11].

Мы решили поинтересоваться у Пегги, что она думает об этой цитате сейчас, много лет спустя. Как ей кажется, насколько это перекликается с тем, что она отважилась честно и открыто поделиться с нами историей своей терапевтической катастрофы сейчас?

“Мне по-прежнему кажется, что эта идея играет исключительно важную роль, особенно если вы часто выступаете с докладами, написали много книг или имеете определенную репутацию. В таком случае люди непроизвольно будут возлагать на вас завышенные ожидания: раз вы именитый эксперт, значит, должны всегда знать нужные ответы, должны всегда быть мудры и рассудительны, проводить каждую сессию идеально, как по учебнику. В реальной жизни так не бывает. Мне кажется, человеческое поведение — настолько таинственная и непредсказуемая штука, что, если мы отказываемся смиренно и покорно принимать все его парадоксы, мы невольно отметаем собственную чуткость и обрекаем себя на невосприимчивость ко множеству житейских дилемм и неурядиц, с которыми сталкиваются наши клиенты. Иногда для того, чтобы помочь человеку, нужны не приемы, техники и методики, а мудрость и проницательность. Необходимо подлинное понимание сути человеческих страданий”.

Вдруг Пегги замолчала, словно сама запуталась в том, что только что пыталась объяснить, и не могла сформулировать свою мысль. Ее доводы звучали логично, но почему-то на мгновение она растерялась, всем своим видом давая понять, что сейчас ей бы не помешало немного одобрения и поддержки от слушателей. Мы с радостью были готовы предложить и то, и другое, тревожно замирая в предвкушении того, что она скажет дальше.

“Раз уж мы заговорили о смирении, — продолжила она, — должна признать, что я всегда поражалась человеческой стойкости. В январе я устроилась на новую работу в одну из больниц Гарлема. Преподаю там семейную терапию интернам психиатрического отделения. Как-то раз ко мне на прием пришел один мужчина, отец. Это был крайне малообразованный человек с огромными финансовыми проблемами, до предела неблагополучный во всех отношениях. Он был безработным, у него была инвалидность. В свои годы он так и не научился читать и писать, зато успел отсидеть срок в тюрьме. Он отличался вспыльчивым, буйным нравом и не умел контролировать частые вспышки гнева. В прошлом он был наркоманом и алкоголиком, но умудрился сам победить зависимость. И вот этот человек с той еще историей за плечами сидел у меня в кабинете. Я спросила его, какой результат он надеется получить от нашей работы, и он ответил: “Я хочу быть хорошим отцом для моего сына и хочу улучшить свои отношения с Бетти (так звали его сожительницу)” После этой встречи я еще долго задавалась вопросом о том, как же этот человек умудряется находить в себе столько мужества, чтобы продолжать надеяться на лучшее даже в столь, казалось бы, безнадежных обстоятельствах. Меня поразила сила его духа. Именно это я имею в виду, когда говорю о смирении. Коллеги из клиники отзывались об этом человеке как об очень трудном, упрямом и неподатливом клиенте, который не являлся на приемы, отказывался сотрудничать и отчаянно сопротивлялся попыткам ему помочь. Его считали «запущенным случаем». При этом никто не задумывался о том, что он пропускал сессии не потому, что не хотел работать с психотерапевтом, а просто потому, что ему было тяжело добираться до клиники. Эта мысль не приходила никому в голову. Именно поэтому я постоянно говорю о смирении и об умении обуздать собственную гордыню”.

ПО ЗРЕЛОМ РАЗМЫШЛЕНИИ

Один из любопытных побочных эффектов бесед на провокационные темы заключается в том, что часто такой диалог еще долго звучит у человека в голове даже после завершения разговора. Мы как раз размышляли о том, каково это — испытать прилюдное унижение, как это отличается от оплошности, допущенной за закрытыми дверями, и какие уроки можно извлечь из столь малоприятного опыта, когда получили неожиданное письмо от Пегги. Оказалось, мы были не единственными, кто никак не мог выбросить из головы эту беседу. В письме Пегги Пэпп призналась, что наша беседа побудила ее задуматься о новых подходах к обучению будущих психотерапевтов с акцентом на уважении к культурным различиям клиентов, а эти мысли, в свою очередь, напомнили ей о еще одном примере вопиющей терапевтической катастрофы.

“Я работа с одной парой в Институте Акермана. Девушка была англичанкой, а ее муж — выходцем с Ближнего Востока. Она как раз была беременна первым ребенком. Всю сознательную жизнь ее преследовали периодические острые приступы депрессии. Зная себя, она опасалась, что у нее может начаться послеродовая депрессия и это помешает ей заботиться о малыше. Мать мужа хотела приехать в Америку и пожить с ними на время родов, но жена категорически возражала против подобной затеи и твердила, что в первые месяцы после рождения ребенка не хочет видеть рядом с собой никого, кроме супруга. Муж очень боялся оскорбить свою мать отказом, но в конце концов согласился на компромисс. Мы договорились о том, что его мать прилетит в страну, но поживет отдельно до тех пор, пока жена не привыкнет к материнству, и только после этого переедет к ним. Я была довольна собой, мне казалось, что ценой немалых усилий мы все же умудрились найти вполне приемлемое для всех сторон решение”.

Дальше Пегги описывала другие проблемы и трудности, с которыми сталкивалась пара: языковой барьер, из-за которого у мужа возникали сложности с поиском работы, финансовые сложности, регулярные конфликты на тему того, кто и что должен делать по хозяйству. Как бы то ни было, за достаточно короткий период времени в рамках терапии ей удалось проработать с этой семьей немало болезненных тем, и Пегги казалось, что события развиваются по наилучшему возможному сценарию. Все ее иллюзии рухнули в один момент, когда муж неожиданно бросил терапию без объяснений, на прощание сказав, что эта затея себя не оправдала. Пегги была растеряна, озадачена и никак не могла взять в толк, что же произошло. Она потратила немало времени, разбирая и анализируя этот случай, и не раз консультировалась с коллегами в безуспешных попытках понять, в чем именно ошиблась.

“Несколько месяцев спустя, — пояснила Пегги, — я получила от этой семьи письмо, в котором они сообщили мне, что у них родилась девочка. Я отправила поздравительную открытку в ответ и написала, что была бы рада возможности познакомиться с ребенком, а заодно снова пообщаться с ними в рамках повторной консультации. Они приняли мое предложение. Во время нашего разговора я поинтересовалась у мужа, что побудило его отказаться от терапии. К моему удивлению, он упрекнул меня в бестактности, заявив, что я так и не поняла, насколько для него были важны отношения с матерью. Оказывается, в его стране существует традиция, согласно которой бабушке положено присутствовать при рождении внуков. В итоге он решил обратиться к другому психотерапевту из родной страны, который лучше ориентировался в ее культурной специфике”.

Пегги осознала, что была настолько зациклена на защите интересов жены, что полностью упустила из виду эмоции мужа и его глубокую приверженность семейным традициям. Компромисс, который она в итоге навязала клиентам, не сработал, поскольку ей не удалось доподлинно разобраться в подноготной их конфликта. Пегги допустила ошибку, но смогла извлечь из нее ценный урок, которым она отныне делится со всеми подопечными в супервизии: в своей работе психотерапевт обязательно должен учитывать культурную специфику и уважать взгляды и убеждения каждого клиента. “Это наглядный пример того, что поговорка век живи — век учись возникла не на пустом месте”, — подытожила Пегги Пэпп.

Глава 4

Изрядная порция скромности

Арнольд А. Лазарус

Свою карьеру Арнольд Лазарус начал убежденным поведенческим терапевтом. В этом нет ничего удивительного, поскольку именно он в свое время первым ввел в обиход сам этот термин. Впоследствии Лазарус переключился на более интегративную модель поведенческой терапии, которую описал в книге Behavior Therapy and Beyond (Поведенческая терапия и не только) и в которой его ранние поведенческие наработки сочетаются с принципами когнитивной терапии и элементами других методик. Его метод мультимодальной психотерапии зарекомендовал себя как один из наиболее устойчивых системных подходов, благодаря своей многогранной и в то же время целостной направленности. В итоге Арнольд Лазарус подарил практикующим специалистам всеобъемлющую модель для диагностики и планирования терапии, которая одновременно охватывала все измерения человеческого опыта.

На его счету около 17 опубликованных книг, которые заслуженно считаются классикой психотерапевтической теории, включая такие знаменитые труды, как The Practice of Multimodal Therapy (Практика мультимодальной терапии) и Краткосрочная мультимодальная психотерапия. Недавно из-под пера Лазаруса вышло еще несколько работ, немедленно завоевавших немалую популярность в среде сторонников его методов: I Can If I Want То (Могу, если захочу), Мифы о браке и The 60 Second Shrink: 101 Strategies for Staying Sane in a Crazy World (Психотерапия за минуту: 101 способ не лишиться рассудка в безумном мире).

Большую часть своей карьеры Арнольд Лазарус проработал на кафедре Ратгерского университета в Нью-Брансуике, шт. Нью-Джерси, где удостоился звания заслуженного профессора. С начала 1970-х гг. он заслужено считался одним из наиболее влиятельных мыслителей своего времени, и многие его работы поднимают вопросы важности применения интегративных прагматичных подходов в психотерапии. Впрочем, мы знаем, что за фирменным южноафриканским акцентом и педантичной любовью к логически выверенной и структурированной манере повествования Арни Лазаруса скрывается изящное остроумие и временами фривольное чувство юмора, так что разговор заведомо обещал быть интересным. Накануне звонка он заранее подготовил подробные заметки по каждому вопросу из нашего списка, стремясь максимально упорядочить свои мысли и превратить их в связный поток идей. Мы были уверены в том, с нашей стороны дело за малым, ведь Арнольд Лазарус давным-давно забыл, что такое терапевтические ошибки, не так ли?

КОМПЛЕКС НЕПОГРЕШИМОСТИ

Мы начали разговор с вежливой благодарности Арнольду за то, что он вызвался принять участие в проекте и нашел в своем расписании время для нашего интервью.

“Буду рад с вами пообщаться”, — ответил он. А потом, подумав, добавил: “Только учтите, если в своей книге вы выставите меня совсем уж идиотом, у меня, скорее всего, отберут лицензию, и это будет печальный конец моей карьеры”.

“Что ж, — не моргнув глазом ответил Джон, — именно этого мы и добиваемся”.

Эти добродушные подколки в начале задали тон нашему предстоящему разговору. Лазарус умеет настолько поэтично и выразительно формулировать мысли, что нам было попросту жалко его перебивать. Мы решили, что куда интереснее будет дать ему развернуться и направить свой поток сознания туда, куда его больше тянуло.

Уже в первом вопросе нам пришлось отойти от заранее заготовленного сценария. “Какие мысли возникали у вас, когда вы размышляли о предстоящем интервью на эту тему?” — поинтересовались мы у Лазаруса. На самом деле, вместо слова мысли в вопросе должно было стоять слово чувство, но мы вовремя вспомнили, что имеем дело с уверенным сторонником когнитивной психотерапии. На обдумывание ответа у Арнольда ушло не больше секунды. “Эта тема пробудила во мне искренний интерес, я прекрасно знаю, насколько скрытным и изворотливым иногда бывает наш брат-психотерапевт. Кого ни возьми, каждый будет рассказывать о своих выдающихся результатах и магических случаях исцеления. А истории об ошибках, провалах и неудачах доводится слушать не так часто”. Мы готовы были подписаться под каждым его словом. Нас распирало от нетерпения, мы почуяли, что сегодня Арнольд Лазарус планирует говорить очень откровенно.

“Итак, когда я впервые услышал о вашем проекте, я решил, что мне определенно стоит в нем участвовать. Меня приятно удивил тот факт, что столько наших коллег вызвались поделиться своей историей. Я жду не дождусь возможности подержать в руках готовую книгу и прочесть, что наговорили вам остальные. Если бы я был на вашем месте, я бы предложил провести целый конкурс с призами за гордое звание главного идиота”.

Мы рассмеялись. “Ладно, — не выдержал Джеффри Коттлер, — довольно о других. Поговорим о вас. Можете поделиться примерами и явить миру неприглядную сторону вашей работы?”

“Мне кажется, все дело в комплексе непогрешимости. Я искренне благодарен Альберту Эллису за его фразу, которая впервые открыла мне глаза на эту проблему. «Давайте признаем за собой право на ошибку, давайте не будем притворяться, что мы — непогрешимое божество, которое никогда не совершает оплошностей. Давайте поможем людям учиться на ошибках», — как-то сказал он. Мне только что вспомнился один случай, который наглядно иллюстрирует, до чего же просто заморочить людям голову. Я проводил демонстрационную сессию для своих студентов. Я был в кабинете с клиентом, а они наблюдали за мной через одностороннее зеркало. Не знаю, почему, но в тот день я словно встал не с той ноги. Мне казалось, за что бы я ни брался, у меня ничего не получается. Если бы я был за стеклом и наблюдал подобную сессию в исполнении кого-то из моих студентов, я бы отозвал этого человека в сторонку и вежливо порекомендовал бы ему задуматься о карьере в другой сфере. Когда демонстрация закончилась, мы со студентами собрались в аудитории и начали разбирать эту сессию. На меня посыпались вопросы: «Почему вы проигнорировали тот момент? Почему вы сказали это, а не то?» И я начал выдумывать миллион оправданий и рационализаций”.

Мы внимательно слушали рассказ, чувствуя, как наши уши горят от стыда. Действительно, когда кто-то указывает нам на недочеты и ошибки в работе, наша первая реакция — притвориться, что все было сделано специально. Если мы совершаем какую-нибудь глупость, мы стараемся как можно лучше замести следы.

Тем временем Лазарус продолжал. Он вспоминал, как с каждым словом лица его студентов становились все более и более угрюмыми. Они озадаченно наблюдали за действиями преподавателя, сравнивали их с тем, как они сами поступили бы на его месте, в растерянности понимали, что картинка совсем не складывается, и окончательно укреплялись в своем убеждении, что понятия не имеют, как правильно работать с клиентами. Наконец, Арни надоело морочить им голову. Он выждал еще немного, а потом вдруг, к немалому удивлению аудитории, охотно сознался в том, что на самом деле полностью запорол эту сессию. Он честно признал свои ошибки, взял на себя ответственность за то, что допустил их, и заверил студентов, что все их критические наблюдения и замечания были исключительно меткими и уместными.

Рассказав эту историю, Арнольд Лазарус снова поспешил подчеркнуть, насколько важным качеством для психотерапевта, по его скромному мнению, является умение признать собственные клинические промахи. “Знаете, у всех нас время от времени бывают такие сессии, когда и мы сами, и наш клиент на 100 % уверены в том, что работа была проделана великолепно. В такие моменты нам ужасно жаль, что все происходит за закрытыми дверями и нас при этом никто не видит. Как же так? Мы же настолько красиво сработали, добились поразительного результата. Нам хочется, чтобы нашу сессию показали по телевизору, и все на свете, начиная от коллег по цеху и заканчивая крестьянами на рисовых плантациях Китая, на секунду отложили в сторону свои дела и восхищенно внимали нашей гениальности. А если у нас вдруг что-то не получается, мы молимся на профессиональную тайну и в глубине души ликуем от мысли о том, что наш прокол произошел наедине и без свидетелей. Мне почему-то кажется, что с этими переживаниями каждый из нас хоть раз, да сталкивался в своей карьере”.

Конечно же, то, о чем он говорил, было нам до боли знакомо. На мгновение мы притихли, погрузившись в воспоминания о былых ошибках, многие из которых так никогда и не вышли наружу. Дело в том, что большую часть времени многие клиенты настолько поглощены собственными проблемами, что совершенно не замечают, когда ошибается их психотерапевт. Они до того одержимы собственными недостатками, что упускают из-виду недостатки тех, кто берется им помогать. А если клиент набирается смелости и упрекает нас в допущенных ошибках, мы переводим все в шутку и напоминаем о том, что принцип конфиденциальности и приватности, между прочим, работает в обе стороны.

“Вот-вот, — поддакивал Арни, — если клиенту взбредет в голову сказать кому-то, что я ошибся, я буду все отрицать. Знаете, у меня бывали настолько бездарные сессии, что клиент мог бы подать против меня иск о возмещении морального ущерба. К счастью, это происходит исключительно редко, да и в этом я не одинок. У всех нас время от времени бывают неудачные дни”.

Зная его педантичную, взвешенную и рассудительную манеру, мы с трудом представляли себе, что Арнольд Лазарус мог выполнить свою работу неидеально. Впрочем, Арни не спешил. Прекрасно понимая, насколько он заинтриговал нас и до чего любопытно нам было послушать его историю терапевтической катастрофы, он намеренно тянул время и двигался строго по списку вопросов. Не зря же он заранее готовил свои заметки! Его повествование было столь же логичным и упорядоченным, как и его метод мультимодальной терапии.

СПИСОК ГРЕХОВ

“Если я не ошибаюсь, ваш следующий вопрос заключался в том, что лично я подразумеваю под словосочетанием терапевтическая катастрофа. Что ж, когда я слышу эти слова, мне в голову приходит длинный список разнообразных проступков, но, пожалуй, я бы сказал, что главным грехом психотерапевта является отсутствие эмпатии, т. е. неспособность испытывать сострадание к клиенту”. Арнольд Лазарус сверился со своими заметками и принялся методично перечислять прочие “симптомы” неэффективной терапии. Оказалось, он заранее подготовил перечень возможных клинических ошибок, которые он считает вредоносными для процесса психотерапии: нежелание слышать клиента, привычка постоянно отвечать вопросом на вопрос, навешивание ярлыков, неспособность грамотно считывать эмоции клиента, склонность к пагубным и превратным интерпретациям. “Если психотерапевт насмехается над клиентом, оскорбляет его или прибегает к неконструктивной критике, это вопиющий хрестоматийный пример терапевтической катастрофы. Я бы еще добавил в этот список грехов нежелание грамотно применять эмпирически обоснованные и доказано эффективные методики”.

Следующие несколько минут разговора целиком и полностью ушли на это перечисление. Кажется, Лазарус подошел к вопросу основательно и решил дать нам исчерпывающее определение того, что в его понимании представляет собой терапевтический успех, а что — терапевтическая катастрофа. Поскольку большую часть своей жизни Арнольд посвятил научным исследованием и эмпирическому доказательству эффективности своих методов с упором на логические аргументы и объективные данные, вовсе не удивительно, что его представления в общем и целом вполне перекликались с общепринятыми стандартами отрасли. Пожалуй, единственное, что поразило нас в его списке грехов, было вскользь брошенное замечание о негативных эффектах чрезмерной холодности и отстраненности терапевта. Мы поспешили с ним согласиться.

На каком-то этапе мы все же не выдержали и предприняли смелую попытку перевести разговор в более личное измерение. “А какие правила из вашего списка чаще всего нарушаете вы сами?” — поинтересовались мы у Лазаруса.

“Должен признать, что иногда во время сессий я вовлекаюсь в дела клиента куда меньше, чем подобает хорошему психотерапевту”, — подумав, ответил он. И мы снова вернулись к проблеме сострадания. “Это как в сцене из фильма Анализируй это, где герой Билли Кристала говорит клиенту: «Может, ты наконец-то займешься своей жизнью и перестанешь мозолить мне глаза?» Иногда эта фраза так и вертится у меня на языке, однако я прекрасно понимаю, что это не самый продуктивный настрой”.

Несмотря на то что мы общались по телефону и не могли видеть друг друга, на этих словах мы утвердительно закивали. В конце концов, именно в этом и заключалась главная сложность нашей работы: не просто вести себя сочувственно и понимающе, а на самом деле внутри испытывать искреннее сочувствие к клиенту. Слишком часто противный, вечно недовольный, осуждающий голос нашептывает нам крамольные мысли о том, до чего же нам неприятен этот человек в кресле, которому мы вызвались помогать. Почему он настолько вредный, что упорно не хочет показать малейший прогресс? Когда у тебя все расписано и тебе приходится принимать по восемь, девять, а то и десять клиентов в день, очень сложно сосредоточиться на человеке, сидящем напротив, и действительно вникнуть в суть проблем, которые его тревожат. В такие дни сам не замечаешь, как отключаешься, абстрагируешься и просто выполняешь свою работу на автопилоте.

У Арни Лазаруса было все в порядке с самокритикой, он знал об этих наклонностях и старался их в себе искоренить. У него ушел не один год на то, чтобы избавиться от угрожающих ноток в голосе и научиться мягче давать клиентам честную обратную связь об их поведении. Впрочем, в этом плане он по-прежнему должен следить за собой.

БЛИЖЕ К ДЕЛУ

Наконец-то мы приблизились к главной теме нашего разговора, и Лазарус великодушно вызвался рассказать нам конкретную историю, которая запомнилась ему как главная терапевтическая катастрофа в его карьере. Случай, о котором он решил нам поведать, произошел почти 20 лет назад.

“Моим клиентом был один мужчина лет сорока. За последние восемь месяцев он умудрился лишиться трех разных работ, и в конце концов жена загнала его к психотерапевту. С самого начала он был настроен крайне скептично, вел себя достаточно враждебно и постоянно пытался меня задеть. Впрочем, забегая вперед, к концу нашей совместной работы в его поведении так ничего и не изменилось.

«Все вы, психологи, просто кучка дилетантов и неудачников, — с порога заявил он мне. — Надо же, такой разношерстный народец, а в кого ни плюнь, каждому не помешало бы самому полежать в психушке». Каждая наша сессия начиналась примерно с таких слов. Я пытался применить технику парадокса, чтобы перенаправить его критику. Вежливо улыбался, кивал и примирительно говорил: «Подпишусь под каждым словом. Вы даже представить себе не можете, каким идиотизмом иногда страдают мои коллеги. Хотите расскажу?» Подобный подход помогал мне не становиться в защитную позу. А потом наступила та самая сессия, которую я никогда не забуду”.

Арни на мгновение замолчал, а потом выпалил: “А знаете что? Я терпеть не мог этого парня. Он мне никогда не нравился. Сколько бы я ни старался, я никак не мог испытать к нему теплые чувства. Во время наших встреч я постоянно думал: «И кто-то еще удивляется, что его выгнали с трех работ? Меня скорее удивляет тот факт, что нашелся человек, который его нанял». Дальше я имел честь несколько раз пообщаться с его супругой. Это была милейшая женщина, и я никак не мог понять, зачем она издевается над собой и живет с этим типом. На каком-то этапе я даже начал подозревать у нее мазохистские наклонности. Как-то раз во время одной из сессий я пытался применить с ним технику самораскрытия и сказал что-то вроде: «Вы не против, если я поделюсь с вами своими соображениями на эту тему?» Тут он подорвался на кресле и резко перебил меня: «Мы что, собрались здесь, чтобы поговорить о вас?»”

Лазарус признался, что этот комментарий напрочь выбил его из колеи. На мгновение Арни задумался над прозвучавшим вопросом и взвесил все за и против, чтобы лишний раз удостовериться, что его попытка высказать свое мнение действительно была предпринята исключительно в интересах клиента, а не потому, что ему захотелось поболтать. Ему показалось, что это очень подходящий момент для небольшой терапевтической конфронтации.

“Конечно же, мы собрались здесь, чтобы поговорить о вас, — ответил ему Лазарус. — Но что, если бы я действительно захотел сказать несколько слов о себе? Предположим, я посмел бы украсть одну минуту из вашего часа. Неужели это была бы трагедия?”

“Никаких трагедий, — с ухмылкой ответил клиент, — просто не забудьте потом вычесть эту минуту из вашего счета”. Лазарус покачал головой, словно до сих пор поражаясь тому, до чего же его раздражал этот парень. “Господи, разве непонятно, почему при таком отношении к людям у него начались сложности с друзьями, браком и работой? Я, конечно, намекнул ему, что именно этот подход и создает ему кучу проблем в жизни, ну да ладно. Суть в том, что с каждой нашей встречей этот клиент все больше начинал меня раздражать”.

Мы усмехнулись. Опять-таки, в тот момент каждый из нас прокручивал в голове собственные травматичные воспоминания о малоприятном опыте работы с людьми, которые загадочным образом умудряются задеть нас за живое.

“Однажды у нас выдалась особенно скверная сессия. В тот раз он пришел ко мне вместе с женой и снова взялся за свое. Сначала он попытался огрызаться на меня, а потом переключился на супругу. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему тогда не сдержался и столь бурно отреагировал, ведь обычно я прекрасно контролирую свою агрессию. Не могу объяснить. Просто в какой-то момент я потерял самообладание”.

У нас не укладывалось в голове, как столь уравновешенный и спокойный человек, как Арнольд Лазарус, вдруг теряет контроль над собой. Мы с трудом пытались представить себе, как это выглядело во время сессии. Когда наблюдаешь за тем, как Арни демонстрирует свою теорию со сцены или в обучающих видеороликах, кажется, что на всем белом свете не существует ни единого человека, который мог бы вывести его из себя. Лазарус всегда работает очень размеренно и методично, шаг за шагом продвигаясь к поставленной цели и проявляя при этом ангельское терпение даже к самым безнадежным клиентам.

“Да, я сорвался, — продолжал он. — Я вскипел и на мгновение потерял голову”. Мы снова попытались представить, как Арнольд Лазарус в безумном припадке ярости бросается на клиента с кулаками, но он поспешил успокоить нас: к счастью, до криков и рукоприкладства не дошло. Арни ограничился тем, что в припадке раздражения высказал клиенту все, что о нем думает, прямо в присутствии супруги. “Знаете, я не понимаю, как вы с ним живете, — сказал терапевт, повернувшись к жене клиента. — Извините, мадам, но ваш муж — просто феерическая сволочь”.

Арнольд признался, что этот спонтанный выпад не имел ничего общего с целенаправленной и просчитанной терапевтической конфронтацией. Он просто не сдержался. “В тот момент я действовал не как психотерапевт. После этих слов я перестал быть терапевтом и превратился в банального городского сумасшедшего, готового перегрызть горло тому парню. В своих мыслях я часто возвращаюсь к этой ситуации и каждый раз испытываю изрядную долю стыда и досады. Это был первый и последний случай в моей карьере, когда я просто взял и сорвался на клиента. Да, временами я мог сказать человеку в кресле напротив: «Извините, но мне надоело выслушивать одну и ту же историю в четырнадцатый раз. Может, сегодня у вас есть для меня что-то новенькое?» Тем не менее я всегда говорил это без агрессии. Когда же вспоминаю ту злополучную сессию, я по-прежнему испытываю такое чувство унижения и стыда, что мне хочется себя пнуть. Я до сих пор удивлен, что это парень не пожаловался на меня в аттестационную комиссию. Разумеется, с тех пор я больше ни разу в жизни не видел ни его, ни его жену. Понятия не имею, как сложилась их судьба”.

“Надо полагать, они больше не нуждались в услугах психотерапевта, потому что вы разом их вылечили?” — не удержались мы.

“Ага, вылечил! Я до сих пор корю себя каждый раз, когда вспоминаю эту историю”, — подытожил Лазарус.

БАНАЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ КОНТРПЕРЕНОСА

Дальше нам стало любопытно, почему именно этот конкретный человек умудрился настолько задеть за живое, казалось бы, вечно невозмутимого и непробиваемого Арнольда Лазаруса. Похоже, Арни сам не один год пытался найти ответ на этот вопрос, потому что мгновенно сориентировался и заявил, что его вывели из себя пренебрежительная манера общения, язвительная критика, отвратительное отношение к жене, и все это в сочетании с самим фактом того, что клиент был ему до глубины души неприятен.

“Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что лучшим возможным выходом из сложившейся ситуации было бы просто перенаправить этого парня к другому терапевту, потому что он основательно действовал мне на нервы. Только я прекрасно понимал, что такого клиента и врагу не пожелаешь, а у меня не было на примете коллег, которые насолили бы мне настолько, что заслужили такой подарок. Был, конечно, у меня один коллега, офис которого располагался в десяти километрах от моего, и последние несколько лет я передавал ему все самые запущенные случаи. Он просто обожал таких клиентов. Для него чем сложнее, тем лучше. Стоит отдать ему должное, он превосходно умел с ними работать”, — задумавшись, добавил он.

Дальше Лазарус пустился в размышления о трудных клиентах в целом и о том, как подобные люди иногда совершенно по-разному реагируют на разных терапевтов. Нам вспомнилось одно из наших предыдущих исследований, как раз посвященное теме так называемых проблемных клиентов и запущенных случаев в психотерапии. Главный вывод, к которому мы в итоге пришли, заключался в том, что проблемных клиентов не существует в принципе. Все без исключения люди, обратившиеся за помощью к психотерапевту, стараются изо всех сил, просто каждый человек реагирует на ситуацию сообразно своим умениям и ранее выработанным стратегиям совладания. В общем, не бывает проблемных клиентов, есть проблемные терапевты — т. е. специалисты, настолько ригидные и прочно укоренившиеся в своих привычках, что, с одной стороны, они не хотят или не могут подстроиться под человека, сидящего в кресле напротив, и отыскать к нему правильный подход, а с другой — недостаточно благоразумны для того, чтобы вовремя передать клиента своим коллегам.

“Итак, — размышлял вслух Лазарус, — почему же этот конкретный человек настолько вывел меня из равновесия в этот день? Понятия не имею. Пожалуй, иногда в силу различных причин обстоятельства складываются таким образом, что наши проблемы внезапно ставят нас в уязвимое положение и заставляют потерять голову”.

Арнольд задумчиво предположил, что, возможно, все дело в том, что клиент невольно напомнил ему одноклассника, который издевался над ним в старших классах. Банальный случай контрпереноса? Вполне логично. Мы на время замолчали, погрузившись в воспоминания о собственных клиентах, которые тем или иным образом умудрились задеть нас за живое.

СДЕЛАННЫЕ ВЫВОДЫ

Далее мы решили поинтересоваться у Арнольда Лазаруса, как эта ошибка повлияла на его отношение к работе и какой урок он вынес из сложившейся ситуации. В любых подобных историях больше всего нас поражало не столько содержание самой терапевтической катастрофы, сколько умение легендарных психотерапевтов обернуть даже столь малоприятный опыт себе на пользу, применяя сделанные выводы для развития собственных теорий и усовершенствования практических навыков.

“Я часто даю себе обещания, — ответил Арни. — В данном случае я поклялся, что никогда больше не наступлю на те же грабли. В свое время, еще в 1972 году, я примерно таким же образом бросил курить. Тогда я просто сказал себе: «Арнольд, это была твоя последняя сигарета». В тот раз я дал себе слово, что больше никогда не сорвусь на клиента, и был решительно настроен его сдержать. С тех пор, даже если человек напротив раздражает меня до невозможности и я чувствую, что готов потерять терпение, в самый последний момент я всегда вспоминаю о своем обещании и вовремя сдерживаюсь”.

Мы решили развить эту тему и поинтересовались у Лазаруса, какие еще судьбоносные уроки ему довелось извлечь из собственных ошибок. Недолго думая, он привел несколько примеров.

“Раньше я был склонен делать скоропалительные выводы до того, как составлю полное представление о клиенте. Бывало так, что я на 100 % уверен в своем предположении, а оно оказывалось в корне ошибочным. Необдуманно я мог наговорить лишнего, не удосужившись собрать сведения обо всех важных для дела обстоятельствах. Наверное, все психотерапевты слышали предостережение об опасности преждевременных интерпретаций, но сейчас я имею в виду кое-что другое. Суть в том, что необходимо всегда проверять и перепроверять все, что было сказано ранее, чтобы своими словами и действиями точно попадать в цель. Ни для кого не секрет, что некоторые наши коллеги достаточно фривольно относятся к данному правилу. Я не раз встречал людей, которые торопятся с выводами и находят удобную и стройную трактовку происходящего в первые же минуты знакомства с клиентом. Такие суждения практически всегда оказываются превратными, но терапевт уже напрочь не слышит клиента. Не задает нужных вопросов. Он живет в своей параллельной вселенной, даже не осознавая, что где-то свернул не туда”.

Наконец, Лазарус сделал любопытное замечание о том, что многому научился, наблюдая за тем, как якобы хорошие психотерапевты на практике делают откровенно скверную работу. Подобное изобилие наглядных примеров того, как не нужно работать, помогло ему навсегда запомнить, чего категорически нельзя делать во время сессии. Умный учится на своих ошибках, мудрый — на чужих.

УРОКИ ДЛЯ ДРУГИХ ТЕРАПЕВТОВ

Когда речь зашла о знаменитых психотерапевтах, которые сами не следуют тем заветам, которые с нравоучительным видом проповедуют другим, глаза Арнольда Лазаруса загорелись энтузиазмом. “Думаю, всем эти людям точно не помешала бы изрядная порция скромности. Мне доводилось общаться с психотерапевтами, которые хвалились, что применяют передовые научные методы или обладают чуть ли не рентгеновским зрением, позволяющим видеть клиента насквозь. Скромность — это качество, которого всем нам недостает в первую очередь.

Еще один любопытный момент, на который мне хотелось бы обратить внимание, непосредственно связан с книгой о двойных отношениях, которую я сейчас пишу. Меня так и подмывает расшатывать жесткие рамки, которые мы выставляем себе и клиенту под удобным предлогом управления рисками. Психотерапевтов настолько загнобили аттестационные комиссии и лицензионные советы, что всякий раз, когда им выпадает возможность проявить обычную человечность, они в ужасе шарахаются от нее, как от огня.

Представим, что клиент приходит ко мне на сессию на 11 часов утра. Сессия близится к концу, а он разговорился и рассказывает о достаточно важных вещах. Я не хочу его прерывать, тем более что у меня будет обеденный перерыв, а следующая сессия назначена только на четверть второго. Что в подобной ситуации мешает мне по-человечески сказать клиенту: «Послушайте, наше время уже вышло, но у меня по графику обед, а следующий клиент приходит в 13:15. В запасе есть лишний час. Почему бы нам вместе не зайти в гастроном, купить себе сэндвичей, а потом вернуться сюда и продолжить нашу беседу? Разумеется, никаких доплат». Что в этом страшного? «О, нет! Как же так! Это же двойные отношения», — воскликнули бы сейчас многие наши коллеги. Что ж, если доверительные отношения и личный контакт действительно так важны в психотерапии, как все об этом твердят, зачем же разрушать их излишней жесткостью и стерильностью?”

Арнольд Лазарус предостерег, что таких общечеловеческих проявлений тоже должно быть в меру, а безопасность клиента всегда была, есть и остается приоритетом психотерапевта, однако заявил, что все равно отказывается понимать, почему многие специалисты настолько боятся собственных импульсов. Мы согласились с ним и заметили, что, действительно, границы в психотерапии призваны защитить не столько клиента, сколько самого терапевта. Это, в свою очередь, напомнило Арнольду о еще одном инциденте.

“Как-то раз я ужинал в ресторане с одной очень привлекательной девушкой, — начал свой рассказ Арни. — Так получилось, что это была одна из моих клиенток. И вдруг в ресторан заходит мой знакомый из аттестационной комиссии штата и, завидев меня, направляется к нашему столику, чтобы поздороваться. По правилам хорошего тона мне следовало бы представить ему свою спутницу, но я, как и положено, строго соблюдаю правила конфиденциальности и невозмутимо молчу. На каком-то этапе он не выдерживает и спрашивает, как же зовут прекрасную незнакомку. Ни секунды не думая, она отвечает: «О, меня зовут так-то и так-то, я клиентка доктора Лазаруса». Занавес”.

Член аттестационной комиссии — типичный убежденный психоаналитик — поперхнулся, смерил Арни убийственным взглядом, угрожающе прошипел что-то вроде “я поговорю с вами позже” и вылетел из ресторана.

Не успел Арнольд тем вечером переступить порог своего дома, как раздался телефонный звонок. Это был тот самый психоаналитик из аттестационной комиссии. Он зачитал Лазарусу вслух несколько разделов из этического кодекса психотерапевта, который тот якобы грубо нарушил, и потребовал объяснений.

“Конечно же, это было не свидание, — спокойно ответил Арни, — это была терапевтическая сессия”. Лазарус заранее предчувствовал этот звонок, поэтому не тратил времени попусту и сразу попросил у клиентки согласия на то, чтобы рассказать несколько фактов о ней достопочтенному господину из аттестационной комиссии. Она великодушно не возражала, так что в ответ на ошарашенное молчание на другом конце провода, Арни невозмутимо продолжил: “Понимаете ли, дама страдает анорексией и панически боится есть в общественных местах. Мы решили провести сессию в ресторане. У нас, бихевиористов, этот прием называется десенсибилизацией in vivo”.

Психоаналитик был не в восторге. “Вас, бихевиористов, всех бы разом отловить и выселить из города”, — рявкнул он и повесил трубку.

“Вот хрестоматийный пример того, как работает запугивание со стороны аттестационных комиссий. Невозможно грамотно практиковать психотерапию, если ты все время чего-то боишься и вечно чувствуешь себя так, словно ступаешь по минному полю. Хороший терапевт не боится идти на риск. Мне кажется, что, если во время сессии вы постоянно думаете о том, как бы не получить по голове от комиссии, клиент имеет полное моральное право потребовать у вас свои деньги”.

БОРЬБА С КОМПЛЕКСОМ НЕПОГРЕШИМОСТИ

Арнольд Лазарус помнил, что изначальной темой нашей беседы были конкретные примеры его личных недостатков и промахов. “Знаете, я заметил за собой, что с возрастом стал более нетерпеливым. Мне кажется, в молодости у меня было получше с терпением. А теперь во время сессий с клиентами я иногда ловлю себя на том, что не могу усидеть на месте. Что-то мне подсказывает, что в этом нет ничего хорошего”, — внезапно признался он.

Это наблюдение показалось нам весьма любопытным, поскольку в представлении большинства людей такое качество, как терпение, зачастую, ассоциируется именно с благородными сединами и богатым жизненным опытом. Лазарус поспешил с нами не согласиться и заявил, что с возрастом стал быстро терять терпение буквально во всем.

“Недавно я проводил совместную сессию с участием моего сына, который на 29 лет меня младше. Помнится, я все время ерзал в кресле, готовый на стенку лезть от скуки и нетерпения, а потом долго не мог понять, как сыну удавалось настолько спокойно, участливо и неспешно применять один за другим все нужные приемы. «Когда-то я сам был таким, как он, — думал про себя я. — Может, с годами у меня просто испортился характер»”.

Далее Арнольд Лазарус пустился в рассуждения о том, насколько он ценит в людях умение честно признавать свои ошибки. Он заявил, что наша сфера только бы выиграла, если бы знаменитые психотерапевты сняли короны и научились бороться с комплексом непогрешимости. В таком случае нам не приходилось бы заметать следы своих просчетов и отрицать собственные ошибки.

“Я сейчас преподаю в аспирантуре и всячески поощряю аспирантов открыто обсуждать свои промахи. Зачем скрывать ошибки, если вместо этого можно извлечь из них ценный урок? Примерно раз в месяц мы собираемся и проводим очень откровенную дискуссию. Я первым подаю им пример того, как правильно относиться к своим просчетам, и объявляю при всей группе: «Послушайте, ребята, мне кажется, я действительно напортачил здесь и там». Это действительно помогает”, — делился опытом Арни.

На примере Арнольда Лазаруса другие терапевты в его супервизийной группе учатся более открыто говорить о своих страхах, сомнениях и недостатках. Пожалуй, именно этим аспектом своей работы Арни сейчас гордится больше всего. Под конец нашей беседы он не отказал себе в удовольствии и поинтересовался, в каких же смертных грехах сознались нам другие участники проекта. Он был настроен весьма скептически и не хотел поверить, что его именитые коллеги прямо и откровенно согласились рассказать о своих ошибках. Мы заверили Арнольда, что он будет немало удивлен, когда наша книга наконец выйдет в свет.

Глава 5

Вынести урок и простить себя

Вайолет Оклендер

Вайолет Оклендер заслужено входит в число самых востребованных преподавателей и супервизоров для детских психотерапевтов. Сама Вайолет живет в Санта-Барбаре, шт. Калифорния, но при этом ездит по всему миру с лекциями и семинарами на тему различных подходов к работе с детьми и подростками. В знаменитой книге Окна в мир ребенка Оклендер подробно описывает свою уникальную методику, построенную на гармоничном сочетании гештальт-терапии и экспрессивных техник. В ее послужном списке множество демонстрационных сессий и обучающих видеороликов, где она наглядно показывает зрителю, как работает детская психотерапия.

Когда во время нашей беседы она рассказывала о детях, которым так и не смогла помочь, несмотря на все усилия, в ее голосе слышалась искренняя печаль и сожаление, словно ей не первый год доводится прокручивать в голове эти болезненные воспоминания. Все же Вайолет решилась поделиться с нами одним случаем из практики, который запомнился ей больше остальных и который до сих пор не дает ей спать по ночам.

ЕСЛИ НЕ НА ПОЛЬЗУ КЛИЕНТУ,

ТО ХОТЯ БЫ НА ПОЛЬЗУ СЕБЕ

Случай, о котором Вайолет хотела рассказать, позволил ей вынести много ценных уроков на тему собственной работы. Если совсем начистоту, об этом случае она не то что не хотела говорить, а предпочла бы даже не вспоминать, однако поддалась на наши уговоры и согласилась поделиться этой историей с читателями. “Несмотря на то что эта ситуация не пошла на пользу клиенту, она однозначно пошла на пользу мне. Я очень сожалею о том, что так вышло, однако в то время я просто не умела работать иначе.

Я сделала все, что могла, но, как оказалось, этого было недостаточно”, — начала она свой рассказ.

Вайолет Оклендер призналась, что когда проводит семинары и лекции, то старается представить слушателям наиболее успешные кейсы из своей практики, которые как нельзя лучше демонстрируют эффективность и прикладную ценность ее методики. Только зачастую слушателей мало интересуют истории успеха. Им хочется узнать о неудачах и промахах, ведь когда люди понимают, что ведущие специалисты не застрахованы от ошибок, они начинают проще относиться к собственным недостаткам. Иногда, в зависимости от настроения, Вайолет идет навстречу аудитории, а иногда вежливо переводит разговор в другое русло, но, как бы то ни было, каждый раз, когда она слышит словосочетание терапевтическая катастрофа, ей первым делом приходит на ум один и тот же случай.

“Этому мальчику было около 16 лет. Ко мне на прием его привел отец. До этого ребенок много лет прожил с матерью, которая много пила и не пыталась лечиться от алкоголизма. В конце концов ее бывшему мужу это надоело, он подал на нее в суд, добился лишения материнских прав и получил опеку над сыном. Здесь нужно отдать отцу должное: поскольку он служил в полиции и кто-то когда-то проводил для их подразделения какой-то психологический тренинг, он быстро заподозрил в поведении сына неладное и решил сводить его к психотерапевту”.

Дальше Вайолет принялась описывать симптоматику своего юного клиента, которая по большей мере имела соматическую природу. Мальчик жаловался на хронические боли в животе, и в конце концов врачи диагностировали у него язву желудка. Он был молчаливым тихоней, вел себя очень пассивно и сдержано, практически никогда не показывал окружающим свои эмоции. Вдобавок парнишка регулярно прогуливал школу, чтобы сходить с друзьями на пляж и покататься на серфе.

“У парня было не так много друзей, а серфинг превратился в единственное занятие, которое приносило ему удовольствие, — вспоминала Оклендер. — В то же время это был невероятно послушный и покладистый мальчик. Кстати, характерная черта многих детей алкоголиков, особенно если речь идет о единственном ребенке в семье. Впоследствии из его рассказов я поняла, что ему приходилось постоянно заботиться о матери. Ему все время казалось, что он обязан оберегать и защищать ее. Изначально он не хотел переезжать к отцу, потому что переживал о том, как же мама будет без него”.

Вайолет объяснила, что мальчик немного побаивался отца и согласился жить с ним только потому, что не хотел его разочаровывать. В целом отец клиента произвел на Вайолет неплохое впечатление, несмотря на то что годы работы в полиции сказались на его характере, и временами он был достаточно резок с сыном. Впрочем, парень не столько боялся скандалов или наказаний, сколько впадал в ужас от мысли, что не оправдает отцовские ожидания. Именно по этой причине он исправно ходил на сессии, всем своим видом давая понять, что ему это не нравится.

“Мы прозанимались с ним около шести недель. Он приходил ко мне раз в неделю и покорно делал все, что я ему говорила. Сказано рисовать, значит, будем рисовать. Сказано лепить из глины — будем лепить. Постепенно наружу стало выходить немало затаенных обид на мать. К примеру, парень сокрушался, что никогда не мог пригласить в гости друзей, потому что мама все время была навеселе. Несколько раз во время таких разговоров его пробивало на сильные эмоции, что в данной ситуации казалось мне очень хорошим знаком. Я была уверена, что все идет просто идеально. Более того, я была исключительно довольна собой”.

Мы замерли в ожидании, пытаясь понять, в чем подвох, ведь опыт подсказывал нам, что первое впечатление слишком часто оказывается обманчивым. Пожалуй, именно в этом и заключается едва ли не главный бич профессии терапевта. Что может быть хуже, чем быть на 100 % уверенным в том, что делаешь все правильно, а потом внезапно выяснить, что с самого начала ошибался и твои усилия потрачены впустую?

Подвоха долго ждать не пришлось. В самый разгар работы мальчик, который, казалось, демонстрировал невероятный прогресс, вдруг заявил, что больше не хочет ходить к психологу. “Честно говоря, я была в шоке, ведь в моем представлении это был хрестоматийный пример успешной терапии. Я набралась смелости и спросила у мальчика, почему он больше не хочет меня видеть”, — продолжала Вайолет.

“Мне не нравится то, что я чувствую”, — неохотно ответил парень.

“Что ты имеешь в виду?” — озадаченно переспросила Оклендер.

“Ну, я начал чувствовать всякое-разное. Мне это не нравится. Я больше не хочу чувствовать”, — все также загадочно пояснил клиент.

“Можешь привести пример?” — Вайолет окончательно запуталась и была решительно настроена его расколоть.

“Ну, — неуверенно начал мальчик, — к примеру, на днях учитель отругал меня за какую-то мелочь, а я взял и расплакался на глазах у всего класса”.

“Продолжай” — ободряющим голосом сказала Оклендер.

“А в другой раз парень, с которым я хотел подружиться, сказал мне что-то, что меня разозлило, и я накричал на него. Мне это не нравится. Мне все это не нужно. Я хочу, чтобы все было как раньше. Хочу ничего не чувствовать”, — наконец выпалил мальчик.

Вайолет попыталась объяснить клиенту, что так иногда бывает в процессе психотерапии, когда человек учится выражать свои эмоции. Да, это неприятно, но, если немножко потерпеть и переждать этот болезненный период, потом будет намного лучше. Она рассказала ему о том, как подавленные эмоции сказываются на физическом самочувствии, заверила, что боли в животе, язва и прочие проблемы со здоровьем — результат вредной привычки держать все в себе. Увы, невзирая на ее аргументы и уговоры, мальчик был решительно настроен все бросить.

“Я позвонила его отцу, — грустно вспоминала Оклендер. — Он был озадачен не меньше меня и не мог взять в толк, что случилось. Он признался, что так и не смог убедить сына вернуться на терапию. Мальчик отказывался объяснять почему, а я просто не решилась поделиться с отцом его последним признанием. Честно говоря, эта ситуация до сих пор не дает мне покоя”.

ВПЕРЕДИ ПАРОВОЗА

Тщательно обдумав произошедшее, Вайолет Оклендер пришла к выводу, что ее главной ошибкой был неправильно подобранный темп психотерапии. “Я так хотела поскорее добиться результата, что слишком поспешила и откровенно напортачила с ритмом нашей работы. Мне казалось, что я веду себя очень мягко и ненавязчиво, а на самом деле давила на клиента. Я наседала на него все больше и больше, вытащила наружу его подавленные эмоции, когда он был к этому еще не готов. У него стало возникать ощущение, что он теряет контроль над собой, а я не сделала ничего для того, чтобы помочь ему вернуть чувство контроля. Я много думала об этой ситуации и извлекла из нее ценные уроки. Я научилась не бежать впереди паровоза и с предельной осторожностью подбирать темп терапии, особенно в работе с детьми с похожим прошлым”, — сокрушалась она.

Если отбросить в сторону чрезмерное рвение и ошибку в выборе ритма, больше всего в этой истории Вайолет Оклендер беспокоило то, что она так и не узнала, что стало с мальчиком дальше. Она по-прежнему часто думает о нем и гадает, как сложилась его судьба. Она пытается представить, кем он вырос и как живет сегодня. К сожалению, ни клиент, ни его отец так никогда ей больше не звонили. Вайолет не остается другого выбора, кроме как смириться и жить с неопределенностью.

“Я утешаю себя мыслью о том, что, возможно, шесть недель наших занятий все равно пригодились ему в будущем, однако, честно говоря, сама в это до конца не верю”, — резюмировала она.

ЕЩЕ ОДИН ВОПРОС БЕЗ ОТВЕТА

Поскольку описанный выше случай не был тайной за семью печатями и Вайолет Оклендер время от времени приводила его в качестве примера скверной психотерапии на своих семинарах и лекциях, мы решили копнуть глубже. После шутки о том, что это будет наша маленькая месть за ее попытки слишком быстро “расколоть” и “дожать” клиента из первой истории, мы попросили Вайолет поведать нам о другом, менее известном примере терапевтической катастрофы.

“Не знаю, насколько этот случай вписывается в понятие терапевтической катастрофы, но это была непоправимая трагедия, — с грустью в голосе начала она. — Мне выпало поработать с еще одним мальчиком, на этот раз младше, около 13 лет. У него были большие проблемы со школьной успеваемостью. Он часто прогуливал уроки, иногда сбегал из дома. Ко мне на прием его привела мать. Она очень злилась на сына.

Поначалу мне удалось установить с мальчиком неплохой контакт. Я спросила, где он был и чем занимался, когда убегал от матери, и он признался, что каждый раз направлялся в гавань к рыбакам. Он помогал им ловить рыбу, а они за это иногда катали его на лодке. Ему очень нравилось рыбачить. Это был до предела замкнутый ребенок, но, когда речь заходила о рыбалке, его лицо озарялось, а глаза загорались энтузиазмом”, — продолжала она.

Оклендер быстро поняла, что у мальчика были явные проблемы с эмоциональной экспрессией, и не было особого смысла применять в работе с ним проективные методики, так что большую часть времени они проводили за разговорами о его интересах и увлечениях. Конечно же, главной темой таких бесед всегда была рыбалка. Парнишка, кажется, неплохо разбирался в этом занятии и охотно делился своими познаниями с Вайолет.

Спустя буквально несколько сессий в офис к Оклендер наведалась мама мальчика, чтобы расспросить ее о том, как обстоят дела.

“Что ж, я бы рекомендовала вам написать записку классному руководителю и попросить, чтобы вашего сына пару раз в неделю отпускали с занятий”, — сказала Вайолет матери. Она считала, что мальчику не помешают несколько лишних выходных для рыбалки, которая, кажется, весьма благотворно сказывалась на его морально-психологическом состоянии. К тому же, если ему разрешат время от времени ходить к рыбакам в гавань “на законных основаниях”, у него будет меньше потребности прогуливать занятия в другие дни.

Мама мальчика восприняла эту идею без особого энтузиазма. Она пыталась возразить, но Оклендер сообщила ей, что у ее сына к тому же наблюдается ряд выраженных нарушений обучаемости, из-за которых ему с большим трудом дается школьная программа, и порекомендовала подумать о том, чтобы перевести его в другую школу для детей с особыми образовательными потребностями. “Мать отрезала, что это категорически невозможно, потому что ее ребенок не недоразвитый, — печально вспоминала Вайолет. — Она настолько разозлилась на меня за этот совет, что решила немедленно прекратить терапию”. Вайолет Оклендер сделала долгую паузу, словно собираясь с духом перед тем, что последовало дальше.

“Примерно месяц спустя мать снова мне позвонила”, — медленно сказала Вайолет. Ее голос дрожал от все еще переполнявших ее эмоций. “Она сказала, что ее сын повесился. Она заливалась слезами и проклинала себя за то, что тогда меня не послушалась”, — наконец, выпалила она.

“С тех пор я никак не могу выбросить из головы мысль о том, что мне нужно было сказать или сделать по-другому, чтобы убедить эту женщину в своей правоте. Я не знаю, насколько мой совет действительно помог бы предотвратить непоправимое, тем не менее постоянно спрашиваю себя: что же я упустила?”

КОГДА ПОНИМАНИЯ НЕДОСТАТОЧНО

Вайолет Оклендер отчасти повезло в том, что мама мальчика не пыталась свалить на нее вину за произошедшую трагедию, тем не менее она все равно чувствовала себя так, словно в работе с ним допустила непоправимую ошибку, однако сама не могла взять в толк, в чем заключалась ошибка. У нее не было сомнений, что она хорошо понимала ребенка, верно интерпретировала его симптомы и успешно выстроила с ним доверительные отношения.

“Да, я смогла найти общий язык с мальчиком, однако при этом полностью упустила из виду его мать. Я не смогла подобрать нужные слова, чтобы объяснить ей, что происходит, я не смогла убедить ее встать на мою сторону, встать на сторону сына. Может, она не ощутила от меня нужной поддержки, не знаю. Мне все время кажется, что я упустила что-то очень важное, где-то недоработала, в чем-то недотянула”, — сокрушалась она.

Вайолет призналась, что в прошлом никогда не обсуждала ни с кем эту историю, потому что, с одной стороны, ей было по-прежнему больно вспоминать о случившемся, а, с другой, она до сих пор так и не поняла, где же тогда оступилась. “Я уже не раз замечала за собой эту склонность. Иногда меня так сильно подмывает вступиться за ребенка, что я напрочь забываю о том, чтобы выслушать родителей и отдать дань уважения их эмоциям и переживаниям. Мальчик рос в семье без отца, у него не было никого, кроме матери, которой приходилось вкалывать на нескольких работах, чтобы прокормить ребенка. К тому же ей постоянно звонили из школы с жалобами, и она ужасно злилась на сына за его поведение. На нее разом навалилось столько всего, что бедная женщина была просто измучена. В итоге она додумалась привести мальчика к психотерапевту, что с ее стороны уже было огромной заслугой, а я опростоволосилась и совершенно не учла ее фактор. А ведь, работая с детьми, всегда нужно уделять изрядную долю внимания родителям”.

Когда мы спросили у Вайолет, что именно она сделала бы по-другому, как поступила бы в этой ситуации, если бы могла все переиграть, она задумчиво замолчала. Пожалуй, самым неприятным во всей этой истории было именно то, что она так и не нашла ответа на этот вопрос. Всем нам хоть раз, да попадались клиенты, когда, независимо от результата терапии, мы так и не поняли, что происходило в душе у человека, когда он сидел в кресле напротив. Кому-то из таких людей мы действительно помогли, однако понятия не имеем, как нам удалось это сделать и что именно оказало на них благотворный эффект; кому-то так и не смогли помочь, и нам до сих пор невдомек, где мы допустили ошибку. Мы не понимаем, что из сказанного и сделанного нами имело роковое значение и определило итог терапии. Конечно, мы можем придумать миллион недоказуемых теорий, гипотез и объяснений, но этот вопрос так и останется без ответа.

“Если бы я могла вернуться в тот день, — задумчиво протянула Вайолет, — пожалуй, я бы постаралась уделить больше внимания матери, дала бы ей понять, что ее здесь ценят и уважают. Я бы попыталась проявить больше сочувствия и понимания к тем жизненным обстоятельствам, в которых она очутилась. Поверьте, когда психотерапевт критикует родителей или вступает с ними в конфликт, это никогда не идет на пользу ребенку. Да, иногда некоторые родители оказываются не готовы прислушаться к нашим словам, и что с того? Мне кажется, моей главной ошибкой было невольно создать у матери ощущение, что я ее осуждаю”.

ВЫУЧЕННЫЕ УРОКИ

Мы спросили у Вайолет Оклендер о том, какие главные выводы она сделала по итогам этих двух ситуаций. Какие уроки ей удалось извлечь? Вайолет решила снова вернуться к первой истории о мальчике, испугавшемся своих эмоций. “Нельзя было позволять первым успехам настолько вскружить мне голову. Я слишком сосредоточилась на собственных действиях и совершенно упустила из виду реакцию ребенка. Я прекрасно знаю, что детям намного сложнее выражать свои чувства, чем взрослым, особенно если их в одночасье переполняют противоречивые сложные эмоции. Да, в этом смысле дети куда более уязвимы, ведь их эго еще не до конца сформировалось, им пока не достает автономности для того, чтобы самостоятельно справиться со всеми чувствами. Таким образом, детям часто приходится идти на крайние меры и спасаться от внезапно нахлынувших эмоций посредством полного разрыва контакта. Ребенок закрывается в себе и просто отказывается дальше ходить к психологу. Мне нужно было принять во внимание прошлое мальчика и не перегибать палку. Это был очень ценный урок, который я буквально зарубила себе на носу. С тех пор в работе с такими детьми я всегда применяю совершенно иные подходы”.

Оба примера неудачной психотерапии, рассказанные Вайолет Оклендер, объединяла одна общая черта: и в том, и в другом случае она проделала неплохую работу с клиентами, однако не учла немаловажный фактор родителей, и ситуация вышла из-под контроля. Да, ей удалось выстроить хорошие доверительные отношения с детьми, но без поддержки со стороны родителей психотерапия была обречена на провал.

“Родители часто забирают детей из терапии слишком рано, когда нужное время еще не пришло”, — со вздохом сказала Вайолет, словно прокручивая в голове воспоминания обо всех ситуациях, когда ее старания оказались напрасными по воле родителей, на решение которых она так и не смогла повлиять. “Мы делаем лучшее, на что способны. Но как быть, если родители говорят, что их ребенок больше не нуждается в наших услугах? Здесь мы совершенно бессильны. Хотя бессильны ли? Кто знает, возможно, все намного сложнее”, — задумчиво добавила она.

ИСКУССТВО ПРОЩЕНИЯ

Мы не могли не заметить, насколько спокойно и снисходительно Вайолет Оклендер относится к собственным ошибкам, поэтому напоследок не удержались и спросили ее, как ей это удается. “У меня очень простой подход: если я осознала свою ошибку и вынесла из нее урок, который могу применить в работе с другими детьми, значит, настало время простить себя и двигаться дальше. Я стараюсь не заниматься излишним самобичеванием. Да, я сожалею, да, мне неприятно, но я сделала выводы. Зачем дальше себя корить?” — ответила она.

Уже под конец нашего разговора Вайолет не отказала себе в удовольствии и с добродушной издевкой бросила нам вслед: “А вы обещали, что будет забавно”. И было видно, что, невзирая ни на что, этот разговор дался ей нелегко.

Глава 6

Конфликтная часть меня

Ричард Шварц

Название этой главы выбрано не случайно: отличительная черта теории Ричарда Шварца — стремление изучить и проанализировать различные части, из которых складывается личность человека и семейная система, к которой такой человек принадлежит. В своей модели внутренних семейных систем Шварц сочетает традиционное системное мышление с более широким контекстом, который охватывает культурные, политические и интрапсихические факторы.

Из-под пера Ричарда Шварца вышло несколько книг, содержащих описание его уникального подхода, наиболее известная из которых — Internal Family Systems Therapy (Терапия внутренних семейных систем). Кроме того, Шварцу принадлежит ряд публикаций, в которых он предпринимает попытку синтезировать теорию и реальные прикладные исследования, включая такие работы, как Metaframeworks: Transcending the Models of Family Therapy (Метаконцепции. Выход за пределы моделей семейной психотерапии), Handbook of Family Therapy Training and Supervision (Пособие по подготовке специалистов и супервизии в семейной терапии), The Mosaic Mind: Empowering the Tormented Selves of Abuse Survivors (Мозаичный разум. Как укрепить измученное “я” у жертв насилия), а также популярную книгу Family Therapy: Concepts and Methods (Семейная терапия. Концепции и методы).

Ричард Шварц преподает в Институте семьи при Северо-Западном университете и консультирует клиентов в Центре “я”-лидерства в г. Ок-Парк, шт. Иллинойс, США.

АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВЗГЛЯД НА ЯВЛЕНИЕ ПЕРЕНОСА

Наш разговор с Ричардом Шварцем начался с обсуждения различных факторов, которые чаще всего приводят к терапевтическим катастрофам, и здесь Ричард решил воспользоваться представившейся возможностью и наконец-то высказаться о том, как его раздражает склонность некоторых терапевтов патологизировать своих клиентов. “Для многих наших коллег руководство DSM превратилось в подобие Священного Писания, и теперь, с кем бы они ни работали, они всегда смотрят на человека перед собой исключительно сквозь призму диагностической и статистической модели. Я понимаю, иногда это очень удобно. В своей карьере мне неоднократно доводилось иметь дело с жертвами сексуального насилия, и на каком-то этапе я перестал удивляться их рассказам о том, как предыдущий терапевт навешивал им ярлык пограничной, диссоциативной или депрессивной личности. И это не просто слова. Рассмотрим простой пример. Многие психотерапевты боятся клиентов, за которыми тянется репутация пограничных. Столкнувшись с человеком, терапевт провоцирует неосознанную неконструктивную реакцию со стороны определенной части личности клиента. Дальше возникает эффект снежного кома, способный довести до беды и клиента, и терапевта. Именно поэтому я предпочитаю избавить себя от целого вороха ненужных проблем и никогда не разбрасываюсь диагнозами”, — рассуждал Ричард.

Здесь мы попросили Дика подробнее рассказать о своем подходе, в котором отвергается использование традиционных диагнозов и вместо этого терапевт сосредоточен на выявлении и анализе так называемых “частей” личности клиента, ответственных за те или иные психические нарушения. “Я рассматриваю каждого человека — кстати, психотерапевтов это тоже касается — как сложную многокомпонентную систему, в центре которой расположено главное «я», а на него нанизываются многочисленные разноплановые аспекты или, если угодно, части личности. Именно поэтому клиентам удается невольно спровоцировать терапевта на нежелательную реакцию. Если некая неконструктивная часть личности вдруг выходит на первый план, мы получаем готовый рецепт терапевтической катастрофы. Когда я работаю с клиентами, мне нужно внимательно следить за тем, чтобы мое главное «я» все время оставалось у руля и контролировало ситуацию. Я называю это принципом «я»-лидерства. Да, все вспомогательные части моей личности по-прежнему при мне, однако я не позволяю им взять верх и перехватить управление, поскольку, должен признаться, некоторые из них склонны к достаточно экстремальным реакциям на окружающих. Будем считать, что это мой личный альтернативный взгляд на явление контрпереноса.

Самую коварную частичку себя, которая вечно втягивает меня в неприятные ситуации, я называю своим нетерпеливым “я”. Ему вечно хочется управиться со всем побыстрее, его раздражает, если психотерапия занимает слишком много времени. Если клиент умудрится наступить на эту больную мозоль, а я не сдержусь и отреагирую, человек на подсознательном уровне ощутит мое осуждение и, вполне закономерно, начнет сопротивляться и защищаться. Порочный круг замкнулся”.

ГЛАВНЫЙ ВИНОВНИК ПРОБЛЕМ

Итак, выходит, заклятый враг Дика — его нетерпеливое “я”, коварная частичка собственной личности, которой быстро становится скучно и которая стремится развлечь себя, пусть даже в ущерб клиенту, вынуждая Шварца спешить, хотя внутри он прекрасно понимает, что человек еще не готов двигаться вперед. Установив виновника всех проблем, мы решили разобраться с его “сообщниками” и поинтересовались у Ричарда, какие еще его части больше всего мешают ему в работе.

“Что ж, есть еще одна пакостливая частичка. Мне кажется, это достаточно распространенное явление, характерное для многих представителей мужского пола. Эта частичка терпеть не может, когда кто-то включает режим полной беспомощности и начинает вести себя чрезмерно требовательно. Я знаю, это далеко не лучшее качество для психотерапевта, но, когда мне попадается особенно капризный клиент, который словно впадает в детство и требует к себе слишком много внимания, я ничего не могу с собой поделать, и эта хладнокровная и бесчувственная часть меня внезапно берет верх. Да, я буду говорить человеку правильные и нужные слова, но при этом в моем голосе не будет ни капли сочувствия. Капризная частичка клиента почувствует эту реакцию и начнет вести себя еще более капризно. В итоге клиент чувствует себя покинутым, и у него начинается паника”.

К сожалению, то явление, которое только что описал Шварц, — горькая правда для многих представителей нашей профессии. Неприятно это признавать, однако худшие провалы в нашей карьере, самые страшные терапевтические катастрофы в нашей практике чаще всего происходят именно тогда, когда нам не удается обуздать свое раздражение на слишком капризных, слишком настырных и слишком требовательных клиентов. Разумеется, большинство людей, которые обращаются за помощью к психотерапевту, по определению пребывают в растерянном и беспомощном состоянии. Они приходят к специалисту, желая услышать ответы на свои вопросы, хотят, чтобы мы рассказали им, что и как нужно сделать, чтобы выйти из тупика. Однако слишком часто при встрече с такими людьми коварный внутренний голос у нас в голове срывается на крик: “Черт побери, сколько можно ныть?! Да оторви же ты, наконец, пятую точку от кресла и начни что-нибудь делать!”

Мы прекрасно понимали, о чем говорил Ричард, однако почему-то постеснялись делиться своими самонаблюдениями вслух и вместо этого попросили его привести конкретный пример терапевтической катастрофы.

“Вы хотите историю о моем провале?” — переспросил Шварц.

“Именно, — наседали мы, — о худшем в вашей карьере”.

“Ну, о худшем я вам, пожалуй, не расскажу”, — попытался увильнуть он.

“Тогда расскажите о случае, который вы ставите на второе место в своем личном рейтинге провалов”, — не сдавались мы.

“О втором, стало быть?” — задумчиво протянул Шварц.

“Ладно, пусть это будет случай из первой пятерки”, — мы решили пойти на уступки. Вдоволь поторговавшись, Ричард наконец приступил к своему рассказу.

Я БЫЛ НЕ ГОТОВ

Случай, о котором Дик решил рассказать, произошел много лет назад. Мы обратили внимание, что практически все терапевты, с которыми мы проводили интервью, старались выбрать историю из отдаленного прошлого. Возможно, это связано с тем, что раны от более недавних провалов по-прежнему были слишком свежими и болезненными, чтобы говорить о них на публике.

“Так сложилось, что в самом начале своей карьеры мне выпало работать с жертвами насилия. Честно говоря, я был к этому не готов. Я взялся за эту работу, не имея за спиной толкового супервизора, и мне буквально приходилось наощупь двигаться в потемках. Кроме того, я был откровенно не подготовлен к тому, насколько резкие перемены могут происходить с подобными людьми в процессе терапии.

Как-то раз ко мне пришла одна клиентка. Временами она вела себя ужасно капризно, и та самая хладнокровная частичка меня, о которой я упоминал, очень остро на нее реагировала. В ответ клиентка сильнее капризничала и требовала к себе еще больше внимания. На каком-то этапе, когда она поняла, что я не собираюсь вестись на ее приемы, у нее включилась ее яростное “я”, которое зацепило за живое еще одну не лучшую часть моей личности: “я” конфликтное и критикующее. Я начал воспринимать ее поведение в штыки. Я прочно укрепился во мнении о том, что она пытается мною манипулировать, и еще одна, третья потаенная часть моей личности начала ее откровенно бояться. При таком негативном настрое неудивительно, что я приходил в ужас, стоило мне завидеть ее имя в расписании. Каждый раз, когда приближалось время сессии с ней, я с замиранием сердца надеялся, что она не придет. Конечно, такое отношение к клиенту невозможно долго скрывать. Я пытался, но сами понимаете, это бесполезно”.

Когда Шварц больше не мог сдерживаться и его негатив по отношению к клиентке начал понемногу проявляться во время сессий, девушка быстро уловила осуждающие нотки в его голосе и почувствовала себя еще более ничтожной. Ричард подчеркнул, что это типичная ситуация для многих жертв насилия, когда их неконструктивные реакции еще больше усиливают в них чувство собственной ничтожности. “Ей нужно было доказать мне, что я не прав. Она начала отпускать по поводу меня язвительные замечания, критически комментировать все, начиная от моей манеры работы и заканчивая моим выбором одежды. Ситуация стремительно обострялась”, — вспоминал Ричард.

С БОЛЬНОЙ ГОЛОВЫ НА ЗДОРОВУЮ

Мы поинтересовались у Ричарда, что, как ему кажется, стало главной причиной терапевтической катастрофы в данном случае. У нас уже было несколько гипотез, но мы хотели выслушать его мнение. Вынуждены признаться, ответ Ричарда Шварца нас немало удивил.

“К терапевтической катастрофе привело то, что мне было не с кем проконсультироваться. Когда неконструктивная часть твоей личности берет верх и выходит на первый план, как это произошло в моем случае, ты даже не замечаешь того, что поступаешь неправильно. Мы, психотерапевты, прекрасно умеем оправдывать собственные эмоции, слова и действия, обвиняя клиента во всех грехах. Мы утверждаем, что клиент сумасшедший, жалуемся на то, до чего же он нас достал. Потом на каком-то этапе мы понимаем, что такой клиент превратился в слишком большую обузу для нас и отчаянно ищем способы переложить свою проблему с больной головы на здоровую: упечь его в больницу или перенаправить к другому специалисту”.

“Именно так вы и поступили в этой истории?” — мы рискнули сделать смелое предположение.

“Да, в конце концов именно так и произошло. Ее госпитализировали, а я выдохнул с облегчением. А потом за ее случай взялся кто-то другой”, — ответил Шварц.

“С одной стороны, вам все же удалось от нее сбежать, а с другой — вы все еще не можете выбросить эту ситуацию из головы, и эта клиентка по-прежнему вас преследует”, — резюмировали мы.

“В точку, — согласился Дик, — только потом, когда я поднаторел и набрался опыта, я осознал, в чем заключалась моя ошибка. До этого меня распирало от праведного гнева, и я считал, что в этой ситуации был прав от первой до последней секунды. Со временем я пришел к тому, что нужно было поступить иначе. Это осознание до сих пор не дает мне покоя”.

РАБОТА С СОБСТВЕННЫМИ “Я”

Мы спросили у Ричарда Шварца, какие выводы он сделал из этой неприятной ситуации. В ответ он неожиданно признался, что данный опыт отложился у него в памяти не столько как история провала, сколько как история непрерывной эволюции и развития, научившая его чаще обращать внимание на неконструктивные стороны собственного “я” и более умело с ними работать.

“После случившегося у меня не было другого выбора, кроме как поймать свое неконструктивные «я» на горячем, рассмотреть его под микроскопом и начать с ним работать: поговорить с ним, выслушать его, понять, почему оно берет надо мной верх и активно включается в игру в ответ на те или иные действия клиента. Мне пришлось научиться доверять себе, не закрываться и не отгораживаться от себя даже в те моменты, когда ярость, капризность, требовательность и другие стороны личности человека в кресле напротив цепляют мое конфликтное «я» за живое”, — пояснил Дик.

Так какие же уроки другие психотерапевты могут извлечь из этого случая?

“Во-первых, нужно прилежно и старательно выполнять свою работу. Научиться вовремя ловить себя на явлении контрпереноса, на различных мыслях и защитных механизмах, спровоцированных поведением другого человека. Вместо того чтобы всецело приковывать свое внимание к клиенту, необходимо время от времени заглядывать внутрь себя и следить за тем, что происходит в вашей голове. Многие терапевты часто не замечают свои реакции и полностью упускают из виду этот немаловажный фактор”.

Видимо, в прошлом Ричард Шварц немало думал на эту тему, и у него наготове был целый ряд рекомендаций. Он призвал коллег по цеху обращать больше внимания на собственные мысли и чувства в процессе терапии. Посоветовал почаще прислушиваться к себе, следить за проявлениями различных сторон собственной личности и выявлять те аспекты своего “я”, которые больше всего мешают в работе. Самое главное, считает Дик, не зацикливаться исключительно на клиенте и не перекладывать всю вину на него, если терапия вдруг пошла не по плану. Если клиент начинает вести себя неподобающим образом, вместо того чтобы возмущаться таким поведением, терапевту следует внимательнее присмотреться к себе и подумать, что в его словах или действиях могло послужить причиной подобной реакции.

Действительно, когда у нас возникают проблемы в работе с клиентом, первое, что мы обычно делаем, — инстинктивно пытаемся свалить всю ответственность на своего визави, записывая его в категорию “проблемных” и упрекая в чрезмерном сопротивлении. Не зря еще в самом начале главы Ричард Шварц упомянул о том, как охотно многие психотерапевты навешивают на своих клиентов ярлыки и за глаза обзывают пограничными, нарциссами или истериками.

“Не поймите меня неправильно, я не имею ничего против официальных диагнозов. Однако считаю, что все негативные коннотации, которые тянутся за подобными ярлыками, вредят процессу психотерапии: стоит специалисту заслышать диагноз, как его воображение рисует картинку, которая далеко не всегда соответствует действительности. Так зачем же тратить столько времени и усилий на заранее обреченные на неудачу попытки подобрать правильный ярлык?” — задумчиво протянул Ричард.

НЕБОЛЬШОЙ ДРУЖЕСКИЙ СОВЕТ

Мы предложили Дику поделиться еще парочкой дружеских советов, которые, по его мнению, помогли бы другим терапевтам избежать похожих ловушек, потенциально влекущих за собой терапевтическую катастрофу. Шварца не пришлось просить дважды. Оказалось, у него в запасе были рекомендации и для новичков, и для более опытных коллег.

“По вполне понятным причинам многие начинающие терапевты чувствуют себя в присутствии клиентов очень растерянно и нерешительно, а клиенты на интуитивном уровне за версту чуют их неуверенность. Если человек замечает, что его психотерапевт нервничает и колеблется, он неосознанно начинает сопротивляться и противиться терапии, причем в некоторых случаях его даже сложно за это упрекнуть. Подобное сопротивление, в свою очередь, еще больше пугает терапевта. Возникает эффект снежного кома.

Работая с терапевтами-новичками, я в первую очередь пытаюсь помочь им справиться со своим тревожным «я», которое в зависимости от склада характера побуждает их или чрезмерно давить на клиента, или, наоборот, занимать совершенно пассивную позицию и позволять человеку в кресле напротив делать все, что тому заблагорассудится. В итоге многие начинающие терапевты склонны быстро терять терпение”.

Дальше Ричард Шварц пустился в размышления о том, как постоянное давление извне и стремление к быстрым результатам привело к возникновению целого направления краткосрочной психотерапии и организованной психиатрической помощи в начале 1990-х годов. “На мой взгляд, эта лихорадочная спешка, которая почему-то воспринимается многими как данность, все усложняет. Как только клиент заметит, что вы торопитесь, он непроизвольно начнет саботировать процесс, и порочный круг замкнется”, — продолжал Ричард, сокрушаясь о том, что сегодня современная отрасль психотерапии насквозь пропитана этой атмосферой безумной гонки за результатом.

“Когда я занимаюсь подготовкой начинающих специалистов, я стремлюсь помочь своим подопечным избавиться от множества ложных предубеждений и мифов. А в нашей профессии этого добра в избытке. Вот, к примеру, один распространенный миф. Многие почему-то считают, что во время сессий нужно прятаться от клиента за щитом скупого, сухого профессионализма. Нельзя показывать человеку, что вас действительно заботят его проблемы, нельзя давать ему надежду из страха того, что в итоге она окажется ложной. Очень вредный миф”.

Рассуждая о мифах, Ричард Шварц упомянул еще один любопытный феномен. Многих психотерапевтов еще на этапе подготовки учат быть максимально непроницаемыми. Если клиент вдруг задает вопрос о наших мыслях и чувствах по тому или иному поводу, мы увиливаем от ответа и уклончиво переспрашиваем, а почему он интересуется. “Такая манера доводит часть личности клиента, нуждающуюся в одобрении извне, до белого каления, причем я не понимаю, ради чего. Почему бы просто не взять и не ответить?” — задался риторическим вопросом Ричард.

ИСКУССТВО ИЗВИНЯТЬСЯ

Многие молодые специалисты, которые только закончили психологический факультет, склонны верить, что каждая без исключения сессия в их жизни будет проходить идеально, как по учебнику. Когда же реальная жизнь неизбежно вносит свои коррективы и взаимодействие с клиентом происходит не так гладко, как они рассчитывали, начинающие терапевты быстро впадают в панику и могут наделать ошибок. Ни один терапевт не признается клиенту в допущенных ошибках и тем более не извинится за них, не так ли? Человек, у которого нам посчастливилось взять интервью, был исключением из этого правила. Так повелось, что Дик Шварц был знаменит своей экзотичной привычкой извиняться перед клиентами. По крайней мере, в прошлом он не раз делал это прямо у нас на глазах.

“Большинству клиентов очень нравится, когда терапевт просит у них прощения за допущенный промах. Я знаю из собственного опыта. Попробуйте поставить себя на место клиента и посмотреть на эту ситуацию его глазами: «Наконец-то кто-то не просто услышал и принял во внимание мое мнение, а открыто признал собственную неправоту, вместо того чтобы напирать на авторитет и вечно выставлять меня виноватым, как постоянно делали мои родители»”.

У нас даже закралась мысль о том, что Шварц просит у клиентов прощения специально, словно используя извинения как хитрый прием для того, чтобы придать клиенту уверенности и побудить его проявлять инициативу. Ричард заверил нас, что делает это никак не ради клиента, а исключительно ради себя.

РАБОТА С СОПРОТИВЛЕНИЕМ

Дальше Дик принялся сокрушаться, что в нашей сфере сложилось крайне превратное представление о том, что же такое сопротивление со стороны клиента. “Мне кажется, что, если клиент противится терапии, это его право. В дело вступают защитные механизмы его «я», главная функция которых и заключается в том, чтобы оберегать «хозяина» и не позволять терапевту завести его туда, куда он еще не готов углубляться. По сути, сопротивление — это сигнал, что настало время замедлиться, сделать паузу и лишний раз удостовериться в том, что вы точно знаете, что делаете. Уважительное отношение к подобным стоп-сигналам — залог равновесия и благополучия клиента в индивидуальной и в семейной терапии. Вместо того чтобы давить на человека и пытаться силой сломить его сопротивление, прислушайтесь к его опасениям и страхам, поинтересуйтесь у него, как он сам видит дальнейшую работу. Поверьте, при таком подходе со временем сопротивление сойдет на нет”.

Пожалуй, больше всего в этом разговоре нас поразило то, до какой степени Ричард Шварц был готов брать на себя ответственность за результат своей работы, вместо того чтобы приписывать все заслуги клиенту в случае успеха или обвинять его в сопротивлении и отсутствии мотивации в случае провала. Как мы не раз замечали, если исход терапии по тем или иным причинам оставляет желать лучшего, многие специалисты пытаются свалить вину на клиента. Если совсем не получается выставить его виноватым, они принимаются яростно критиковать саму терапевтическую модель: конечно, проблема именно в ней, теория подвела, подход оказался слишком ограниченным. В отличии от них Дик Шварц не боится занимать куда более рискованную позицию: если что-то пошло не так, в первую очередь он ищет проблему в себе.

“Да, мой взгляд на психотерапию может показаться кому-то неудобным и опасным для собственного эго, обычно я вкладываю в эту работу частичку себя. Мой подход требует на порядок больше эмоциональной вовлеченности со стороны психотерапевта, и чтобы выйти на этот уровень, необходимо для начала убрать собственные защитные барьеры. Разумеется, не все, но с самыми распространенными защитными механизмами, которые вынуждают держать с клиентом дистанцию, все же придется распрощаться”, — объяснял Ричард.

Нам показалось, что отношение психотерапевта к своим ошибкам можно представить в виде некой шкалы, на которой нашлось бы место всем участникам нашего проекта. На один конец спектра можно было бы поместить людей, которые привыкли приписывать провал (или успех) терапии исключительно клиенту; в конце концов, именно ему положено проделать основную часть работы в процессе терапии, и именно ему предстоит жить с последствиями своих действий. Если клиент недостаточно мотивирован, недостаточно сосредоточен, недостаточно нацелен на результат, терапевту не остается ничего другого, кроме как умыть руки. А на противоположном конце шкалы находятся такие люди, как Ричард Шварц, которые рассматривают итог проделанной работы исключительно как производную собственных навыков и затраченных усилий и категорически отказываются делить с клиентом ответственность за полученный результат.

“Пожалуй, из ранее сказанного мною вы уже поняли, каких взглядов на психотерапию я придерживаюсь. Я верю в то, что, если мне удастся следовать заветам собственной теории и не позволять различным сторонам моей личности брать верх над основным «я», вероятность терапевтической катастрофы сводится практически к нулю. Если терапия не принесла желаемого результата, значит, где-то я оплошал и упустил контроль. Я вообще не люблю оперировать такими категориями, как успех и провал, поскольку исход психотерапии определяется множеством различных критериев, которые далеко не всегда соответствуют этим традиционным понятиям, а иногда цели, которые я преследую в работе, и вовсе противоречат устоявшимся представлениям о желаемом результате. Как бы то ни было, если моему «я» удается найти общий язык с «я» клиента, бережно и обходительно разобраться с его защитными механизмами и добраться до травмированной стороны личности, значит, никакие терапевтические катастрофы мне не грозят”, — подытожил Ричард Шварц.

Глава 7

Жду не дождусь, пока вы уйдете

Уильям Глассер

Уильям Глассер — один из самых влиятельных теоретиков в истории психологии и психотерапевтического консультирования. Положив начало новому направлению в психотерапии под названием терапия реальностью, Глассер совершил революцию в отрасли, а его классические труды Positive Addiction (Позитивная зависимость), Reality Therapy (Терапия реальностью), Choice Theory (Терапия выбора) и Reality Therapy in Action (Терапия реальностью в действии) произвели настоящий фурор в среде специалистов. Даже когда Уильяму перевалило за 70, он по-прежнему оставался ярым сторонником школьной реформы. Из-под его пера вышел ряд знаменитых книг по педагогике, в том числе Школы без неудачников, The Quality School (Качественная школа), Choice Theory in the Classroom (Терапия выбора в аудитории) и The Quality School Teacher (Качественный школьный учитель), на страницах которых Глассер стремился применить свою теорию обучения к школьной обстановке, где дети, по его мнению, больше всего нуждаются в помощи. В конце жизни Уильям переключил свое внимание на психологию клиентов, страдающих хроническими медицинскими заболеваниями, и выпустил еще одну крайне любопытную книгу Fibromyalgia: Hope From a Completely New Perspective (Фибромиалгия: надежда с новой точки зрения).

В последние 15 лет жизни[1] Уильям Глассер отказался от практики и не принимал клиентов, кроме как в рамках демонстрационных сессий на семинарах и лекциях, однако он уделял немало времени теоретическим изысканиям и научным исследованиям в области психотерапии. В своих последних работах What Is This Thing Called Love (Что же такое любовь), Getting Together and Staying Together (Сойтись и не расстаться) и Every Student Can Succeed (Каждый ученик способен преуспеть) Уильям продолжал продвигать идею развития внутренне контролируемых методов повышения личностной эффективности.

ОГЛЯДЫВАЯСЬ НАЗАД

Билл Глассер настолько горел желанием помочь проекту, что сходу начал нашу беседу с извинений: “Честно говоря, я долго думал, но так и не смог припомнить ни одну действительно катастрофическую ошибку в своей карьере. Если такие и были, они давно стерлись из моей памяти”.

“Отрицание — лучший друг терапевта”, — не сдержался и подколол его Джеффри Коттлер.

“Ох, это мой закадычный приятель. Я просто мастер отрицания. Моя память едва ли хранит неприятные воспоминания больше пары минут. Наверное, склероз”, — подтвердил Билл.

Уильям Глассер лукавил. Он превосходно помнил все 50 лет своей карьеры в психиатрии, и дело было не в забывчивости. Само понятие неудачи как таковое всегда было для Уильяма Глассера загадкой. Для него констатировать неудачу было все равно, что признать собственное поражение, поэтому он посвятил немало времени и усилий тому, чтобы раз и навсегда вычеркнуть слово “неудача” из своего словаря. Билл даже назвал одну из своих книг Школы без неудачников, словно подчеркивая, насколько важно пересмотреть свое отношение к жизни и сосредоточиться на собственных действиях и их последствиях, а не на негативной оценке результата.

Впрочем, оглядываясь назад на свою полувековую карьеру, Уильям Глассер все же припомнил в ней две истории, достойные упоминания в нашей книге. И в том, и в том другом случае клиенты Уильяма покончили с собой, однако он до сих пор не мог взять в толк, что сделал неправильно и как можно было бы предотвратить трагедию.

“Начнем с первого случая. В то время я как раз работал психиатром в ортопедической больнице. У нас лежал один клиент с мучительными болями в спине, которые не удавалось купировать даже самыми сильными препаратами. Невооруженным глазом было видно, что он балансирует на грани самоубийства. Я мгновенно заметил суицидальные тенденции и предпринял все возможные меры предосторожности. Я велел перевести его в психиатрическое отделение. Написал в его медкарте, что он представляет угрозу для себя и склонен к самоубийству. Лично поговорил с медсестрами и попросил внимательно присматривать за ним. В то время у меня в стационаре было не так много клиентов, но я все равно решил перестраховаться и сделать лишний обход, чтобы предупредить весь персонал на смене. Я сказал, что это не шутки и этот парень действительно готов при первом удобном случае наложить на себя руки. Я сделал все, что мог, и со спокойным сердцем отправился домой. Буквально той же ночью, в четыре часа утра, мне позвонили и сказали, что он повесился, обмотав петлю вокруг стойки кровати.

Его родственники подали на меня в суд. Это был первый раз в моей жизни, когда мне довелось предстать перед судом, потому что больничная страховка на меня не распространялась, а моя профессиональная ответственность была застрахована всего на 5 тыс. долларов. Честно говоря, я и представить себе не мог, что когда-нибудь окажусь на скамье подсудимых. К счастью, когда судья услышал мою историю и посмотрел мои врачебные записи, он немедленно снял с меня все обвинения”.

В РАСТЕРЯННОСТИ

Уильям Глассер сделал паузу и подчеркнул, что, несмотря на настоящую трагичность этой истории, она, по его убеждению, не соответствовала определению терапевтической катастрофы. Здесь не было ни ошибки, ни просчета, ни промаха. Второй случай, о котором Билл решился рассказать, до сих пор не давал ему покоя. Как-то раз Уильям работал с одной женщиной, которая решила уйти от мужа. Узнав о ее намерениях, супруг пригрозил наложить на себя руки, если она не передумает. Глассер сразу понял, что это не просто блеф. Муж клиентки был состоятельным человеком, который привык всегда добиваться желаемого. Его угрозы самоубийства звучали более чем убедительно. Когда ему стало известно о том, что бывшая жена собирается уехать за границу, он впал в отчаяние и стал умолять ее приезжать к нему хотя бы на два месяца в год.

“Жена все-таки переехала в Испанию. Перед ее отъездом у нас состоялась последняя встреча, и я был настолько растерян, что даже не знал, как быть и что говорить. Я сообщил ей о ситуации и предупредил, что очень обеспокоен поведением ее супруга. Я прямо сказал клиентке, что, судя по всему, если она не согласится на эти несчастных два месяца, он действительно что-то с собой сделает. Я до сих пор понятия не имею, насколько это было правильно. Воспоминания о том разговоре преследуют меня по сей день”.

Женщина была настроена решительно и не поддалась на увещевания терапевта. Она заявила, что не собирается вестись на “дешевый шантаж”, и что бы там ни вытворял ее благоверный, отныне это ее больше не касается. Глассер же психиатр? Психиатр. Пусть и вправляет ему мозги.

“Я не знал, куда бежать и кому звонить. Ее бывший супруг не походил на сумасшедшего, а в те времена у психиатра не было ни малейшего шанса принудительно госпитализировать человека, который навскидку казался совершенно вменяемым. Я думал обратиться в полицию. Я хотел поговорить с ним, однако понятия не имел, как к нему подступиться”.

В конце концов Уильяму удалось вывести мужчину на разговор. Он предложил ему помощь и попытался взять с него обещание не совершать непоправимую ошибку. В ответ тот рассмеялся и заявил, что это его жизнь и он волен делать с ней все, что ему заблагорассудится. Билл взывал к его разуму и уговаривал его добровольно лечь в больницу, но эта идея еще больше рассмешила мужчину. “С чего бы вдруг, — с хитрой улыбкой сказал он Глассеру, — мне по доброй воле сдаваться врачам, которые помешают мне наложить на себя руки?”

В его словах звучала ужасная логика. В итоге Уильям потребовал от бывшей клиентки письменное заявление о том, что она предупреждена о ситуации и тем не менее решила ничего не предпринимать. Поскольку за годы брака женщина устала от манипуляций и не чувствовала ни капли ответственности или вины, она выполнила просьбу Глассера. Таким образом Билл подстраховал себя от еще одного судебного иска.

“В тот роковой день он должен был прийти ко мне на очередную встречу, но так и не явился. Я позвонил ему домой. Никто не снял трубку. Предчувствуя худшее, я запрыгнул в машину и проехал 15 км до его дома. Я барабанил в наглухо запертую дверь и кричал что есть мочи. Я знал, что он дома, поэтому вызвал полицию. К тому моменту, как на место приехал наряд и полицейские выломали дверь, мужчина был уже мертв”.

АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ВАРИАНТЫ

Уильям Глассер до сих пор часто размышляет о том, как можно было предотвратить трагедию. “Что я сделал не так? Была ли это терапевтическая катастрофа?” Он все еще не знает однозначного ответа на вопрос.

История завершилась ужасно, но по большому счету Уильям действовал исключительно профессионально.

Когда мы спросили о том, как бы он поступил, если бы мог переиграть ситуацию, Билл развел руками. Было очевидно, что даже спустя много лет воспоминания о печальной судьбе этого мужчины по-прежнему не дают ему покоя. К удивлению для нас, слова Уильяма Глассера пришлись бы скорее в пору философу-гуманисту, чем основоположнику системного подхода к психотерапии, ориентированного на решение проблемы, и это как нельзя лучше изобличало ту боль, которой до сих пор отзывалась в его душе эта старая рана.

“Если бы я мог переиграть ситуацию, я бы уделил ему больше времени и внимания. Впоследствии я не раз делал это с другими людьми. Я просто был бы рядом с ним, постарался бы показать ему, что мне правда не все равно”, — задумчиво протянул Глассер. “Это был самый удручающий случай за все годы моей практики”, — после короткой паузы добавил он.

ЧТО-НИБУДЬ ИЗ НЕДАВНЕГО

Поскольку обе истории произошли много лет назад, мы решили, что этого недостаточно, и принялись наседать на Глассера, уговаривая его рассказать что-нибудь посвежее. Должен же у него быть для нас другой пример терапевтической катастрофы из относительно недавнего времени.

“Метод, который я практикую, — назидательно пояснял Уильям, — оставляет не так много пространства для неприятных ситуаций. Я не люблю копаться в прошлом клиентов. Они рассказывают мне о том, что их беспокоит, а я внимательно слушаю. Мой главный принцип — всегда концентрироваться на настоящем. Что толку постоянно говорить о симптомах и задавать одни и те же вопросы: “А вы расстроены? Несчастны? Вам тревожно? Вы напряжены? Вы в депрессии? У вас панические атаки?” Я никогда так не делаю. И вообще, прошу покорно извинить меня, но я правда не припомню, чтобы я в последнее время влипал в какие-нибудь передряги”.

Нас снова поразило, насколько Уильям Глассер держался молодцом во время этого некомфортного для него разговора. Он вызвался поговорить на тему, которая в принципе не вписывалась в его привычное восприятие действительности. Пожалуй, если бы не близкая дружба с Джоном Карлсоном, Билл в жизни не согласился бы на это интервью. Мы поинтересовались, как проходят его демонстрационные сессии, не сталкивался ли он в последнее время с неприятными сюрпризами во время подобных тщательно спланированных выступлений. Не сталкивался? Ни разу? Хорошо. А как насчет супервизии с терапевтами, которых он обучал своей модели терапии реальностью? Ах, не занимается супервизией? Может быть, ему вспомнится какой-нибудь промах во время преподавания на семинарах и лекциях? Ничего такого? Как оказалось, Уильям Глассер обладает невероятным умением снисходительно относится к себе, которому нам обоим с нашим перфекционизмом стоило бы у него поучиться.

Мы намеревались было досрочно закончить наше интервью, как Уильям все же решил копнуть поглубже и выудил из закромов своей памяти еще один любопытный случай. После дежурной ремарки о том, что он все равно не уверен, можно ли считать эту историю примером терапевтической катастрофы, он приступил к рассказу.

“Ко мне на прием пришла состоятельная дама из Беверли-Хиллз, мать троих дочерей, с которыми я уже какое-то время работал. Я даже не помню, с какой именно проблемой она ко мне обратилась, но я вам скажу одно: еще ни одна женщина в мире никогда не выводила меня из себя так, как эта дама. Она могла бы смело соревноваться за звание самой взбалмошной, беспардонной и несносной персоны, которую я только знавал в своей жизни.

В те времена у меня было туго с практикой, и мне отчаянно были нужны клиенты. Я был готов ухватиться за любой случай, даже если сама проблема выеденного яйца не стоила. Честно говоря, я согласился работать с ней только потому, что боялся, как бы она не отговорила ходить ко мне своих дочерей, а целых три клиента для моей тогдашней практики были бы ощутимой потерей. Судя по всему, матери понравилось то, как моя терапия влияла на ее дочерей, если она сама захотела пройти несколько сессий со мной.

Как вы догадались, эта женщина, мягко говоря, не вызывала у меня особой симпатии. Помнится, она все время только и делала, что хвасталась богатством и связями своих родственников, и постоянно приговаривала, что ее семейство легко открывает двери в кабинет губернатора Калифорнии. Я видел ее первый раз в жизни, но одного часа в обществе это дамы хватило мне с головой, чтобы проникнуться к ней глубочайшим презрением.

Когда сессия уже подходила к концу, я допустил непростительную ошибку и прямо высказал ей все, что о ней думаю. У нее отвратительный характер. С ней неприятно находиться рядом. Она обычная необразованная хамка, умудрившаяся удачно выйти замуж за богатого парня и возомнившая себя кем-то, кому должны кланяться все вокруг, включая губернатора Калифорнии.

Я сказал, что мне неприятно даже с ней разговаривать. Мне не нравится ее манера поведения. Она вызывает во мне неприятие и враждебность. «Жду не дождусь, пока вы уйдете», — бросил ей я в качестве завершающего аккорда”.

Билл задорно рассмеялся, воспоминая о собственной безрассудной выходке. К его глубочайшему разочарованию женщина не то, что не вспылила в ответ, а, казалось, даже не обиделась на его тираду. Она встала и вышла с выражением глубочайшего удовлетворения на лице, словно только что доказала всем, что этот некомпетентный психиатр Глассер вовсе не такой хладнокровный и рассудительный, каким пытался казаться. В конце концов, именно ради этого она сюда и пришла.

После долгих размышлений Уильям Глассер пришел к заключению, что последний случай все же можно расценивать как пример терапевтической катастрофы, поскольку он так и не помог ни дочерям, ни матери. Он позволил ей задеть себя за живое. С другой стороны, Биллу удалось вынести из этого опыта немаловажный урок. “С тех пор я всегда старался вести себя более сдержанно. Это был первый и последний случай, когда я сорвался на клиента”.

Даже спустя много лет Биллу стыдно за свой промах. “Ей удалось выставить меня некомпетентным психиатром. Мне нужно было лучше делать свою работу. А вдруг женщина действительно пришла ко мне за помощью, а я так грубо ее прогнал?” — подытожил он.

РАЗБЕРЕМСЯ С ТЕРМИНОЛОГИЕЙ

В стремлении помочь Уильяму Глассеру осмыслить эти примеры далеко не самой безупречной работы мы решили сделать шаг назад и для начала разобраться с терминологией. В конце концов, для того чтобы понять, можно ли считать ту или иную ситуацию терапевтической катастрофой или нет, нужно сначала определиться с тем, что же такое терапевтическая катастрофа. Как оказалось, у Уильяма было вполне конкретное представление о том, что представляет собой провальная психотерапия, которое идеально вписывалось в его теоретические изыскания.

“Мне кажется, терапевтическая катастрофа случается, когда терапевт прямо или завуалировано дает клиенту понять: «Вы не в своем уме. Вы ни за что не сможете позаботиться о себе без моей помощи». Именно такому подходу меня в свое время учили в ординатуре: шизофреники — это душевнобольные люди, к которым никогда не вернется рассудок. Я всегда считал, что это в корне ошибочный подход. Насколько бы сумасшедшим ни казался мне сидящий напротив человек, я никогда раньше времени не списывал его со счетов. Даже когда мне доводилось работать с откровенно неадекватными клиентами, я твердо знал, что вскоре лечение принесет плоды, и человек по крайней мере сможет внятно со мной разговаривать. В подавляющем большинстве случаев так и происходило. Да, невозможно просто взять и исцелить шизофреника, однако подобный опыт убеждал меня в том, что сумасшествие — это скорее не болезнь, а в каком-то смысле личный выбор человека, который не хочет быть вменяемым”, — рассуждал Уильям Глассер.

Уильяму, посвятившему не один десяток лет популяризации идеи о том, что у каждого человека куда больше свободы выбора и возможностей влиять на свою жизнь, чем принято считать, досадно осознавать тот факт, что его взгляды до сих пор встречают сопротивления в профессиональной среде. Как бы Билл ни старался, многие специалисты, особенно медики, продолжают настаивать на том, что в основе душевных расстройств лежат органические причины, а медикаментозные препараты — лучшее лечение.

“Терапевтическая катастрофа, — продолжал Глассер, — случается, когда вы убеждаете клиента в том, что он болен и никто кроме вас не сможет ему помочь; когда вы говорите человеку, что с ним что-то не так, что ему не справиться самому и что только вы способны разобраться в его проблемах”.

Было очевидно, что Билл сел на своего любимого конька. Когда речь зашла о его уникальном понимании концепции терапевтического успеха и терапевтической катастрофы, в его голосе зазвучал неподдельный энтузиазм. Он припомнил, как еще в начале 1960-х опубликовал свою первую книгу под названием Mental Health or Mental Illness? (Душевное здоровье или душевная болезнь?). В то время Уильяму Глассеру как раз предстояло сдавать аттестационный экзамен по неврологии, и в одном из билетов ему попался вопрос о том, чем эмоция отличается от аффекта. Сам факт того, что ведущие психиатры и неврологи того периода искреннее верили, что тонкое различие между этими двумя понятиями имеет настолько важное значение, что его нужно выносить на экзамен, окончательно укрепил Уильяма в его убеждении о том, что эти люди понятия не имеют, как правильно лечить клиентов.

ДЕМОНСТРАЦИЯ ОШИБОК

Мы решили расспросить Уильяма Глассера об одном явлении, которое всегда вызывало у нас беспокойство. Ведущие эксперты в области психотерапии регулярно проводят семинары, читают лекции, выступают с презентациями, пишут книги на тему своих подходов и в подавляющем большинстве случаев делятся исключительно историями успеха, стыдливо замалчивая неудачи.

Мы предложили Биллу порассуждать о том, что важнее: хорошее впечатление или подлинная демонстрация всей подноготной процесса психотерапии, включая те нюансы, которые обычно остаются за закрытыми дверями. Было видно, что тема пришлась Уильяму по душе. “О, вы обратились по адресу, перед вами человек, который, провел больше семинаров и лекций, чем любой другой специалист в этой сфере. Во-первых, я никогда не снимаю демонстрационные видео. Если я хочу показать свою модель зрителям, я всегда делаю это вживую с реальным человеком, который либо играет роль клиента, либо играет самого себя”, — пустился он в объяснения.

“Ага, попался!” — мысленно воскликнули мы. Вот мы и раскрыли секрет успеха демонстрационных сессий Уильяма Глассера: во время своих выступлений Билл практически никогда не попадает в неприятные ситуации, потому что его клиенты просто играют роль. Когда человек играет, даже если в том или ином виде играет себя, это в любом случае сопряжено с меньшей степенью эмоционального накала. Как Уильям упоминал ранее, он предпочитает не копаться в болезненном прошлом и сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас. Наконец, его модель, построенная на проблемно-ориентированном подходе, носит крайне структурированный характер и практически не оставляет пространства для импровизации.

“Когда я выступаю на конференциях, меня мало заботит мысль о том, что клиент-доброволец может выкинуть на сцене что-нибудь эдакое. Это вполне нормально. Но что я считаю ненормальным, нечестным и несправедливым, так это выпускать выхолощенные смонтированные ролики. Даже в своей книге Reality Therapy in Action (Терапия реальностью в действии) я несколько раз указывал на собственные ошибки. В книге есть момент, где я открыто говорю, что поступил неправильно”, — продолжал Уильям.

Это показалось нам по-настоящему необычным. Чаще всего, когда авторы приводят в своих книгах или статьях примеры из практики, они выбирают случаи, которые идеально вписываются в их теорию, намеренно сторонясь неоднозначных ситуаций или историй, которые могут выставить их детище в не лучшем свете. На страницах своих книг Уильям Глассер с поразительной честностью показывал собственные просчеты. “Любой терапевт может допустить ошибку в работе с клиентом. Мы это прекрасно знаем. Обычно мы понимаем, что сделали что-то не так, если клиент замыкается или уходит в себя. Из видеоролика такие моменты можно вырезать, и именно поэтому я предпочитаю живые демонстрации”.

Мы снова стали наседать на Глассера, требуя привести пример допущенных им ошибок, однако он решил сменить тему и провести аналогию между пирамидой потребностей Маслоу и собственной теорией выбора. Уильям пояснил, что поскольку люди генетически запрограммированы хотеть любви, одобрения и принадлежности к коллективу, мы подсознательно склонны избегать слов и действий, которые потенциально могут оттолкнуть от нас окружающих, невольно стремясь говорить именно то, что собеседник хочет от нас услышать. Конечно же, подчеркнул он, это общий принцип, который далеко не всегда работает, когда людям приходится адаптироваться к различным условиям.

“У меня в голове есть стройная и понятная теория, которая в большей степени определяет мои слова и действия. Беда в том, что мне далеко не всегда удается следовать собственным постулатам. Иногда я перегибаю палку. Иногда слишком увлекаюсь и забываю о том, что перед тем, как указывать клиенту на неправильные выборы и ошибочные решения, нужно сначала выстроить близкие и доверительные отношения”, — внезапно признался он.

НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ

Несмотря на то что Уильям Глассер известен в профессиональной среде как специалист по краткосрочной терапии и педагогической психологии, с возрастом он стал все больше ценить такую, казалось бы, банальную вещь, как простые человеческие отношения. Уильям снова вернулся к истории мужа-самоубийцы и задумался о том, что еще мог бы сделать тогда, чтобы показать несчастному, насколько ему небезразлична его судьба, и, возможно, тем самым предотвратить трагедию. Эти размышления напомнили Биллу о еще одном случае, где обычное умение выстроить теплые отношения с клиентом оказалось намного полезнее любых хитроумных техник.

“У меня был один клиент по имени Ларри, который, вы не поверите, наблюдался у меня с перерывами в течение целых 35 лет. По-моему, сама терапия не очень-то ему помогала, если бы не один нюанс. В свое время я не позволил ему совершить массовое убийство. Меня очень тревожили высказываемые им идеи и смущала его нездоровая любовь к огнестрельному оружию, поэтому я уговорил его “сдать” мне все винтовки, которые целых четыре года пролежали у меня в кабинете под замком. Это было вскоре после того, как один парень забаррикадировался в башне Техасского университета и открыл огонь по прохожим”.

Когда он говорил об этом, в его голосе звучала неподдельная гордость. Было ясно, что для Билла это не просто работа. Он был глубоко и искренне предан всем тем людям, которым он брался помогать. Недаром, оглядываясь на свою карьеру, Билл в первую очередь говорил не о теоретических наработках или терапевтических техниках, а о банальных отношениях с людьми.

Но как же насчет профессиональных слабостей? Уильям признался, что считает своим главным недостатком нетерпеливость и желание подгонять клиента, побуждая его двигаться вперед, когда он к этому не готов. Впрочем, Глассер напомнил, что на ошибках учатся, и уверил нас в том, что стоило ему поймать себя на чрезмерной спешке во время сессии, как он извинялся перед клиентом и сбавлял обороты.

ДОКТОР ГЛАССЕР, ПРОСЫПАЙТЕСЬ!

Еще одна распространенная причина терапевтических катастроф, по мнению Уильяма Глассера, — это распространенная среди психотерапевтов тенденция полностью отдавать клиенту контроль над ситуацией и перекладывать на него всю ответственность за результат. “Когда я работаю с людьми, я всегда стараюсь максимально доходчиво объяснять им, что именно делаю и зачем. С тем самых пор, как я погрузился в теорию выбора, я довольно-таки неплохо понимаю, как работает психотерапия. Именно поэтому, когда я разыгрываю демонстрационные сессии перед аудиторией, я всегда надеюсь, что мне попадется особенно трудный клиент, который будет ставить под сомнение и оспаривать каждое мое действие”. После этих слов Уильяма выдержал небольшую паузу, а потом вдруг признался, что еще одной немаловажной проблемой, которая преследовала его на протяжении всей карьеры, была скука. Беда доктора Глассера заключалась в том, что случаи большинства клиентов казались ему слишком легкими.

“А знаете, в прошлом я, бывало, засыпал во время сессии”, — рассмеявшись, заявил он.

“Вот это точно можно считать примером терапевтической катастрофы”, — с улыбкой подметили мы.

“А что? Я как-то раз рассказал об этом моему супервизору, и он ответил, что обычно во время насыщенных и содержательных разговоров людей не клонит в сон, так что раз клиент умудрился убаюкать меня своим рассказом, значит, я все равно ничего такого не пропустил. Собственно, некоторые мои клиенты настолько привыкли к тому, что я дремлю во время сессий, что сами будили меня со словами: «Доктор Глассер, просыпайтесь. Пора вставать! Сейчас я хочу сказать вам что-то по-настоящему важное»”.

Для того чтобы совсем не затосковать, Глассер нашел собственный способ бороться со скукой, который заключался в постоянном прощупывании границ собственных знаний и возможностей. Билл доверял своей интуиции, а его творческий подход развязывал ему руки и временами позволял находить нестандартные выходы из ситуации.

“Как-то раз во время демонстрационной сессии я учудил такое, чего сам от себя не ожидал. Не припомню, чтобы раньше я говорил клиентам нечто подобное. Моей клиенткой была женщина в очень тяжелой депрессии. Я не шучу, это был крайне запущенный случай. И вдруг что-то дернуло меня сказать ей, глядя в глаза: «Знаете, многие люди склонны переоценивать свои проблемы. Они думают, что у них что-то серьезное, а на деле запросто справляются с ситуацией с минимальной помощью психотерапевта. К сожалению, это не ваш случай. Я впервые за много лет практики встречаю настолько подавленного, печального и несчастного человека. Я очень рад, что сегодня вы вызвались со мной поработать. Вам очень нужна помощь». Как вы можете догадаться, она была не в восторге”.

Так что же, считает ли Билл эту ситуацию примером терапевтической катастрофы? Мы были откровенно озадачены его ответом. “Нет, не считаю, — пояснил д-р Глассер, — ни в коем случае не считаю. Я лишь хотел привести пример того, как в тупиковых ситуациях я полагаюсь на свой творческий подход в надежде, что интуиция подскажет мне нужные слова или действия. Иногда у меня получается, иногда — не очень, но в чем же катастрофа?” Мы снова поразились тому, до чего же снисходительно Уильям относится к себе. Возможно, в этом и заключается его сила: многие терапевты не хотят рисковать и пробовать необычные творческие приемы в работе с клиентами только потому, что панически боятся совершить ошибку.

ПЛАНЫ НА БУДУЩЕЕ

Уильям Глассер был в том возрасте, когда многие выходят пенсию, однако он все еще горел энтузиазмом и посвящал работе едва ли не каждую свободную минуту своего времени. Пусть его график лекций и семинаров уже не такой плотный, как в былые годы, но неутолимая жажда знаний по-прежнему толкала Билла на регулярные поиски новых способов практического применения своей теории.

“Честное слово, я занимаюсь психотерапией едва ли не круглосуточно. Вот взять, к примеру, вчера. У меня сломался принтер. Я решил вызвать мастера из телефонного справочника. Приехал очень приятный молодой человек. Было такое чувство, что его интересовал не столько мой принтер, сколько возможность познакомиться со мной. Мы разговорились. Я похвалил его. Сказал, что даже не наделся, что кто-то сможет оживить аппарат десятилетней давности, да еще так подробно объяснить мне, как с ним правильно обращаться. Я сказал, что он настоящий специалист и никто другой не справился бы с подобной задачей. Мне всегда интересно общаться с такими случайными людьми, находить общий язык и устанавливать контакт”.

Нам показалось любопытным то, как Уильям Глассер с годами изменил свои взгляды и в итоге пришел к идеям, за которые сам Карл Роджерс, пожалуй, захотел бы пожать ему руку. Во всем, что он говорил и делал, сквозила неподдельная доброта и участливость.

Эта беседа о человеческих отношениях и личном контакте напомнила д-ру Глассеру о еще одном начинании из недалекого прошлого. “Недавно я написал книгу о фибромиалгии. Это очень серьезная болезнь, которая в последнее время поражает все больше людей. Как-то раз один мой коллега вызвался меня подвезти, и с ним в машине была очень красивая девушка. Оказалось, у нее была фибромиалгия. Мне искренне захотелось помочь ей, однако в ответ на мое предложение она буквально рассвирепела. Ее глаза горели гневом.

“Таким людям, как я, невозможно помочь. Ни один человек в мире мне не поможет. Это неизлечимая болезнь”, — с яростью сказала она.

“Когда я заметил, что болезнь, может, и неизлечимая, но она вольна решать, каким образом относиться к этой проблеме, она разозлилась еще больше. Да как я вообще посмел предположить, что ее боль и страдание — результат ее выбора?” — вспоминал Билл.

Уильям Глассер искренне удивился, что его новая знакомая столь неблагодарно и агрессивно отреагировала на его попытку предложить ей, казалось бы, вполне себе грамотную и конструктивную помощь. Он чувствовал себя оскорбленным в лучших побуждениях. Ему даже не пришло в голову, что измученной болезнью девушке в тот момент нужно было просто понимание и сочувствие, а не ориентация на решение проблемы или пересмотр внутренних установок.

Уильям пожал плечами, признавая свою ошибку. “Так я понял, что с этой темой нужно быть осторожнее. Не подумайте, я не давил на нее и не пытался учить жизни. Беда в том, что для людей с хроническими болями тема их болезни очень эмоционально заряжена. Приходится иметь дело с огромным эмоциональным накалом. Стоит тонко намекнуть такому человеку, что своим поведением он усугубляет свои страдания, — и понеслось! Благодаря этой истории я научился более аккуратно подходить к этой щекотливой теме. Теперь, когда я рекомендую таким людям свою книгу, я всегда предупреждаю, что ее содержимое может им не понравиться, и это нормально”.

Наша беседа с темы терапевтических катастроф окончательно перешла на тему хронических болей. Когда речь зашла о пользе, которую подобным клиентам может принести психотерапия, Уильяма было не остановить. Это направление вызывало у него страстный и неподдельный интерес, так что Уильям Глассер был твердо намерен посвятить остаток жизни помощи людям с хроническими болями. На этой многообещающей ноте мы и закончили наше интервью.

Глава 8

Говорить с клиентом на его языке

Стивен Лэнктон

Стивен Лэнктон получил высшее образование в сфере социальной работы, которое впоследствии дополнил подготовкой в области эриксоновского гипноза. Он живет и работает в шт. Аризона, где имеет частную практику и специализируется преимущественно на семейной и краткосрочной терапии, а также на корпоративном консультировании. Стив — одаренный и творческий практикующий специалист, которому удалось разработать ориентированную на отношения авторскую методику, успешно сочетающую в себе плоды его совместной работы с Милтоном Эриксоном и элементы нейролингвистического программирования. Из-под пера Лэнктона вышло несколько книг, включая Practical Magic (Практическая магия), The Answer Within (Ответ внутри), Enchantment and Intervention (Волшебство и вмешательство) и Tales of Enchantment (Волшебные истории).

Наша беседа состоялась всего через два дня после печально знаменитых терактов в Вашингтоне и Нью-Йорке. Стивена глубоко потрясли эти события, так что он был не до конца уверен в том, удастся ли ему должным образом сосредоточиться на теме нашего интервью. После недолгих сомнений мы все же решили начать разговор и посмотреть, что из этого получится. Чувствуя себя как никогда уязвимым, Лэнктон принялся неуверенно отвечать на наши вопросы, однако вскоре с головой погрузился в беседу и даже забыл на время о своих переживаниях. В итоге нам посчастливилось получить уникальный материал, позволяющий заглянуть в душу на редкость чувствительного и созерцательного практика, привыкшего уделять немало времени размышлениям о собственных ошибках.

ОНИ ЕЩЕ НЕ ОСОЗНАЛИ СВОЙ ШОК

Мы начали интервью со Стивеном Лэнктоном с вопроса о том, как у него дела и как он справляется с новостями о недавней трагедии. Стив задал тот же вопрос нам. Пожалуй, каждый разговор в те дни начинался именно с этого. Мы поделились наблюдениями о том, что многие наши студенты пережили сильнейший посттравматический стресс, но, кажется, сами еще этого не осознали. Наметанным глазом они прекрасно замечают симптомы у других, тем не менее полностью игнорируют собственные. Кто-то на ровном месте срывается на плач, а потом корит себя за это, утверждая, что для слез якобы нет видимой причины. Кто-то чувствует себя виноватым за то, что никто из его знакомых не пострадал в теракте, и злится на самого себя за эту иррациональную эмоцию. Мы немного поговорили о собственных реакциях на произошедшее и поделились мыслями о том, как каждый из нас может помочь окружающим в это непростое и страшное время.

Так, от страшной и кровавой катастрофы, наполнившей пылью и гарью улицы Нижнего Манхэттена и породившей бесконечный поток взаимных упреков и встречных обвинений в СМИ, мы постепенно перешли к теме катастрофы терапевтической. Это был тот редкий случай, когда нам не нужно было утруждать себя тем, чтобы задавать вопросы. Стивен Лэнктон сходу пустился в рассуждения о том, как он трактует понятие провальной психотерапии.

“ПОСЛУШАЙ МЕНЯ, СЫНОК”

Стивен привык делить терапевтические катастрофы на несколько общих категорий. К первой он относил ситуации, в которых терапевту не удалось увлечь клиента и мотивировать его на работу. В таком случае дальнейшие попытки терапии заведомо обречены на провал и, как правило, не заканчиваются ничем, кроме пустой траты времени и сил, поскольку без прочных доверительных отношений любые новомодные техники бесполезны.

“Как-то раз ко мне на прием записался мужчина с болями в спине, — поспешил привести пример Стив. — Мне сказали, что его направил ко мне психиатр. В назначенное время я был у себя в кабинете и готовился ко встрече с новым клиентом. Его все не было и не было. Со скуки я выглянул в окно и увидел во дворе мужчину, который с огромным трудом пытался выбраться из припаркованной машины. Его жена причитала над ним и помогала буквально с каждым движением. Больше всего в этой сцене меня поразило полное отсутствие минимальной отдачи с его стороны. Он не пытался держать равновесие и переносить вес тела с ноги на ногу при ходьбе. Он не прикладывал ни грамма усилий, чтобы сколько-нибудь упростить бедной женщине задачу. «Ничего себе, да он просто над ней издевается», — мысленно сказал я.

Как вы догадались, именно этот мужчина оказался новым клиентом Лэнктона. Кривясь от боли и шаркая ногами, он медленно передвигался по коридору, на каждом шагу хватаясь за руку супруги. Глянув наметанным глазом на мимику и язык тела нового клиента, Стивен мгновенно понял, что ему достался на редкость несговорчивый, упорный и мало настроенный на конструктивную работу тип. Стивен Лэнктон встретил мужчину у дверей кабинета, дружелюбно поприветствовал, проводил его к креслу, устроился напротив и учтиво спросил, чем он может быть полезен.

“Что ж, — пробурчал мужчина, — послушай меня, сынок”. Худший способ расположить к себе Лэнктона сложно даже представить. Очень быстро подобная манера общения начала действовать Стиву на нервы. Во-первых, мужчина с виду был немногим старше его самого, чтобы обращаться к нему в таком тоне, а во-вторых, любые попытки Стивена предложить своему новому знакомцу какие-то варианты лечения натыкались на его пренебрежительную реакцию.

“Итак, скажите, пожалуйста, — не сдавался д-р Лэнктон, — вы когда-нибудь пробовали самогипноз?” По опыту Стива, этот метод неплохо помогал многим клиентам с хроническими болями.

“Послушай меня, сынок. Я никогда не пробовал гипноз и не собираюсь этого делать. Можешь даже не пытаться”, — сквозь зубы процедил клиент. Подобный ответ несколько озадачил Лэнктона. Насколько ему было известно, психиатр направил этого мужчину к нему именно ради гипноза, и Стиву не слишком-то верилось, что самого клиента об этом не предупредили.

Взяв себя в руки, Стивен Лэнктон решил попробовать менее прямолинейный подход и подобраться к клиенту окольными путями. “Позвольте я расскажу вам парочку историй о людях, которые научились успешно применять самогипноз для облегчения болей”, — начал Стив. Он надеялся, что истории успеха помогут ему вдохновить мужчину на работу. Лэнктон подробно описал несколько реальных ситуаций, когда благодаря его методике клиентам удалось победить хронические боли, а эффект лечения сохранялся еще долгое время после завершения курса сеансов.

“Ну как? Что вы об этом думаете?” — с надеждой в голосе спросил Стив.

“Послушай меня, сынок. Я думаю, что в реальной жизни так не бывает”, — клиент был непоколебим.

Застигнутый врасплох подобным ответом, Стивен Лэнктон не сдержался и поинтересовался у мужчины, стоит ли ему воспринимать его последние слова как обвинение во лжи.

“Воспринимай как хочешь”, — сурово отрезал тот.

“Что ж, в таком случае не смею вас больше задерживать. Если когда-нибудь вы измените свое мнение и решите, что готовы попробовать мою методику, обращайтесь. Я буду рад вам помочь”, — резко выпалил Стив, поднимаясь, чтобы проводить супругов к двери. Уже на выходе из приемной мужчина вдруг развернулся к нему и протянул ему руку для рукопожатия.

“Знаете, что, — резко сказал Лэнктон, — я с превеликим удовольствием пожму вам руку в следующий раз, когда вы ко мне придете”.

“Это была самая настоящая катастрофа! — сказал Стив с наигранно добродушным смехом, словно пытаясь прикрыть показной веселостью неловкость, которую он по-прежнему испытывал, вспоминая об этой ситуации.

Мужчина медленно похромал к выходу, а Стивен Лэнктон еще долго стоял в дверях, уставившись на собственную руку и не понимая, что же вызвало у него столь негативную реакцию. Ему казалось, что он слышит у себя в голове тихий голос Милтона Эриксона, который с удивлением шепчет ему: “Что же ты наделал, Стив? Разве ты еще не понял, как можно было найти общий язык с этим парнем? Нужно было предложить ему поговорить наедине, без супруги. Ты мог бы рассказать о том, как тебе не раз доводилось наблюдать семейные пары, где после травмы мужа жена становилась настолько невыносимой, что супругу не оставалось ничего другого, кроме как отыгрываться в ответ. Некоторые не самые мудрые люди считают, что отвечать можно только хамством и глупостью, однако это не так. Победить таких людей можно исключительно добротой. Вот удел настоящих джентльменов”.

В итоге Стивен Лэнктон пришел к простому выводу: чтобы установить контакт с этим мужчиной, нужно было разговаривать с ним на его языке, а не заставлять его играть по своим правилам. Подводя итоги этой истории, Стив подчеркнул, что считает ее хрестоматийным примером терапевтической катастрофы, когда ему оказалось лень прикладывать усилия и выстраивать работу с клиентом, ориентируясь на предпочтения последнего. На этих словах Лэнктон пожал плечами, признавая, что причина его неудачи до боли проста: ворчливый клиент настолько вывел Стива из себя, что он не смог или не захотел проявить необходимую гибкость.

КАТАСТРОФА ИНОГО РОДА

От первого типа терапевтических катастроф по личной классификации Лэнктона мы плавно перешли ко второму, и Стив решился поделиться с нами еще одной историей. Он намеревался поднять ставки: если в предыдущем примере с ворчливым мужчиной все вышло относительно безобидно и дело закончилось банальной тратой времени, то в данном случае исход ситуации оказался довольно плачевным. Стив искренне благодарен судьбе (и собственной квалификации) за то, что в его карьере исключительно редко бывали истории, когда его профессиональные просчеты причиняли реальный вред клиенту, тем не менее данный случай до сих пор не дает ему покоя. Было ясно, что ему по-прежнему больно говорить об этом, особенно сейчас, когда он чувствовал себя как-никогда уязвимым.

“Как-то раз я работал с юной девушкой, которая жаловалась на неуверенность в себе и социофобию. У нее был целый ряд проблем, которые она предпочитала держать при себе. Во время одной из встреч клиентка несколько лихорадочно призналась, что в далеком прошлом она якобы (впоследствии именно это проклятое слово и стало главным виновником моей непоправимой ошибки) подверглась сексуальному насилию со стороны членов сатанисткой секты. Раньше она сама этого не осознавала, однако предыдущий терапевт помог ей вытащить на свет божий эти травматические воспоминания и пришел к выводу, что именно в этом и заключалась главная причина ее тогдашнего состояния”.

Стивен Лэнктон сделал паузу, чтобы объяснить логику своих умозаключений. По его убеждению, психотерапевты в те времена слишком фривольно разбрасывались такими диагнозами, как синдром множественных личностей и диссоциативное расстройство личности. К тому же Стив всегда с долей скепсиса относился к многочисленным репортажам в СМИ о якобы расплодившихся в стране сатанистских культах. Когда он слушал ту историю, у него закрались смутные сомнения в ее достоверности. Что-то в словах девушки не складывалось и заставляло заподозрить клиентку если не в откровенной лжи, то, как минимум, в существенном перекручивании фактов.

“Клиентка категорически не желала вдаваться в подробности и наотрез отказывалась объяснить, что именно с ней произошло. В ответ на мои попытки выяснить хоть какие-то обстоятельства, она упорно твердила, что «эту историю она уже проработала с предыдущим терапевтом», что заставило меня усомниться в качестве пройденного лечения и в профессионализме специалиста. Ей я этого не озвучивал. Я прекрасно понимал, что, если она заметит во мне малейшую тень подозрения, это подорвет ее доверие и разрушит все надежды на хороший терапевтических контакт. В лучшем случае она сочтет меня невежественным атеистом, а в худшем — запишет в категорию замаскированных сектантов. Примечательно, что сама девушка совершенно не проявляла параноидальных черт личности. Я все больше склонялся к тому, что клиентка банально поддалась внушению предыдущего психотерапевта”.

Несмотря на все подозрения и сомнения, внутренний голос Стива умолял его не ввязываться и оставить тему сатанистов в покое. “Да что тебе неймется? Неужели нельзя просто заняться ее текущими проблемами и не ворошить прошлое? Если она не хочет разбираться в этой мутной истории и не стремится знать правду, это ее право. Она обратилась к тебе, чтобы ты помог ей избавиться от социофобии. Вот с социофобией и работай. Это в твоей компетенции. К тому же в остальном девушка мыслит достаточно трезво, и у нее вполне хватает внутреннего ресурса, чтобы справиться с этой задачей”.

Стивен Лэнктон решил прислушаться к собственной интуиции. Поскольку сомнительное прошлое клиентки действительно не имело отношения к ее нынешним жалобам, он решил тактично обойти данный вопрос и сосредоточить усилия на социальном избегании. Сказано — сделано! Не прошло и двух месяцев, как усилия д-ра Лэнктона принесли свои плоды, и девушка добилась заметного прогресса.

“Нам с ней удалось выстроить очень прочные отношения: постепенно она начала доверять мне, а я со временем стал доверять ей. Мне тоже это дорогого стоило, поскольку люди, которые упорно держатся за некую сомнительную идею и категорически отказываются разбираться в реальных обстоятельствах дела, всегда вызывают у меня подозрение”.

Стивен Лэнктон вспомнил, как поначалу он все же пытался докопаться до истины и аккуратно расспросить девушку о произошедшем, предлагая ей абстрагироваться от болезненных эмоций и сосредоточиться исключительно на фактах. “Если кто-то спросит меня, уверен ли я, что мой отец был американцем, мне не придется в голову обижаться на собеседника или упрекать его в недоверии. Я просто спокойно перечислю известные мне факты об отце, и на этом все. Подобные вопросы, как правило, не вызывают у людей сильной эмоциональной реакции. Она реагировала на мои расспросы слишком бурно, и я невольно заподозрил, что за этой историей может скрываться что-нибудь еще — что-то, что я упустил из виду”, — задумчиво рассуждал Стив.

Впрочем, после того как Стивен Лэнктон переключился на насущные проблемы клиентки, эта тема перестала всплывать во время сессий и со временем даже слегка забылась. Девушка была в восторге от достигнутых результатов, а Лэнктон считал ее случай личным профессиональным успехом. В общем, эта история имела все предпосылки для того, чтобы счастливо завершиться. Не тут-то было!

Оглядываясь назад и осознавая, насколько ужасную ошибку он тогда совершил, Стив не раз упрекал себя за то, что на данном этапе просто не завершил терапию и не расстался с клиенткой. Мы попытались встать на его защиту и подчеркнули, что в подобных обстоятельствах продолжение терапии представлялось вполне закономерным решением, тем не менее Стивена Лэнктона это не утешало.

Клиентка была настолько довольна прогрессом, стала настолько уверенно чувствовать себя в ситуациях социального взаимодействия и до того осмелела, что во время одной из сессий решила пожаловаться Стиву на еще одну щекотливую проблему: боязнь интимной близости. Она призналась, что из-за своих страхов не может достичь оргазма, и ей слишком стыдно обсуждать эту проблему с партнерами, что мешает ей строить отношения с мужчинами.

Воодушевленный недавними успехами, Стивен Лэнктон загорелся желанием помочь ей и охотно предложил проработать этот вопрос в терапии. Как оказалось, это была непоправимая ошибка. Поскольку он работал с клиенткой достаточно долгое время и успел выстроить с ней прочные доверительные отношения, подобный переход от одной проблемы к другой казался ему чем-то вполне естественным, даже невзирая на то, что тема секса всегда была для девушки очень эмоционально заряженной. Может, все и обошлось бы, если бы не одно “но”. Вдобавок ко всему Стив выбрал крайне неудачную формулировку. “Эту проблему можно решить! Если хотите, я помогу вам научиться достигать оргазма”, — бесхитростно выпалил Лэнктон.

Девушка в шоке замерла. Увидев, как ее лицо исказилось от ужаса, и осознав, что он только что ляпнул, Стив пустился в объяснения. “Позвольте мне объяснить. Вы неправильно меня поняли. Я ни в коем случае не предлагаю вам доводить себя до оргазма здесь, у меня в кабинете. Просто мы постараемся поработать с вашими страхами, чтобы в дальнейшем вам было проще расслабиться с партнером в подобающей обстановке”. Как бы Стивен Лэнктон ни старался донести до клиентки, что имел в виду совершенно не то, что она подумала, было уже поздно. Девушка смотрела не него с подозрением, стремительно замыкаясь в себе.

Поняв, какой оборот принимает дело, Стив запаниковал. Он изо всех сил пытался объяснить, что не в первый раз работает с людьми, жалующимися на проблемы в интимной жизни, и в прошлом его методика всегда давала превосходный результат. Он подчеркнул, что хотел порекомендовать ей несколько ощущений на развитие сенсорного фокуса, которые она впоследствии могла бы практиковать наедине с собой в своей спальне. Он уверял ее в том, что предложил ей помощь исключительно из лучших побуждений и безо всякой задней мысли. Ничего не помогало. К своему ужасу, Стивен Лэнктон осознал, что его кредит доверия безвозвратно утрачен. Чем больше он старался исправить ситуацию и успокоить клиентку, тем больше она выходила из себя. Девушка нервно мерила шагами комнату, периодически срываясь на крик и обвиняя Стива во все более страшных преступлениях.

Стивен Лэнктон не первый год занимался лечением сексуальных дисфункций и успел добиться на этом поприще впечатляющих результатов, но в глазах возмущенной клиентки все его навыки и познания были бесполезны. С каждой новой попыткой Стива объяснить, что он имел в виду и как на самом деле проходит терапия, девушка сильнее впадала в ярость.

“Поверить не могу, что я вообще позволила вам пробовать на мне гипноз. Господи, я всегда знала, что этим все закончится”, — истошно кричала она.

Усилием воли Стивен Лэнктон взял себя в руки и спросил, почему она настолько разнервничалась.

“Вы же знаете, что сделали мной сатанисты”, — с упреком сказала она.

Как оказалось, сатанисты совершенно вылетели у Стива из головы, что неудивительно, если принять во внимание тот факт, что он изначально не очень-то верил в эту историю. Да, он допускал, что в прошлом девушка действительно пережила сексуальное насилие, но рассказы о том, что в этом был замешан “культ поклонников дьявола”, до сих пор вызывали у него скепсис.

“Я был настолько уверен в том, что выстроил прочные и доверительные терапевтические отношения с этой девушкой, что совершенно расслабился и перестал подбирать формулировки. Этого нельзя было допускать. Меня искренне огорчила ее реакция. Я буквально со слезами на глазах клялся ей в том, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не причинил бы ей вреда. Мне было невыносимо обидно, что она глупая фраза за долю секунды умножила на ноль все предыдущие успехи”, — сокрушался Лэнктон.

Стив умолял клиентку не делать скоропалительных выводов. Он предлагал ей успокоиться, хорошенько все обдумать, а потом продолжить терапию позднее, когда она будет к этому готова. Он даже посоветовал ей привести с собой на прием кого-нибудь из доверенных друзей, если она настолько боится оставаться с ним наедине.

Девушка так и не вняла доводам Стивена Лэнктона. Прямиком из его кабинета она отправилась к лечащему врачу, который направил ее на психотерапию, и подала официальную жалобу на неэтичное и неподобающее поведение Стива. Началось расследование, и Лэнктона вызвали на интервью. К счастью, ситуацию удалось достаточно быстро прояснить, и все сошлись на том, что это было простое недопонимание, а в действиях Стива не было ни малейших признаков нарушения профессиональной этики. Впрочем, когда Лэнктон вспоминает эту историю, ему до сих пор становится дурно.

ПОЩЕЧИНА ПРОФЕССИОНАЛЬНОМУ ЧУТЬЮ

Пока мы слушали историю Стивена Лэнктона, наши сердца буквально разрывались от жалости и сочувствия. Пожалуй, каждому из нас до боли знакомы подобные ситуации, когда одно случайно брошенное слово или глупая безобидная ошибка стоили нам, казалось бы, идеальных рабочих отношений с клиентом. Такие досадные истории всегда заканчиваются одинаково. Будь-то неуместная шутка, бестактное замечание или совершенно неприметное и заурядное действие, которое человек в кресле напротив неожиданно наделил неким скрытым смыслом, результат всегда один: клиент без объяснений бросает терапию и больше никогда не возвращается, не оставляя специалисту шанса прояснить недопонимание.

В случае Стива лечащий врач, руководствуясь лучшими интересами клиентки, постарался разобраться в ситуации, и Стивен Лэнктон был ему за это искренне благодарен, даже несмотря на то, что обстоятельства их знакомства оставляли желать лучшего. Лэнктон был растерян, удручен и подавлен, но по крайней мере у него была возможность с кем-то обсудить произошедшее. Мысль о том, что перед ним была жертва сексуального насилия, а он неумелыми действиями усугубил ее травму, до сих пор не дает ему покоя.

До того рокового дня Стив много работал с психологическими травмами и занимался реабилитацией жертв сексуального насилия. Он настолько преуспел на этом поприще, что считался одним из признанных экспертов, вел супервизию и занимался подготовкой специалистов. Тот злополучный провал поставил крест на всех его начинаниях. После истории с возмущенной клиенткой Лэнктон почувствовал себя настолько некомпетентным, что больше не имел ни малейшего желания продолжать работу в этом направлении.

Видя, с каким трудом Стиву даются воспоминания об этом случае, мы засомневались, стоит ли развивать тему и спрашивать его о сделанных выводах и вынесенных уроках. Впрочем, предвосхищая наш вопрос, Стивен Лэнктон сам пустился в рассуждения.

“Данный случай наглядно иллюстрирует те принципы, которые Милтон Эриксон вбивал мне в голову и о которых мне нельзя было забывать и на долю секунды. Самое главное — говорить с клиентом на его языке, ориентироваться на его восприятие. То, что тебе удалось выстроить с человеком хороший терапевтический контакт, не означает, что ты можешь позволить себе пренебрегать базовым принципом психотерапии. Нельзя говорить с клиентом с высоты своего авторитета, руководствуясь исключительно собственным опытом, и требовать, чтобы он отвечал тебе на твоем языке. Да, хороший контакт действительно открывает двери в душу клиента, однако не так широко, как кому-то может показаться”, — заключил Стив.

ЧУВСТВО УЯЗВИМОСТИ

Именно во время этого разговора и родилось название главы, которое идеально подчеркивало главный смысл идеи Лэнктона: говорить с клиентом на его языке. Мы сошлись на том, что именно эта фраза как нельзя лучше передавала суть обоих историй, которые поведал нам Стив.

“Ну что вы, в самом деле, — подтрунивал над нами д-р Лэнктон, — застали меня в уязвимом положении и сразу набросились. Признайтесь, вы просто собираете на меня компромат”. Все трое рассмеялись, но эта шутка невольно вернула наш разговор к тому, с чего мы начали.

“Поскольку мы заговорили об уязвимости, мне кажется, именно сейчас, когда вся страна чувствует себя как никогда уязвимой, настал подходящий момент для того, чтобы попросить наших коллег не бояться этого ощущения и более откровенно говорить о своих профессиональных неудачах. Как-то я читал лекции в Германии. Это было после того, как прогремела Чернобыльская катастрофа. То, как говорили и вели себя тогда эти люди, очень напоминает мне то, как я говорю и чувствую себя сейчас. Они были напуганы, это был иррациональный страх, они боялись за свои жизни, однако сами того не осознавали, поскольку их мысли были всецело заняты этим жутким событием”.

Стивен Лэнктон вспомнил, как в начале нашего интервью мы упомянули студентов, которые чувствовали себя подавленными без видимых на то причин, не понимали, с чем это связано, и в результате еще больше теряли душевное равновесие, упрекая себя в том, что сами не знают, из-за чего расстраиваются. Стив глубоко вздохнул и признался, что сейчас, когда он облегчил душу, ему стало заметно лучше. Нас это нисколько не удивило. Мы прекрасно понимали, какой волшебный эффект оказывает на человека возможность выговориться. Мы принялись снова подшучивать над Стивом и поинтересовались у него, не хочет ли он еще рассказать нам о своих ошибках, раз мы застали его в момент слабости.

Стивен Лэнктон снова вернулся к своим предыдущим размышлениям о важности поиска общего языка с клиентом. Он привел несколько цитат из Карла Роджерса и Роберта Каркхуффа, удивив нас неожиданным термином, который было крайне непривычно слышать из уст специалиста по эриксоновскому гипнозу: “феноменологический раппорт”, что в переводе со сложного научного языка на обычный означает умение все время стоять одной ногой на территории клиента.

От рассуждений о контакте с клиентом Стивен Лэнктон плавно перешел к раздумьям о роли интуиции в его работе. Он припомнил один случай, где проявил настолько сильную эмпатию, что на мгновение Стиву даже показалось, что ему словно удалось забраться к клиенту под кожу и посмотреть на мир его глазами.

Стивен Лэнктон всегда гордился своей выдающейся способностью к эмпатии, и именно поэтому история с девушкой настолько больно ударила по его профессиональному эго. Он привык постоянно полагаться на свою интуицию, однако в этот раз она его непростительно подвела. “Это пошатнуло все мои представления о мире. Это была самая настоящая пощечина моему профессиональному чутью”, — напоследок признался Стив.

Глава 9

Правила техники безопасности

Фрэнсин Шапиро

Наше интервью застало Фрэнсин Шапиро в разгар бурной деятельности. Она была всецело поглощена подготовкой к организации психологической помощи населению после терактов в Нью-Йорке и Вашингтоне. Это был не первый подобный случай в ее практике. В прошлом Фрэнсин неоднократно помогала жертвам печально известных катастроф, в том числе после взрыва в Оклахома-Сити, стрельбы в школе Колумбайн и боевых действий в Боснии. “Что поделать, это моя работа”, — спокойно сказала она. Когда речь заходит о методе десенсибилизации и переработки движением глаз (ДПДГ), разработанном ею около десяти лет назад, в голосе Шапиро звучит искренняя страсть и энтузиазм. Модель ДПДГ считается одним из наиболее революционных (и неоднозначных) методов лечения посттравматического стресса и других психических расстройств, возникших в последнее время.

Фрэнсин Шапиро является основателем и почетным президентом Программы гуманитарной психологической помощи ДПДГ и занимает должность старшего научного сотрудника в Научно-исследовательском институте психического здоровья в северной Калифорнии. Из-под ее пера вышло несколько знаменитых книг, в том числе Психотерапия эмоциональных травм с помощью движений глаз (EMDR). Основные принципы, протоколы и процедуры (пер. с англ., ООО “Диалектика”, 2021), EMDR: The Breakthrough Therapy For Overcoming Anxiety, Stress, and Trauma (Метод ДПДГ. Революционная психотерапия для преодоления тревожности, стресса и травмы) и EMDR as an Integrative Psychotherapy Approach (Метод ДПДГ как интегративный подход в психотерапии).

ОШИБКА СКРИНИНГА

Случай, о котором Фрэнсин вызвалась нам рассказать, произошел во время демонстрационной сессии на сьемках обучающего видеоролика. Коллеги попросили ее показать свой метод в действии и поработать с женщиной, у которой развились хронические психические проблемы после пережитого изнасилования. Как и многим другим выдающимся терапевтам ее уровня, Фрэнсин часто приходится работать на публике, на глазах у огромной аудитории, которая тщательно следит за каждым ее действием. В подобной обстановке скрыть свои просчеты или ошибки становится практически невозможно, впрочем, д-ру Шапиро было не привыкать к прилюдным демонстрациям.

Фрэнсин согласилась провести разовую сессию с женщиной, которую ранее уже принимали три или четыре других именитых психотерапевта. Коллеги заверили Шапиро в том, что клиентка прошла полный скрининг и ее случай идеально подходит для демонстрации краткосрочного психотерапевтического вмешательства: классическая психологическая травма, связанная с пережитым изнасилованием, никаких осложнений, никаких преморбидных состояний.

“Поскольку у меня было всего 50 минут на то, чтобы попытаться помочь этой женщине, а заодно продемонстрировать свой метод в действии, я сразу перешла к делу. После знакомства с клиенткой я без предисловий сходу попросила ее назвать самую худшую деталь изнасилования, которая сильнее всего отпечаталась у нее в памяти. Она сказала, что больше всего ее мучат воспоминания о том, как насильник прижимал ее к полу. Это был достаточно типичный ответ, который укрепил мою изначальную уверенность в том, что я имею дело с простым и понятным хрестоматийным случаем”, — начала Фрэнсин.

Обычно Шапиро начинает процесс терапии с достаточной долгой и сложной серии скрининговых процедур, которые она наработала за долгие годы практики. Фирменные техники управляемых образов помогают ей создать для человека безопасную обстановку, привести его в нужное состояние для предстоящего вмешательства и оценить внутреннюю готовность столкнуться с травмирующими воспоминаниями, с которыми придется работать.

“В тот раз я решила обойтись без скрининга и сразу перешла к протоколу ДПДГ. Мы начали с образа того, как ее прижимают к полу. Однако внезапно ситуация стала выходить из-под контроля. Первый образ быстро сменился воспоминаниями о том, как насильник тушил об нее окурки. Дальше последовало еще больше жутких деталей этого гнусного преступления. Потом она переключилась на последствия произошедшего и заговорила о том, как в результате изнасилования у нее случился выкидыш и она потеряла ребенка. Наружу вышло много подавленного стыда и чувство вины”.

В этот момент Шапиро вдруг осознала, что случай девушки, сидящей в кресле напротив, никак не подпадал под определение классического примера психологической травмы без сопутствующих осложнений, и одной 50-минутной сессии было недостаточно для того, чтобы помочь клиентке справиться с этими ужасными воспоминаниями. Фрэнсин ругала себя, не понимая, как она могла согласиться на столь авантюрную затею и совершенно забыть о том, сколько времени обычно уходит на то, чтобы выстроить безопасные и доверительные отношения с клиентом перед тем, как браться за столь болезненные и страшные темы.

“На каком-то этапе я поняла, что лучшим выходом из этой ситуации будет остановить протокол, успокоить девушку и помочь ей вернуться к реальности. Но как это сделать сейчас, в самый разгар процесса, если я полностью пренебрегла предварительной подготовкой? Я грубо нарушила правила техники безопасности и теперь за это расплачивалась”, — сокрушалась Фрэнсин Шапиро.

Впрочем, больше всего она была потрясена тем, что четыре психотерапевта, ранее имевших дело с клиенткой, умудрились каким-то образом напрочь проморгать целый “букет” осложнений. У Шапиро не было ни малейших причин сомневаться в профессиональной квалификации коллег, проводивших скрининг, и в прошлом она ни за что бы не поверила в то, что они были способны допустить такую непростительную ошибку. И все же последствия этой ошибки разыгрывались прямо у нее на глазах.

“По иронии судьбы я нарушила свою же главную заповедь. Метод ДПДГ — это не игрушки, во время протокола наружу может выходить множество непроработанного травматического материала, который далеко не всегда всплывает при использовании других моделей психотерапии. Более того, иногда подобный процесс может принимать достаточно бурные и неконтролируемые формы. Именно поэтому всегда нужно неукоснительно соблюдать правила техники безопасности, даже если нам кажется, что перед нами элементарный случай и все это — не более чем излишняя формальность”, — подытожила Фрэнсин.

ИЗМЕНЕНИЕ ПРОЦЕДУРЫ

Мы поинтересовались у Фрэнсин Шапиро, каким образом данный случай повлиял на ее дальнейшие подходы к работе и какие выводы ей удалось сделать из этого опыта. “Во-первых, я больше никогда не повторю подобной ошибки. Я больше никогда не позволю поставить меня в положение, когда кто-то другой выполняет первичную оценку состояния моего клиента вместо меня. Больше никогда я не допущу ситуаций, где из-за ограничений по времени у меня нет возможности должным образом провести первичную подготовительную фазу психотерапии. Печальный результат моей ошибки лишний раз иллюстрирует важность строгого соблюдения протоколов, о чем я годами твердила в своих публикациях и статьях. Нельзя полагаться на интуицию и строить дальнейшую работу, исходя из неподтвержденных и необоснованных предположений о клиенте”, — отчеканила в ответ Фрэнсин. Этот случай еще больше укрепил ее уверенность в том, что из правил техники безопасности никогда не бывает исключений.

“В данном случае меры предосторожности приобретают первостепенную важность в силу самой природы моей модели. Метод ДПДГ эффективно снимает внутренние барьеры, которые люди выстраивают, чтобы защититься от травмирующих воспоминаний. Снятие барьера похоже на прорыв плотины: информация стремительно затопляет нейронную сеть памяти, поднимая на поверхность все неразрешенные проблемы. С одной стороны, это именно то, к чему мы стремимся, без такого «наводнения» невозможна ускоренная переработка информации, стоящая за быстрыми и разительными результатами терапии. С другой стороны, невозможно переоценить важность правил техники безопасности и адекватных мер предосторожности на ранних этапах вмешательства”, — продолжала Шапиро.

Ее история заставила нас задуматься: у всех нас бывали ситуации, когда мы, забыв о золотом правиле “доверяй, но проверяй”, полагались на профессиональное мнение коллег, а потом вынуждены были разбираться с последствиями своей небрежности. В данном случае с клиенткой Фрэнсин в прошлом работали четыре достаточно известных специалиста, так что у Шапиро были основания довериться их авторитету и пропустить привычный этап предварительной подготовки. Однако это, казалось, вполне закономерное решение было роковой ошибкой. Клиническая ситуация стремительно летела в пропасть прямо на глазах у психотерапевта и грозила обернуться настоящей терапевтической катастрофой.

“Признаюсь, я была на грани паники. Было очевидно, что стабилизировать состояние девушки будет непросто. В идеале в конце протокола клиентка должна была бы вернуться к реальности с улучшенной самооценкой, повышенной уверенностью в себе и новым пониманием того, что она способна освободиться от травмирующих воспоминаний, перешагнуть через прошлое и жить дальше. В данном случае это представлялось практически нерешаемой задачей, поскольку в начале сессии мне пришлось прямо взывать к своему врачебному авторитету, чтобы убедить девушку сразу перейти к технике управляемых образов без полноценного вступления. Фактически этими действиями я лишила ее контроля над ситуацией и поставила в уязвимое положение. Я прекрасно понимала, что, если каким-то образом не вернуть ей этот контроль, наша встреча едва ли принесет ей пользу”.

Впрочем, в тот момент даже это не было ее главной проблемой. Фрэнсин Шапиро очень боялась, что ей не удастся вернуть клиенту к реальности, и она понятия не имела, чем может закончиться сессия, поскольку в прошлом у нее никогда не случалось подобных ситуаций. Еще ни разу в своей карьере Фрэнсин не чувствовала себя настолько растерянной и неподготовленной. Ей пришлось пустить в ход все свои знания и навыки, а заодно проявить настоящие чудеса изобретательности, чтобы вернуть девушке душевное равновесие и не позволить ситуации окончательно выйти из-под контроля.

ОТ ЧАСТНОГО К ОБЩЕМУ

Мы попросили Фрэнсин Шапиро оглянуться назад на свою карьеру и рассказать о тех сферах, где она чаще всего сталкивалась с проблемами. Оказалось, основные сложности, которые ее преследовали, были неразрывно связаны с самой сутью ее метода, вернее, с его способностью поднимать на поверхность много эмоционально заряженного материала за относительно небольшой промежуток времени.

“При правильном исполнении эта техника открывает окно возможностей для достижения разноплановых стойких изменений психики. Так со временем можно разобраться с основополагающей причиной проблемы и помочь даже самому тяжелому клиенту выйти на нормальное психическое состояние здорового взрослого человека”.

Фрэнсин Шапиро напомнила, что многие другие краткосрочные терапевтические подходы преимущественно направлены исключительно на купирование симптомов. Первые несколько лет своей карьеры она и сама двигалась по этому пути, однако со временем ей стало ясно, что нужно не ограничиваться симптомами, а наоборот, помочь человеку выйти за рамки первоначальных жалоб и посмотреть на глобальную картину причин своего состояния в целом.

“В последние годы моей главной задачей было понять, каким образом психотерапевт может помочь клиенту не просто избавиться от психического расстройства, а добиться стойкого личностного роста, оставить позади былые проблемы, подняться над собой, достичь того уровня зрелости, когда человек в состоянии любить, строить отношения, чувствовать близость и быть полноценным членом общества. На сегодняшний день модель ДПДГ широко применяется в лечении целого ряда различных тревожных и личностных расстройств”, — задумчиво сказала она.

Фрэнсин всегда огорчало, что многие люди ошибочно понимают суть ее метода и имеют превратное представление о его применении. Она подчеркнула: несмотря на то что система ДПДГ действительно отлично подходит для краткосрочного вмешательства при первичной психологической травме, ее как автора этой модели в не меньшей мере интересует и более глубинная психотерапевтическая работа, которая становится возможной после купирования первоначальных острых симптомов.

“Я хочу мотивировать клиентов на рост и развитие, при этом не отнимая у них контроль над ситуацией. Мне кажется, священный долг каждого психотерапевта — показать клиенту весь спектр доступных жизненных возможностей. Да, конечно, если человек все время находится в состоянии острого стресса, постоянно живет втянув голову в плечи, купирование симптомов — уже огромный шаг вперед. Впрочем, здесь можно провести хорошую аналогию с медициной. Часто бывает так, что пациент, которому прописали антибиотики, прилежно принимает лекарства, пока его терзают боль и горячка, однако стоит серьезным симптомам немного утихнуть, как он забывает рекомендации врача и перестает пить таблетки, так и не доведя курс до конца. Моя задача — убедиться в том, что клиент понимает, какие перед ним открываются пути и чего он может достичь в жизни. Очень важно выдерживать хрупкий баланс между тем, чтобы, с одной стороны, показать человеку возможности, а с другой — не навязывать ему свое мнение и дать понять, что только он волен воспользоваться или не воспользоваться ими. Мне же остается искать различные способы поддержать и мотивировать клиента, побуждая его самостоятельно раскрывать собственный потенциал”.

Фрэнсин Шапиро считает делом чести никогда не останавливаться на достигнутом и продолжать работу с клиентом даже после победы над первоначальными симптомами до тех пор, пока человеку не удастся еще больше изменить свою жизнь к лучшему. “Метод ДПДГ можно использовать как катализатор для этого процесса, однако здесь все только начинается. Далее в дело вступает моделирование, групповая работа, системный анализ, техника управляемых образов. Мне приходится применять весь арсенал доступных инструментов, ведь в кресле передо мной сидит цельная самостоятельная личность, которая нуждается в помощи. Я стараюсь органично интегрировать ДПДГ в эту комплексную систематическую работу в надежде добиться более быстрого результата”, — объясняла Фрэнсин. Эти размышления привели ее к одному простому выводу: перед тем, как приступать к работе с клиентом, необходимо тщательно проанализировать его состояние и четко определиться с тем, на какой стадии развития сейчас функционирует человек. Только после этого можно начинать планировать терапию, тщательно адаптируя свой подход под индивидуальные потребности клиента.

ГРУЗ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

Поскольку мы живем в далеко не идеальном мире, в котором существует острая потребность в краткосрочных психотерапевтических вмешательствах для жертв террористических актов, стихийных бедствий, преступлений и насилия, власти часто обращаются к Фрэнсин Шапиро за помощью в организации работы психологических служб. Мы решили поинтересоваться у нее, каково это — постоянно нести на себе настолько тяжелый груз ответственности.

“Когда я впервые представила свой метод ДПДГ в 1987 году, тема лечения посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) все еще оставалась для многих наших коллег темным лесом. В те времена не было ни одного рандомизированного контролируемого исследования, посвященного психотерапевтическим моделям, способным справиться с этим недугом. Я неоднократно общалась со специалистами, работавшими в госпитале при Управлении по делам ветеранов США, и когда речь заходила о ПТСР, они буквально умывали руки. Им казалось, что все их усилия, направленные на помощь клиентам, были совершенно бесплодными, а некоторые терапевты отчаялись настолько, что считали любые попытки лечения ПТСР пустой тратой времени. В 1989 году я опубликовала результаты собственных клинических испытаний, в рамках которых мой метод продемонстрировал очень быстрые и разительные результаты, и это был настоящий фурор”, — вспоминала Фрэнсин Шапиро.

Далее она пустилась в рассуждения о том, как ее идеи претерпели многочисленные трансформации и как она прямо или косвенно обучила методу ДПДГ более 30 тыс. психотерапевтов. Со временем эти усилия положили начало целому движению специалистов, занимающихся оказанием гуманитарной психологической помощи, тем не менее Фрэнсин до сих пор отказывается ставить его появление себе в заслугу, поскольку за каждой ее программой всегда стояло огромное множество людей, без помощи которых такая работа была бы невозможной.

“Не стоит тешить себя иллюзиями о том, что, если нам удается помогать людям, которые самостоятельно приходят к нам в кабинет, значит, все в порядке и можно расслабиться. Я категорически не согласна с таким подходом. Мне кажется, система охраны психического здоровья всегда должна работать на опережение, не упуская из виду никого. Пожалуй, одна из самых любопытных проблем, которая едва ли не больше всего занимает меня на сегодняшний день, заключается в том, что нам делать с социопатами.

Как работать с людьми, у которых из-за жестокого обращения или отсутствия в детстве родительской заботы произошел некий сбой в сознании? В силу тех или иных причин у этих людей так никогда и не сформировалась эмпатия. Они не умеют сочувствовать, строить отношения с окружающими, испытывать привязанность… Такие люди вырастают в жестоких преступников, которые своими действиями причиняют массу боли и страдания случайным невинным жертвам. Можно ли как-то на это повлиять? Именно на социопатах мне бы хотелось сосредоточить свои дальнейшие научные изыскания, попытаться понять, каким образом мы можем им помочь. Я искренне уверенна в том, что неисправимых людей не бывает.

НА ОШИБКАХ УЧАТСЯ

Плавно возвращая русло нашего разговора к теме терапевтических катастроф и ошибок, мы попросили Фрэнсин Шапиро поделиться своим мнением о том, почему важно открыто говорить о собственных промахах и как общепризнанные мастера психотерапии могут личным примером мотивировать к этому своих коллег. В конце концов, главная идея нашей книги заключалась именно в том, чтобы побудить других терапевтов более откровенно обсуждать свои неудачи во время супервизии и на профильных консилиумах.

Фрэнсин охотно согласилась с этим тезисом. “Человек растет и становится лучше, только когда открыто признает свои недостатки. Если вы допустили ошибку, нельзя просто списать это на мелочи жизни и сделать вид, что ничего не было. На ошибках нужно учиться. Мы работаем с живыми людьми, и, если сделали что-то не так, нужно понять, что именно. Иногда наши просчеты могут иметь непредсказуемые последствия для человека, сидящего в кресле напротив, поэтому к данной теме нельзя относиться легкомысленно. Я считаю, что при терапевтической катастрофе нужно сделать все, чтобы предотвратить возможное причинение вреда клиенту, а затем следует успокоиться, откинуться на спинку кресла и подумать о том, какие выводы можно сделать из ситуации. Может быть, это был звоночек о том, что настало время пересмотреть свой подход или заняться образованием и заполнить те или иные пробелы в знаниях”.

Дальше наша беседа плавно перетекла на другую тему, и мы разговорились о том, что каждая терапевтическая катастрофа, с одной стороны, требует незамедлительных мер, направленных на заботу о дальнейшем благополучии человека, пострадавшего в результате нашей халатности, просчета или ошибки, а с другой — неизменно открывает пространство для личностного роста психотерапевта. Фрэнсин Шапиро четко дала понять, что ее приоритетом всегда является забота о клиенте. Только после того, как ущерб, причиненный человеку неосторожными действиями психотерапевта, был должным образом возмещен и заглажен, можно переходить к саморефлексии и осмысливанию своего опыта.

“К примеру, я долго анализировала ту злосчастную сессию и пришла к выводу, что клиентка так и не достигла подлинной константности восприятия объекта. Это подстегнуло мой интерес к комбинации ДПДГ и психологии развития. В конце концов, наибольшую пользу клиентам всегда приносят именно интегративные подходы, которые сочетают в себе различные аспекты основных направлений психотерапии. К тому же, помимо чисто прикладного применения, такие модели всегда несут в себе научно-исследовательскую ценность”.

Было крайне любопытно наблюдать за тем, как многие наши собеседники, известные как основоположники отдельно взятых теорий и авторы конкретных терапевтических методов, со временем начинали все больше склоняться в сторону интегративного подхода, заимствуя друг у друга идеи и внезапно обнаруживая в собственных моделях ранее не увиденные сходства. Кто знает, быть может, именно эта открытость и гибкость и является лучшей профилактикой терапевтических катастроф?

Глава 10

Не зацикливаться на одном подходе

Рэймонд Корсини

Рэймонду Корсини мы обязаны классическим пособием Current Psychotherapies (Современные методы психотерапии), на котором выросло не одно поколение студентов психологических факультетов. Эта книга, вышедшая под его редакцией, была переиздана не менее шести раз и до сих пор сохраняет немалую популярность в профессиональной среде, благодаря оригинальной задумке Рэймонда, который уговорил ведущих теоретиков в области психотерапии написать по одной главе для учебника, чтобы читатели могли ознакомиться с содержанием их наработок из первых уст.

С самых ранних этапов своей карьеры Корсини увлекся интегративными подходами и загорелся идей объединить разноплановые модели психотерапии в одно целое. Его труды Психологическая энциклопедия и The Dictionary of Psychology (Психологический словарь) давно зарекомендовали себя среди практикующих специалистов как основные универсальные рабочие справочники. Впоследствии Рэймонд сосредоточил свои усилия на сравнении, противопоставлении и сведении воедино различных научных точек зрения и подходов, что в итоге вылилось в не менее известные работы Case Studies in Psychotherapy (Практические примеры в психотерапии), Six Therapists and One Client (Шесть терапевтов и один клиент), а также относительно недавнюю книгу Handbook of Innovative Therapy (Путеводитель по инновационным методам терапии).

Рэймонд Корсини умудрился одновременно поучиться у Рудольфа Дрейкурса и Карла Роджерса, что лишний раз подчеркивает многогранность и разнообразие его подготовки. Наконец, если нам не изменяет память, Рэймонд вскользь упоминал о том, что Якоб Леви Морено — основоположник метода психодрамы — в свое время любил дремать на диване у него в гостиной.

КОМБИНАЦИИ МЕТОДОВ

У Рэймонда Корсини было достаточно времени, чтобы обдумать тему предстоящего интервью, но почему-то, стоило ему заслышать о том, что предметом нашего обсуждения будут терапевтические неудачи, как ему вспомнилось два случая из своей карьеры. Обе ситуации казались ему до боли похожими, даже несмотря на то, что в каждой из них он применял совершенно разные подходы, доставшиеся ему в наследство от двух его выдающихся наставников, а именно психотерапию Роджерса и индивидуальную терапию Адлера. В первом случае Корсини долго и безрезультатно пытался помочь своему подопечному при помощи клиент-центрированной терапии, пока не отчаялся и не решился в качестве последнего средства попробовать гипноз. К удивлению, подобная смена метода не просто спасла ситуацию, но и превратила верную терапевтическую катастрофу в настоящий терапевтический успех.

Во-втором случае Рэймонд тщетно пытался решить проблему клиента при помощи индивидуальной терапии Адлера, пока не решился интегрировать в работу элемент психодрамы. Пожалуй, это закономерно, поскольку мотив гибкого сочетания различных моделей и методов красной нитью проходит через все его научные изыскания. Именно эти два знаковых случая, изначально казавшиеся Корсини практически безнадежными, в свое время и побудили его сначала заняться написанием знаменитой книги Current Psychotherapies (Современные методы психотерапии), а впоследствии создать целый справочник по инновационным методам психотерапии.

“Идеальный психотерапевт должен знать едва ли не все на свете, — с ходу заявил Рэй, — должен в совершенстве владеть каждым методом, каждой техникой, каждой моделью. Я настоятельно не рекомендую коллегам зацикливаться на каком-то одном подходе”. Мы пораженно замерли. Разве это в принципе возможно? Разве можно требовать от кого-то овладеть всеми без исключения известными методиками, зная, сколько времени и сил сейчас уходит на качественное освоение одной отдельно взятой системы? Как можно рассчитывать на то, что молодые специалисты, которые только начинают свою карьеру в психотерапии, будут знать “все на свете”, если они только-только начали схватывать основы нашего дела?

У Рэймонда Корсини был заготовлен ответ на эти вопросы. Услышав искренне удивление в нашем голосе, он привел аналогию с медициной. Да, конечно, невозможно требовать от врача в совершенстве владеть всеми без исключения методами лечения, однако чем больше он будет знать и чем больше новых направлений освоит, тем шире будет его горизонт возможностей, тем проще ему будет справиться с каждым отдельно взятым недугом. “Мы, психотерапевты, можем позволить себе уникальную свободу быть самими собой. Нельзя зацикливаться на одном подходе, будь то психоанализ, индивидуальная терапия Адлера, когнитивно-поведенческая терапия и т. п. Я считаю, что лучший психотерапевт — это универсальный специалист, которые оперирует в своей работе сразу несколькими системами”.

ОШИБКИ ПРОШЛОГО

Рэймонд Корсини признался, что ему было сложно вспомнить пример настоящей терапевтической катастрофы в своей карьере. Во-первых, он уже достаточно давно не вел регулярную практику, а во-вторых, благодаря широкому арсеналу различных методов и готовности пробовать в своей работе самые разнообразные подходы, Рэймонду практически всегда удавалось подобрать нужный ключик к душе клиента. Если одна модель не помогала, он просто переключался на следующую, и так до победного конца, пока очередная комбинация приемов не приносила желаемого результата. Тщательно порывшись в памяти, Корсини все же остановился на одной занимательной истории, которая произошла около 50 лет назад, когда он еще работал заведующим службой психологической помощи при тюрьме Сан-Квентин в Калифорнии.

“Я еще и недели не проработал на новой должности, как ко мне подошел один заключенный по имени Кен. Он рассказал о том, как они с товарищами основали специальную организацию Искатели, призванную помогать в ресоциализации раскаявшихся преступников, и пригласил меня выступить на одной из их ежемесячных групповых встреч”. Поначалу Рэй немного испугался подобного приглашения, в те времена организация считалась достаточно известной и пользовалась поддержкой многих выдающихся деятелей. Ходили слухи о том, что перед Искателями выступал сам создатель атомной бомбы Роберт Оппенгеймер. В конце концов Рэймонд Корсини все же согласился прочитать лекцию для порядка 200 слушателей. Именно лекция Рэймонда положила начало этой любопытной истории его взаимоотношений со столь необычным клиентом.

Спустя несколько недель после выступления на встрече Искателей тот самый Кен записался к Рэю на прием. Сессия началась с весьма незаурядного признания. “Я преступник, — без предисловий начал Кен, — я уголовник и рецидивист, у меня за плечами три приговора. Да, это уже моя третья ходка. Я был трижды судим и трижды чистосердечно признавался в содеянном. Я самый настоящий преступник, это ежу понятно”.

“Так, — с некоторым удивлением протянул Корсини, — а ко мне-то вы с какими жалобами обратились?”

“Понимаете, — замялся Кен, — я не хочу быть преступником. Я не чувствую себя преступником, я не думаю как преступник, но почему-то все равно совершаю преступления и попадаю за решетку. Я хочу знать, почему”. Необычный вопрос заключенного показался Рэймонду интересным, но он не имел ни малейшего представления, как на него отвечать. “Извините, но я понятия не имею, чем могу вам помочь”, — развел руками Рэй. Кен принялся жалобно рассказывать о том, как всю жизнь мечтал пообщаться с психологом, и даже готов на добровольных началах выполнять разные подсобные работы для тюремной психологической службы. Неужели у Корсини совсем не получится пойти ему навстречу? Может быть, Рэю все-таки удастся придумать какой-то вариант?

“Между прочим, по специальности я токарь” — гордо заявил Кен с таким видом, словно именно токаря Рэймонду не хватало для полного счастья. В конце концов Корсини все же организовал для своего необычного клиента регулярные сессии, чтобы наконец разобраться в причинах его проблем с законом. “В то время я практиковал только клиент-центрированную терапию Роджерса, так что первых три месяца нашей работы всецело ушли на выслушивание историй моего нового клиента. Через какое-то время я настолько загорелся этой затеей, что стал встречаться с ним сначала по два раза в неделю, а затем и по три. Должен признаться, Кен оказался на редкость интересным собеседником”.

Несмотря на то что со времен этого странного знакомства прошло уже больше пятидесяти лет, когда речь зашла о беседах с Кеном, голос Рэймонда Корсини невольно наполнился теплотой. Впрочем, Рэй не скрывал, насколько приятно ему было работать мужчиной, который на поверку оказался целым “кладезем” самых разнообразных психологических проблем. Так, к примеру, Рэймонд выяснил, что Кен, оказывается, был не просто уголовником-рецидивистом, а еще и двоеженцем.

“Он сначала женился на девушке, потом разводился с ней, потом женился на следующей, а потом они втроем жили одной большой шведской семьей. Каким-то образом Кен умудрился провернуть этот трюк несколько раз.

Как-то одна из его бывших супруг пришла к нему на свидание, и я даже имел честь с ней пообщаться. Это была милейшая женщина, и она подтвердила мне, что именно так все и было”, — продолжил свой рассказ Корсини.

Подобная идиллия не могла длиться вечно. Однажды супервизор Рэя и по совместительству тюремный психиатр заглянул к нему в кабинет по какому-то незначительному делу и в очередной раз застал там Кена. “Что это за парень, в последнее время он буквально не вылезает из твоей приемной?” — поинтересовался психиатр, оставшись с Рэймондом наедине.

“Да так, очередной клиент”, — невозмутимо ответил Корсини.

“Послушай, — стал распекать его психиатр, — в этой тюрьме три тысячи с лишним заключенных, которым тебе положено помогать, а ты тратишь свое время на одного человека. Так дальше не может продолжаться”.

На следующей сессии Рэй был вынужден сообщить Кену о том, что пришло время заканчивать терапию. Заключенный заметно расстроился, однако отнесся к ситуации с пониманием.

“А потом у меня возникла идея! — воскликнул Корсини. — До этого я лишь однажды пробовал применять с клиентом гипноз. Это было еще на прошлой работе в другой тюрьме. К сожалению, первый блин действительно вышел комом, и человек, которого я гипнотизировал, пытался покончить с собой прямо у меня в кабинете. Он внезапно упал на колени и стал с криком биться головой об пол. Я попытался оттащить его и поднять на ноги, но это был крупный и сильный мужчина, который с легкостью высвободился и оттолкнул меня. У меня слетели очки. Я схватил его сзади и уцепился ему в спину, чтобы не позволить ему причинить себе серьезный вред. В конце концов он остановился, замер и заплакал навзрыд”.

Неудивительно, что после столь неудачного опыта Корсини твердо решил, что гипноз — не для него, и зарекся применять его в работе. Случай Кена вынудил его нарушить данное самому себе обещание. Поскольку у Рэя оставалось слишком мало времени на то, чтобы довести дело до конца, он все же отважился рискнуть и дать гипнозу еще один шанс.

“Примерно спустя полтора часа после начала сеанса гипноза мы с Кеном уже получили исчерпывающие ответы на все его вопросы о своих преступных наклонностях. Оказалось, все началось в детстве, когда ему было около десяти лет. Кен со своим двоюродным братом-одногодкой отправились гулять в лес на поиски птичьих гнезд. Двоюродный брат был довольно слабым и болезненным мальчиком, но Кен все же подбил его залезть на дерево, где ребята приметили гнездо сороки. Мальчик упал с дерева, и от удара при падении у него разорвался аппендикс. Оба испугались и решили ничего не говорить взрослым. Двоюродный брат кое-как пришел домой, и мальчишки как ни в чем не бывало легли спать. Посреди ночи мама Кена разбудила его и сказала, что двоюродному брату стало плохо. До ближайшей больницы было больше 60 км, и когда мальчика туда довезли, врачи были не в силах его спасти”.

Тетя Кена прямо обвинила его в том, что он убил ее сына. Семья жила на небольшой ферме в глухой местности вдали от цивилизации, а отец Кена в те времена воевал где-то во Франции на фронтах Первой мировой. Кен оправдывался, как мог, отрицал свою вину в произошедшей трагедии, но убитая горем тетя, хозяйка фермы, была неумолима. В истерике она велела Кену убираться из ее дома и больше никогда не возвращаться. Идти было некуда, так что мальчика заперли в погребе и не пускали в дом, чтобы он случайно не пересекся с тетей. Впоследствии каждый раз, когда в семье Кена кто-нибудь умирал, родственники обвиняли в этом его и твердили о том, что он убийца и преступник.

Таким образом, после многих месяцев безуспешной недирективной психотерапии Корсини раскрыл главную загадку своего клиента всего за один сеанс гипноза. Рэймонд признался, что считает эту историю ярчайшей иллюстрацией того, как гибкость и универсальность подходов сослужили ему хорошую службу и помогли выстроить блестящую карьеру.

Поскольку Рэймонд Корсини в принципе отказывается мыслить такими категориями, как успех или неудача, мы так и не смогли вытащить из него ничего сколько-нибудь внятного о том, считает ли он случай необычного тюремного клиента терапевтическим провалом или терапевтическим достижением. С одной стороны, Рэй уверен в том, что за всю карьеру ни разу не допустил ни единой по-настоящему катастрофической ошибки ни в работе с Кеном, ни в работе с любым другим клиентом, а с другой — ему до сих пор досадно, что нужный подход нашелся так поздно, и много времени было потрачено впустую. Рэймонд Корсини признался, что, если бы тюремный психиатр не вынудил его прекратить регулярные сессии, возможно, он еще не один год практиковал бы с Кеном психотерапию Карла Роджерса.

ПОЗИТИВНЫЙ ВЗГЛЯД НА ПРЕДМЕТ

Нам стало любопытно, что Рэймонд Корсини в общем и целом думает о своей долгой и несомненно выдающейся карьере, оглядываясь на нее с высоты прожитых лет. Мы попросили Рэймонда рассказать о самых досадных ошибках и самых серьезных трудностях, с которыми он сталкивался за многие годы практики, и были порядком удивлены его невозмутимой реакцией. Казалось, эта далеко не простая для обсуждения тема не вызывала у Рэя ни капли негативных эмоций.

“При всем желании не могу припомнить за собой ничего в таком духе, ни одной подобной ситуации. Как и любой другой хороший терапевт, я всегда смело брался за дело и был искренне уверен в том, что способен добиться результата не хуже, чем большинство моих коллег. Да, я всегда отличался поразительной самоуверенностью, но, честно говоря, не считаю это своим недостатком”, — пожал плечами Рэймонд Корсини.

Не удовлетворившись подобным ответом, мы настаивали на дальнейших объяснениях. Мы решили, что Рэймонд лукавит. Если хорошенько покопаться, любой специалист сможет рассказать о нескольких сложностях или досадных ситуациях, омрачивших его профессиональный путь, не так ли? Когда мы озвучили эту мысль Рэю, а заодно сообщили ему, насколько наше восприятие и отношение к работе изменилось в лучшую сторону после того, как мы признали свои недостатки, Корсини поспешил объяснить, что именно имеет в виду.

“Около двух лет я проработал в реабилитационном центре для алкоголиков. Помню, как коллеги с удивлением смотрели на меня, когда я спокойно признавался, что за два года работы у меня было только два успешных случая. Иногда кто-то пытался острить или осторожно намекать мне, что, если за два года я вылечил всего двух клиентов, возможно, мне стоит сменить сферу деятельности. На любые такие упреки я спокойно отвечал, что я вылечил по крайней мере двоих в то время, как многие мои знакомые, работающие с подобным контингентом, не могут похвастаться и этим. Я не лукавлю. Мне правда не приходит на ум ни один сколько-нибудь серьезный недостаток”, — невозмутимо изрек Рэй.

На несколько минут он глубоко задумался, словно старательно прокручивая в голове все свои случаи и пытаясь вспомнить хоть один пример реального промаха. Было видно, что наши вопросы действительно поставили его в тупик, ведь, повторимся, Рэймонд Корсини не привык мыслить в подобном ключе. “Что ж, не знаю, можно ли отнести это к категории сложностей. В своей работе я всегда крайне осторожно подходил к темам, связанным с сексом, и по возможности всегда старался обходить такие вопросы. Мне вспомнился один случай. Я работал с девушкой, которая пережила сексуальное насилие. Я хотел выяснить, что с ней произошло, но проявил малодушие и побоялся затрагивать эту тему. Будем считать это моим личным провалом”, — наконец заговорил Рэй.

Мы еще немного поговорили о его отношении к ошибкам и невольно обратили внимание на то, что, рассуждая о результатах своей работы, Рэймонд Корсини использует весьма непривычные формулировки, нисколько не похожие на те, которыми привыкли оперировать мы. “Может быть, это какой-то подсознательный механизм самозащиты, только мне кажется, я всегда делал ровно то, что от меня ожидается. У меня за плечами примерно столько же успехов и неудач, как и любого другого человека. Не знаю, хороший ли я психотерапевт, посредственный или плохой: понятия не имею, по каким критериям это определяется. Для меня главным мерилом качества проделанной работы был ответ на один-единственный вопрос: сделали ли я в данной конкретной ситуации все, что было в моих силах”, — заключил Рэймонд.

Складывалось впечатление, что не зацикливаться на допущенных ошибках — фирменный подход Рэя, что, впрочем, было вполне простительно, ведь в подавляющем большинстве случаев ему удавалось исправить свои промахи в ходе дальнейшей работы. Напоследок Рэймонд Корсини рассказал нам о еще одном случае, который имел все шансы перерасти в терапевтическую катастрофу, но, как и в предыдущем примере, неожиданно завершился на весьма позитивной ноте. Рэймонд безуспешно пытался найти подход к клиенту при помощи психотерапии Адлера, пока не подружился с Якобом Леви Морено и не решил в качестве эксперимента применить в работе элементы психодрамы, что принесло поразительный результат. Пожалуй, именно это умение элегантно выходить из, казалось бы, тупиковых ситуаций за счет органичного сочетания несовместимых приемов и методов можно смело назвать главной “фишкой” Рэймонда Корсини и как терапевта, и как автора.

СМЕНА РЕПЕРТУАРА

“Наверное, я не раз говорил это, но все же повторюсь. Чем больше моделей, подходов и методик вы знаете, тем выше вероятность того, что у вас все получится. Учите разные системы, эти знания сослужат вам хорошую службу. Каждый метод, которым вы овладеете, рано или поздно вам пригодится”, — наставлял Рэй.

Наконец, нам стало понятно, что Рэймонд Корсини имел в виду все это время. Для него не существует терапевтических катастроф или ошибок. В его картине мира они попросту невозможны, ведь когда у Рэймонда “не получается” что-то одно, он меняет метод и пробует что-нибудь другое. Рэю искренне жаль психотерапевтов (и их клиентов), которые зациклились на одной модели, тем самым лишая себя пространства для маневра. Когда их привычный метод дает осечку, они оказываются в ловушке, так как им некуда отступать.

Глава 11

Терапевтическая катастрофа глазами клиента

Джон Грэй

Джон Грэй заслуженно считается одним из наиболее известных авторов, пишущих на тему отношений между женщиной и мужчиной. Его книга Мужчины с Марса, женщины с Венеры стала самым настоящим бестселлером, породив десятки сиквелов, радио- и телепередач и даже одну театральную постановку, собравшую аншлаг в Лас-Вегасе. Пожалуй, никто не сделал для просвещения широкой общественности в вопросах гендерных различий в стилях общения женщин и мужчин больше, чем Джон.

Будучи по образованию семейным психотерапевтом, Джон Грэй решил сменить сферу деятельности и переключиться на массовую литературу после того, как ему окончательно надоел популярный подход, преобладавший в то время среди его коллег, где основной акцент делался на выражении эмоций, а взаимопонимание между партнерами незаметно отходило на второй план. После ошеломительного успеха первой книги Грэй сосредоточился на исследовании отдельно взятых аспектов отношений и написал целый ряд произведений, включая Марс и Венера в спальне, Марс и Венера вместе навсегда, Марс и Венера на свидании, Марс и Венера начинают сначала и др.

НЕГАТИВНЫЙ ОПЫТ

Обычно мы предпочитаем обходиться без долгих вступлений, однако во время интервью с Джоном Грэем нам потребовалось какое-то время на то, чтобы наконец добраться до сути нашего разговора. Дело в том, что вышла небольшая путаница: Грэй почему-то решил, что мы хотим поговорить о его негативном опыте психотерапии в качестве клиента, которого у него, судя по всему, накопилось немало.

Обрадовавшись, что хоть один из наших собеседников сможет показать нам обратную сторону медали, мы охотно ухватились за эту затею и немедленно изменили формат. Джон начал свою историю.

Как оказалось, у Грэя был за плечами богатый опыт: несколько раз он обращался за помощью к семейному психотерапевту в попытке преодолеть размолвки и ссоры в отношениях с супругой. У него сформировалось четкое представление о том, что представляет собой хорошая психотерапия: это когда терапевт слушает клиента и время от времени задает правильные вопросы. К сожалению, по опыту Джона, так бывает далеко не всегда. Едва ли что-то в этой жизни раздражало Джона Грэя больше, чем навязчивые терапевты, которые, заметив в поведении или словах клиента малейшие признаки эмоций, хватались за это проявление чувств так, словно нашли золотую жилу.

“Что ж, Джон, — сказал Грэю один такой «специалист», — мне кажется, в ваших словах звучит явное раздражение. Не хотите ли поговорить об этом?”

“Не хочу, — резко ответил Джон, — я бы предпочел послушать мою супругу. В конце концов, она всегда хотела, чтобы я ее выслушал”. Жена Джона утвердительно кивала. Грэй погружался в молчание и какое-то время внимательно слушал, пока психотерапевт опять не брался за старое и не начинал расспрашивать о его чувствах.

“Мне кажется, разговоры о моих чувствах здесь не помогут, — говорил Джон. — Я чувствую раздражение и досаду. Если вы так хотите знать правду о моих чувствах, пожалуйста: я считаю, что моя жена преувеличивает, неадекватно реагирует и все перекручивает”.

“Видите, — обижено бормотала супруга Грэя, — он никогда меня не слышит”.

В конце концов, подобная семейная терапия только все усложняла. Джон с удивлением заметил, что многие терапевты жадно набрасывались на эмоции, даже не задумываясь о том, куда это может привести и стоит ли вообще вытаскивать их на поверхность. Каждый раз все происходило по одному и тому же сценарию: терапевт давил на Грэя, вынуждая его озвучить свои чувства, его жена от этого еще больше обижалась и расстраивалась, а остатки взаимопонимания в паре таяли с каждой сессией. В итоге оба партнера еще больше укреплялись в своем убеждении, что их отношения не спасти и они никогда не смогут понять друг друга. Вместо того чтобы решать существующие проблемы, психотерапевт только создавал новые.

Джон так живо пересказывал одну из таких откровенно катастрофических сессий, что нам казалось, будто все разворачивается у нас на глазах.

“Итак, Джон, — продолжал терапевт, — ваша жена очень эмоциональный человек, но у вас тоже есть чувства. Раздражение, вспыльчивость и досада — вполне нормальная реакция. Вы хотите, чтобы рядом был человек, который будет вас любить, поддерживать и при этом во всем разделять ваше мировоззрение. Когда же картина мира вашей супруги отличается от вашей, вы злитесь и реагируете подобным образом. Повторюсь, это совершенно естественно. Самое главное — научиться сдерживать в себе эти эмоции до тех пор, пока ваша жена не договорит, сделать паузу и внимательно прислушаться к собственным внутренним ощущениям”.

“А вам, Бонни, — не унимался он — я бы посоветовал помнить, какой ценой это дается Джону, и научиться ценить то, что он вас слушает”.

Вспоминая эту злосчастную сессию, Джон Грэй даже сейчас с трудом сдерживал переполнявшие его злость и досаду. “Конечно, я все понимаю, — он раздраженно разводил руками. — О таких вещах действительно можно и нужно говорить, но только когда отношения в паре уже немного стабилизировались. А так мы просто топтались на месте, срывались друг на друга, скатывались во взаимные обвинения, перекручивали каждое сказанное слово, перебивали, пререкались и т. д. и т. п. В чем смысл всего этого? По сути, мы ходили к семейному терапевту исключительно для того, чтобы разыграть в его присутствии гипертрофированную версию наших привычных домашних сцен и скандалов”.

Стало ясно, что теория Джона Грэя о том, как должна строиться грамотная работа с парами, зародилась после того, как он сам оправился от пережитой терапевтической катастрофы. “Мне выдалась уникальная возможность наблюдать весь процесс глазами клиента, и я четко усвоил, что такой подход, который «одно лечит, другое калечит», только усугубляет проблему”.

Одна из отличительных черт Грэя, отчасти благодаря которой он настолько преуспел как лектор и писатель, — это его готовность откровенно общаться с аудиторией и приводить в качестве наглядной иллюстрации своих идей примеры из собственного жизненного опыта, причем как хорошего, так и не очень. В данном случае было очевидно, что непростая история личной терапии заметно повлияла на взгляды Джона и во многом сформировала его представления о том, как правильно практиковать. Кстати, это было вполне созвучно с нашим опытом, когда, сидя в кресле клиента, мы почерпнули намного больше полезных практических знаний, чем сидя на студенческой скамье. Не желая бередить его старые раны и опасаясь, как бы Джон Грэй не упрекнул нас в той самой навязчивости, за которую только что распекал своего бывшего терапевта, мы решили сменить тему и предложили ему поговорить о других примерах терапевтической катастрофы с точки зрения клиента.

“Помнится, около 20 лет назад все очень любили сначала ковыряться в эмоциях, а потом работать с гневом. Смысл этой модели заключался в том, чтобы одним махом вытащить на поверхность весь скопившийся негатив и выплеснуть его наружу. Предполагалось, что после этого человеку должно стать легче. Как по мне, это была настоящая терапевтическая катастрофа. Да, действительно, после такой разрядки градус накала несколько спадал, и наступало временное облегчение, однако подобный подход никогда не решал основную проблему. Вместо того чтобы разбираться в первопричинах ситуации, психотерапевт просто помогал человеку выпустить пар”, — подумав, ответил Джон.

Когда Джон Грэй открыл собственную практику семейной терапии, он обратил внимание на то, что к нему часто обращаются люди, ранее “павшие жертвой” других специалистов, как правило, практиковавших те или иные формы экспрессивных методик. Да, такие клиенты превосходно умели выражать свою грусть и при необходимости могли в мгновение, словно по щелчку пальцев, расплакаться, они могли бы на отлично сдать любой экзамен на способность проявлять эмоцию страха и паники, но почему-то не имели ни малейшего представления о том, как прощать проступки окружающих или брать на себя ответственность за свое поведение. “Для некоторых людей эмоциональная разрядка превращается в самый настоящий наркотик”, — с грустью отметил Джон.

“С другой стороны, — продолжал он, — все хорошо в меру. К примеру, одна из моих любимых техник заключается в том, чтобы предложить человеку написать на листе бумаги все, что его злит, все, что его огорчает, и все, чего он боится. Таким образом, человек не просто выражает негативные эмоции, но и учится лучше понимать, что за ними стоит, четко формулировать свои потребности и желания, что часто становится первым шагом на пути к прощению”.

СЛЕДОВАНИЕ ФОРМУЛАМ

Поразив нас откровенным рассказом о собственном опыте неудачной терапии, Джон Грэй решил вернуться из личной сферы в сферу профессиональную и принялся говорить об особенностях авторской модели работы с парами. Мы же постарались тактично перевести русло беседы на главную тему нашей книги и попросили Джона поделиться с нами примерами того, как его, казалось бы, безотказная техника неожиданно дала сбой. Немного поразмыслив, Грэй признался, что иногда “эмоциональные письма”, о которых он только что с таким энтузиазмом говорил, усиливают ссоры между партнерами, поднимая на поверхность затаенную обиду и злость, которую далеко не всегда удается эффективно проработать во время сессии.

Впрочем, за свою долгую карьеру Джон Грэй отлично научился делать работу над ошибками и использовать ситуации, обнажившие различные недостатки его метода, чтобы еще больше отшлифовать и дополнить свою технику. “Впоследствии я пришел к выводу, что такие «письма» лучше писать наедине, поскольку это своеобразный процесс внутреннего самоисследования, в который не стоит втягивать партнера. Здесь нужен индивидуальный подход. Есть люди, которым хочется разобраться в чувствах партнера, и они внутренне готовы выслушать то, что другой человек мог написать в своем «письме». В таком случае метод работает «на ура». Другие же не желают выслушивать подобные вещи, и для них процесс рискует превратиться в мучительную экзекуцию”.

Далее Джон Грэй припомнил одну пару, которой с большим трудом давалась эта техника, особенно когда партерам нужно было вслух читать свои “письма”. Впоследствии этот эпизод кардинально изменил подход Грэя и его отношение к подобной практике. Джон до сих пор с сожалением вспоминает о том, как на ранних этапах карьеры временами прибегал к экспрессивным методам и поощрял эмоциональные разрядки во время сессий.

Пожалуй, если оглянуться на двадцать, десять или пять лет назад, многие из нас невольно съежатся от жгучего стыда, вспоминая, до чего “примитивными” методами мы пользовались в те времена, пока не переросли эти методы и не разработали более современные модели. Впрочем, вряд ли такие “ошибки юности” можно записать в разряд подлинных терапевтических катастроф. Мы практиковали лучшее из того, что было доступно на данном этапе развития отрасли. Разве кому-нибудь придет в голову упрекнуть хирурга, проводившего двадцать лет назад операции по сердечно-легочному шунтированию для лечения болезней, с которыми современная медицина может справиться при помощи лекарств?

Джон Грэй все равно искренне раскаивался в том, что в былые времена сам иногда грешил терапевтическими методами, которые теперь казались ему в лучшем случае устаревшими, а в худшем — откровенно опасными. Эти сожаления навели его на еще одну любопытную мысль. По мнению Грэя, едва ли не главный бич всей нашей отрасли как таковой заключается в том, что многие терапевты слепо следуют формуле, руками и ногами цепляясь на стандартные процедуры и даже не пытаясь адаптировать их к потребностям каждого отдельно взятого клиента. Мы согласно закивали. Нам было сложно спорить с тем, что подобная нехватка гибкости со стороны терапевта действительно может приводить к самым что ни на есть катастрофическим последствиям.

ПУБЛИЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ — ПОСЛЕ ЛИЧНОЙ ПРОРАБОТКИ

Джон Грэй пустился в долгие рассуждения о многочисленных вопиющих ошибках психотерапевтов прошлого. Когда мы попытались аккуратно перевести разговор на его просчеты и промахи, Грэй удивил нас своеобразным взглядом на этот предмет.

“Во-первых, — невозмутимо заявил Джон, — весь мой опыт консультирования клиентов был сугубо положительным и исключительно успешным от А до Я. Единственная проблема, с которой я сталкивался раньше, заключалась в том, что клиенты слишком привязывались ко мне. Они обращались ко мне в состоянии кризиса, я помогал им быстро разрешить их трудности, но им настолько нравилось со мной работать, что они не хотели заканчивать терапию и продолжали ходить ко мне на приемы. Сейчас у меня практически не бывает подобных ситуаций, потому что я переключился на краткосрочные вмешательства”.

Не удовлетворившись подобным ответом, мы решили копнуть глубже и все-таки выведать у него одну историю о нынешних сложностях или былых неудачах. Наверняка у Джона Грэя в запасе есть несколько недавних примеров того, как он просчитался в работе. Иначе и быть не может. Уж больно последнее утверждение Грэя шло вразрез с нашим опытом, который убедительно доказывал, что даже у лучших терапевтов череда сногсшибательных успехов рано или поздно перемежается неудачами.

“Может быть, недавно у вас случалось что-нибудь эдакое во время лекций или презентаций? Какой-нибудь поступок, о котором вы впоследствии жалели? Какая-нибудь ошибка, из которой вам удалось сделать ценные выводы?” — настойчиво продолжали мы.

Кажется, последним вопросом мы попали в точку. “Что ж, раньше во время своих выступлений я разрешал зрителям задавать вопросы, но с некоторых пор отказался от этой практики. Помнится, какое-то время назад я выступал с лекцией в Сан-Франциско перед аудиторией из порядка 700 психотерапевтов. Я говорил о своей идее Венеры и Марса, когда одной девушке на задних рядах хватило наглости встать с места и начать спорить со мной прямо во время лекции. «Извините, но сейчас не время для вопросов и ответов. Пожалуйста, сядьте на место», — сказал я ей”.

Слушательница не унималась и продолжала задавать провокационные вопросы. Джон Грэй еще раз вежливо, но настойчиво напомнил ей о том, что сейчас неподходящее время для пререканий, и попросил сесть. Когда она вновь проигнорировала его просьбу, Джон не выдержал и велел ей покинуть зал.

“Что вы чувствовали в этот момент?” — поинтересовались мы.

“Я был оскорблен до глубины души. У меня возникло чувство, что мне прилюдно хамят и пытаются меня спровоцировать. Что было недалеко от истины. Какая-то дама решила, что имеет право прийти на мою лекцию со своей политической повесткой, перебивать меня и пытаться вывести меня на конфликт. Обычно я не позволяю людям такого”, — ответил он.

Джон Грэй признался, что в молодости в подобной ситуации поступил бы иначе и не смог бы настолько спокойно и невозмутимо справиться с неожиданным препятствием. Мы были озадачены, поскольку ожидали услышать от него рассказ о катастрофе, а вместо этого Джон поведал нам очередную историю успеха. Мы решили настоять на одном недавнем примере настоящего терапевтического или педагогического провала.

“Расскажите нам о своих слабостях. Над какими проблемами вы работаете сейчас? Что вам хотелось бы в себе изменить или улучшить?”

“Не знаю, ничего в голову не приходит”, — пожал плечами Джон. “И даже если бы я и знал, я бы точно ни за что вам в этом не признался”, — неожиданно добавил он.

Мы попросили Джона пояснить, что именно он хотел сказать последней фразой. Мы изначально предупредили его, о чем пойдет речь, и дали понять, что наш проект посвящен профессиональным ошибкам и вынесенным из них урокам.

“Пожалуй, я действительно вынес один важный урок, — пояснил Джон Грэй. — Сейчас я постараюсь объяснить вам, что такое терапевтическая катастрофа в моем представлении. Знаете ли, обычно, когда я читаю лекции или работаю с клиентами, я всегда достаточно открыто и честно говорю о собственном жизненном опыте, апеллируя к личным трудностям, которые мне в свое время удалось разрешить. Так вот, я считаю, что нет более верного рецепта профессиональной катастрофы, чем прилюдно говорить о своих непроработанных проблемах. С моей стороны это было бы как минимум безответственно. Когда специалист не разобрался в себе, когда он по-прежнему пребывает в замешательстве, худшее, что можно сделать, — это показать свою растерянность клиентам или слушателям”.

Оказалось, у Джона Грэя было одно золотое правило: крайне осторожно прибегать к методу самораскрытия и мыслить при этом стратегически, вынося на показ только те личные проблемы, которые остались в прошлом. По мнению Джона, прилюдно говорить о трудностях личного характера, с которыми психотерапевт борется в настоящий момент, неуместно и непрофессионально.

“Если я сам не проработал ту или иную проблему, нет никакой ценности в том, чтобы делиться ею с окружающими. Это будет незаконченная история, басня, в которой нет морали. А ведь именно в морали — т. е. в выводах, которые я сделал, и пользе, которую вынес из этого опыта, — и заключается главный смысл подобный признаний”, — подытожил он.

ЗНАТЬ НЕ ПОНАСЛЫШКЕ

Во время своих выступлений Джон Грэй всегда стремится быть максимально честным и откровенным, но при этом готов говорить только о тех проблемах личного характера, с которыми успешно разобрался. К примеру, объясняя мужчинам, почему так важно дарить женщинам цветы и что это все равно нужно делать, даже если это кажется им бессмысленной формальностью, Джон часто апеллировал к личному опыту и признавался в том, что забывал об этом незамысловатом правиле, пока целенаправленным усилием воли не приучил себя дарить супруге букеты в качестве повседневного проявления любви.

Джон Грэй не признавал постулат Зигмунда Фрейда о том, что любые формы самораскрытия со стороны терапевта недопустимы. Он искренне верил, что в умелых руках личный опыт психотерапевта превращается в эффективный инструмент работы с клиентом, но только если речь идет о проработанных и преодоленных проблемах. Такая постановка вопроса почему-то очень не понравилась Джеффри Коттлеру, который попытался вступить в полемику с Джоном Карлсоном, и наша дружеская беседа чуть не переросла в спор. Только спустя какое-то время Джеффри осознал, чем его так задела идея Грэя: большую часть своей карьеры Джеффри Коттлер посвятил попыткам разобраться в своих непроработанных проблемах, связанных со страхом неудачи, в то время как Джон Грэй имел на эту тему кардинально противоположные взгляды.

“Клиенту, который обращается за помощью к психотерапевту, нет никакого дела до нерешенных психологических проблем своего визави, — настаивал Грэй. — Представьте, человек приходит ко мне и говорит: «Я в депрессии». «О, я тоже в депрессии, — отвечаю ему я. — Понятия не имею, что нам с нашей депрессией делать. Давайте, что ли, выпьем по таблеточке Прозака». Согласитесь, подобное поведение не способствует решению проблемы”.

С другой стороны, личный пример психотерапевта, который не понаслышке знает о проблеме, но в прошлом смог успешно ее преодолеть, часто может возыметь чудодейственный эффект на клиента.

“К примеру, я откровенно не умею работать с алкоголиками. Я никогда не был алкоголиком и не знаю, что это такое. Зато я прекрасно работаю с темой отношений, потому что сам в свое время столкнулся с проблемами в этой сфере. Я прекрасно работаю с тревожностью, потому что знаю не понаслышке о том, что это такое. Никто не поможет клиенту справиться с его проблемой лучше, чем психотерапевт, который ощутил эту проблему на собственной шкуре”, — резюмировал Джон Грэй.

Глава 12

Я часто иду на риск

Фрэнк Питтман

Когда слушаешь звонкий голос Фрэнка Питтмана с мягким южным акцентом, сложно поверить, что перед тобой не поэт или певец, а один из самых провокационных психотерапевтов наших дней. Фрэнк любил сравнивать себя с Элмером Фаддом,[2] в котором нет ничего примечательного или ужасного. “Когда люди впервые меня видят, они думают, что я совершенно безобидный”, — лукаво ухмыляется Питтман. Впрочем, первое впечатление обманчиво. Стоит Фрэнку открыть рот, как его клиенты и зрители понимают, что он имеет в виду, когда утверждает, что его работа — “выводить людей из равновесия”.

Фрэнк Питтман — психиатр из Атланты и научный сотрудник при Университете штата Джорджия. Он специализируется на семейной терапии и работал с парами в состоянии кризиса еще в те времена, когда большинство из нас пешком под стол ходили. Пожалуй, Фрэнк Питтман мог бы смело побороться за первенство сразу в двух номинациях: по количеству семей, в свое время побывавших у него в кабинете, и по количеству ошибок, которые он успел совершить за свою многолетнюю карьеру. Фрэнк никогда не искал легких путей и в желании помочь своим клиентам никогда не боялся идти на риск и преодолевать препятствия.

Способность брать на себя ответственность за свои моральные выборы, поступки и их межличностные последствия всегда была одной из основных тем, которые Фрэнк Питтман стремился раскрыть и в своих публикуемых дважды в месяц колонках в журналах Psychology Today и Psychotherapy Networker, и в вышедших из-под его пера книгах Turning Points: Treating Families in Transition and Crisis (Поворотные точки: работа с семьями в переходный и кризисный период), Man Enough: Fathers, Sons, and the Search for Masculinity (Настоящий мужчина: отцы, сыновья и поиск мужественности), Grow Up: How Taking Responsibility Can Make You a Happy Adult (Пора взрослеть: как умение брать на себя ответственность делает взрослого человека счастливым) и Private Lies: Infidelity and the Betrayal of Intimacy (Сокровенная ложь: неверность и предательство близости).

ТАК МАЛО ВРЕМЕНИ И ТАК МНОГО ОШИБОК

Фрэнк Питтман начал нашу беседу с неожиданного признания, заявив, что вопрос о худшей сессии в его карьере, который мы задали ему накануне, застал его врасплох. “В моей жизни было столько ужасных сессий, что, честно говоря, ума не приложу, какую из них выбрать”, — развел он руками.

Когда мы настояли на том, чтобы он все же остановился на одном примере терапевтической катастрофы, который оставил у него самые неизгладимые впечатления, Питтман, немного поразмыслив, решил рассказать нам о случае, который произошел в его практике много лет назад. “Впрочем, это неточно. Буквально на прошлой неделе я провел две настолько провальных сессии, что они могли бы смело претендовать на звание терапевтической катастрофы. Ладно, если хорошо подумать, не две, а три”, — с улыбкой добавил он.

Вспоминая, с каким нежеланием некоторые наши предыдущие эксперты признавали свои ошибки, мы искренне удивились столь обезоруживающей честности. Впрочем, если учесть репутацию Фрэнка Питтмана, это было ожидаемо.

История, которой решил поделиться с нами Фрэнк, произошла в начале 1970-х на глазах у огромной аудитории. “Мне выпало проводить демонстрационную сессию с одним почтенным семейством. Молодой человек, который чем-то переболел и недавно выписался из больницы, переехал жить к маме, бабушке, тете и сестрам. Конечно, женщины немедленно сговорились удушить беднягу своей любовью и опекой, не оставляя ему ни малейшего шанса на то, чтобы он мог нормально функционировать, как подобает взрослому человеку. К тому моменту, как они попали ко мне, они уже успели перепробовать несколько других терапевтов, но никому из коллег так и не удалось побороть коллективное влияние этих заботливых дам, у которых сердце кровью обливалось при виде несамостоятельного и неприспособленного к жизни мальчика”, — начал Питтман.

Сессия происходила на глазах у оживленной толпы зрителей, которые потирали руки от нетерпения в ожидании того, что Фрэнк сейчас покажет им пример волшебного исцеления. Питтман закатал рукава и взялся за дело.

“Молодой человек со слезами на глазах рассказывал о том, как ему плохо, при этом не мог сформулировать причину. Ему было «просто плохо», как это часто бывает у людей, которые сначала переборщили с психотерапией и поверили, что мир вертится вокруг их моральных терзаний и хрупкой душевной организации, а теперь носятся с оторванными от жизни экзистенциальными страданиями, на которые у обычного человека просто не остается времени. Спустя примерно час нашей содержательной беседы я стал откровенно смеяться над ним”.

Мы тоже рассмеялись, не столько потому, что ситуация показалась нам забавной, сколько потому, что прекрасно понимали, что молодой человек невольно наступил Питтману на больную мозоль. Фрэнк терпеть не мог легкомысленных людей, которые отказывались брать на себя ответственность за свою жизнь и предпочитали обвинять в своих бедах окружающих. Все же мы решили поинтересоваться у Питтмана, нес ли его смех в себе какую-либо терапевтическую функцию и можно ли считать его хитрым психологическим приемом.

“Не знаю, был ли там хитрый прием. Я просто понял, что пора что-нибудь сделать. Зрители заплатили за то, чтобы попасть на мою демонстрацию, и за свои деньги хотели получить от меня интересное шоу. Позвольте напомнить, дело было во времена Вирджинии Сатир и Карла Уитакера.[3] Уж кто-кто, а они умели развлекать аудиторию. По сравнению с ними я был неопытным юнцом, у которого кишка тонка устроить по-настоящему большое представление, так что приходилось довольствоваться малым. В любом случае настало время действовать, и я делал все, что в моих силах, чтобы удержать внимание зрителей, параллельно выслушивая этого неудачника, пока обступившие его сердобольные родственницы патетически заламывали руки и одобрительно похлопывали «бедного ребенка» по коленке”, — ответил Фрэнк.

Ему бросился в глаза тот факт, что чем выше поднимался градус напряжения во время беседы, тем участливее и хлопотливее вели себя женщины.

Это был ожидаемый эффект, но, к сожалению, полностью противоположный тому, чего пытался добиться Фрэнк, которому нужно было, чтобы родственницы наконец-то оставили клиента в покое, а молодой человек осознал, что сам в состоянии о себе позаботиться. Ну или по крайней мере в состоянии оторвать пятую точку от дивана и наконец-то найти работу.

“Я невозмутимо заметил, что даже шизофреник с острыми галлюцинациями вполне способен устроиться куда-нибудь мыть посуду. Я это официально заявляю как психиатр. А если он действительно настолько не хочет жить, что подумывает о самоубийстве, в мире существует множество опасных работ, которые замечательно подойдут человеку, стремящемуся к саморазрушению”, — продолжал Фрэнк Питтман.

Где-то на этом моменте он и не сдержал язвительный смешок, а молодой человек окончательно утратил контроль над собой и разрыдался. Фрэнк поинтересовался у родственниц, как, по их мнению, стоит реагировать на подобное поведение взрослого человека, который постоянно давит на жалость и пытается манипулировать окружающими. Он рассчитывал, что они осознают, что лучшим выходом из ситуации было бы не вмешиваться и позволить молодому человеку самому разобраться со своими проблемами, однако его ожидания не оправдались. Женщины, хоть и признали, что их подопечному не помешает чуть больше самостоятельности, но, завидев слезы в глазах юноши, бросились его утешать. Молодой человек немедленно принялся сокрушаться о том, какие все злые и как его обижают.

“Знаете, будь я на вашем месте, — вкрадчиво прошептал Фрэнк Питтман, — и если бы меня настолько не ценили, я бы уже давно съехал от родни и нашел бы себе других людей, которые не будут постоянно жаловаться, что им приходится со мной нянчиться, пока я ни черта не делаю. Покажите им, что они вам не нужны”.

Дальше произошло нечто совершенно неожиданное. К огромному всеобщему удивлению, в том числе и Фрэнка (который был ошарашен не меньше других, однако старался держать хорошую мину при плохой игре, притворяясь, что все так и задумано), молодой человек резко встал с кресла, молча спустился со сцены и вышел из помещения.

“Понятия не имею, куда он пошел. С тех пор я больше его не видел”, — признался Питтман.

В зале началось волнение. Родственницы вскочили, чтобы броситься в погоню за своим “блудным сыном”, Фрэнк попытался отговорить их от этой затеи и настоятельно призвал оставаться на местах. “Я сказал женщинам, что не нужно за ним бежать. Я заверил их, что подобная реакция — хороший признак, который показывает, что терапия работает. Объяснил им, что наша задача — сделать так, чтобы он перестал цепляться за их юбки и начал что-нибудь делать. Я распинался как мог, чтобы донести эту мысль до женщин, а заодно и до зрителей в зале. Я пытался преподнести все так, словно заранее знал результат, и это была одна большая терапевтическая уловка: только что вы наблюдали именно ту реакцию, которой я целенаправленно добивался от парня, и вообще он только что совершил огромный шаг на пути к победе над своими психологическими проблемами”.

Шесть женщин уставились на Фрэнка как на сумасшедшего. На мгновение Питтман испугался, что его сейчас или на месте прикончат родственницы, или забросает гнилыми помидорами возмущенная аудитория. Мы не сдержались и пошутили о том, что ему, должно быть, к такому не привыкать.

“Да, мне не привыкать, — серьезно ответил Фрэнк. — Каждый раз, когда я применяю провокационный терапевтический прием, я рискую нарваться на гнев и агрессию со стороны клиента. Моя задача — встряхнуть человека, вывести его из равновесия, поместить в непривычную ситуацию и тем самым показать, что в действительности он намного сильнее, чем привык о себе думать. Я заставляю людей делать то, чего они никогда ранее не делали. Иногда такая самостоятельность рождается в муках. В общем, в таких реакциях нет ничего удивительного. Когда ты целенаправленно пугаешь и провоцируешь человека, скорее всего, он будет на тебя за это злиться”.

ЛОЖНЫЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ

Фрэнк Питтман охотно признал, что вся эта, мягко говоря, неприятная ситуация стала закономерным следствием его непростительной ошибки. “Возможно, тому парню и его родным подобная встряска пошла на пользу, а организаторы мероприятия этого не оценили. С тех пор они никогда больше не приглашали меня у них выступать. Если я не ошибаюсь, в тот вечер они даже не позвали меня на ужин”, — вспоминал Фрэнк.

По словам Питтмана, за долгие годы своей карьеры он не раз наступал на одни и те же грабли, наивно предполагая, что его клиенты на самом деле хотят изменить свою жизнь. “Никогда нельзя по умолчанию исходить из предположения о том, что человек в кресле напротив уже осознал, что его привычная модель поведения не работает и искренне стремится пересмотреть свои жизненные подходы”, — задумчиво сказал он.

Эти размышления натолкнули Фрэнка Питтмана на мысль, что настоящая терапевтическая катастрофа — это ситуация, когда психотерапевт успешно развивает в человеке эмоциональную чувствительность и способность выражать свои чувства, при этом полностью пренебрегая его умением самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Он поспешил подчеркнуть, что хорошая психотерапия совершенно не обязательно предлагает клиенту правильные ответы или рекомендации путей выхода из ситуации.

“Воспользуется он этими рекомендациями сразу или нет, — продолжил Фрэнк Питтман, — зависит от того, считает ли клиент, что терапевт о нем заботится. Раньше в своей работе я старался игнорировать данный фактор. Старался игнорировать терапевтические отношения как основной фактор психотерапии, поскольку он — главный виновник плохих результатов”.

Его заявление нас озадачило, поскольку только что он говорил о критически важной роли заботливого отношения к клиенту. В его словах мы учуяли подвох и настроились на провокационное продолжение. И Фрэнк нас не разочаровал.

“Повторюсь, хорошие терапевтические отношения порождают больше плохой психотерапии, чем все остальное, что может натворить терапевт. Хорошие отношения приводят к тому, что клиент впадает в зависимость от терапевта. Он начинает думать, что ему недостает некой силы, которой обладаете только вы, а значит, нужно во всем на вас полагаться. Чтобы проводить терапию «правильно», вам нужно сделать так, чтобы человеку, с которым вы работаете, было комфортно с вами”.

По мнению Фрэнка, в этом и заключалась ошибка, которую он допустил во время работы с семьей из предыдущего примера. Кстати, именно по этой причине Питтман не любит проводить публичные демонстрации: когда терапевт работает на аудиторию, у него неизбежно возникает конфликт интересов. Нужды и потребности клиента вступают в противостояние с нуждами и потребностями специалиста, главная задача которого во время подобных мероприятий сводится к тому, чтобы произвести впечатление на зрителя.

“Правильная, качественная психотерапия — достаточно нудный процесс. В нем нет ничего эффектного. С одной стороны, нужно создать теплую и комфортную обстановку, а с другой — не бояться идти на конфронтацию. Постепенно вы «загружаете» в сознание клиента новую информацию, но эффект от этого проявляется не сразу. Это вовсе не то зрелище, после которого зал будет аплодировать стоя. Если же постараться превратить этот процесс в шоу, возникает немалый риск оттолкнуть от себя человека, которому вы стремитесь помочь”.

ОТВЕТСТВЕННОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ

В самом начале разговора Фрэнк Питтман заявил, что в его карьере было столько терапевтических катастроф, что от обилия примеров у него буквально разбегались глаза и сложно остановиться на каком-то одном наиболее репрезентативном случае. Поначалу мы решили, что это просто фигура речи, но, впечатлившись первой историей, все же решили расспросить Питтмана, что он имел в виду.

“Нет, это была не шутка. В моей работе мне действительно приходится часто идти на риск. Я не боюсь оскорбить чувства клиента. Мне с трудом верится, что мои слова или действия, пусть несколько провокационные, могут ранить человека настолько, что он покончит с собой, выбросившись из окна моего кабинета, только бы мне насолить. Я, конечно, умею выводить людей из себя, но не настолько. Впрочем, у меня действительно есть склонность ошибочно предполагать, что, если клиент обратился ко мне за помощью, значит, он готов к работе. К сожалению, это не всегда так. Я часто сужу по себе и считаю, что, если мне комфортно с человеком, значит, ему комфортно со мной. Я привык к тому, что в подавляющем большинстве случаев мне удается находить общий язык практически с любыми людьми, правда, иногда такая самонадеянность выходит мне боком. Я начинаю спешить и указывать клиенту на его ошибки, когда он еще не преодолел начальное сопротивление. А на ранних этапах работы некая степень сопротивления возникает практически неизбежно. В норме, если я вижу, что клиент еще не готов и закрывается от меня, я делаю шаг назад и продолжаю выстраивать отношения”, — ответил Фрэнк.

Дальше Фрэнк Питтман задумался о том, откуда берется начальное сопротивление и какой цели служит. Он признался, что сталкивался с подобным явлением не один десяток раз, но его природа по-прежнему остается для него загадкой. Эти размышления напомнили ему о еще одном относительно свежем примере терапевтической катастрофы.

“Не так давно у меня была просто ужасная сессия с одной парой. Мужчина завел роман на стороне и решил уйти от жены, но при этом хотел, чтобы она никому не рассказывала об истинных причинах развода и взяла вину о себя, а то вдруг кто-нибудь посмеет травмировать хрупкую душевную организацию его любовницы нелицеприятными комментариями”, — начал Фрэнк.

Мы потирали руки в предвкушении продолжения. Такое поведение просто не могло не задеть Питтмана за живое, и Фрэнк, как всегда, не разочаровал. “Мне показалось, что это уже немного перебор, — с легким оттенком иронии сказал он, — этот парень просто обнаглел”.

“Конечно же, ни я, ни его супруга не могли удержать его от развода, однако с какой стати бедной женщине ставить интересы его любовницы выше своего желания получить поддержку от общих знакомых? Я сдержался и не стал говорить ему, что, если бы он сам проявлял к жене сотую долю того понимания и такта, которого сейчас ожидает от нее в адрес своей новой подруги, возможно, ему не пришлось бы разводиться. Я заметил, что, когда мужчина требует от обманутой женщины столь трепетной заботы о собственных чувствах и особенно о чувствах своей новой возлюбленной, со стороны это выглядит, мягко говоря, некрасиво”.

Мужчина начал злиться на Питтмана, восприняв его слова как намек на то, что он собственноручно разрушил свой брак.

“Но это вы решили подать на развод, — уже безо всяких намеков прямо упрекнул мужчину Фрэнк, — и теперь вам нужно принять последствия этого решения. Покажите, чего вы стоите. Возьмите на себя ответственность за свои поступки, как подобает мужчине, и перестаньте сваливать вину на жену”. После таких слов клиент просто рассвирепел.

Фрэнк Питтман снова наступил на те же грабли, положившись на ошибочные умозаключения о ситуации. Во-первых, он решил, что первых пятнадцати минут сессии было вполне достаточно, чтобы выстроить прочный терапевтический альянс и перейти к прямой конфронтации. Во-вторых, он, как это часто бывает при терапевтических катастрофах, не учел внешние обстоятельства, оставшиеся за кадром.

“Как оказалось, раньше молодой человек ходил к другому психотерапевту, достаточно известному специалисту, который терпеть не мог мою книгу Private Lies (Сокровенная ложь). Он полагал, что сама идея о том, что люди должны брать на себя ответственность за свои поступки, до ужаса «нетерапевтична». По его мнению, суть психотерапии сводится к тому, чтобы помочь клиенту избавиться от чувства вины. Он был не в восторге от того, что его клиент решил прийти ко мне на прием со своей супругой и наверняка перед нашей встречей провел с ним основательный «инструктаж». «Берегитесь Фрэнка Питтмана, — должно быть, сказал ему мой коллега, — потому что Питтман обожает навязывать людям чувство вины. Это злой и бессовестный человек, которому нравится издеваться над клиентами. Когда будете у него, держите ухо востро и не давайте себя в обиду, а потом обязательно возвращайтесь ко мне, я вас утешу». Готов биться об заклад, что именно так все и было. Ну, может быть, в несколько других выражениях”, — заключил Фрэнк.

“Не знаю почему, но у меня такое чувство, что где-то там, за кулисами, был целый сговор, направленный на то, чтобы не позволить мне убедить этого парня наконец-то взять на себя ответственность. Да, мои взгляды на терапию порядком отличаются от взглядов многих других специалистов. И нет, я не сомневаюсь в том, что большинство моих коллег — замечательные люди, которые за свои праведные дела на психотерапевтическом поприще обязательно попадут в рай. Это прекрасные, заботливые специалисты, которые искренне верят, что их работа — поднять клиенту настроение, окружить его теплом и поддержкой и любой ценой оберегать от малейшего дискомфорта, чтобы не задеть его трепетные чувства. Это все прекрасно, только я практикую совершенно противоположную методику”.

ПРИНЯТИЕ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА СВОИ ОШИБКИ

Поскольку Фрэнк Питтман настолько открыто и честно говорил о собственных неудачах, мы решили поинтересоваться, что он думает о других терапевтах, которые не любят признавать свои ошибки и не желают принимать на себя ответственность за их последствия.

“О, вы знаете, мне всегда казалось, что мы, психотерапевты, те еще чудаки. С одной стороны, мы беремся за невероятно сложную задачу. Мы вынуждены постоянно работать в атмосфере боли и отчаяния и иметь дело с людьми, которые ужасно страдают. Если мы слишком этим проникнемся и начнем смотреть на жизнь глазами клиента, нам самим придется несладко. Мы будем парализованы этой болью, будем так же растеряны и беспомощны, как и наш клиент. Этого нельзя допускать, а значит, нам необходимо каким-то образом работать с чужой болью и при этом не пропускать ее через себя. Нам нужно поддерживать в себе искру надежды, сохранять способность здраво смотреть на вещи и периодически делать проверку реальности. Это нелегкий труд”.

Очевидно, Фрэнк Питтман сочувствовал тяжелым испытаниям, с которыми приходится сталкиваться в работе его коллегам, однако это нисколько не отменяло его возмущения тем, что многие психотерапевты словно уподобляются клиентам и отказываются брать на себя ответственность за свои действия.

“Да, изо дня в день мы изо всех сил стараемся облегчить чужую боль, при этом считаем, что если наши намерения чисты, а мотивы благородны, то в наших проблемах и неудачах виноват кто-то другой. Я тоже искренне стремлюсь помогать людям, однако суть моей методики такова, что мне приходится в нужный момент делать клиенту больно. Моя первоочередная задача — показать человеку, в чем он не прав, чтобы дальше он мог пересмотреть привычную манеру поведения”.

Далее Фрэнк, который никогда не стеснялся в выражениях, привел отличную метафору, которая наглядно иллюстрировала разницу между его методом и подходами большинства других специалистов. “Не сочтите за наглость, но у меня иногда возникает такое чувство, словно мне приходится проводить открытые операции на сердце, пока мои коллеги занимаются лечебным массажем. Им нужно, чтобы клиент вышел из кабинета довольным. Мне нужно, чтобы клиент начал менять свою жизнь. Иногда для того, чтобы вылечить человека, нужно причинить ему боль, вскрыть скальпелем нарывающий гнойник”.

Соответственно, в случае Фрэнка Питтмана терапевтическая катастрофа наступает, когда в силу неких просчетов и ошибок Фрэнк делает этот “хирургический надрез” не в то время и не в том месте. “Мне всегда нужно тщательно учитывать возможный эффект моих слов и поступков на человека, с которым я работаю”, — пояснил он.

Впрочем, Питтман неожиданно признался, что, несмотря на всю свою бдительность, практически каждую сессию он неизбежно допускает ошибки. “Так бывает едва ли не каждый раз. Я могу неправильно рассчитать силу «удара», т. е. не дожать или, наоборот, пережать клиента. Я могу ударить не в ту точку. Могу провалить проверку реальностью. Пожалуй, здесь меня выручает только моя искренняя забота людях и, самое главное, мой неисправимый оптимизм”.

Фрэнку вспомнился другой пример терапевтической катастрофы, когда он принимал две разные пары в течение одной недели и каким-то образом умудрился спутать клиентов. “Я перепутал все: их истории, обстоятельства, приведшие их ко мне в кабинет, и в итоге что-то бормотал, понятия не имея, какой реакции от них ожидать. Знаете, клиенты умеют читать наши мысли, они знают, что мы чувствуем и о чем думаем. Когда я пребываю в растерянности, мой клиент тоже невольно теряется. Если обратной связи нет, значит, клиент попросту не включился в работу. К чему я это? Иногда я тоже делаю глупости. Как и все остальные, я не застрахован от ошибок”.

Фрэнк Питтман выдержал долгую паузу для драматического эффекта, словно намекая, что дальше последует главный вывод, и неспешно продолжил. “Все эти «психотерапевты-массажисты» считают, что самое главное — создать для клиента безопасную и комфортную среду. Только суть психотерапии совершенно не в этом. Если передержать клиента в тепличных условиях, можно еще больше ему навредить. Тепличные условия лишают людей сил и энергии, ставят их в зависимое положение.

Впрочем, Питтман признал, что подавляющее большинство его клиентов чувствуют себя в общении с ним вполне комфортно. Фрэнк ни в коем случае не отрицает важность теплых и доверительных отношений между клиентом и психотерапевтом, он пытается донести мысль о том, что теплые и доверительные отношения как таковые не несут в себе никакого терапевтического эффекта. Это всего лишь вспомогательный инструмент. Настоящая терапия начинается, когда специалист точечно указывает клиенту на его ошибки и недостатки, а хороший контакт при этом не позволяет последнему испугаться и убежать.

ЦЕЛЕБНЫЙ ДИСКОМФОРТ

Мы поинтересовались у Фрэнка Питтмана, какой совет он дал бы своим коллегам, которые прямо сейчас пытаются анализировать собственные ошибки и осмысливать неудачи. Без долгих раздумий Фрэнк снова вернулся к теме, которую поднимал ранее.

“Если хотите добиться явного терапевтического эффекта, иногда вам придется выводить людей из равновесия. Когда специалист только то и делает, что утешает клиента и нежно массирует его болевые точки, это терапевтическая катастрофа. Да, человек получает возможность выплеснуть свои эмоции, однако у него по-прежнему нет направления, в котором нужно двигаться. Чтобы указать человеку нужное направление, следует сначала ткнуть его в собственные ошибки, а подавляющему большинству людей это не нравится. Наша работа так устроена, что время от времени нам нужно делать клиенту больно, а люди не любят испытывать боль и стремятся либо от нее убежать, либо отреагировать на нее гневом и агрессией. Если клиент на вас зол, это не означает, что вы сделали что-то неправильно”, — рассуждал Питтман.

Пока Фрэнк говорил о последствиях так называемой “правильной” терапии и о необходимости выводить людей из состояния равновесия, мы вдруг осознали, что именно в боязни подобных реакций все это время крылась причина нашей неготовности идти на риск и работать так, как советует Фрэнк Питтман.

“Вы хотите сказать, — задал вопрос Джон Карлсон, — что, если терапевт чувствует себя в общении с клиентом комфортно, это следует расценивать как тревожный звоночек?”

“Именно! — воскликнул Питтман. — Если вы все время пребываете в зоне комфорта, скорее всего, вы делаете что-то неправильно”.

“Тогда как же быть таким терапевтам, как я, — стал допытываться Джеффри Коттлер, — терапевтам, которых не греет мысль о том, чтобы клиент на них злился?”

“Что поделать, это ваша работа”, — невозмутимо ответил Фрэнк.

“Что вы имеете в виду?” — удивились мы.

“Ваша работа — говорить с клиентом от имени тех граней реальности, о которых ему бесполезно твердили родители и соседи. Некоторые люди предпочитают не замечать определенных жизненных реалий, потому что кто-то когда-то не дал им достаточно любви в детстве. Психотерапевту нужно стать своеобразным глашатаем реальной жизни, который открыто и прямо разложит клиенту эти очевидные вещи, апеллируя к его здравому смыслу. А такое невозможно объяснить, не устроив при этом человеку хорошую встряску. Иначе он просто вас не услышит”.

Мы невольно задумались о том, как такая бескомпромиссность, неумолимость и бульдожья хватка все это время сходили Фрэнку Питтману с рук. Может быть, все дело в его безобидной внешности Элмера Фадда? Или в фирменном южном акценте и мягком бархатистом голосе, похожем на голос радиоведущего Гаррисона Кейллера из “Общественного радио”? А может, все дело в том, что как бы яростно он ни отрицал важность терапевтического альянса, в душе он все равно искренне заботится о своих клиентах и неподдельно переживает за них?

Возвращаясь к одной из предыдущих историй о мужчине, который хотел переложить на жену ответственность за свой роман, Питтман отметил: “Если я дам ему понять, что в разводе можно винить супругу или некие высшие силы, он испытает временное облегчение, потому что избавится от чувства вины. Мне это совершенно не нужно. Моя задача, и ваша тоже, задача любого психотерапевта, — сделать его чувство вины достаточно сильным для того, чтобы он начал реально менять свое поведение, и в то же время не переборщить, чтобы он не забросил терапию или не персонализировал эту эмоцию и не начал считать себя неисправимо плохим человеком”. Главный вывод Фрэнка был поразительно прост: невозможно проводить эффективную психотерапию и при этом щадить чувства клиента. Самая сложная часть такой работы, с которой Фрэнк Питтман, кажется, научился превосходно справляться, заключается в том, чтобы не принимать гнев клиента на свой счет и смириться с подобными реакциями как с неотъемлемой составляющей терапевтического процесса.

Одно дело — понимать это незамысловатое правило на уровне идеи, и совсем другое — интернализировать этот подход так, чтобы он действительно прижился. У данной системы есть очевидные минусы. В неумелых руках подобная модель может превратиться в готовый рецепт катастрофы, побуждая недостаточно опытных и не слишком уравновешенных специалистов выкидывать неадекватные фокусы в присутствии клиента, чтобы “в чисто терапевтических целях вывести его из равновесия”.

“Памятуя обо всем, что было сказано, — задали мы Фрэнку следующий вопрос, — признавайтесь, когда в последний раз вы нарушили свои же правила и допустили терапевтическую катастрофу из-за того, что хотели понравится клиенту и боялись его разозлить?”

“Знаете, если я притворюсь достаточно безобидным, добрым и ласковым, я могу говорить людям практически все, что угодно, и в подавляющем большинстве случаев им не приходит в голову, что я на них давлю. Да, конечно, бывают и такие клиенты, которые будут по умолчанию воспринимать в штыки каждое мое слово. Лучшее, что я могу сделать, оказавшись в подобной ситуации, — это рискнуть и, подобно летчику-камикадзе, пойти на последний решительный самоубийственный маневр в стремлении донести человеку четкую и неумолимую правду о том, какие полезные действия он теоретически может совершить в своей жизни, если отыщет в себе достаточно сил”.

Дальше Фрэнк Питтман вернулся к молодому человеку из первого примера, жившего в окружении шести заботливых родственниц. “Да, он убежал со сцены, но по крайней мере я четко дал ему понять, что от него ожидается. К тому же он получил уникальный опыт. В кои-то веки нашелся человек, который считал его достаточно взрослым и способным жить самостоятельно. Не знаю, чем закончилась эта история. В каждой подобной ситуации всегда существует множество внешних факторов, которые влияют на ее исход и которые я не могу контролировать. Я стараюсь не брать на себя ответственность за то, что от меня не зависит. В противном случае эта тяжкая ноша прижала бы меня к земле и парализовала бы как терапевта. Это, пожалуй, самое сложное. В психотерапевты обычно идут добрейшие и милейшие люди, которым ужасно хочется, подобно тем шести родственницам, окружить каждого клиента любовью и заботой и оберегать ото всех бед”.

“Последний вопрос, Фрэнк. Что еще нашим читателям следует знать о вас?” — не удержались мы.

“Я человек, который занимается семейной терапией дольше кого бы то ни было. Поскольку большую часть времени я занимаюсь частной практикой, и принимая во внимание тот факт, что я неисправимый трудоголик, смею заверить вас, что через мой кабинет прошло много народу. Недавно из чистого интереса я посчитал и выяснил, что наработал более 75 тыс. часов практики. И знаете что? Я по-прежнему совершаю ошибки”.

Глава 13

Поворот не туда

Сэм Глэддинг

Сэм Глэддинг с легкостью располагает к себе людей. Его утонченные черты лица и неизменная улыбка способны очаровать любого собеседника. Добавьте сюда характерный легкий акцент уроженца Северной Каролины, расслабленную добродушно-веселую манеру общения, и портрет Сэмюэля Глэддинга готов. Глядя на этого человека, сложно поверить, что последние десять лет он проработал в администрации университета: Сэм похож скорее на учителя младших классов. Единственное, что выдает в нем обладателя многочисленных научных регалий, университетского преподавателя и проректора, — его безупречный костюм.

Из-под пера Сэма Глэддинга вышло несколько знаменитых работ на тему психологического консультирования, в том числе такие книги, как Community and Agency Counseling (Общественное и институционное психологическое консультирование), The Counseling Dictionary (Словарь психологического консультанта), Family Therapy: History Theory and Practice (Семейная терапия: история, теория и практика), Group Work: A Counseling Specialty (Групповая работа: психотерапевтическая специальность), Ethical, Legal, Professional Issues in the Practice of Marriage and Family Therapy (Этические, правовые и профессиональные вопросы в практике брачной и семейной терапии) и Becoming a Counselor: The Light, the Bright, and the Serious (Как стать психотерапевтом: легкость, яркость и серьезность).

Большую часть своей многолетней карьеры Глэддинг преподавал психологическое консультирование в Университете Уэйк-Форест, Уинстон-Сейлем, шт. Северная Каролина, а до этого занимался практической психотерапией в самых разнообразных условиях. Сэм занимал целый ряд административных должностей в своем вузе, в том числе должность проректора, а также был председателем Ассоциации психологического образования и супервизии. Основной сферой его научного интереса являются творческие процессы в психотерапевтической практике, теме которых Глэддинг посвятил отдельную книгу Counseling as an Art (Психологическое консультирование как искусство). Любовь к творчеству прослеживается во всем, что говорит и делает Сэм, в том числе в его живой, веселой и игривой манере общения.

Несмотря на то что наш сегодняшний собеседник честно признался, что перспектива публично делиться примерами своих профессиональных промахов его не прельщает, когда мы начали интервью, в голосе Сэма Глэддинга звучал неподдельный энтузиазм, с головой выдававший его интерес к данной теме. Более того, на протяжении всего разговора Сэм вел себя подчеркнуто серьезно и сосредоточено, всем видом давая понять, что не намерен преуменьшать важность и актуальность предмета нашей беседы своими шутками.

В ОЖИДАНИИ

Одной из отличительных черт стиля общения Сэма Глэддинга была любовь к жонглированию словами и элегантному вплетению в свои ремарки и комментарии строчек из песен 1970-х годов; потом он с озорным блеском в глазах всматривался в собеседника, словно гадая, узнал ли тот цитату. Отдавая дань уважения этой привычке, мы не удержались и назвали первый раздел этой главы в честь знаменитой песни “Ожидание” Карли Саймон. Более того, мы решили “крыть” Сэма его же методом и с невозмутимым видом поинтересовались у него, о чем же он думал в ожидании нашего интервью.

“Все это время я прожил в ожидании надвигающейся катастрофы”, — улыбнувшись, ответил Сэмюэль Глэддинг. Он сделал паузу, чтобы удостовериться, что мы уловили его игру слов на тему главного предмета нашего обсуждения, а затем продолжил. “Если серьезно, я думал о том, что это великолепная возможность поучиться на собственном опыте. Я рассчитываю, что эта беседа поможет мне отрефлексировать ситуации, в которых я показал, мягко говоря, посредственный результат. Мы постоянно только то и делаем, что говорим и читаем о чьих-то успехах и достижениях, но стоит нам сплоховать в работе с клиентом, как мы стараемся утаить свой провал и замести следы”.

“Итак, — мы сразу переходим к делу, — что в вашем понимании представляет собой терапевтическая катастрофа?”

“Я бы рассматривал это понятие на двух уровнях”, — ответил Глэддинг. Было видно, что он “выполнил домашнее задание” и хорошо подготовился к вопросам нашего интервью. “На профессиональном уровне терапевтическая катастрофа — это явление, когда психотерапевт или клиент позволяют себе неуместное или нежелательное поведение, что, в свою очередь, влечет за собой некие неприятные последствия. Если же мы возьмем более личный уровень, то терапевтическая катастрофа — это ситуация, когда мои слова или действия во время сессии не приводят к нужному мне эффекту. Это ситуация, когда я чувствую себя вопиюще некомпетентным”. Как оказалось, для Сэма его субъективные ощущения на тему того, что происходит (или не происходит) с клиентом во время терапии, являются не менее важными, чем объективный исход лечения как таковой.

Ухватившись за его слова, мы немедленно перевели нашу беседу в русло личных катастроф и неудач. Вместо того чтобы предсказуемо спрашивать Сэма о самом провальном случае в его карьере, мы решили сформулировать вопрос по-другому и поинтересовались, каких ситуаций в процессе психологического консультирования он больше всего стремится избегать.

Без раздумий и колебаний Глэддинг поспешил ответить: “Однажды у меня была ситуация, которую я с огромным удовольствием предпочел бы забыть, а в идеале — больше никогда в жизни не повторять. Ко мне за помощью обратилась женщина средних лет, которая жаловалась на постоянную нервозность. Для начала я хотел помочь ей расслабиться, чтобы впоследствии мы могли вместе проработать ее проблему. Однако сессия пошла не по плану. Что бы я ни делал, клиентка не просто не успокаивалась, а наоборот, нервничала пуще прежнего. Она постоянно спрашивала меня, когда мы закончим и ей можно будет идти. На каком-то этапе я сдался и отпустил ее. Она вскочила с кресла и пулей вылетела из кабинета”.

ОБУЗДАТЬ ЭМОЦИИ

Зная, насколько для Сэма Глэддинга всегда были важны его эмоции по поводу проделанной работы, мы поспешили задать ему ожидаемый вопрос: “Что вы при этом чувствовали?”

“Я чувствовал себя ужасно! Я перепробовал все, что только можно, но ничего не сработало. Я сделал все, что мог, чтобы помочь этой даме, но всех моих знаний и навыков оказалось недостаточно”, — воскликнул Сэм. Слушая историю, одно воспоминание о которой до сих пор переполняло Глэддинга чувством горечи и беспомощности, мы не придумали ничего лучше, чем в ответ повторить его последнюю фразу.

“Да, именно так, — с неподдельной грустью в голосе продолжил Сэм. — Я пробовал систематическую десенсибилизацию, пробовал работать с ее иррациональными убеждениями, пробовал дыхательные техники. Я предложил ей попробовать медитацию. Все было бесполезно. С каждой минутой ей становилось хуже”.

Поскольку размышления наших экспертов на тему наиболее вероятных причин, скрывающихся за их роковыми ошибками, интересовали нас не меньше, чем сами истории терапевтических катастроф, мы решили полюбопытствовать о том, почему Сэм Глэддинг так сильно корит себя за эту конкретную неудачу. В конце концов, понятно, что случай этой дамы был, мягко говоря, не из легких, и подобное поведение поставило бы в тупик практически любого психотерапевта.

Сэм был совершенно согласен с подобной оценкой ситуации, но все равно продолжал чувствовать свою ответственность за ее плачевный результат. “Видимо, я ошибся и должным образом не подготовил ее к предстоящей работе. Возможно, я слишком поспешил во время сессии и не дал ей времени на то, чтобы подробно описать и отрефлексировать свою проблему. Вместо того чтобы просто ее выслушать, я начал пытаться ее исправить. Я ошибся с выбором направления, и в итоге вышла неприятная до жути ситуация. Самый настоящий фильм ужасов. Поворот не туда, если вы понимаете, о чем я”. Эта метафора показалась нам крайне занимательной, но мы решили попросить Сэма поподробнее объяснить, что он имеет в виду.

“Наверное, мне стоило прибегнуть с ней к технике самораскрытия, поделиться собственными переживаниями, признать, что я тоже нервничаю. Мне однозначно следовало бы дать ей больше времени на то, чтобы разобраться в себе и в своих чувствах, позволить хорошенько осмыслить этот опыт. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было бы куда более уместным, нежели применять прямолинейный подход в стиле «давайте я помогу вам успокоиться и расслабиться». В этом и заключалась моя ошибка”.

ПРЕДУГАДАТЬ ПОСЛЕДСТВИЯ

Было очевидно, что за годы, которые прошли с того злосчастного приема, Сэм Глэддинг успел перебрать в голове множество самых разных сценариев в стремлении понять, на чем же он тогда прокололся. Он системно проделал работу над ошибками, проанализировал каждое свое действие, каждую неконструктивную реакцию, придумал массу альтернативных вариантов того, как можно было бы поступить. Хотя данный случай произошел более двадцати лет назад, он помнил его в мельчайших подробностях, словно роковая клиентка только что закрыла за собой дверь его кабинета.

Мы поделились этим наблюдением с Сэмом и поинтересовались у него, чем его так впечатлила эта женщина и почему она настолько засела в его памяти спустя несколько десятков лет и сотен других клиентов. Почему в качестве примера терапевтической катастрофы он выбрал именно этот, казалось, совершенно обыденный эпизод, хотя в его практике наверняка случались куда более драматичные и опасные ситуации. В этой клиентке было что-то необычное, что-то такое, что загадочным образом задело Глэддинга за живое, наступив на больную мозоль в виде чувства его профессиональной состоятельности.

“Что ж, это был единственный человек в моей карьере, который вылетел из кабинета, не дожидаясь конца сессии. Это произошло даже не под конец. К тому моменту, как она скомканно попрощалась и вышла, с начала нашей встречи не прошло и двадцати минут. Я не смог найти с ней общий язык. У меня полностью отсутствовал контакт с ней на всех уровнях. Но, пожалуй, хуже всего в этой ситуации было то, что изначально ее случай показался мне до безобразия легким. Я был уверен, что мне не составит труда ей помочь. Все должно было пройти как по маслу, и только посмотрите, чем обернулся этот случай. К тому же история так и осталась без финала. Я понятия не имею, что с ней было дальше и чем все закончилось.

“Какие выводы вы сделали из этого опыта?” — продолжали расспрашивать мы.

“Во-первых, я научился не спешить. В каком-то смысле это была поворотная точка в моей карьере. Вплоть до встречи с этой клиенткой я всегда был несколько самоуверен, и в итоге самонадеянность меня и подвела. Да, я знал, что неидеален, но был искренне уверен в том, что могу справиться с подавляющим большинством рабочих ситуаций. Пожалуй, эта терапевтическая катастрофа научила меня тому, что человеческая жизнь намного сложнее, чем я привык считать. Вместо того чтобы сразу гнаться за результатом, я стал работать более осторожно и немного поумерил свою гордыню по отношению к окружающим”, — неожиданно признался Сэм.

Поскольку Глэддинг был самым скромным, самым тихим и самым самокритичным человеком из всех наших знакомых, который совершенно не ассоциировался со словами гордыня и самонадеянность, мы всерьез задумались о том, до чего же это происшествие повлияло на его становление как специалиста. Кто знает, возможно, именно тот роковой случай сделал Сэма Глэддинга тем, кем он является?

ЖЕМЧУЖИНЫ МУДРОСТИ

Сэм Глэддинг выразил искреннюю надежду на то, что его история станет поучительной для других психотерапевтов и продемонстрирует им, почему нужно всегда готовиться к самому неожиданному исходу, даже если ситуация кажется до предела простой и предсказуемой. Одна из главных ловушек, в которую часто попадают в том числе самые матерые специалисты, заключается в склонности недооценивать сложность новых случаев и наивно полагать, что в своей практике они уже повидали все и их больше ничем не удивить. Подобные ошибочные предположения застилают терапевту глаза и мешают ему заметить признаки надвигающейся катастрофы, которая вот-вот разыграется перед самым его носом.

Сэм всегда считал, что быть хорошим психотерапевтом означает всю жизнь учиться. “Наша профессия требует от нас работы с очень сложной материей, постоянных попыток проникнуть в суть загадочной человеческой души. Мне кажется, всем нам настало время признать, что живые люди из плоти и крови далеко не всегда вписываются в наши теории”, — подвел он итоги. Поскольку для Сэма Глэддинга терапевтическая катастрофа парадоксально стала едва ли не поворотным событием, оказавшим огромное благотворное влияние на всю его дальнейшую карьеру и позволившим ему сделать множество ценных выводов о своей работе, нам было любопытно узнать его мнение о том, почему многие наши коллеги не хотят последовать его примеру и отказываются открыто говорить о собственных промахах.

“Мне кажется, на то есть как минимум две причины. Во-первых, психотерапевты в силу природы своей профессии всегда были одиночками. Что обычно представляет собой наша работа? Есть мы, есть клиент, и есть обязательства о конфиденциальности, которые запрещают нам рассказывать кому-то о том, что ежедневно происходит за закрытыми дверями нашего кабинета. Даже в рамках супервизии нам приходится держать большую часть информации при себе. Вторая причина куда более приземленная: многие боятся, что открытое признание ошибок может стоить им репутации и статуса”.

Сэм Глэддинг признал, что, когда психотерапевт достигает определенного положения в профессиональных кругах, становится известным лектором и писателем, это усугубляет подобный страх, поскольку теперь терапевту есть что терять. Слишком часто мы предъявляем к себе откровенно завышенные ожидания и невольно начинаем верить в собственные мифы.

На прощание Сэм посчитал нужным подчеркнуть, что история, которую он нам рассказал, была не худшей терапевтической катастрофой в его практике. Просто тот случай оставил у него самое неизгладимое впечатление. “Мне кажется, неудачи и ошибки в психотерапии подобны песчинкам в устрице. Они неприятно скрипят на зубах. Ими можно подавиться. Но со временем, если мы достаточно выждем перед тем, как вскрыть ракушку, они могут превратиться в настоящие жемчужины мудрости”, — напоследок добавил он.

Глава 14

Острое чувство беспомощности

Сьюзан Джонсон

Сьюзан Джонсон стала одной из ключевых фигур в нашей профессии, разработав едва ли не первую системную модель краткосрочной семейной терапии. Эмоционально фокусированная терапия (ЭФТ), искусно сочетающая в себе элементы гуманистического и систематического подходов, призвана помочь семейным парам конструктивно выражать свои эмоции.

В своих книгах Джонсон умело комбинирует обширную научно-теоретическую базу и эмпирический подход, вкладывая в руки практикующих специалистов прикладное пошаговое руководство о том, как помочь людям, которые столкнулись с проблемами в браке, сначала разобраться в собственных эмоциях и опасениях, а затем конструктивно донести свои мысли и переживания до партнера. Сьюзан Джонсон искренне верит, что, грамотно подняв на поверхность ключевые чувства, связанные с привязанностью, и проработав их в терапии, можно добиться от партнеров совершенно новых реакций друг на друга и укрепить их эмоциональную связь.

Из-под пера Сьюзан Джонсон вышел целый ряд книг, в том числе такие фундаментальные работы, как Emotionally Focused Therapy for Couples (Эмоционально фокусированная терапия для пар), Практика эмоционально фокусированной терапии: создание связей (пер. с англ., ООО “Диалектика”, 2023) и The Heart of the Matter: Perspectives on Emotion in Psychotherapy (Суть вопроса: взгляд на эмоции в психотерапии), которые подарили практикующим психотерапевтам целый арсенал новых инструментов для работы с конфликтными парами.

Сьюзан Джонсон занимает должность профессора кафедры психологии в Университете Оттавы, провинция Онтарио, Канада, и является директором Института семейной и парной терапии в Оттаве. С ее моделью ЭФТ можно ознакомиться на сайте https: //iceef t. сот/.

МАГИ И ЯСНОВИДЯЩИЕ

Сьюзан Джонсон начала разговор с того, что поделилась своими мыслями и реакциями по поводу нашего проекта. Она заверила нас, что анализ и разбор терапевтических катастроф является исключительно актуальной задачей, и она не понимает, почему ведущие специалисты отрасли так редко открыто говорят на эту важнейшую тему.

“Проблема в том, что, когда кто-то усиленно делает вид, будто каждая сессия дается ему легко и без малейших усилий, и у него всегда есть наготове некое волшебное лекарство от всех проблем, и еще он никогда не допускает в работе с клиентом досадных и глупых ошибок, такой специалист в моем представлении мгновенно переходит из категории психотерапевтов в категорию магов и ясновидящих. Мне кажется, подобное поведение вредит нашей отрасли, потому что люди начинают воспринимать терапию как выступление фокусника, а не как долгий и нудный процесс кропотливой работы над собой. Когда мы открыто признаем свои промахи, мы не только даем другим людям шанс поучиться на наших ошибках, но и открываем новые возможности для самосовершенствования. Знаете, почему мне так нравится семейная терапия? Потому что каждая пара, с которой я работаю, постоянно учит меня чему-то новому”, — пустилась в размышления Сьюзан.

Выдержав небольшую паузу, она продолжила: “Конечно, наши представления о том, что верно, а что ошибочно, во многом зависят от модели, которую мы практикуем. К примеру, если я буду наблюдать за работой специалиста, практикующего ориентированную на решение терапию, опираясь при этом на постулаты собственной теории, этот процесс покажется мне одной большой терапевтической катастрофой, так как, на мой взгляд, эта система слишком поверхностна. Она не дает возможности смотреть в корень проблемы. Впрочем, это исключительно мое субъективное мнение”.

Оглядываясь на свою многолетнюю карьеру психотерапевта, супервизора и преподавателя, Сьюзан Джонсон, кажется, немного растерялась и никак не могла остановиться на одном примере ошибки, который заслуживал бы упоминания в этой книге. Мы предложили ей рассказать историю, которая оставила у нее самые неизгладимые впечатления.

ОТСУТСТВИЕ КОНТАКТА

“Суть ЭФТ заключается в том, чтобы установить связь с клиентом на уровне эмпатии. Это позволяет специалисту создать довольно безопасную обстановку и выстроить достаточно прочный контакт, чтобы клиент мог углубиться внутрь себя и откровенно говорить о таких вещах, о которых обычно он предпочитает помалкивать. Главная непростительная ошибка, которую только может допустить терапевт, работающий по моей модели, — это осуждение, упреки в адрес клиента и навешивание на него диагностических патологических ярлыков. С точки зрения ЭФТ хуже и быть не может. Как только специалист начинает это делать, терапию можно считать заведомо обреченной на провал. Я знаю только один способ вырваться из подобной ловушки. Отбросить в сторону свое амплуа авторитета и открыто сказать клиенту: «Мне жаль, но я не могу понять ту позицию, из которой вы исходите в ваших отношениях. Не могли бы вы подробнее объяснить мне свою точку зрения. Правильно ли я понимаю, что?..» Только так можно спасти ситуацию”, — рассуждала Сьюзан.

Она призналась, что столь смиренный подход особенно тяжело дается в работе с клиентами, которые злятся на терапевта или разочарованы результатами работы. Подобные ситуации создают для специалиста огромный соблазн натянуть на себя маску всезнающего эксперта, авторитету которого следует безропотно подчиняться, не задавая вопросов. Все эти размышления наконец помогли Джонсон окончательно определиться с примером терапевтической катастрофы, о котором ей хотелось бы рассказать.

“Пожалуй, больше всего мне запомнился случай одной женщины, которая вихрем ворвалась ко мне в кабинет и с порога заявила, что считает всех психотерапевтов некомпетентными шарлатанами. Оказалось, я была девятым по счету специалистом, к которому она обратилась, и у нее, конечно же, были огромные сомнения по поводу моей профессиональной квалификации”, — начала свою историю Сьюзан.

Как назло, у Джонсон выдался не лучший день, и она приступала к первой сессии с новой клиенткой в крайне утомленном состоянии. Гремучая смесь из накопившейся усталости и сложностей с выстраиванием терапевтического контакта не предвещали ничего хорошего. Это была проблема из разряда тех, которые не так-то просто решить.

“Женщина уселась в кресло и в достаточно агрессивной манере начала бранить своего мужа, который, судя по всему, боялся ее до дрожи в коленках. Она заявила, что ее супруг — бессердечный неудачник, а в подтверждение своих слов рассказала историю о том, как во время последней ссоры он проявил себя настолько никчемным слабаком, что у нее не осталось ни малейших сомнений: «эта размазня и тряпка» будет сидеть сложа руки, даже если она будет лежать при смерти. Дальше клиентка сначала бросила в лицо «размазне и тряпке», что такой муж ей не нужен, их отношения окончены, а потом решила окончательно запугать его, разыграв попытку самоубийства. Она взяла веревку, объявила супругу, что собирается повеситься, спустилась в подвал и начала демонстративно шуметь, изображая звук выбитой табуретки. Дальше она засекла время, устроилась поудобнее и стала ждать, когда ее нерасторопный муж прибежит в подвал вынимать ее из петли. В итоге ему потребовалось для этого целых десять минут, что наглядно иллюстрирует, какое же он бесполезное ничтожество”.

Подобная “проверка” откровенно ужаснула Сьюзан Джонсон. Кроме того, во время сессии клиентка вела себя невыносимо: постоянно перебивала терапевта и один раз повысила на нее голос. В общем, эта женщина все больше начинала действовать ей на нервы.

“Только представьте себе мое состояние. Я до смерти устала, в кабинете адская жара, а эта дама огорошила меня своей потрясающей историей. Конечно же, я невольно начала ее обвинять. Я сказала ей что-то вроде этого: «Должно быть, у вас были свои причины пойти на такие крайние меры. Наверняка, своим поведением вы рассчитывали доказать, что ваш муж неправ». Не самое лучшее решение с моей стороны”.

Сьюзан Джонсон знала, что подобные комментарии делу не помогут, однако не могла разорвать порочный паттерн взаимодействия, который с самого начала наметился между нею и клиенткой. Когда сессия закончилась, Сьюзан с облегчением выдохнула и всерьез задумалась о том, что это вообще было. У нее остался неприятный осадок. Ей казалось, что она недоработала: так и не смогла поставить себя на место женщины, посмотреть на ситуацию ее глазами, понять ее аргументы”.

“Я поймала себя на том, что невольно примеряю к ее поведению симптомы различных расстройств личности, и поняла, что пора бить тревогу. В конце концов, суть моей модели заключалась в том, чтобы поставить себя на место клиента и расширить его восприятие, привнося в него ключевые вытесненные элементы”.

Вместо того чтобы искать способ установить контакт с клиенткой, Сьюзан Джонсон принялась мысленно обзывать ее разными нелицеприятными диагнозами, словно пытаясь подсознательно переложить с себя ответственность. В конце концов, если у этой женщины действительно нарциссическое или пограничное расстройство личности, то у кого повернется язык обвинять Сьюзан в неспособности выстроить прочный терапевтический альянс.

“Я никак не могла выбросить эту сессию из головы, сидела и думала о ней до вечера, а потом, не знаю, как это случилось, но меня внезапно осенило. Видимо, иногда для этого просто нужно время. Неожиданно я поймала себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове ее слова, но теперь они не вызывают у меня неконструктивных реакций. Каким-то волшебным образом мне удалось вырваться из порочного круга взаимного негатива. Теперь мой разум больше не затмевали эмоции, и я слышала только то, что она говорила, а не то, что я вкладывала в ее слова. У меня возникло четкое интуитивное чувство, что я смогу ей помочь. И действительно, наша вторая сессия оказалась полной противоположностью первой. Благодаря этому озарению мне удалось предотвратить катастрофу и спасти, казалось бы, обреченный терапевтический альянс. Я извинилась перед ней за то, что неправильно истолковала ее слова. Призналась, что начала обвинять ее и навешивать ярлыки, так как не понимала ее. Теперь наконец-то поняла”, — продолжала Джонсон.

Осознав, что главная проблема заключалась не в женщине, а в собственных превратных суждениях, помешавших Сьюзан установить подлинную эмпатическую связь с клиенткой, Джонсон приложила все усилия для того, чтобы объясниться с нею.

“Я попыталась поставить себя на ваше место и могу сказать одно: вы невероятно смелый человек. Одному богу известно, сколько нужно мужества, чтобы взглянуть в лицо своему главному страху. Вы были напуганы. Своим поступком вы хотели сказать своему мужу: «Я боюсь, что не могу положиться на тебя в элементарных вещах. Боюсь, что ты бросишь меня, даже если я буду умирать». Это сильное заявление. Вам было настолько страшно, что вы решились пойти на крайние меры, и у вас были причины так поступить, несмотря на то что со стороны этот поступок может показаться несколько экстравагантным. Я не представляю, до чего больно вам было в тот момент, если вы решились на подобную проверку. К сожалению, данная ситуация лишь укрепила вас в убеждении, что этот мужчина вам не подходит. Если все действительно так, как вы ощущаете, значит, эти отношения для вас небезопасны”, — примирительно сказала клиентке Джонсон.

Сьюзан призналась женщине, что ее до глубины души поразила эта история: она ни за что на свете не нашла бы в себе столько храбрости, чтобы сделать нечто подобное, и добавила, что искренне восхищается ее мужеством. Эти слова возымели немедленный эффект. Как только Джонсон перестала осуждать клиентку и вместо этого просто попыталась понять ее мотивы, их отношения словно возродились из пепла.

“Когда я встала на ее сторону и, наконец, смогла установить с ней контакт, к моему удивлению, эта женщина преобразилась прямо на глазах. Внезапно она превратилась в совершенно понятную, адекватную и логично мыслящую даму, которой было сложно справиться с горем и принять тот факт, что мужчина, за которого она вышла замуж после страстного романа на борту круизного лайнера, не годится на роль супруга, и с ним она никогда не будет чувствовать себя уверенно. На этом моменте клиентка не сдержала себя и разрыдалась”, — вспоминала Сьюзан.

“Да, все верно, — со слезами на глазах подтвердила женщина, — я всегда знала, что на него нельзя положиться. Он всю жизнь был убежденным холостяком и одиночкой. Я пыталась относиться к нему как к другу, но он слишком ненадежен. Это не его вина. Просто на самом деле он не стремится к семейной жизни. Выходит, я словно держу его в заложниках”.

Затаив дыхание, Сьюзан Джонсон наблюдала за этой волшебной трансформацией, происходившей прямо у нее на глазах, и поражалась тому, что искренняя неподдельная эмпатия делает с людьми. “Я вынесла из этой ситуации ценный урок. Невозможно сходу составить верное представление о незнакомом человеке, который только переступил порог твоего кабинета. Иногда клиент может казаться экстравагантным, интеллектуально неразвитым, психопатом, невеждой, инфантильным, агрессивным (нужное подчеркнуть). А потом вдруг человек обнажает перед тобой свои уязвимые стороны, и ты начинаешь видеть его иначе. Ты понимаешь, что на самом деле он до смерти напуган и растерян, словно балансирует на краю обрыва. В таком состоянии все мы склонны к неадекватным поступкам”.

Непроизвольное желание осуждать, обвинять или клеймить клиентов диагностическими ярлыками всегда было для Сьюзан главным “тревожным звоночком”, предвещающим скорую катастрофу. “Для меня терапевтическая катастрофа — это ситуация, когда я попадаю в порочный круг реактивного цикла и начинаю патологизировать клиента, лишая его положенного права на беспристрастное отношение к себе. Если при этом я начинаю заниматься каким-то поверхностным коучингом и назидательно рассказывать человеку, что ему нужно контролировать свою агрессию, плачевный результат становится практически неизбежным”, — подытожила она.

Сьюзан Джонсон подметила, что, когда сессия начинает идти не по плану, у терапевта невольно возникает огромный соблазн свалить всю вину на клиента. Только не стоит забывать, что некоторые люди обращаются за помощью к специалисту потому, что не умеют выстраивать отношения с окружающими и жалуются на сложности с поддержанием эмоциональных связей.

Я УМЫВАЮ РУКИ

Мы обратили внимание на то, что, несмотря на видимую готовность прямо и открыто говорить о своих ошибках, наша собеседница все же выбрала для своего рассказа случай, который нельзя отнести к разряду настоящих терапевтических катастроф: Сьюзан столкнулась со сложностями, однако вовремя успела отреагировать и уже к следующей сессии успешно “реабилитировалась”. Нас такой пример не удовлетворил, и мы попросили ее рассказать другую историю, когда ей не удалось так быстро понять причину проблемы и оперативно спасти ситуацию. Недолго думая, Сьюзан Джонсон вспомнила случай одной пары, которой она стремилась помочь, но загнала себя в тупик. Все ее попытки адаптировать свою модель под специфику их ситуации были тщетными, и на каком-то этапе у Сьюзан не осталось другого выбора, кроме как признать, что она в безвыходном положении.

“Мне запомнился один мужчина, который во время наших сессий постоянно оскорблял свою жену. В соответствии с моделью ЭФТ терапевт должен пытаться сдерживать такие негативные эмоции, разбирать их в контексте страхов, потребностей и привязанности клиента, а потом анализировать в рамках цикла взаимодействия. Теоретически это должно открыть подобному клиенту глаза на то, каким образом он строит отношения и как такое поведение влияет на его пару. В результате человек начинает брать на себя больше ответственности за свои действия и постепенно приходит к тому, что в этих отношениях есть еще что-то, кроме гнева. Именно так я и пыталась работать. Моей задачей было разговорить мужчину и постепенно перевести тему беседы на другие чувства, например на его неуверенность в себе. Это должно было открыть новые пути для построения эмоциональных связей между ним и его супругой, но, к сожалению, теория и практика слишком часто расходятся. Уже после первых нескольких сессий я поняла, что процесс пошел не по плану и движется совершенно в ином направлении.

Мужчина категорически отказывался брать на себя ответственность. Каждый раз, когда мы упирались в какую-то болевую точку и я пыталась указать ему на ошибки в его поведении, он принимался оправдываться и перекладывать вину на супругу. Фактически во время сессий мне приходилось все время защищать жену от его нападок. А ведь известно, что, если подобная ситуация приобретает систематический характер и клиент никак не реагирует на попытки терапевта сдержать его оскорбительное поведение, это верное противопоказание для семейной психотерапии”, — начала свой рассказ Сьюзан.

Она всерьез задумалась о том, а не отказаться ли ей вообще от этой пары. С каждой сессией она все больше давила на мужа, пытаясь повлиять на его ригидное агрессивное поведение и постоянные попытки контролировать жену. “Он грязно обзывал свою супругу в моем присутствии, так что мне приходилось останавливать его и говорить: «Прощу прощения, но пока вы в моем кабинете, я запрещаю вам говорить со своей женой в таких выражениях». Пожалуй, именно на этом этапе я и поняла, что ситуация плавно заходит в тупик. Он стал проявлять по отношению ко мне неприкрытую враждебность и не давал мне ни анализировать его опыт, ни комментировать его поведение”.

Сьюзан окончательно утвердилась в мысли, что семейная терапия вряд ли поможет этой паре. У мужчины были явные проблемы с гневом, которые нужно было решать в более безопасной и менее щекотливой обстановке. Она уверяла себя, что в этой ситуации сделала все, что могла, однако ее по-прежнему не покидала мысль, можно ли было сделать что-нибудь по-другому, чтобы все-таки достучаться до мужчины.

“Этот вопрос до сих пор мучит меня, в том числе и потому, что с первой сессии мне было ясно: эта женщина не собирается от него уходить. Я очень за нее переживала. Она выглядела крайне подавленной. Однажды в конце сессии он пулей вылетел из кабинета, хлопнув дверью, и она осталась наедине со мной. Меня тревожило ее состояние, и я попыталась поговорить с ней о том, что происходит. Я была настолько обеспокоена, что попросила у нее разрешения обсудить ситуацию с ее индивидуальным психотерапевтом. Она молча выслушала меня, тихо всхлипывая, поблагодарила за сочувствие и жалобно попросила этого не делать. В тот момент меня переполняло острое чувство беспомощности”, — призналась Сьюзан.

Она до сих пор уверена, что в ситуации с этой парой она не особо могла помочь. Сьюзан Джонсон старалась как могла, но пара оставалась невосприимчивыми ко всем ее увещеваниям. Казалось, беспомощность клиентов, которые тщетно пытались изменить свой паттерн взаимодействия, невольно передалась Сьюзан. Как и в предыдущем примере, она снова была бессильна установить со своими подопечными прочный терапевтический контакт.

СЛОЖНОСТЬ И НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ

Один из главных мифов, окружающих нашу профессию, заключается в том, что если мы будем достаточно умны и находчивы, будем добросовестно учиться, прилежно работать, повышать квалификацию, ходить на супервизию и наберем много часов практики, то никогда не столкнемся с тупиковой ситуацией и всегда будем знать, что творится в душе клиента. Если у нас не получается что-то непосредственно на сессии, со временем мы сможем найти правильные ответы на все вопросы. Только реальная жизнь намного сложнее. Часто бывает так, что, сколько бы ни ломали голову, мы все равно понятия не имеем, что пошло не так и что мы сделали неправильно.

Когда мы поинтересовались у Сьюзан Джонсон, какие выводы она сделала из этого эпизода, она развела руками и ответила со свойственной ей обезоруживающей честностью: “Не знаю. Когда ты учишься на своих ошибках и выносишь из ситуации какой-то урок, всегда можно сказать себе: «Теперь я знаю, что нужно было сделать иначе». В моем случае я ума не приложу, что еще можно было попробовать с этой парой. Я как могла старалась достучаться до него и объяснить, что своим поведением от стреляет себе в ногу. Когда один из супругов не испытывает эмпатии к другому, я обычно пытаюсь работать через его стремления и потребности, апеллируя к его эгоистическим интересам и пытаясь донести, что своими действиями он вредит себе. В подавляющем большинстве случаев все получается, но этот мужчина…” — голос Сьюзан дрожал от разочарования и обиды. Она до сих пор часто думала об этом случае, пытаясь разобраться в хитросплетениях обстоятельств и понять, почему ее методика ее подвела; и сейчас, спустя много лет, ответ на этот вопрос по-прежнему оставался для нее загадкой.

“Честно говоря, я так и не поняла, зачем этот человек вообще пришел на терапию. Обычно, если у меня не получается установить эмоциональную связь с клиентом и подстроиться под него, я стараюсь примерить на себя его точку зрения и быть на его стороне. В тот раз, вопреки всем усилиям, мне не удалось выстроить с клиентом прочный альянс, и психотерапевтический процесс так и не сдвинулся с мертвой точки”, — сокрушалась Сьюзан Джонсон.

Похоже, подобный ответ ее не удовлетворял. Впрочем, это знакомая ситуация. Подавляющее большинство терапевтов не любят разбираться в своих провалах и делать работу над ошибками. Мы стремимся стыдливо замести наши терапевтические катастрофы под ковер и сделать вид, словно ничего не было. В лучшем случае мы обвиняем клиента, называя его невосприимчивым, немотивированным, сложным, неконструктивно настроенным или слишком запущенным. Немногим из нас, таким как Сьюзан Джонсон, хватает смелости честно признаться себе: мы ошиблись, но понятия не имеем, как и почему.

ПИЩА ДЛЯ РАЗМЫШЛЕНИЙ

Далее мы спросили Сьюзан, какой урок из этого случая могли бы извлечь наши читатели. Ее ответ был лаконичен: нельзя заниматься семейной терапией, когда один из партнеров ведет себя как абьюзер, не хочет или не может сдерживать свой негативный аффект. По мнению Сьюзан Джонсон, успех психотерапии возможен только в том случае, когда человек осознает, что у него есть проблема. Признание проблемы — первый шаг к ее решению.

“К сожалению, мой клиент так и не признал наличие проблемы. Пожалуй, для семейного терапевта нет ситуации хуже, чем когда отношения между партнерами принимают до того деструктивный характер, что специалисту приходится все время вмешиваться и спешно прерывать едва ли не каждое их взаимодействие. Как можно повлиять на процесс, если из соображений безопасности его приходится постоянно останавливать? Любому терапевту неприятно осознавать тот факт, что его возможности повлиять на ситуацию не безграничны. Иногда кажется, что стоит приложить чуть больше усилий, и в терапевтическом процессе наметится перелом. К сожалению, так бывает не всегда. Каждый из нас время от времени оказывается в ситуации, когда наши попытки помочь человеку не дают эффекта, и тогда лучшее, что можно сделать, — это отпустить ситуацию и не брать на себя ответственность за результат, который зависит от желания клиента не меньше, чем от стараний специалиста”, — рассуждала Сьюзан.

Действительно, Сьюзан Джонсон перепробовала с клиентом все, что могла, и даже больше. На одной из сессий она предложила ему рискнуть и открыться своей супруге, показать ей что-нибудь, кроме холодной враждебности и эмоционального насилия, которые давно стали визитной карточкой их брака. Сьюзан попыталась создать ситуацию, где мужчине нужно было в порядке эксперимента довериться своей жене хотя бы из интереса, чтобы увидеть ее реакцию. Ответ мужчины ее ошарашил. Это был первый раз за двадцать долгих лет ее карьеры, когда клиент отказался от упражнения, даже его не попробовав.

“То есть, — не унималась Сьюзан, — вам настолько сложно говорить с ней о своих чувствах? Странно, обычно вы не скупитесь на слова. Мне кажется, вам сейчас откровенно некомфортно. Почему бы вам не сказать своей жене, что вам некомфортно говорить с ней о своих нежных чувствах?”

По словам Сьюзан Джонсон, вплоть до той роковой сессии этот прием еще ни разу ее не подводил. Если клиент артачился и не хотел делать упражнение, она упрощала задачу и ставила достижимые цели. Обычно этого было вполне достаточно, чтобы побудить человека к действию и начать двигаться вперед, пусть и маленькими шажками. “Клиент откинулся на спинку кресла, посмотрел мне в глаза и снова повторил: нет. «Вы что, меня не расслышали? Я же только что сказал вам, что не собираюсь этого делать. Зачем десять раз предлагать мне одно и то же?» — издевательски произнес он. Ну, и что я могла на это ответить?” — вздохнула Сьюзан.

Разработанная Сьюзан Джонсон модель ЭФТ гласит, что если человек не может или не хочет менять свое поведение, психотерапевту следует сделать шаг назад и дать ему время на то, чтобы осознать тупиковость ситуации. В соответствии с ее теорией, если не давить на клиента и уважать его защитные механизмы, рано или поздно он созреет для того, чтобы сделать шаг вперед. Вот только мужчина из ее истории не собирался двигаться.

“Еще никто никогда так категорично не отказывался от столь безобидного вмешательства. Я была ужасно разочарована. Я привыкла к тому, что этот прием работает практически всегда. Мне хотелось закричать ему в лицо: «Что с тобой такое? Господи! Да ты не хочешь делать элементарные вещи». Это была далеко не первая ситуация, когда у клиента что-то не получалось. Разница в том, что обычно человек говорит: «Я не могу сделать то, что вы от меня хотите», — и тогда с этим «не могу» уже можно работать. К примеру, можно спросить: «Хорошо, в таком случае вы можете повернуться к своей жене и прямо сказать ей, что не готовы распахнуть перед ней свою душу сейчас и вряд ли когда-нибудь решитесь на это в будущем?» Это было бы уже что-то, за что можно зацепиться. По моему опыту, этот прием помогает людям сдвинуться с места в самых тупиковых ситуациях. А этот мужчина отказался даже попробовать. Видимо, он считал, что имеет полное моральное право топтаться в одной точке и бесконечно поливать грязью свою супругу, в чем я никак не могла его поддержать. Я не намеревалась позволять подобное поведение у себя в кабинете. У меня не было ни малейшего желания за этим наблюдать. Как я могла принять его точку зрения, если она заключалась в том, что его жена — ничтожество, которое можно ругать последними словами? Позволять такое поведение — все равно что потакать агрессору”, — вспоминала д-р Джонсон.

Из этой ситуации Сьюзан Джонсон вынесла один простой урок: терапевтическая катастрофа происходит не только, когда твоя модель не работает, но и тогда, когда у тебя нет на подхвате другой модели, к которой можно обратиться, если не работает первая. Иногда клиенту на самом деле нужно совсем не то, что пытается делать специалист, а что-то совсем другое. Беда в том, что, если терапевт зациклен на одной-единственной знакомой модели, он так и не сможет предложить альтернативу.

Глава 15

Прислушиваясь к голосу интуиции

Пэт Лав

Пожалуй, первое, на что люди обращают внимание при знакомстве с Пэт Лав, — это ее голос, во властных, но в то же время игривых переливах которого отчетливо слышен легкий акцент, присущий обитателям Западной Виргинии, Техаса и других мест, в которых ей довелось жить. Пэт начинала свою карьеру с преподавания семейной и брачной психотерапии в Техасском университете А&М в Коммерсе, откуда впоследствии ушла и начала сотрудничать с рядом частных учебных заведений. Недавно Лав выпустила серию книг на тему работы с парами, включая Hot Monogamy (Горячая моногамия), The Intimate Couple (Близкая пара), Handbook for the Soul (Справочник души) и The Truth About Love (Правда о любви).

ВНЕ СЕБЯ

Когда мы попросили Пэт Лав рассказать о своей терапевтической катастрофе, т. е. о ситуации, когда она в силу тех или иных причин так и не смогла помочь клиенту, ей вспомнился случай с одной девушкой, которую направили к ней из университетского психологического центра. Клиентке едва исполнился 21 год. Она училась в вузе за пределами штата, однако после недавней попытки самоубийства была вынуждена взять академический отпуск.

Девушку, чуть не совершившую непоправимую ошибку под влиянием сильных эмоций, сначала положили в стационар местной психиатрической больницы, а после выписки она попала в заботливые руки Пэт Лав в рамках последующей реабилитации. “Мне предстояло проработать с ней сразу несколько эмоциональных проблем, — начала свою историю Пэт, — но поскольку главные причины ее неуравновешенного состояния, очевидно, скрывались именно в родительской семье, я предложила ей привести на следующую сессию своих родственников”.

Вспоминая эту роковую историю, Патрисия Лав задумчиво качала головой. С каждым ее словом перед нами все четче вырисовывались очертания надвигающейся терапевтической катастрофы. “Девушка восприняла мою просьбу, мягко говоря, неохотно. Было видно, что ее откровенно пугает перспектива собраться в кабинете у психотерапевта всей семьей. Больше всего она беспокоилась по поводу возможной реакции отца, который, судя по всему, был человеком волевым и категоричным. У моей клиентки были с ним крайне сложные и неоднозначные отношения, когда, с одной стороны, девушка панически боялась отца, а с другой — испытывала к нему сильную непреодолимую привязанность. То, что происходило между нею и ее отцом, можно было смело назвать нездоровой травматической связью”.

Проанализировав ситуацию, Пэт быстро пришла к выводу, что ей достался хрестоматийный случай девушки, которая стремится отделиться от неблагополучной ситуации дома. Отец не хотел ее отпускать и пытался удержать. Мать была слабохарактерной женщиной и предпочитала занимать по отношению к семейному конфликту пассивную позицию, всецело посвящая свое время заботе о младших детях, которые тоже были не паиньки. По иронии судьбы, предпринятая попытка самоубийства вынудила клиентку вернуться домой и снова стать заложницей ситуации, от которой она всеми силами стремилась убежать.

История девушки казалась настоящей классикой жанра, и Пэт Лав решила применять классические методы: она знала, что без участия родственников в процессе терапии ей вряд ли удастся помочь юной клиентке оставить прошлое позади и жить полноценной жизнью. Поэтому она пригласила на следующую сессию обоих родителей, братьев и сестер девушки, но, к немалому удивлению, единственным, кто согласился прийти, был только ее отец.

“Это было первой ошибкой, — сказала Пэт с легким оттенком досады в голосе. — Пожалуй, если бы мне представилась возможность поработать с семьей в полном составе, процесс протекал бы более сбалансированно, и точки зрения разных родственников уравновешивали бы друг друга. Увы, на сессию явился только отец, и он был ужасно зол. Его агрессивное стремление контролировать всех и вся на деле оказалось еще хуже, чем описывала клиентка. Причем его гнев был направлен не только на собственную дочь, которая своей необдуманной выходкой напугала, опозорила и разочаровала его, но и на меня тоже. Разумеется, подобный настрой мне не импонировал”.

Когда отец с дочерью вернулись домой после сессии, между ними сразу же разгорелся большой скандал. Как всегда, отец взялся указывать дочери, что ей делать, а она воспользовалась единственным известным ей способом защиты от его нападок: сбежала. Она вылетела из дома, хлопнув дверью, и подалась к своему молодому человеку искать временное убежище от отцовского гнева. На этом моменте мужчина принялся звонить Пэт Лав, требуя, чтобы та “расхлебывала кашу, которую только что заварила”. “Он настаивал, чтобы я лично поехала к парню клиентки, забрала ее оттуда и за ручку привела домой. Я попыталась объяснить ему, что это не входит в мои рабочие обязанности”, — вспоминала Пэт, раздосадовано качая головой при мысли о том, до чего же этот мужчина умудрился вывести ее из себя.

Услышав, что д-р Лав не собирается подчиняться его приказам, отец девушки окончательно утратил самообладание и впал в ярость. “Он бранил меня последними словами, оскорблял меня как женщину и как специалиста — даже не знаю, что было обиднее. Угрожал подать на меня в суд. Я была просто ошарашена подобным поведением и очень напугана”, — призналась Пэт.

Теперь она прекрасно понимала, что в подобных ситуациях чувствовала ее клиентка, но была не рада подобному озарению. Способность поставить себя на место клиента и понять, что происходит в его душе, всегда считалась ценным умением для психотерапевта, но, честное слово, не таким же способом! Изо всех сил Пэт старалась сохранять спокойствие и отражать бурные эмоции мужчины, которые он нескончаемым потоком изливал на нее по телефону. Она пыталась сдержать его гнев и интерпретировать источник таящегося за ним скрытого бессилия. В ответ на все ее попытки установить контакт, мужчина злобно огрызался: “Я не ваш клиент. Не нужно говорить со мной в таком тоне”. Пэт Лав была расстроена, рассержена и понятия не имела, что делать дальше. “Было ясно: я больше никогда не позволю этому человеку переступить порог моего кабинета. Как только я твердо решила и близко не подпускать отца к нашим терапевтическим отношениям с его дочерью, мне стало гораздо легче”, — добавила она.

В конце концов Пэт все же помогла студентке стабилизировать ее состояние. “Пожалуй, в каком-то смысле я неплохо с ней поработала, — протянула она совершенно неубедительным тоном, — но признаюсь честно: в душе я чувствовала себя совершенно некомпетентной”.

ПОТЕРЯ КОНТРОЛЯ

Разбирая впоследствии данный случай, Пэт осознала, что допустила целый ряд непростительных ошибок. С самого начала клиентка предупреждала о взрывном характере своего отца, однако Патрисия Лав самонадеянно проигнорировала ее предупреждения, не приняла должных мер предосторожности и оказалась совершенно не готова к подобному припадку ярости. Она решила, что сможет очаровать мужчину, завоевать его расположение, наивно уверовала в то, что знания и опыт защитят ее от его гнева. Пэт была излишне самоуверенной и позволила втянуть себя в неравную борьбу за власть с превосходящим соперником, который только и ждал возможности проявить себя. “В итоге я не то только не смогла защитить свою клиентку, но также не смогла конструктивно защитить себя от его нападок. Мне нужно было подать пример, показать девушке, которая до дрожи боялась отца, как правильно давать ему отпор в таких ситуациях, а вместо этого я сама ужасно испугалась”, — продолжала свою историю Пэт Лав.

Анализируя причины, которые привели к роковой череде просчетов, д-р Лав пришла к выводу, что на каком-то этапе в дело вмешался контрперенос, связанный с сильными чувствами, которые она в свое время испытывала по отношению к отчиму. “Признаюсь, это было похоже на измененное состояние сознания. Наверное, на каком-то этапе у меня случилась диссоциация. Это происшествие застало меня врасплох. Я была ослеплена собственными эмоциями и в итоге потеряла контроль и над собой, и над рабочим процессом”.

Немного поразмыслив, Пэт Лав припомнила еще одну похожу ситуацию, когда клиент вынудил ее утратить самообладание. Между этими двумя историями было одно существенное различие: во втором случае Пэт уже успела выстроить с мужчиной прочный терапевтический альянс, благодаря которому разгоревшийся между ними конфликт удалось вовремя потушить и конструктивно проработать. Очевидно, что ни о каких доверительных отношениях с отцом девушки-студентки, которого терапевт видела впервые в жизни, и речи не было, так что Пэт оказалась полностью безоружна, у нее не было ни малейшего шанса ни спасти ситуацию, ни отстоять чувство собственного достоинства.

“Пожалуй, главной моей проблемой было то, что я не ощущала себя в безопасности рядом с ним. По сути, я чувствовала себя так же, как моя клиентка. У меня возникли опасения, что он может причинить мне физический вред. Я практически не сомневалась, что он может создать мне кучу проблем в профессиональном плане”, — делилась своими мыслями Пэт Лав. Она поняла, что как только позволила мужчине себя запугать и ушла в глухую оборону, ни о какой эффективной психотерапевтической работе не могло быть и речи. Стремясь как можно лучше разобраться в происходящем, Пэт Лав не тешила себя ложными иллюзиями и открыто признавала свои ошибки: “Я откровенно напортачила. Не смогла помочь клиентке. Не смогла помочь семье. Я попала в ловушку собственных непроработанных ситуаций”.

Подобно большинству высококлассных и излишне требовательных к себе профессионалов, Пэт не скупилась на самокритику и в чем-то даже перегибала палку. Клиентка пошла на поправку, ее перенаправили обратно в психологический центр при кампусе, она восстановилась в университете. Казалось бы, что тут катастрофического? Впрочем, несмотря на относительно благополучный исход, Пэт Лав по-прежнему была уверена, что здесь ей нечем гордиться. По ее глубочайшему убеждению, тот заметный прогресс, который в результате показала девушка, был достигнут не столько благодаря терапии, сколько вопреки ей.

Подводя итоги, мы решили поинтересоваться у Пэт, какой урок она извлекла из этой ситуации. “Во-первых, специалистам, которые сами имеют симптомы посттравматического стресса, категорически противопоказано заходить на запретную территорию и работать с похожими ситуациями из жизни клиентов. Во-вторых, только со временем я поняла, насколько серьезной ошибкой было согласиться на сессию втроем и не настоять на участии всех членов семьи. Думаю, присутствие других родственников частично сдерживало бы гнев мужчины. А так я включилась в борьбу за власть с ним и проиграла в этом противостоянии”, — ответила Пэт Лав.

ДОВЕРЯТЬ СЕБЕ

Больше всего Пэт корила себя за то, что проигнорировала свою интуицию. Ей с самого начала казалось, что работать только с дочерью и отцом было не лучшей идеей, но почему-то она не прислушалась к подсказкам внутреннего голоса. “Дело было не только в конфликтах между ними двумя. Это была общая проблема всей семьи. Я прекрасно знала это, однако пренебрегла собственным чутьем”, — сокрушалась Пэт Лав.

Из-за своей излишней самонадеянности Пэт поступила вопреки собственному профессиональному чутью. К тому же она до сих пор жалела о том, что не успела заблаговременно проработать проблему личного характера в рамках супервизии. Если бы она лучше понимала себя и свои реакции, возможно, оказавшись в подобной ситуации, так сильно не идентифицировала бы себя с клиенткой и избежала бы многих ошибок. “Да, меня действительно застигли врасплох. Дело в том, что я терпеть не могу, когда на меня повышают голос”, — добавила она.

Это был первый случай в карьере Пэт Лав, когда человек позволил себе по отношению к ней подобное поведение. В то время она попросту не была готова к подобному, у нее в арсенале не было нужных инструментов, чтобы с этим справляться. Интуиция пыталась подсказать ей правильный выход, но Пэт была слишком растеряна, чтобы воспользоваться такими советами.

“Самое интересное, что клиентка была нисколько не удивлена происходящим. Она говорила мне о характере своего отца, а я пренебрегла ее предупреждениями. Я думала, что покажу ей, как правильно вести себя в таких ситуациях. Когда мы с ее отцом сцепились у нее на глазах, она просто молча наблюдала за нами, словно для нее это было обычным явлением. Она прекрасно знала характер родителя и в прошлом не раз сталкивалась с подобным поведением. Для нее это была норма”, — рассуждала наша собеседница.

В итоге между Пэт Лав, клиенткой и ее отцом возник своеобразный конфликтный треугольник. “Это была очередная типичная сцена из разряда тех, что они регулярно устраивали друг другу дома. И девушка, и ее отец прекрасно знали, как устроена эта игра, и соблюдали ее неписанные правила. Я же в этой ситуации чувствовала себя случайным прохожим, который оказался не в то время не в том месте и угодил под перекрестный огонь”.

На этой задумчивой ноте Пэт решила закончить свое повествование. “Я бы с удовольствием рассказала вам больше деталей, но, честно говоря, сама уже не помню. Наверное, у меня сработал защитный механизм, и я вытеснила эти воспоминания”, — совершенно нехарактерным для нее извиняющимся тоном сказала Патрисия Лав, а затем поинтересовалась, подходит ли ее история под наше определение терапевтической катастрофы. Едва мы открыли рот, чтобы ответить, как Пэт неожиданно прыснула со смеху: “А я не рассказывала вам байку о том, как один мой друг и коллега незаметно задремал во время сессии? На какое-то время бедняга по-настоящему заснул и полностью потерял нить разговора, а когда резко проснулся, первым, что он услышал от клиента, было: «В общем, такая история. Я еще ни разу в жизни никому об этом не рассказывал». Вот это была катастрофа!”

Задорный смех Пэт Лав оказался заразительным. Мы посмеялись, немного разрядив обстановку и разбавив небольшой толикой юмора крайне серьезную и непростую тему нашей беседы. Впрочем, последовавший обмен подколками и добродушные шутки не могли прикрыть нотки горечи, до сих пор звучавшие в голосе Пэт. История дочери, которой она не смогла помочь, и отца, который задел ее за живое, до сих пор не давала покоя Пэт Лав.

Глава 16

Мы не так умны, как нам кажется

Артур Фриман

Артур Фриман специализируется на работе с клиентами, страдающими различными расстройствами личности. Его можно смело назвать одним из выдающихся деятелей в сфере когнитивно-поведенческой терапии. Из-под пера Артура Фримана вышло более 25 книг на тему применения методов КПТ в работе с широким спектром разнообразных проблем. Его труды охватывают практически все сферы: от лечения хронических болей, расстройств личности и суицидальных тенденций до психотерапии детей, подростков и клиентов с пограничным расстройством личности (ПРЛ). Кроме того, Фриман является автором двух популярных книг, посвященных применению когнитивно-поведенческих принципов в повседневной жизни: Woulda, Coulda, Shoulda: Overcoming Regrets, Mistakes, and Missed Opportunities (Если бы да кабы: работа с сожалениями, ошибками и упущенными возможностями) и 10 глупейших ошибок, которые совершают люди.

Артур Фриман имеет ученое звание профессора и занимает должность заведующего кафедрой психологии в Филадельфийском колледже остеопатической медицины.

ОДИН ИЗ НАС ДОЛЖЕН ПОНИМАТЬ НАПРАВЛЕНИЕ ДВИЖЕНИЯ

Большую часть своей карьеры Артур Фриман посвятил работе с очень сложной категорией клиентов. Поскольку его “целевой аудиторией” выступают лица, проявляющие стойкие симптомы расстройств личности и других хронических патологий, у нас не было сомнений, что Артуру найдется, что нам рассказать. Потирая руки в ожидании свежей порции “фронтовых баек” и принимая во внимание необычную клиническую специализацию Арта Фримана, мы решили разобраться с определениями и выяснить, что в его понимании представляет собой терапевтическая катастрофа.

“Терапевтическая катастрофа — это ситуация, когда в процессе терапии возникают некие существенные препятствия, которые я изначально не учел, — ответил наш собеседник. — Мое главное рабочее правило: когда два человека встречаются в кабинете психотерапевта, хотя бы один из них должен понимать направление движения”. Дальше Фриман пустился в рассуждения о том, как многие психотерапевты, обученные работать по недирективному принципу, часто допускают одну и ту же ошибку и слепо следуют за клиентом, исходя из наивного предположения о том, что самому человеку виднее, что ему нужно. “Я с этим категорически не согласен, — отрезал Арт. — Если бы человек действительно знал, что ему нужно, ему бы не пришлось обращаться к психотерапевту. Он просто жил бы, двигаясь к своей цели и не тратя время на беседы со специалистом.

ХУДШИЙ ИЗ ХУДШИХ

Переходя сразу к делу, мы попросили Артура рассказать нам об одной из роковых ошибок, омрачивших его многолетнюю практику. Встречный вопрос Фримана нас заинтриговал. Заметно нервничая, Арт несколько уклончиво поинтересовался, действительно ли мы хотим услышать историю о “худшем из худших” провалов в его карьере или для книги будет достаточно “обыкновенного повседневного косяка”. Было очевидно, что наш собеседник все еще колеблется и до конца не уверен, стоит ли выносить на суд читателей ту терапевтическую катастрофу, о которой он вознамерился рассказать. Наконец, глубоко вздохнув, Фриман начал свое повествование.

“Джеральду было всего 16 лет. Ко мне на прием его направил школьный психолог. С недавних пор у мальчика начались сильные моторные тики, которые проявлялись как непроизвольное подергивание головы, и в школе решили, что ему не помешает консультация психотерапевта. Из-за тиков одноклассники дразнили его “припадочным”. По словам школьного психолога, парнишка прошел обследование, однако врачи так и не нашли у него медицинских или невралгических патологий, которые могли бы объяснить загадочный симптом. Джеральд был одаренным мальчиком, учился на отлично, но другие подростки его сторонились. У него совсем не было друзей ни в школе, ни во дворе”.

После получасового знакомства с Джеральдом Фриман пообщался с его родителями. С первых минут разговора стало ясно, что случай обещает быть не из легких. Отец с матерью переживали из-за состояния сына, тем не менее не хотели отдавать его на терапию. Похоже, они бы вообще никогда не ответили мальчика к специалисту, если бы на этом не настоял школьный психолог.

Фриман расспросил родителей о детстве и нынешней жизни Джеральда. Когда он упомянул об отсутствии друзей, мать презрительно фыркнула: “У него нет времени на друзей, ему нужно много заниматься. Если он не будет получать хорошие оценки, он никогда не поступит в приличный университет и не выучится на юриста”. “Вы в курсе, что у вашего сына нервный тик?” — поинтересовался у женщины Артур. “Конечно, — не растерялась она, — и что с того? У моего брата тоже нервный тик, а он, на секундочку, успешный предприниматель и держит магазин осветительных приборов. Он женат, и у него есть дети. Всем наплевать на его тики. С Джеральдом все будет нормально”.

“Вы знаете о том, что другие дети его дразнят, и, возможно, именно по этой причине у него нет друзей?” — не унимался Арт. Мать Джеральда ничего не ответила и только скорчила недовольную мину. В конце разговора Фриман спросил у родителей мальчика, есть ли у них вопросы к нему. “Да, у меня есть к вам два вопроса”, — неожиданно оживился отец. “Наконец-то!” — мысленно воскликнул Фриман, издавая вздох облечения, поскольку до этого мужчина сидел молча.

“Во-первых, мне понравилась музыка, которая играла у вас в приемной. Не подскажите, что это за радиостанция?” — наивно моргая, поинтересовался отец. Сказать, что Артур был удивлен, — значит ничего не сказать. “А второй вопрос?” — выдавил из себя Фриман. Присвистывая, мужчина окинул взглядом книжные полки на всю высоту стены, украшавшие кабинет Арта, и окончательно добил нашего собеседника: “Второй вопрос: а вы правда прочитали все эти книги?” “Больше у него вопросов не было”, — развел руками Артур.

На следующую сессию Джеральд явился один. “Поначалу парень вообще не хотел со мной разговаривать и лишь твердил, что ему не следовало ко мне приходить. Я поинтересовался у него, почему он так решил. Он ответил, что мама считает психотерапию пустой тратой времени. Ему пришлось самому добираться до моего офиса на метро и автобусе, потому что родители отказались его подвести. Не прошло и двух сессий, как мне удалось найти с ним общий язык, и Джеральд понемногу разговорился. Судя по всему, в глубине души парню хотелось выговориться, и он с радостью ухватился за подвернувшуюся возможность. Было видно, что мальчику одиноко, он чувствует себя в изоляции. Однажды он пожаловался на то, что с ним никто не дружит, но быстро осекся и практически в точности повторил недавние слова матери: у него нет времени на такие мелочи, потому что ему нужно хорошо учиться и поступать на юрфак. А еще у него были сестры тринадцати и пятнадцати лет, и все вместе они были вынуждены ютиться в одной спальне. Самое интересное, что у семьи Джеральда не было проблем с жилплощадью, родители могли бы выделить каждому ребенку по комнате, однако мать решила, что, если все дети будут спать в одном месте, ей будет проще за ними убирать и заправлять кровати”.

После этих слов у Фримана сложилась полная картина происходящего, и он мгновенно разгадал тайну загадочных тиков. “Нет, вы только представьте себе ситуацию. Мальчику 16 лет. Все мы знаем, чем шестнадцатилетние мальчики любят заниматься по ночам под одеялом. А бедняга Джеральд вынужден был делить спальню с двумя практически взрослыми сестрами. На каком-то этапе парень признался мне, что девочка постарше, которой было пятнадцать, любила играть с ним в игру «Уронить полотенце»: она выходила из душа в неглиже, завернувшись в одно полотенце, и, если Джеральд в тот момент был в комнате, ее полотенце неким образом падало. «Ой, надо же, полотенце уронила», — громко восклицала сестра, и обернувшийся на голос парнишка видел ее обнаженный зад.

Когда Джеральд рассказывал мне об этой «игре», его тики заметно усилились. Принимая во внимание отсутствие невралгических патологий, я решил, что причина проблемы, очевидно, кроется в тревожности. Парень все время жил в состоянии острой тревоги и напряжения, не имея ни малейшей отдушины для снятия стресса. Он не занимался спортом, не ходил ни на какие кружки, не мог даже нормально помастурбировать. У меня практически не оставалось сомнений, что его мышечные тики имели психосоматическую основу и были обусловлены крайней степенью тревожности. У него больше не осталось когнитивных способов справляться с тревогой, и она стала проявляться наружу в такой форме”, — делился своими заключениями Арт.

Разобравшись в причинах ситуации, Фриман объяснил Джеральду, каким незатейливым способом люди обычно сбрасывают невротическое напряжение, а затем принялся работать над тем, чтобы обеспечить мальчику немного личного пространства. Оказалось, в доме пустовала комната, куда Джеральда пускали днем делать домашние задания и которую запросто можно было бы превратить в уютную спальню. Ухватившись за эту идею, Артур проявил настоящие чудеса изобретательности и выдумал для родителей парня благовидный предлог: Джеральд до того усердно готовится к поступлению, что ему часто приходится засиживаться за уроками допоздна, а сестры не дают ему этого делать, потому что он мешает им спать. Ах, если бы у него была отдельная комната, он мог бы учиться хоть до утра! К тому же он обещает каждый день самостоятельно делать уборку и заправлять кровать.

“Мама мальчика ухватилась за эту идею, — продолжал свой рассказал Фриман, — и это во многом помогло решить психологические проблемы Джеральда. Только вскоре на горизонте возникла другая проблема, на этот раз административного характера. Родители не хотели платить за сессии. Еще в самую первую встречу они заявили мне, что у семьи туго с деньгами. Честно говоря, я им не поверил, потому что оба имели неплохую работу и не производили впечатление малоимущих, однако предложил им демократичную по тогдашним меркам цену: 50 долл, за сессию. Они согласились с такими условиями, но не спешили со мной рассчитываться. Когда я провел шесть сессий с их сыном и не получил за свою работу ни цента, я решил позвонить родителям, чтобы узнать, в чем дело”.

“Наверное, ваш чек потерялся на почте. Подождите немного, думаю он скоро дойдет”, — ответила мать. “Принимая во внимание тот факт, что вы должны были отправить мне чек несколько недель назад, вряд ли он уже дойдет. Почему бы просто не аннулировать его и не выписать новый? К тому же зачем вообще отправлять чек почтой? Можно просто дать его Джеральду, и он передаст его мне во время следующей встречи”, — настаивал Артур.

Родители неохотно согласились на такой вариант, однако в очередной раз не сдержали слово. Мальчик явился на следующую сессию без чека. Фриман снова позвонил им и поинтересовался, что случилось на этот раз, и вновь мама Джеральда уверяла, что деньги вот-вот будут, нужно только подождать. Прошло еще две недели, но оплата так и не поступила. Наконец, Артур не выдержал и в третий раз позвонил родителям, пригрозив, что если они с ним не рассчитаются, он больше не сможет работать с Джеральдом и вынужден будет перенаправить его в бесплатное психоневрологическое учреждение. Мать Джеральда возмущенно заявила, что ее сын не будет лечиться в государственном диспансере, и стала давить на жалость: за все это время за терапию набежало целых 600 долл., а для их небогатой семьи это неподъемная сумма.

“Стоит добавить, что с тех пор, как Джеральд поселился в отдельной комнате и наконец-то обрел возможность мастурбировать, его тики пошли на спад. Время от времени у него все еще подергивалась шея, но он приноровился сопровождать это непроизвольное движение характерным пожиманием плеч так, что стороны казалось, будто парень просто разминает затекшие мышцы. В общем, по всем меркам это мог быть очевидный успех, но судьба распорядилась иначе”, — с горечью продолжал свой рассказ Фриман.

Когда Джеральд явился на следующую сессию, мальчика было не узнать. Он весь дрожал, а тики, вернувшись с новой силой, заставляли голову бедолаги судорожно раскачиваться туда-сюда. Когда я спросил его, что случилось, он дрожащим голосом рассказал мне, как этим утром мать притащила его в банк и гневно заявила: “Твой психотерапевт требует с меня плату. Из-за него мне придется снять шестьсот долларов с твоего вклада на колледж. С этими деньгами можешь попрощаться, потому что докладывать я не собираюсь”. Потом она сняла со счета 600 долл, сотенными купюрами и заставила парня спрятать банкноты в носок, чтобы их не украли, пока он будет ехать в автобусе.

“Джеральд был вне себя от тревоги. Всю дорогу он панически боялся потерять родительские деньги. Он вошел ко мне в кабинет и с порога заявил: «У меня есть кое-что для вас». Потом снял ботинок и достал из носка шесть смятых стодолларовых бумажек. Купюры насквозь промокли от пота. Мальчика сотрясали тики, который в тот день были хуже, чем до начала терапии. Он не хотел со мной о чем-либо говорить: отдав мне деньги, он собрался уходить. Я пытался уговорить его остаться, но он молча встал и направился к двери. С тех пор я больше его не видел”, — удрученно вспоминал Артур.

НЕДООЦЕНЕННАЯ СИЛА ВЛИЯНИЯ

Нам не пришлось задавать Артуру Фриману наводящие вопросы. Наш собеседник сам, без всяких подсказок, немедленно пустился в размышления о причинах самой что ни на есть настоящей терапевтической катастрофы. По мнению Артура, его главной ошибкой было то, что он недооценил влияние матери и ее роль в сложившейся ситуации. “Иными словами, мне не удалось убедить ее встать на мою сторону и помочь в моей работе.

Мне не стоило забывать о том, что эта женщина имеет огромные рычаги влияния на своего сына, и без ее поддержки терапия заранее обречена на провал. Я пренебрег ее ролью и позволил ей саботировать терапевтический процесс. Если честно, оглядываясь назад, я сам не понимаю, почему я этого не сделал. Я работал не первый год и прекрасно знал, что нельзя недооценивать влияние родителей. У меня есть только одно объяснение этого недальновидного поступка: мать Джеральда ужасно меня злила. Она доводила меня до белого каления. Я считал ее ненормальной из-за ее одержимости уборкой и кроватями. Что, взрослые дети не могут сами заправить постель? И даже если они этого не делают, что в этом такого? Меня раздражало то, как она обращалась со своим мужем и в каком тоне позволяла себе разговаривать со мной. Меня приводили в бешенство ее дешевые манипуляции и попытки обмануть меня с оплатой”, — признался Фриман.

“И все же, несмотря на все это, теперь я четко понимаю, что мне нужно было действовать по-другому, — вдруг добавил Артур. — Злость так ослепила меня, что я совершенно забыл об интересах ребенка. Я был доволен собой, потому что добился быстрого результата, и напрочь забыл о таком немаловажном факторе, как семейное окружение”.

Мы поинтересовались у Арта, какие же уроки он вынес из этого эпизода. “У меня есть модель сопротивления из 48 пунктов. Я условно делю барьеры, препятствующие терапевтическому процессу, на четыре основные категории. Во-первых, это препятствия, создаваемые самим клиентом, т. е. собственно сопротивление; во-вторых, препятствия, создаваемые окружением клиента, которые иногда принято называть термином саботаж; в-третьих, специфические особенности патологии (как отсутствие энергии, мотивации и энтузиазма у человека в клинической депрессии); и в-четвертых, это проблемы, возникающие по вине психотерапевта, которые обычно обусловлены или профессиональными ошибками, или явлением контрпереноса” — пояснил Фриман.

Несмотря на то что Артур уже тогда прекрасно ориентировался в подобных понятиях, он умудрился выпустить из виду собственные негативные реакции. “Я знал, что мать была влиятельной фигурой в окружении мальчика, однако недооценил силу ее влияния. В то же время я так обрадовался, что Джеральд хорошо реагировал на мои вмешательства, что переоценил собственную значимость”.

Арт Фриман до сих пор помнил, как еще в первую встречу женщина с гордостью заявила ему: “У моих детей нет от меня секретов. В нашей семье не существует запретных тем. Дети могут говорить со мной буквально о чем угодно. Я постоянно обсуждаю с ними самые разные темы, которые их волнуют, начиная отношениями с друзьями и заканчивая мастурбацией. Да, между прочим, я лично объяснила детям, что такое мастурбация”.

Эти слова окончательно убедили Артура в том, что проблема была в матери, которая слишком контролировала детей и настойчиво вмешивалась в их жизни. Эта женщина умудрилась настолько вывести Фримана из себя, что он совершенно забыл о том, что ей доступен огромный арсенал способов саботировать терапию. Данная ситуация научила Арта никогда не недооценивать роль членов семьи в жизни клиента.

ПОНЯТЬ И ПРОСТИТЬ

Мы невольно обратили внимание на то, до чего снисходительно Фриман относится к себе и своим ошибкам. Возможно, это невероятное умение прощать себя бросилось нам в глаза именно потому, что в собственной профессиональной жизни нам его недоставало. “Конечно, мне было жаль парня, потому что, очевидно, он был главным пострадавшим в результате моего просчета”, — признался Арт. В то же время, если последние 36 лет профессиональной практики чему-то и научили Артура, так это тому, что за пределами кабинета постоянно происходят какие-то события, которые совершенно не зависят от воли психотерапевта.

“Что толку злиться на мать”, — размышлял Фриман, снова возвращаясь к тому роковому случаю. “Она сделала то, что сделала. Этого уже не изменишь. Впрочем, злиться на себя тоже было бы глупо. Я действовал так, как мне в тот момент казалось правильным. Беда в том, что меня ослепил собственный «терапевтический нарциссизм». Теперь, благодаря этой ситуации, сколько бы опыта ни было у меня за плечами, я всегда буду помнить, что и на старуху бывает проруха”.

Мы попросили Артура объяснить, что именно он имеет в виду под термином терапевтический нарциссизм и каким образом он помешал ему в данном случае. “Та неприятная ситуация стала для меня демонстрацией того, что в работе с подростками в первую очередь нужно заручиться поддержкой родителей. Я научился не тешить себя пустыми иллюзиями на тему собственной роли и окончательно смириться с тем, что другие люди из окружения клиента, которые появились в его жизни задолго до меня, имеют куда больше рычагов влияния на него”, — ответил Фриман.

Эти размышления напомнили Арту о другом случае, которым он недавно занимался. К нему обратился 42-летний мужчина, который, невзирая на возраст, все еще жил с матерью. Клиент недавно совершил серьезную попытку суицида, едва не увенчавшуюся успехом, и мать уговорила его прийти на прием к специалисту. Женщина переживала настолько, что приехала вместе с сыном на сессию. “Когда я пригласил его к себе в кабинет, мать тоже встала с кресла и направилась за нами. Я решил не препятствовать ей и разрешил присутствовать на консультации. Где-то две трети времени я общался с ними обоими, по очереди расспрашивая сына и мать о случившемся. Потом я попросил клиента выйти за дверь, чтобы переговорить с женщиной наедине”, — вспоминал он.

“Меня беспокоит состояние вашего сына, — без обиняков сказал матери Артур. — Только что он четко дал понять, что не хочет работать с психотерапевтом и пришел сегодня ко мне исключительно ради вас. С другой стороны, у меня есть серьезные основания полагать, что, если он вовремя не получит квалифицированную помощь, то может предпринять еще одну попытку самоубийства, и нет гарантий, что во второй раз его успеют спасти. Послушайте, мне нужна ваша помощь. Пожалуйста, помогите мне помочь вашему сыну”.

“Можете на меня положиться, доктор, — ответила ему женщина, — я прослежу за тем, чтобы он ходил на терапию”.

Артур Фриман считает, что именно предыдущий горький опыт научил его внимательнее относиться к родственникам и активно привлекать их к участию в терапевтическом процессе, вместо того чтобы самонадеянно полагаться только на себя. Впрочем, Артур до сих пор жалеет о том, что столь ценный урок достался ему таким способом.

СОВЕТЫ КОЛЛЕГАМ

Дальше мы поинтересовались у Фримана, что бы он, памятуя эту печальную историю, посоветовал другим психотерапевтам. Артур быстро ответил: “Во-первых, мы не так умны, как нам кажется. Неважно, сколько лет мы занимаемся психотерапией, все равно время от времени мы совершаем глупости, которые в лучшем случае ничем не помогут процессу, а в худшем — могут откровенно навредить. Не стоит верить своему терапевтическому нарциссизму, который твердит нам обратное”. Фриман сделал небольшую паузу, словно раздумывая о многоликих и разнообразных проявлениях коварного терапевтического нарциссизма. Наш собеседник посвятил обдумыванию этой темы не один год, и было заметно, что она вызывала у него искренний интерес.

“Возьмем, к примеру, технику интерпретаций. С чего мы вообще взяли, будто настолько умны, что способны читать мысли клиентов? В когнитивно-поведенческой терапии, например, я всегда прибегаю к приему сократической беседы. Я никогда прямо не говорю клиенту: «Похоже, вы в ярости». Вместо это я задаю наводящий вопрос: «Мне кажется, у вас изменилось выражение лица. Почему? Что случилось? Как бы вы описали словами свое теперешнее состояние?» В конце концов, откуда мне знать?! Может, клиент вовсе и «не в ярости», а просто «сердится»? Для некоторых людей это совершенно разные вещи.

Многие психотерапевты обожают интерпретации. Отчасти это связано с тем, что, когда мы заняты придумыванием различных трактовок происходящего, у нас нет неприятного ощущения, словно мы сидим без дела. В своей практике я стараюсь избегать интерпретаций, поскольку они берут начало из того самого терапевтического нарциссизма, который коварно нашептывает терапевту: «Ты знаешь, о чем он думает. Ты настолько умен, что способен видеть его насквозь». В результате, если клиент говорит что-то, что не вписывается в придуманною терапевтом версию, последний автоматически воспринимает такие слова как сопротивление”, — пояснил Артур Фриман.

ДВЕНАДЦАТЬ ПРИЗНАКОВ ТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО НАРЦИССИЗМА

На прощание Артур Фриман преподнес нам неожиданный подарок. Покопавшись в файлах на своем компьютере, он извлек целый список симптомов и признаков терапевтического нарциссизма. Вот признаки, по которым психотерапевта можно заподозрить в этом пороке, часто присущем людям нашей профессии.

1. Психотерапевт переоценивает собственный ум и проницательность.

2. Переоценивает собственную профессиональную компетентность.

3. Считает, что пробелы в знаниях и навыках можно компенсировать харизмой.

4. Уверен, что не нужно учить теорию. Не нужно тратить время на полноценное изучение рабочих систем и моделей, достаточно подсмотреть что-нибудь тут и там.

5. Считает, что если клиент посмел не согласится с его блестящей интерпретацией, значит, он просто сопротивляется терапии.

6. Психотерапевт считает, что его теоретическая модель является единственно верной и не подлежит критике.

7. Уверен, что его модель применима ко всем без исключения клиентам, и вообще, зачем ее менять или адаптировать, если она и так хороша.

8. Считает, что его подходы и методы не нуждаются в научно-доказательной базе. Эмпирические изыскания — пустая трата времени.

9. Видит себя не столько психотерапевтом, сколько чем-то средним между волшебником, шаманом и ясновидящим.

10. Считает, что только его взгляд на психотерапию имеет право на существование, а любые альтернативные точки зрения — крамола и ложь.

11. Думает, что технических подходов лучше избегать в работе, потому что они созданы “для бедных”, а истинный виртуоз должен наслаждаться созерцанием возвышенной красоты теоретических моделей.

12. Считает, что “настоящая” психотерапия должна быть исключительно долгосрочной, а все остальное — это “игрушки” и “вариации на тему”.

К концу беседы у нас практически не осталось сомнений в том, что именно подобный нарциссизм является едва ли не главным виновником непростительных ошибок и роковых промахов в нашей профессии. И правда, разве не высокомерие, излишняя самонадеянность и наивная уверенность в том, что нам с высоты собственного авторитета виднее, как клиенту лучше, лежат в основе многих терапевтических катастроф?

Глава 17

Пятьдесят минут чистой враждебности

Джон Норкросс

Джон Норкросс может похвастаться тремя главными достижениями, благодаря которым он прославился в профессиональных кругах. Во-первых, ему принадлежит авторство нескольких подробных практических справочников, в том числе такие знаменитые издания, как Authoritative Guide to Self-Help Resources in Mental Health (Авторитетное руководство по ресурсам для психологической самопомощи), Insiders Guide to Graduate Programs in Clinical and Counseling Psychology (Магистерские программы по клинической и консультативной психологии: взгляд изнутри) и Psychologists Desk Reference (Настольный справочник психолога). Во-вторых, Джона заслужено считают одним из наиболее выдающихся деятелей в области интегративной терапии. Его книги Psychotherapy Relationships That Work (Психотерапевтические отношения, которые работают) и Handbook of Psychotherapy Integration (Руководство по психотерапевтической интеграции) оказали огромное влияние на отрасль и немало способствовали продвижению идей автора о необходимости сочетания лучших эмпирически доказанных элементов различных терапевтических практик в единую синтетическую модель, которую с легкостью можно адаптировать под индивидуальные и культурные особенности.

Наконец, Норкросс славится своими научными и теоретическими изысканиями, направленными на поиск оптимальных методов достижения долгосрочных поведенческих изменений. В известной работе Психология позитивных изменений Джон Норкросс и его соавторы Джеймс Прохазка и Карло ди Клементе презентовали широкой аудитории результаты нескольких десятилетий усердной исследовательской работы на тему самостоятельно инициируемых изменений и наиболее эффективных подходов в данном направлении.

Джон Норкросс преподает психологию в Университете Скрантон, шт. Пенсильвания, и ведет частную практику в Маунт-Поконо в том же штате.

ХУДШЕЕ, ЧТО Я ПОВИДАЛ

Джон Норкросс активно сотрудничает с Американской психологической ассоциацией, одновременно исполняя в ней обязанности администратора и научного сотрудника. Неудивительно, что, когда Джон говорит о своей работе, его сильная теоретическая база в области психологии и живой исследовательский интерес к эмпирической науке видны даже в манере общения. Когда мы поинтересовались у Норкросса, что творилось у него в голове в ожидании предстоящей беседы на столь непростую тему, оказалось, что наш собеседник тщательно готовился к интервью и заранее продумал ответы на вопросы, отправленные ему накануне. Это было ожидаемо. Пожалуй, с нашей стороны было бы крайне наивным рассчитывать на то, что такого организованного и ответственного человека, как Джон, удастся застать врасплох неожиданным вопросом в надежде выманить спонтанный ответ, так что мы решили не пытаться. Впрочем, Норкросс все равно нас не разочаровал: он был исключительно открыт к обсуждению собственных неудач и ошибок и искренне настроен на честный, откровенный разговор.

Для начала мы попросили его дать определение понятию “терапевтическая катастрофа”. Ответ Норкросса был четким и лаконичным: это терапия, так и не достигшая поставленных целей либо усугубившая проблему, которую была призвана решить. По мнению Джона, вернейшими признаками катастрофы можно считать досрочное прекращение терапии или ухудшение морально-психологического состояния клиента.

“Приведете нам пример подобного случая из вашей практики?” — мы хотели перейти прямо к делу. Но не тут-то было! Для начала Норкросс решил рассказать нам историю одной терапевтической катастрофы, в которой он не принимал непосредственного участия, а выступал сторонним свидетелем. После недолгих колебаний Джон приступил к своему рассказу, из этических соображений тщательно скрывая любые детали, которые могли бы указать на реальных действующих лиц. Оказалось, несколько лет назад его пригласили выступить экспертом по громкому делу о профессиональной халатности, которое обрело всеобщую огласку. Обычно Норкросс с неохотой берется за работу, связанную с судебной экспертизой, однако он пренебрег своими принципами и согласился дать показания, поскольку случай был до того вопиющим, что просто не мог оставить его равнодушным. По словам Джона, речь шла о худшей терапевтической ошибке, которую ему только довелось видеть за всю свою многолетнюю карьеру.

“Клиент, у которого диагностировали большой депрессивный эпизод и подозревали нарциссическое расстройство личности, обратился к одному довольно известному психоаналитику. Специалист взялся за этот случай и начал работать с клиентом в амбулаторных условиях. Время шло, а терапия не приносила сколько-нибудь заметного эффекта. Клиент неоднократно просил направить его на консультацию к психиатру и назначить антидепрессанты, что подтверждается выписками из медицинской карты, но психоаналитик посчитал, что — дальше цитата из его заметок — “подобные требования следует рассматривать как нарциссические капризы в стремлении избежать сложной работы над собой, которую предполагает процесс психотерапии”. Тем временем состояние клиента стремительно ухудшалось. У него развились психосоматические симптомы. В итоге мужчине пришлось уволиться с работы и лечь в стационар”, — рассказывал Норкросс.

По мнению Джона, самым непростительным в этой ситуации было то, что специалист был настолько погружен в свои теории, настолько зациклен на собственном алгоритме действий, что грубо проигнорировал специфические нужды клиента. Воспринимая просьбу выписать антидепрессанты как “нарциссические капризы в стремлении избежать сложной работы над собой”, психоаналитик напрочь отметал мысль о том, что, кроме его методов, в мире существуют другие виды лечения, которые потенциально могли бы пойти на пользу его клиенту.

Как несложно догадаться, в больнице мужчине назначили медикаментозное лечение, которое привело к заметному улучшению состояния. Взбешенный столь грубой халатностью и полным игнорированием его потребностей со стороны терапевта, клиент подал на психоаналитика в суд за нарушение профессиональных стандартов. В итоге его иск был удовлетворен в полном объеме.

Больше всего в этой вопиющей истории Норкросса возмутил тот факт, что психоаналитик отказывался изменить стратегию лечения даже после того, как в течение нескольких месяцев состояние клиента продолжало стремительно ухудшаться. Несмотря на то что клиент не реагировал на разговорную терапию (по крайней мере, в том виде, в каком ее практиковал герой нашей истории) и неоднократно просил консультацию психиатра, этот, с позволения сказать, специалист продолжал твердо стоять на своем, не адаптируя и не корректируя свои методы. Он обвинял клиента в сопротивлении психотерапевтическому процессу и твердил, что нужно придерживаться изначального плана. Мы поинтересовались у Джона, почему именно этот случай остался у него в памяти как худшее из того, что он повидал. “Все просто, — охотно ответил Норкросс, — это наглядный пример того, как теория психотерапевта угробила здоровье клиента”.

СТЫД И СМИРЕНИЕ

После такого вступления разговор плавно перешел к обсуждению собственного профессионального опыта Джона Норкросса. Мы решили удивить нашего собеседника несколько неожиданным вопросом и поинтересовались у Джона, о чем он думал и что чувствовал, размышляя о терапевтических катастрофах в своей практике в преддверии нашего интервью. Нам хотелось больше узнать о мыслительном процессе Норкросса и понять, насколько ему в свое время удалось проработать этот далеко не самый приятный опыт. Предыдущие ответы Джона поразили нас своей невозмутимостью, нам стало любопытно, что творилось у нашего собеседника в голове в тот момент.

“Итак, — задали мы свой вопрос, — чем вы руководствовались, когда выбирали для нашего проекта худший пример терапевтической ошибки или промаха за свою долгую и выдающуюся карьеру? Расскажите немного о том, что при этом происходило у вас внутри”.

“Что ж, должен признаться, когда я впервые читал вопросы, которые вы прислали мне накануне, они пробудили во мне вихрь эмоций. Стыд, смирение и осознание собственной неправоты в равных долях смешались в моей голове в единый поток. Я принялся вспоминать различные случаи из моей практики, которые можно было бы смело охарактеризовать как провальные. Впрочем, мне было несложно определиться с примером для нашей беседы. Как только я дошел до соответствующего вопроса, я сразу понял, что расскажу вам историю “Безумного Макса”. Вокруг этого случая вращалось столько непроработанного стыда и горечи, что это вполне очевидный выбор. Не буду лукавить, в свое время это была для меня достаточно болезненная тема”, — признался Норкросс. По виду нашего собеседника было ясно, что тема не просто была для него “достаточно болезненной в свое время”, но по-прежнему не давала ему покоя, так что мы приготовились слушать его рассказ.

“Итак, Безумному Максу — в целях конфиденциальности я решил дать этому парню кодовое имя в честь главного героя известной кинофраншизы[4] — было около 50 лет, и он недавно развелся с женой. Расставание вышло далеко не полюбовным, бывшие супруги подали друг на друга в суд. По итогам слушания судья предписал Максу пройти курс психотерапии в качестве обязательного условия для получения права видеться с детьми”, — начал свою историю Джон. Мы удивленно переглянулись. На нашей памяти случаев, когда клиент обращался к специалисту по предписанию суда, было всего раз, два и обчелся, так что мы попросили Норкросса подробнее рассказать об обстоятельствах дела.

“Мужчина умудрился настолько достать судью своим вызывающе враждебным и самовлюбленным поведением, что в итоге тот запретил ему видится с детьми, пока он не приведет в форму свое морально-психологическое состояние. Примечательно, что я был далеко не первым психотерапевтом, которому довелось с ним работать. Макса направила ко мне коллега, арендовавшая кабинет в том же здании. По ее словам, за одну сессию мужчина умудрился облить ее грязью и как женщину, и как специалиста. Ему недостаточно было младшего медицинского работника с высшим психиатрическим образованием. Ему подавай «настоящего врача»”.

Оглядываясь назад, Джон не раз корил себя за то, что в принципе взялся за случай, который передала ему коллега. Наш собеседник до сих пор затруднялся ответить на вопрос о том, почему согласился работать с Максом, несмотря на то что внутреннее чутье подсказывало ему не делать этого. Возможно, Норкросса заинтриговала необычная ситуация, показавшаяся достойным вызовом его профессионализму, а возможно, он просто хотел выручить коллегу. Факт остается фактом: Норкросс пренебрег интуицией и согласился проконсультировать мужчину, невзирая на то, что его график был расписан по часам. Впрочем, по словам Джона, если бы в то время у него было туго с новыми записями и он отчаянно нуждался бы в клиентах, Макс был бы последним человеком, которого Норкроссу хотелось бы видеть в своем кабинете.

“С самого начала все пошло наперекосяк, — сокрушался Джон. — Я злился на клиента за то, что он так гнусно обошелся с моей коллегой, и на себя за то, что позволил ей переложить на меня свою проблему с Безумным Максом. Наша терапия ограничилась одной-единственной встречей, зато какой! Это было пятьдесят минут чистой концентрированной враждебности. На первых порах гнев и неприязнь преимущественно исходили от Макса, но, смею вас уверить, к концу сессии эти чувства стали взаимными.

Он начал с того, что потребовал объяснить, что я собираюсь «с ним делать». Он отрицал, что ему нужна помощь специалиста, и настаивал на том, что проблема заключалась в его «неадекватной» бывшей жене. Макс с огромной неохотой рассказывал о себе, однако с первых минут мне стало ясно, что передо мной самовлюбленный и язвительный тип, который обожает срываться на бывшей жене, детях и коллегах”, — продолжал Норкросс.

Пытаясь собрать минимум базовой информации о новом клиенте, Джон выяснил, что мужчина перепробовал трех разных терапевтов, но все они отказались работать с ним после первой сессии. Норкросса это не удивило, и в глубине души он мог посочувствовать своим коллегам, которым “посчастливилось” связаться с Безумным Максом. Кроме того, оказалось, что в прошлом мужчина злоупотреблял веществами и лечился от наркомании. Эта деталь показалась Джону достаточно любопытной, и он попытался больше выведать у Макса о его борьбе с зависимостью, однако мужчина грубо отрезал, что это к делу не относится, и категорически отказался говорить на эту тему.

“Я попытался поставить себя на место Макса и прикинуть, какие сложные процессы, должно быть, происходили в тот момент в его сознании: супруга подала на развод, судья вынудил вопреки его воле ходить на терапию… Я пытался поработать с его гневом и исключительно из лучших побуждений позволил себе отпустить по этому поводу несколько конструктивных замечаний. Увы, я употребил для описания его поведения термин межличностная реализация роли, что, мягко говоря, не понравилось мужчине”, — вспоминал Джон.

“Это что еще за психологическая белиберда?” — огрызнулся Безумный Макс. Быстро осознав свою ошибку, терапевт поспешил извиниться. Он признал, что действительно неправильно подобрал слова, и примирительно поблагодарил клиента за то, что тот указал ему на эту оплошность. “Ну ладно, ладно, — проворчал Макс, сменив гнев на милость, — в первый раз прощаю, но смотрите мне, чтобы больше такого не повторялось, ясно?”

“Эта фраза стала последней каплей. Чаша моего терпения переполнилась, и враждебность бурным потоком полилась наружу, — признался Норкросс. — На каком-то этапе я больше не мог себя сдерживать и пустился в нелицеприятные заангажированные интерпретации. Честно говоря, мне до сих пор стыдно об этом вспоминать. Мне еще тогда было ясно, что своим самовлюбленным и вызывающим поведением Макс на самом деле пытался прикрыть глубокую подавленность и неуверенность в себе, но я повелся на эту напускную агрессию и позволил втянуть себя в конфликт”.

Проявляя чудеса самообладания и стараясь максимально держать себя в руках, Норкросс объяснил Максу, что невозможно заниматься психотерапией без минимального желания и мотивации со стороны клиента, которые в данном случае, судя по всему, отсутствуют.

“Боюсь, с подобным отношением нам будет сложно сработаться”, — спокойно произнес Джон.

“Надо же, так вы меня обвиняете? — вскипел Безумный Макс. — Хотите сказать, это я во всем виноват?”

“Ни в коем случае, — ответил Норкросс. — Я обвиняю тот процесс, который сейчас между нами происходит, и предлагаю нам вместе подумать, как мы можем по-другому подойти к ситуации”. “Да ладно, вы таким образом намекаете, что все проблемы из-за меня”, — Макс был непреклонен.

На этом этапе у Джона уже не было сил с ним спорить. “Как хочешь, так и думай”, — решил он про себя, однако взял себя в руки и с плохо скрываемым раздражением вновь попытался донести свою мысль до клиента. “Послушайте, во время сессии у меня сложилось впечатление, что вы целенаправленно пытаетесь саботировать терапевтический процесс. Мне хочется найти с вами общий язык и выстроить доверительные отношения, но это нелегко, когда собеседник постоянно срывается, наседает и переходит на личности. Поверьте, со своей стороны я искренне расположен к вам, настроен на конструктивную работу и готов делать все, что в моих силах”. Норкросс надеялся, что посредством подобной конфронтации и метода самораскрытия он сможет достучаться до мужчины.

“Послушайте, — заревел Безумный Макс, краснея от злости, словно примирительный тон Норкросса заставил его потерять остатки самообладания, — что вы нюни распустили? Хватит вести себя как гомик!”

“Я нахожу ваше последнее высказывание крайне оскорбительным, подбирайте, пожалуйста, выражения”, — с раздражением ответил Джон. Это был едва ли не первый случай в его карьере, когда клиент умудрился настолько вывести его из себя. Норкросс видел, что ситуация зашла в тупик, и понятия не имел, что делать дальше. Он решил не вдаваться в подробности и не пересказывать весь последовавший диалог, но было нетрудно догадаться, что сессия завершилась далеко не на дружеской ноте. “Скажем так, Макс позволил себе отпустить еще несколько чрезвычайно нелицеприятных и ядовитых комментариев в адрес людей нетрадиционной ориентации, а мне это не понравилось. На прощание я сказал ему, что это была сложная сессия, тем не менее я благодарен ему за проявленную честность. Он недовольно буркнул, что, если обязан ходить на терапию по предписанию суда, у него нет выбора, и записался на следующий прием. Когда спустя несколько дней он позвонил и отменил запись, я совершенно не огорчился”, — закончил свою историю Джон Норкросс.

ОГЛЯДЫВАЯСЬ НАЗАД

Оглядываясь назад на эту злополучную сессию, Джон еще долго искренне сожалел о том, как поступил в сложившейся ситуации. Со временем наш собеседник осознал, что печальная история терапии Безумного Макса с самого начала была обречена на провал.

“Меня грызла непроработанная обида на Макса, на коллегу, которая мне его подсунула, и на себя за то, что вообще согласился взяться за этот случай. Много лет я с горечью прокручивал в голове эту встречу, размышляя о том, почему повелся на его провокационные и враждебные выходки. Это же была классическая ошибка новичка: не заметить собственную реакцию негативного контрпереноса. Да, я искренне старался поставить себя на место Макса и показать ему, что понимаю, почему ему плохо. Я руководствовался исключительно лучшими побуждениями, однако неправильно подобрал слова, и он превратно истолковал мои попытки помочь ему как проявление манерной женственной слабости. Видимо, именно из-за этого он и приплел сюда гомосексуальность, что еще больше усложнило ситуацию. Пожалуй, это мне нужно было лучше подбирать выражения”, — размышлял Норкросс.

Хотя инцидент с Безумным Максом произошел более пяти лет назад, Джону до сих пор было неприятно вспоминать об этой сессии. Все же мы набрались смелости и поинтересовались у него, чему его научил тот мучительный опыт и какие уроки он вынес из него на будущее.

“Это был не конец истории. Около двух лет назад она внезапно получила любопытное продолжение. Вы не поверите, но Безумный Макс позвонил мне. Он заявил, что с момента нашей встречи прошел через еще нескольких специалистов. Он так и сказал: через. Пожалуй, это действительно было самое подходящее слово, чтобы описать его мытарства с психотерапией. Дальше Макс сообщил, что все же выполнил минимальные требования судебного предписания, только при этом ему «нифига» не стало лучше. Он так и сказал: «нифига». Согласитесь, неожиданный поворот”, — удивил нас Джон.

“Жаль, что так вышло, — осторожно ответил Норкросс, — и что же вы хотели бы в себе изменить?”

“Послушайте, — вдруг сказал Безумный Макс, — я знаю, что я злобный самовлюбленный эгоист. Я знаю, что обижаю людей, и они меня сторонятся. Но, поверьте, я хочу измениться”.

“Могу я полюбопытствовать, почему вы решили позвонить именно мне?” — оторопев от удивления, спросил клиента наш собеседник. В глубине души Джон хотел сформулировать свой вопрос иначе и поинтересоваться у Макса, зачем он звонит ему после настолько ужасной первой сессии, но к тому моменту у Норкросса было достаточно времени, чтобы провести работу над ошибками. Хорошо все обдумав, Джон поклялся себе, что, если бы ему представилось возможность снова пообщаться с Безумным Максом, он вел бы себя исключительно спокойно и профессионально. И внезапно судьба дала ему шанс проверить свою решимость на деле.

“Все остальные психотерапевты либо начинали на меня кричать, либо кивали и безразлично повторяли «угу». Вы хотя бы были со мной честны, и это вызывает уважение. Знаю, вам со мной пришлось нелегко”, — ответил мужчина. Оказалось, что за эти два года Безумный Макс успел переехать в другой город и звонил Джону, чтобы тот порекомендовал ему толкового специалиста в округе. Норкросс настолько удивился, что следующие несколько минут не мог выдавить из себя ни единого слова и судорожно перебирал в голове имена знакомых терапевтов, к которым теоретически можно было бы направить этого парня. Мы не сдержались и ехидно заметили, что Джону следовало бы воспользоваться возможностью и выбрать коллегу, который чем-то ему особенно насолил. “Точно, — рассмеялся Норкросс, — или кого-то, кто задолжал мне большую услугу”.

РЕЗУЛЬТАТ ТЕРАПИИ ОПРЕДЕЛЯЕТ КЛИЕНТ

Неожиданный звонок послужил Джону некоторым утешением, ведь, к его немалому удивлению, выяснилось, что сессия, которую он считал едва ли не худшей в своей карьере, стала для клиента полезным опытом. Пожалуй, это был один из главных парадоксов, связанных с темой нашей книги: иногда клиент и специалист имеют совершенно разные представления о том, что можно считать терапевтическим успехом, а что — катастрофой. Более того, иногда терапия, которая, на первый взгляд, производит впечатление настоящего провала, в долгосрочной перспективе оборачивается вполне положительным результатом.

История Безумного Макса была иллюстрацией подобного парадокса: Джон Норкросс упрекал себя за ужасно проделанную работу, однако со временем выяснилось, что на его непростого клиента та единственная сессия оказала благотворный эффект. Впрочем, мы прекрасно знали, что этот парадокс работает в обе стороны, и попросили Джона привести пример противоположной ситуации, когда он был уверен, что справился со своей задачей, а клиент оценил результат его трудов, мягко говоря, как посредственный.

“У меня обычно не бывает таких случаев, преимущественно по той причине, что я всегда определяю успешность сессии на основании впечатлений клиента. Большая часть моей работы, по сути, сводится к тому, чтобы регулярно отслеживать реакции человека на то, что происходит в моем кабинете. Конечно, иногда случается так, что под конец сессии мне кажется, что я отработал на пять с плюсом — внимательно выслушал клиента, умело подобрал подходящую методику, подтолкнул своего подопечного к какому-то важному осознанию, — а потом, когда я спрашиваю человека, как все прошло и что мне стоит учесть на будущее, выясняется, что он оценивает мою работу не так позитивно, как я надеялся. В подобных ситуациях я никогда не настаиваю на своем и мгновенно пересматриваю собственное восприятие результативности данной конкретной сессии”, — задумчиво пояснил Норкросс.

Далее в свойственной ему манере Джон привел в подтверждение своей точки зрения результаты нескольких эмпирических исследований, в которых показано, что психотерапевты далеко не всегда способны объективно судить о результате проделанной работы и впечатлениях клиента. По мнению Джона Норкросса, главным критерием качества терапии является мнение человека, сидящего в кресле напротив, и именно поэтому специалисту нужно внимательно следить за его поведением и реакциями. Джон признался, что сложнее всего это дается ему на ранних этапах работы, когда терапевтический альянс еще не полностью сформирован и многие люди не склонны проговаривать свои негативные впечатления. “Когда же терапевтические отношения достигают определенной степени доверия, большинство клиентов начинают откровеннее говорить о своих реакциях на мои слова и поступки, охотно подсказывая мне дальнейшее направление работы”, — заверил Норкросс.

Вспоминая о том, до чего нам неприятно выслушивать критику со стороны клиентов или студентов, которым что-то не понравилось в нашей работе, мы решили поинтересоваться у Норкросса, как он умудрятся настолько конструктивно воспринимать негативную обратную связь.

“Не буду скрывать, поначалу это была своего рода нарциссическая травма, — признался Джон, — однако с годами я сполна познал все преимущества гибкого подхода, когда специалист умеет подстраиваться и позволяет клиенту беспрепятственно перекраивать и подгонять процесс терапии под свои нужды. Я вполне способен потерпеть временный дискомфорт и угомонить свое уязвленное самолюбие ради того, чтобы добиться желаемого результата в долгосрочной перспективе”. Подобная точка зрения показалась нам до того любопытной, что мы попросили нашего собеседника больше рассказать об этом.

“Ближе к концу практически каждой сессии я подвожу условные итоги всего, что происходило у меня в кабинете в течение последнего часа, сверяюсь с клиентом по поводу промежуточных целей и задач, которые нам предстоит достигнуть, спрашиваю его о впечатлениях от нашей сегодняшней встречи. Я специально задаю вопросы, предполагающие открытый ответ, чтобы человек не просто сказал «да» или «нет», а поделился своими внутренними переживаниями по поводу содержания сессии и моих действий. Клиенты по-разному отвечают на эти вопросы. Кто-то признается, что удивлен неожиданными поворотами, которые приняла наша беседа, кто-то высказывает разочарование, кто-то затрудняется дать обратную связь и говорит, что сегодня не было ничего особенного. Дальше я анализирую такие комментарии и стараюсь развить тему, спрашивая у человека, в каком направлении нам, по его мнению, следует двигаться.

Я нахожу и содержание, и процесс подобной промежуточной «сверки часов» исключительно ценными, поскольку таким образом могу получить важную информацию о том, как лучше планировать терапию и максимально адаптировать следующую сессию под индивидуальные потребности клиента”, — охотно пояснил Норкросс.

Как оказалось, Джон применяет полученные сведения не только для того, чтобы корректировать общее направление терапии, но и для того, чтобы выбирать оптимальное время следующей сессии. В этом заключается еще одна особенность фирменного стиля Джона Норкросса: со многими своими клиентами он предпочитает встречаться реже одного раза в неделю. В качестве аргументации подобного подхода Джон приводит данные нескольких научных исследований, а также собственный многолетний опыт, согласно которому еженедельные сессии уместны исключительно в кризисных ситуациях, а в остальном большинству людей вполне достаточно видеться с психотерапевтом один раз в две, а то и в три недели. Так что, вместо того чтобы на прощание говорить клиенту дежурную фразу: “До встречи через неделю”, — Норкросс всегда спрашивает: “На какой день вы хотели бы назначить следующую сессию?”

МОРАЛЬ СЕЙ БАСНИ

Напоследок мы решили расспросить нашего собеседника о том, какие уроки, по его мнению, наши коллеги могут извлечь из его истории терапевтической катастрофы? Каким образом другие терапевты могли бы поучиться на его ошибках и применить его непростой, но, несомненно, ценный опыт к своей практике?

“Я бы ответил на этот вопрос двояко. С одной стороны, те выводы, которые я сделал, однозначно пригодились бы многим моим коллегам. Я допустил оплошность, проделал работу над ошибками, и теперь другие могли бы воспользоваться моим опытом, чтобы не наступать на те же грабли. Размышляя об истории Безумного Макса и о том, как я своими неосторожными словами и действиями усугубил конфликт, я заново получил несколько фундаментальных уроков. Первое и самое главное: нам всем следует установить и поддерживать четкие границы в плане рабочей нагрузки и того, за какие случаи мы беремся, а за какие — нет. Мне было крайне неприятно осознавать, что пресловутая забота о себе, которой я посвятил столько научных исследований, так никогда и не вошла в число моих личностных качеств. Оказалось, что я своего рода сапожник без сапог, и мне до сих пор немного стыдно за это. Когда люди читают мои статьи на тему заботы о себе и восхищаются тем, до какой степени мне удалось овладеть этим навыком, я всегда спешу их разочаровать и смиренно признаю, что в моем случае это классический пример психологической компенсации: я так много пишу об этом важнейшем качестве в надежде на то, что когда-нибудь словосочетание забота о себе войдет и в мой лексикон.

Во-вторых, эта история — наглядное напоминание о том, что контрперенос не дремлет. Перед тем, как встречаться с клиентом, мне нужно было хотя бы частично проработать свою злость на себя и обиду на коллегу.

Ах, да, чуть не забыл. В-третьих, и случай Безумного Макса, и результаты моих исследований четко указывают на то, что в работе с конфликтными клиентами, активно сопротивляющимися терапевтическому процессу, необходимо применять особый подход. Это уникальная ситуация, в которой от специалиста требуется минимум директивности и максимальный акцент на процессах самоконтроля клиента. К сожалению, с самого начала я пренебрег этим правилом.

С другой стороны, сам факт того, что мы столь откровенно обсуждаем табуированную тему профессиональных ошибок, может сослужить хорошую службу многим начинающим терапевтам. Когда бывалые специалисты открыто признают, что в их карьере тоже случались не самые успешные сессии, это помогает их менее опытным коллегам понять, что никто не застрахован от неудач. Из-за необходимости соблюдать конфиденциальность, которая неизбежно ведет к некоторой степени изоляции, все мы время от времени склонны чрезмерно персонализировать подобные неприятные ситуации, хотя на самом деле это неотъемлемая часть человеческой жизни”, — пустился в размышления Джон Норкросс.

Слова Джона напомнили нам о том, как из-за негласного запрета на открытое и честное обсуждение терапевтических катастроф многие специалисты совершенно необоснованно полагают, что они единственные, кто совершает ошибки. Мы попросили нашего собеседника развить эту тему и подробнее рассказать о том, как наши коллеги склонны излишне принимать профессиональные неудачи на свой счет.

“Что ж, я часто провожу супервизию для психотерапевтов. Для меня едва ли не главной отличительной чертой хороших отношений в супервизии всегда была готовность моего подопечного открыто рассказывать о своих чувствах по поводу допущенных ошибок, неверных интерпретаций и просто неудачных сессий. Это крайне любопытное зрелище: когда человек начинает вслух говорить о своих просчетах и промахах, у него внезапно расправляются плечи, чувство стыда отступает, и весь эмоциональный фон мгновенно меняется в лучшую сторону. Когда же в ответ я признаю, что у меня самого бывали подобные ситуации, мой подопечный перестает чувствовать себя единственным психотерапевтом на свете, который в силу уникальной, одному ему присущей черты характера провалил сессию, в то время как другие люди никогда не допускают ошибок. Вы бы знали, сколько специалистов искренне изумляются, когда до них доходит, что их коллеги неидеальны и тоже имеют за плечами не одну терапевтическую катастрофу. Впрочем, чему удивляться, если в учебниках по психотерапии и обучающих видеороликах собраны исключительно успешные случаи, где рабочий процесс протекает без сучка, без задоринки? К сожалению, в нашей среде не принято открыто говорить о провальных сессиях и терапевтических неудачах. Возможно, если бы мы признали, что у всех нас время от времени возникают сложности, нам было бы проще с ними справляться, потому что в таком случае мы бы знали, что не одиноки в своей беде”.

На прощание Джон поблагодарил нас за то, что мы взялись за такой нестандартный проект. “Если бы опытные терапевты чаще признавали свои терапевтические катастрофы, от этого выиграла бы вся наша отрасль. Немного честности и открытости однозначно пошло бы на пользу и новичкам в нашей профессии, и в первую очередь нам самим”, — подытожил Джон Норкросс.

Глава 18

Переход на личности

Лен Сперри

За плечами у Лена Сперри два высших образования: медицинское и психологическое. Эта разноплановая подготовка нашла свое отражение в его научных изысканиях и в клинической практике. В своих знаменитых книгах, многие из которых написаны в соавторстве с Джоном Карлсоном, Лен рассматривает духовные аспекты психотерапии: Ministry and Community (Священнослужители и сообщество), Spirituality in Clinical Practice (Духовность в клинической практике), Transforming Self and Community: Revisioning Pastoral Counseling (Преобразование себя и сообщества: пастырское консультирование). Также Лен размышляет на тему индивидуальной терапии Адлера (Counseling and Psychotherapy. An Integrated, Individual Psychology Approach, Adlerian Counseling and Therapy [Консультирование и психотерапия. Интегрированный индивидуальный психологический подход, консультирование и терапия по Адлеру]), когнитивной терапии (Cognitive Behavior Therapy of DSM IV Personality Disorders [Когнитивно-поведенческая терапия расстройств личности по классификации DSM-IV]), планирования психотерапевтических вмешательств (Psychopathology and Psychotherapy: From DSM-IV Diagnosis to Treatment [Психопатология и психотерапия: от диагноза по DSM-IV к лечению], Handbook of Diagnosis and Treatment [Лечебно-диагностический справочник], Treatment Outcomes in Psychotherapy [Исходы лечения в психотерапии]), брачной терапии (Marital Therapy: Integrating Theory and Technique [Брачная терапия: интеграция теории и техник], The Disordered Couple [Разлад в паре], The Intimate Couple [Близость в паре], Brief Therapy with Individuals and Couples [Краткосрочная индивидуальная и семейная психотерапия]) и общественного здравоохранения (Health Counseling [Профилактическое консультирование], Psychiatric Consultation in the Workplace [Психиатрические консультации на рабочем месте], Aging in the 21st Century [Старение в XXI веке]).

Лен Сперри преподает на факультете психологии и управления службами здравоохранения в Университете Барри, Майами-Шорс, шт. Флорида.

ПРЕВРАТНЫЕ СУЖДЕНИЯ

Беседу с Леном Сперри мы начали с вопроса о том, что в его понимании представляет собой терапевтическая катастрофа. В свое время Лен уделил немало времени раздумьям на эту тему и постарался подойти к предмету обсуждения сразу с нескольких точек зрения. Во-первых, по мнению Сперри, это нежелательный исход, когда по итогам терапевтического процесса клиент оказался поставлен в неприятное положение. Во-вторых, согласно видению Лена, терапевтическими катастрофами в некотором смысле можно считать и те ситуации, когда неприятный осадок после общения с клиентом остался у терапевта. Если первое определение было вполне очевидным, то второй ответ показался нам несколько неожиданным, сами мы никогда не задумывались о подобной возможности. Впрочем, в словах Сперри была определенная логика. Если психотерапия — некое партнерство между клиентом и специалистом, то и результат ее стоит оценивать с точки зрения обоих участников процесса.

После такого небольшого вступления Лен Сперри достаточно быстро проникся темой нашего интервью и принял более объективную точку зрения. “Я бы определенно отнес к разряду катастроф ситуации, когда специалист необоснованно прибегает к тому или иному терапевтическому вмешательству, в результате чего клиенту был причинен некий вред”. Далее наш собеседник решил поднять несколько провокационный вопрос: “Я бы сказал, что применение большинства известных регрессивных методик в работе с людьми со слабым эго практически неизбежно ведет к терапевтической катастрофе”. Лен Сперри бросил на нас лукавый взгляд, словно ожидая, что мы вступим с ним в полемику, но, поняв, что желаемой реакции не последовало, несколько разочарованно продолжил: “Итак, на уровне общих понятий я считаю, что любая терапия, которая тем или иным образом вредит одному либо обоим участникам процесса, является заведомо неэффективной и может быть смело зачислена в разряд катастроф. Если же говорить более конкретно, я бы выделил целый ряд терапевтических моделей и методик, которые не подходят отдельным уязвимым категориям клиентов, в силу их состояния не способным принимать информированное решение об участии в подобном вмешательстве”.

В ответ на просьбу привести пример, Лен охотно принялся описывать ситуацию работы с нестабильным клиентом, страдающим пограничным расстройством личности или расстройством идентичности. По мнению нашего собеседника, когда речь идет о лицах с подобными диагнозами, регрессивные методы им не просто не рекомендованы, а категорически противопоказаны, поскольку терапия практически наверняка принесет им больше вреда, чем пользы. Голос Сперри дрожал от праведного гнева, когда он, чеканя каждый слог, произносил главную заповедь всех врачевателей и целителей, взявшихся лечить телесные и душевные недуги: в первую очередь — не навреди. Лен Сперри был не из тех, кто готов мириться с терапевтами, применяющими в работе клинически не обоснованные или научно не подтвержденные методы.

“Предположим, передо мной сидит человек с явной психологической травмой, а я предлагаю ему исследовательскую, регрессивную терапию с примитивной динамикой. Что из этого выйдет? У клиента начнется декомпенсация. Позвольте напомнить, что люди, о которых я сейчас говорю, и без того отличаются слабыми защитными механизмами и границами. Если что-то пойдет не так, клиенту будет причинен серьезный вред, от которого он нескоро оправится”.

Впрочем, немного подумав, Лен все же добавил, что такая категоричность оправдана только в случае отдельной категории лиц, в то время как в работе с другими клиентами с относительно целостным эго и развитыми защитными механизмами столь нелюбимые им регрессивные методы могут оказаться безопасными и даже полезными. Как бы то ни было, главный постулат нашего собеседника был предельно понятен: за каждой терапевтической катастрофой всегда скрывается превратное суждение специалиста.

ОТ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО К ЛИЧНОМУ

Поймав себя на том, что беседа успела принять характер абстрактных и отстраненных интеллектуальных размышлений, мы решили напомнить Лену о главном предмете нашего интервью и постепенно перейти от профессионального измерения к личному. Когда мы попросили Сперри рассказать о худших ошибках и просчетах в собственной терапевтической практике, ему вспомнились сразу две разные истории: один случай произошел во время работы с группой, а вторая катастрофа постигла его, когда он пытался помочь одной семье. Это было закономерно: если бы Лена Сперри попросили назвать два самых нелюбимых вида работы, которые всегда давались ему с наибольшим трудом, это однозначно были бы групповая и семейная терапия.

Лен Сперри начал свой рассказ. Дело было в самом начале его карьеры, когда он проходил интернатуру в стационаре психиатрической больницы. Ему поручили вести групповую психотерапию для нескольких пациентов, которые регулярно собирались вместе пять дней в неделю. “В тот день главврача нашего стационарного отделения не было на месте, и мы были фактически предоставлены сами себе. Обычно мы вели эти группы вместе с коллегой, в обязанности которой входило помогать мне и иногда выступать в качестве второго терапевта. В тот раз она тоже была со мной, мы делали все, как всегда, но группа с самого начала не задалась. Один из пациентов — мужчина с пограничным расстройством личности — почему-то сильно разнервничался. Стоит отдать этому парню должное: в считанные минуты ему удалось взбудоражить всю группу и сорвать все психотерапевтические процессы, которые только существуют”, — Лен усмехнулся, вспоминая, что последовало дальше, а нам, слушавшим его историю, было не до смеха.

“Меня угораздило отпустить этому молодому человеку некое назидательное замечание, которое, должно быть, напомнило ему о фигуре отца. Он и без того пребывал в достаточно нестабильном состоянии и, судя по всему, испытывал по отношению ко мне психотический перенос, а мои неосторожные слова окончательно довели его до белого каления. Пациент вскочил с места и стал мне угрожать”, — продолжал свой рассказ Сперри.

Здесь он сделал небольшое отступление, чтобы объяснить, каким образом специалисты обычно распределяют между собой обязанности, когда проводят групповые сессии вдвоем. Роль второго терапевта, как правило, сводится к подстраховке на случай чрезвычайных происшествий: если у клиента возникает конфликт с одним из ведущих группы, его партнер должен немедленно вмешаться, нейтрализовать перенос, погасить агрессию и вернуть все на круги своя. Именно поэтому в юности Лен так любил работать с группами: одновременное присутствие нескольких терапевтов не позволяет процессу увязнуть в чьих-то переносах, и если что-то пойдет не так, можно всегда положиться на напарника, который выступит в качестве посредника и разрядит обстановку.

“В нашей же ситуации моя коллега, похоже, действовала автоматически. Она просто сидела, ошеломленно хлопая глазами, и палец о палец не ударила. Чего уж там, я сам был буквально в ступоре. Я не мог ничего поделать. Не мог нормально думать. Не знал, что говорить. Этот парень еще долго выплескивал на меня свой гнев, и пока он не успокоился, я чувствовал себя абсолютно беспомощным”.

Возвращаясь к ранее озвученным критериям терапевтической катастрофы, Лен отметил, что его история однозначно соответствует этому определению. С одной стороны, опыт подобной конфронтации не пошел на пользу клиенту, заставил его нервничать и едва ли имел для него сколько-нибудь благотворный терапевтический эффект. С другой стороны, в результате этого столкновения оба специалиста чуть не получили психологическую травму. “Меня не покидало неприятное чувство того, что в этой ситуации я проявил себя совершенно некомпетентным. Я подвел клиента, не сделал ровным счетом ничего полезного, чтобы сгладить конфликт”, — с горечью в голосе продолжал Лен Сперри.

К тому же Лен был зол на свою коллегу и разочарован тем, что в нужный момент она не отреагировала и не сгладила ситуацию. В конце концов, он был всего лишь интерном, и к нему специально приставили напарницу, чтобы она присматривала за ним и при необходимости приходила на выручку.

“Из-за наших ошибок и этот конкретный человек, и другие члены группы оказались втянуты в нелицеприятную, уродливую сцену, до боли напоминающую привычный хаос их повседневной жизни. Эти люди и так повидали достаточно небезопасных ситуаций, а наша задача как специалистов заключалась в том, чтобы защитить их от дальнейшего эмоционального насилия. Мы не справились и тем самым подставили их под удар”, — сокрушался Лен.

Нашего собеседника до сих пор не покидали воспоминания о жгучем чувстве беспомощности, которое ему довелось испытать в тот день. Лен не мог взять в толк, почему так испугался. До этой групповой сессии Сперри считал себя находчивым специалистом, способным проявлять чудеса профессиональной смекалки в самых критических ситуациях, однако этот случай вдребезги разбил его иллюзии и вынудил смириться с тем, что он далеко не всемогущ. Впрочем, оглядываясь назад, Лен отчасти благодарен судьбе за этот неприятный и в то же время ценный опыт, ставший одним из поворотных моментов в его карьере и во многом определивший дальнейшее становление Лена Сперри как специалиста.

“Я и до этого часто работал с людьми, страдающими пограничным и нарциссическим расстройством личности, но эта ситуация еще больше обострила мой интерес к этой теме. Возможно, это была моя адаптивная реакция на чувство беспомощности”, — признался наш собеседник.

Таким образом, Лену Сперри удалось вынести из этого досадного эпизода, омрачившего собой начало его карьеры, важный урок, который впоследствии во многом ему пригодился. Вместо того чтобы в дальнейшем избегать подобных тяжелых случаев, Сперри преисполнился решимости разобраться в причинах произошедшего и превратил работу с психотическим переносом в свою специализацию. Впоследствии умение обращать неудачи себе на пользу и выходить из неприятных обстоятельств с ценным опытом стало отличительной чертой нашего собеседника. Каждая терапевтическая катастрофа становилась для Сперри очередным стимулом удвоить свои усилия и никогда больше не наступать на те же грабли.

ПЕРЕИГРАТЬ СИТУАЦИЮ

Мы решили поинтересоваться у нашего собеседника, что бы он сделал иначе во время той злополучной групповой сессии, если бы у него была возможность перенестись назад во времени и переиграть ситуацию. Ответ не заставил себя ждать. Лен Сперри неоднократно прокручивал эту историю в своей голове и проделал великолепную работу над ошибками. Во-первых, если бы ему снова довелось работать вместе с другим специалистом, Сперри четко проговорил бы с партнером порядок действий, чтобы оба не сомневались: в случае внештатной ситуации напарник вмешается и надежно прикроет его. “Это одно из базовых правил работы в паре, — пояснил Лен. — Когда два терапевта вместе проводят групповую сессию или, к примеру, работают с семьей и один из них совершил ошибку либо позволил клиенту загнать себя в угол, его партнер должен немедленно отреагировать. Главная задача второго терапевта — каким-то образом перенаправить или переориентировать ситуацию и разрядить обстановку, чтобы все участники процесса могли осознать и усвоить полученный опыт. Подобная схема работы позволяет не только предотвратить эскалацию, но и обернуть возникшую проблему себе на пользу, конструктивно проработав ее в терапии”.

Со временем Лен Сперри понял, что одной из главных предпосылок этой терапевтической катастрофы стало отсутствие должной подготовки и координации действий между ним и его коллегой. Из-за сжатых сроков им обоим приходилось спешить, и соблазн сэкономить время был слишком велик, однако это нельзя считать оправданием, и Сперри смиренно принимал на себя весь груз ответственности за подобную неосмотрительность. В числе прочего эта ситуация научила его никогда не пренебрегать организационными моментами и всегда уделять хотя бы две-три минуты на то, чтобы обсудить с партнером свои роли перед началом группы.

История нашего собеседника демонстрирует, что временами любая мелочь может привести к катастрофическим последствиям и для клиента, и для других участников группы, и для самих специалистов. Банальное человеческое желание пропустить, казалось, ненужную бюрократическую формальность сыграло с Леном и его коллегой злую шутку. Теперь, даже когда Сперри проводит групповую терапию в одиночку, он всегда тщательно готовится к таким сессиям, собирая подробную информацию о состоянии каждого клиента, внимательно изучая медкарты, расспрашивая других сотрудников больницы об актуальных опасениях и недавних кризисных ситуациях, а также заранее готовясь к любым острым проблемам, которые могут наметиться.

СЕМЕЙНАЯ ДРАМА

Лен Сперри оказался настолько любезен, что решил не ограничиваться одним примером и вызвался рассказать нам еще одну историю, которая всплывает в его памяти, стоит ему услышать словосочетание “профессиональный провал”. На этот раз катастрофа настигла его во время встречи с родственниками одного клиента, который наблюдался у Лена, параллельно проходя индивидуальную терапию и медикаментозное лечение.

“Моим клиентом был пожилой мужчина в возрасте 73 лет, который жаловался на прогрессирующие проблемы с памятью. Диагноз не вызывал сомнений: классический случай деменции, развившейся на почве болезни Альцгеймера. Я уже успел провести с клиентом три сессии, когда его родственники изъявили желание встретиться со мной и поговорить о его состоянии. Я не стал возражать, назначил время и пригласил их на совместную консультацию. Здесь и начались проблемы. Жена клиента привела с собой на прием их 36-летнюю дочь, которая недавно развелась и почему-то с первых секунд откровенно меня невзлюбила. Не успел я и рта открыть, как она набросилась на меня и принялась обвинять в некомпетентности, утверждая, что я неправильно лечу ее отца. Дрожа от злости, она перечисляла мучительные побочные эффекты, которые развились у клиента якобы по моей вине, потому что я выписал ему бог весть какую химию.

Я начал спокойно и методично объяснять им, что это стандартный набор препаратов, показанных людям с подобным заболеванием для купирования симптомов тревожности и деменции. Во время нашего разговора мне вдруг бросилось в глаза странное поведение супруги клиента: пожилая женщина выглядела так, как будто что-то скрывала, и это ее беспокоило. Мне показалось это подозрительным, я стал активно расспрашивать ее о недавних событиях. Поначалу она лишь жаловалась на то, что ее мужу в последнее время заметно хуже, однако в конце концов не выдержала и под моим напором призналась, что с некоторых пор они с дочерью без моего ведома начали поить клиента некими травяными сборами и настойками, которые, судя по всему, вступили во взаимодействие с выписанными лекарствами и усугубили побочные эффекты. Как оказалось, народная медицина не очень хорошо сочетается с психотропными препаратами, и в результате такого самолечения поведение клиента начало принимать откровенно странные и экстравагантные формы.

В добавок к проблемам с памятью у клиента появились бредовые идеи, из-за которых он все время пребывал в тревожном возбуждении и чувствовал себя далеко не лучшим образом. Меня эта новость просто огорошила. Когда я проводил первую консультацию с клиентом, я предупредил его жену о том, что во время лечения категорически запрещается давать больному любые безрецептурные препараты, витамины, гомеопатические средства, травяные добавки и прочее, предварительно не посоветовавшись со мной. Женщина заверила меня, что ничего такого не было, нет и не будет. И на тебе!

Я еще раз объяснил им, почему так делать нельзя и что им нужно выбирать: или прописанное мной лечение, или их трава-мурава, причем супруга клиента, кажется, услышала меня и готова была признать свою ошибку. А его дочь мои объяснения не удовлетворили. По крайней мере, она не умерила свой пыл и все так же яростно обвиняла меня во всех смертных грехах и в полной профессиональной несостоятельности. Напоследок она пригрозила подать на меня в суд, а спустя какое-то время после нашей встречи написала директору клиники долгое и содержательное письмо о том, какой я мерзавец”, — удрученно вспоминал Лен Сперри.

Нам было ясно, что Сперри был последним, кого можно было винить в этом фиаско, тем не менее наш собеседник придерживался иного мнения. Главная ошибка Лена, по его словам, заключалась в том, что он утратил самообладание и слишком резко отреагировал на упреки дочери клиента. Вместо того чтобы занять конструктивную позицию и напомнить родственникам, что сейчас не время для споров и им нужно действовать сообща, чтобы обеспечить клиенту лучшее возможное лечение, он принялся защищаться, оправдываться и доказывать свою правоту.

“Только со временем я понял, что личностный стиль и динамика этой девушки напоминали мои собственные. Я смотрел на нее словно в зеркало, и это помешало мне успокоиться, проигнорировать ее нападки и посмотреть на ситуацию под другим углом”, — произнес Лен Сперри, признавая, что совершено упустил из виду собственную реакцию контрпереноса и не успел разобраться с ней, пока не стало слишком поздно.

“Я продолжал общаться с клиентом и его родственниками исключительно спокойно и вежливо. Только в самом конце сессии я не сдержался и позволил себе небольшой комментарий по поводу вопиющего нарушения моих врачебных рекомендаций, попросив родных впредь воздержаться от подобной самодеятельности, не уведомив меня заранее. С моей стороны это был абстрактный упрек, призванный выразить мое возмущение ситуацией, однако они восприняли его слишком лично и решили, что я обвиняю их в целенаправленной попытке отравить своего мужа и отца”.

Больше всего в этой второй истории нас поразила удивительная готовность нашего собеседника признавать и анализировать свои промахи. В конце интервью у нас не осталось сомнений в том, что Лена Сперри справедливо можно считать живым воплощением той самой саморефлексии и честности с собой, благодаря которым люди способны учиться на своих ошибках.

Глава 19

Нужно было сразу догадаться

Скотт Миллер

Последние десять лет Скотт Миллер в сотрудничестве с группой исследователей занимался научными изысканиями, направленными на развитие надежных, проверенных и эмпирически подкрепленных принципов психотерапевтической практики. В соавторстве с Марком Хабблом и Барри Дунканом Скотт Миллер выпустил знаковую книгу The Heart and Soul of Change (Сердце и душа изменений), в которой была предпринята уникальная попытка собрать воедино все известные рабочие методы терапевтического вмешательства и подарить практикующим специалистам исчерпывающее и всеобъемлющее руководство на тему эффективной психотерапии. В других книгах, таких как The Heroic Client (Героический клиент), Escape From Babel (Побег из Вавилона) и Psychotherapy with Impossible Cases (Психотерапия невозможных случаев), Скотт и его коллеги рассуждали о критически важной роли клиента в успехе собственного лечения.

Из-под пера Миллера также вышел ряд содержательных трудов на тему краткосрочной терапии, ориентированной на решение проблемы, включая такие работы, как Handbook of Solution-Focused Brief Therapy (Справочник краткосрочной терапии, ориентированной на решение проблемы), The Miracle Method (Чудодейственный метод) и Working with the Problem Drinker (Работа с проблемным алкоголиком). Отличительной чертой исследовательской и преподавательской деятельности Скотта Миллера является поразительное сочетание научного мышления и тонкого восприятия человеческого опыта.

В настоящее время Миллер активно применяет знания, которые ему удалось накопить за годы теоретических исследований и практической деятельности, для решения реальных проблем общества. Так, последние несколько лет наш собеседник уделяет немало времени и сил работе с неблагополучными и малообеспеченными слоями населения, выступая одним из руководителей социальной клиники, специализирующейся на помощи бездомным.

Тема нашего интервью крайне заинтриговала Скотта Миллера, дав обширную пищу для его острого, живого ума. Применяя свой фирменный методичный и систематический подход, наш собеседник охотно пустился в обсуждение различных разновидностей терапевтических катастроф и уроков, которые можно получить на почве подобных неудач.

НЕУДАЧА — ДВИГАТЕЛЬ ПРОГРЕССА

Для начала мы решили поинтересоваться у Миллера, о чем он думал, когда готовился к интервью. У нас не было сомнений в том, что такой организованный и ответственный человек, как Скотт, наверняка подойдет к ответам на наши вопросы с той же завидной методичностью, какую он обычно проявляет в других сферах своей деятельности, и наш собеседник не только не разочаровал, но и превзошел самые смелые ожидания.

“Что ж, должен признаться, что некоторые истории из моей практики действительно оставили после себя нечто сродни посттравматических воспоминаний, — без предисловий начал Скотт. — Причем я говорю не о тех ситуациях, где я сам по тем или иным причинам был не в восторге от проделанной работы, а о куда более неприятной и досадной разновидности терапевтических неудач, когда клиент остался настолько недоволен результатом, что поспешил сообщить мне об этом в самых недвусмысленных выражениях”.

По мнению Миллера, психотерапевту всегда намного проще смириться со своим провалом, если человек, огорченный отсутствием прогресса, просто тихо исчезает без лишних объяснений, чем когда раздосадованный клиент возвращается, чтобы напомнить о себе и своем недовольстве. Скотт знал, о чем говорил, поскольку у него в карьере было несколько подобных историй, воспоминания о которых до сих пор терзают его.

“Честно говоря, это была первая мысль, которая посетила меня, когда я узнал о сути вашего проекта. Впрочем, чем больше я обдумывал эту тему, тем больше понимал, что для меня такие терапевтические неудачи стали едва ли не главным двигателем моего профессионального прогресса. Каждый мой промах в индивидуальной работе с клиентами, каждая ошибка в понимании концепций и принципов психотерапии оставили во мне неизгладимый след, навсегда изменив мои теоретические взгляды и прикладной терапевтический стиль”, — признался Скотт Миллер, добавив, что, по сути, весь тернистый путь развития его идей и методов представляет собой длинную череду проб и ошибок, каждая из которых, впрочем, помогла Миллеру стать лучше как специалисту.

НЕУДАЧИ И “НЕУСПЕХИ”

Пожалуй, всем, кто читал книги нашего собеседника или смотрел обучающие видеоролики с его участием, прекрасно известно о том, что в своей работе Скотт Миллер всегда руководствуется четким набором критериев. Предположив, что для понятия терапевтической катастрофы у него тоже найдется конкретное определение, мы поинтересовались, какой смысл он вкладывает в этот термин. Оказалось, Скотт выделяет два разных типа неэффективной психотерапии.

“Первый тип — это ситуации, когда благоприятные изменения в жизни клиента наступают в силу неких внешних причин, никак не связанных с действиями терапевта. Да, вы не ослышались, я действительно рассматриваю подобные случаи как классический образец неэффективной психотерапии. Дело в том, что, согласно статистике, многие люди рано или поздно сами приходят к решению собственных психологических проблем, причем часто это происходит не столько благодаря, сколько вопреки усилиям специалиста. Я считаю это достаточным основанием для того, что констатировать свой провал, ведь если с течением времени состояние клиента улучшилось в силу случайных обстоятельств, естественных процессов созревания личности или просто статистической погрешности и в этом нет ни капли моей заслуги, значит, человек зря потратил время на работу со мной”. Подобный взгляд на вещи показался нам несколько нестандартным, и мы попросили Миллера поподробнее объяснить, что он имеет в виду под своим излюбленным научным термином статистическая погрешность.

“Наша жизнь устроена так, что, когда мы пытаемся отслеживать динамику того или иного явления, в этом уравнении всегда есть неизвестная переменная — некий фактор случайности, статистическая погрешность, если угодно. Если удельный вес эффекта моих вмешательств в структуре достигнутых изменений едва ли отличим от удельного веса статистической погрешности, я считаю такой результат неудовлетворительным. Да, возможно, в данном случае терапевтическая катастрофа — слишком громко сказано, но, с другой стороны, подобные случаи совершенно точно нельзя отнести к разряду успехов. Обычно я так и называю их — неуспехами. Что же такое провал, как не отсутствие успеха?” — пустился в размышления Скотт.

Озадаченные столь оригинальным подходом, мы предложили Миллеру привести наглядный пример “неуспеха”. “Хорошо, к примеру, как я обычно оцениваю результат терапии? Каждый раз, когда я даю клиенту контрольный опросник, я всегда проверяю полученный результат по так называемому Индексу достоверной динамики. Если не вдаваться в излишние подробности, достоверная динамика — это величина изменений в состоянии клиента, которая превышает статистическую погрешность, связанную с течением времени и естественным созреванием личности. Если проверка показывает, что прогресс, достигнутый человеком за время терапии, не превышает Индекс достоверной динамики, я отношу такой случай к разряду неуспехов. Иными словами, я констатирую неуспех, если положительные изменения в жизни клиента нельзя отнести на счет проделанной мной работы”.

Мы напряженно слушали нашего собеседника, пытаясь на ходу разобраться в терминологии, которой он оперирует, и подстроиться под его манеру речи. После практически двух десятков интервью с выдающимися психотерапевтами современности, мы отметили один любопытный факт: несмотря на то что многие эксперты нашего проекта говорят об одних и тех же вещах, зачастую они делают это совершенно разным языком. Так, в случае Скотта Миллера на его представление о процессе терапии и стиль повествования во многом повлияли научные изыскания, которым он посвятил большую часть своей карьеры в стремлении найти ответы на интересующие его вопросы.

В конце концов мы не выдержали и попросили Миллера объяснить свою идею проще. Немного подумав, наш собеседник достаточно кратко и лаконично пояснил, что многие терапевты ошибочно судят об эффективности проделанной работы, опираясь исключительно на прогресс, продемонстрированный клиентом, в то время как на самом деле состояние человека улучшилось само собой, без привязки к их действиям и вмешательствам. Это и называется “неуспех”. Ладно, засчитывается. С первой категорией неудачной психотерапии по классификации Скотта Миллера мы разобрались. Что же представляет собой вторая категория?

“Все просто. Когда состояние клиента достоверно ухудшается во время нашей работы, я расцениваю подобные ситуации как истинные неудачи. Иными словами, если величина отрицательной динамики в контексте наших терапевтических отношений превышает статистическую погрешность, значит, я сделал что-то неправильно, где-то недоработал, и клиент пострадал непосредственно по моей вине”, — с готовностью ответил наш собеседник.

ПОСТТРАВМАТИЧЕСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Категория “истинных” неудач, которая куда лучше подходила под наше определение терапевтической катастрофы, чем безобидные “неуспехи”, показалась нам гораздо более интересной. Мы решили копнуть глубже и попросить Миллера показать нам конкретный пример такого по-настоящему серьезного промаха из его практики. Перед этим нам захотелось больше узнать о том, чем руководствовался Скотт, выбирая, какую историю рассказать для нашего проекта, и что при этом происходило у него в голове.

“Думаю, несложно догадаться, что случай, о котором я сейчас расскажу, относится ко второму типу. Для начала позвольте мне сделать небольшое лирическое отступление. Пожалуй, у каждого психотерапевта бывают такие ситуации: человек входит в кабинет, и что-то такое в нем — до боли знакомый аромат духов или странное выражение лица — вдруг пробуждает внутри целый вихрь старых воспоминаний. В голове всплывает образ рокового клиента, которого ты уже никогда не забудешь, клиента, который иногда мерещится тебе в толпе случайных прохожих или снится по ночам, укоризненно спрашивая: «Почему ты мне не помог? Почему из-за тебя мне стало только хуже?»” Под впечатлением от такого поэтического вступления мы, едва сдерживая нетерпение, попросили нашего собеседника подробнее рассказать о своих посттравматических воспоминаниях. Что это за клиент, который до сих пор преследует Скотта Миллера в ночных кошмарах?

“Этой женщине было немного за тридцать. Она то ли прочла мою книгу, то ли увидела где-то одну из моих статей, то ли посмотрела демонстрационное видео с моим участием и решила записаться на прием. Случай был не из легких. Какое-то время клиентка с переменным успехом боролась с зависимостью от нескольких разных наркотиков, однако и это было не самое страшное в ее истории. Как оказалось, до меня она ходила к другому терапевту. Не знаю, как так вышло, но вся ее терапия закончилась на том, что она оказалась с этим, с позволения сказать, специалистом в постели. Конечно же, такое предательство просто не могло не добавить еще один слой к психологической травме девушки”, — начал свой рассказ Скотт.

Для начала Миллер договорился с новой клиенткой о еженедельных сессиях, однако по мере того, как в работе стало всплывать все больше травматического материала, они перешли на более частый график встреч. Выяснилось, что предыдущий терапевт был не единственным мужчиной, который воспользовался уязвимым положением девушки. На каком-то этапе клиентка призналась Скотту, что в детстве ее домогался собственный отец, а мать была запойной алкоголичкой, от которой девушка натерпелась немало эмоционального насилия.

Миллер пытался применять в работе с ней свою стандартную систему вмешательств, базирующихся на сильных сторонах личности. Мы попросили нашего собеседника ненадолго отвлечься от повествования и объяснить нашим читателям, незнакомым с его уникальным методом, в чем он заключается.

“Я внимательно присматриваюсь ко всему, что человек приносит с собой ко мне в кабинет. Изучаю его прошлое, культурные особенности, манеру речи, способности и таланты, круг общения, философские представления о том, каким образом в жизни у людей происходят изменения, а потом задействую сильные стороны клиента для того, чтобы помочь ему добиться желаемого результата. Я не выискиваю в людях недостатки, которые нужно исправить, а ищу положительные качества, за которые можно ухватиться. Фактически клиент самостоятельно руководит процессом психотерапии, а я беру на себя роль зрителя — болельщика на трибуне, который в нужный момент восторженно аплодирует его успехам и достижениям”, — пустился в теоретический экскурс Скотт Миллер.

“Чем дольше мы работали с этой клиенткой, тем сложнее и запутаннее становилось ее история, едва ли не на каждой сессии всплывали очередные подробности. При этом ее основные проблемы, с которыми она изначально обратилась ко мне за помощью, никуда не девались. Время шло, а девушка все так же жаловалась на постоянное чувство опустошенности, подавленности и грусти, проблемы в межличностных отношения, склонность к рискованным сексуальным связям и иным формы саморазрушительного поведения, в том числе прием наркотиков. Фактически мы топтались на месте. Насколько я понял с ее слов, клиентка считала, что добиться изменений можно, только добравшись до корня проблемы и устранив ее первопричину. Следуя своему методу, я подчинился ее желанию и принялся копаться в глубинных мотивах, истоках и подоплеках. Только все это было безрезультатно. Девушке легче не становилось”, — продолжал Миллер.

Нас до глубины души поразила эклектическая природа профессионального мировоззрения Скотта. Наш собеседник изъяснялся запутанным и сложным научным языком, активно оперировал эмпирическими исследовательскими категориями, тяготел к прикладным моделям, ориентированным на решение проблемы, заимствовал идеи из нарративной терапии и других конструктивистских течений, но в то же время говорил о “глубинных мотивах, истоках и подоплеках”, как заправский психоаналитик. Мы решили поинтересоваться у Миллера, о чем он думал, когда заметил, что, невзирая на его усилия и старания, состояние клиентки продолжает неумолимо ухудшаться.

“Я осознал, что мои старые идеи здесь не работают. В случае этой девушки мой предыдущий опыт и привычный образ мышления были совершенно бесполезны. Мне виделся единственный выход из ситуации: полностью передать бразды правления клиентке и во всем следовать за ней. Да, пожалуй, это была моя первая мысль”, — ответил Скотт. Эти слова наглядно иллюстрировали сразу две главные отличительные черты профессионального стиля Миллера. С одной стороны, наш собеседник всегда проявлял поразительную участливость и деликатность, позволяя клиенту самостоятельно направлять процесс психотерапии в нужное русло. С другой стороны, оказавшись в тупике, он не боялся применять в работе метод “стратегического перебора”: попробовать один подход, удостовериться в том, что он не работает, вычеркнуть его из списка и пробовать следующий.

“ПОМОЩЬ ЗАЛА”

Осознав и приняв тот факт, что его методы не работают, Миллер, недолго думая, обратился за помощью к своим коллегам. На всякий случай Скотт решил обсудить этот непростой случай сразу с двумя разными супервизорами.

“Первого коллегу я выбрал не случайно. В основном он работал в психодинамическом направлении, а у меня сложилось стойкое впечатление, что клиентку саму ощутимо клонило в психоанализ. Памятуя ее слова о поисках корня проблемы, я точно знал, что мне стоит проконсультироваться с этим человеком, поскольку его теория строилась на том, чтобы докопаться до сути вещей, выяснить, что именно произошло, устранить первопричину ситуации и восстановить адекватное ощущение личных границ. Второй супервизор, к которому я обратился, больше ориентировался на стратегическую семейную терапию. Как вы уже догадались, их точки зрения, мягко говоря, не совпадали. Психоаналитик быстро заключил, что клиентка проявляет классические признаки пограничного расстройства личности, а значит, мне в первую очередь необходимо установить в наших отношениях подобающие границы, а затем постепенно разбираться с ее симптомами через мягкую конфронтацию. Семейный терапевт посоветовал мне придерживаться изначально выбранного курса, продолжать делать акцент на ее ресурсах и сильных сторонах личности, а также, возможно, поработать с нарративами и попытаться скорректировать ее восприятие первоначальной травмы. Дальше мне порекомендовали вытащить ее негативные эмоции наружу и поговорить с клиенткой о том, каким образом можно «дать отпор» травме вместо того, чтобы «идти у нее на поводу» и с головой погружаться в травматические воспоминания”.

У нас закралось нехорошее предчувствие, поскольку история о мытарствах нашего собеседника, отчаявшегося справиться с непростой клиенткой самостоятельно и положившегося на “помощь зала”, звучала до боли знакомо. И действительно, поговорка о том, что одна голова хорошо, а две — лучше, иногда может сыграть с психотерапевтом злую шутку. Так, обратившись с одним и тем же запутанным случаем к полудюжине разных супервизоров, вы можете получить полдюжины разных ответов, и в итоге консультации с коллегами, вместо того чтобы пролить свет на ситуацию, еще больше сбивают вас с толку. Мы приходим на супервизию в надежде получить четкие и единодушные рекомендации о том, как быть, а в результате слышим множество разнообразных теорий и предположений, от которых голова идет кругом. Заранее предчувствуя неладное, мы поинтересовались у Миллера, что произошло после того, как он решил посоветоваться с коллегами.

“Ничего не произошло! Совсем ничего! — вскричал Скотт. — К тому моменту я работал с клиенткой уже практически два года, что было крайне нехарактерно для меня как для человека, заработавшего себе репутацию специалиста по краткосрочной терапии, а в ее поведении все так же ничего не менялось”.

В ПОИСКАХ ОШИБКИ

Вплоть до этого момента у нас складывалось впечатление о том, что Скотт Миллер поступал в этой ситуации исключительно правильно. Нам стало искренне любопытно, в чем же, по мнению нашего собеседника, заключалась его роковая ошибка. Ответ не заставил себя долго ждать. Скотт подчеркнул, что ему не стоило топтаться на одном месте два года, безуспешно пытаясь достучаться до клиентки при помощи одних и тех же приемов. По словам Миллера, как только он осознал, что его привычные подходы и методы здесь не работают, нужно было сразу же попробовать что-то кардинально новое.

Впрочем, отчасти Скотт Миллер лукавил. На самом деле у него до сих пор не было ответа на этот вопрос. Прокручивая в голове и анализируя свои решения и поступки, наш собеседник не понимал, что же он сделал не так. Он грамотно поддерживал профессиональные границы. Был предельно открыт к контакту с клиенткой, оставаясь при этом в рамках разумного. Удрученно разводя руками, Миллер признал, что, окажись он в подобной ситуации снова, скорее всего, он делал бы ровным счетом все то же самое. “Ничто не предвещало беды. Она не звонила мне в промежутке между сессиями, — неожиданно сказал Скотт, — по крайней мере до того дня, пока я не пришел к выводу, что больше ничем не могу ей помочь и терапию пора заканчивать. Вот тут-то все и началось. Сначала она принялась обрывать мне телефон, а потом пошло-поехало”.

Мы не удержались и перед тем, как позволить нашему собеседнику перейти к самой драматичной части его истории, вновь поинтересовались у него, где же он оплошал. В чем заключалась его роковая и непростительная ошибка? Наше любопытство было объяснимым, ведь, слушая рассказ Скотта, мы не могли отделаться от собственных воспоминаний о похожих клиентах: людях с явными чертами пограничного расстройства личности, людях, прекрасно умевших манипулировать окружающими, людях, которым так и не стало лучше, несмотря на слаженные титанические усилия нас самих и наших коллег. По личному опыту мы знали, что чаще всего проблемы в работе с такими клиентами возникают, когда терапевт либо воспринимает ситуацию слишком близко к сердцу и принимает все на свой счет, либо слишком сильно старается и начинает вкладывать в своего подопечного непропорционально много времени и сил. Впрочем, ответ Миллера нас, мягко говоря, удивил. По мнению нашего собеседника, дело было не в просчетах и промахах. Его главной и единственной ошибкой было взяться за случай, который попросту выходил за рамки его профессиональной квалификации. “Я замахнулся на задачу, которая была мне заведомо не под силу”, — признал Скотт Миллер.

ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ

С каждой минутой нам все больше не терпелось узнать, что произошло дальше и чем закончилась эта необычная история, так что, сгорая от любопытства, мы попросили нашего собеседника продолжить рассказ. Итак, Миллер два года исправно встречался с клиенткой один, а то и два раза в неделю, однако симптомы девушки по-прежнему были на месте, деструктивное поведение никуда не девалось, а состояние все так же оставляло желать лучшего. Пожалуй, единственным утешением во всей этой ситуации можно было считать тот факт, что нашему собеседнику, похоже, удалось выстроить с клиенткой на редкость прочные доверительные отношения, причем это было не голословное заявление. В целях контроля динамики Скотт время от времени давал девушке пройти стандартизированный опросник для оценки качестве терапевтического альянса, который с завидной регулярностью показывал стабильно хороший результат.

Миллер стоически держался, сколько мог, но в какой-то момент понял, что так больше продолжаться не может, пришло время умывать руки. Смирившись с тем, что он больше ничего не в силах сделать для клиентки, Скотт сдался и предложил ей прекратить терапию. Он пытался максимально тактично объяснить девушке, что два года — это слишком много, и смена психотерапевта необходима в ее же лучших интересах, но, к сожалению, его красноречие оказалось тщетным. Клиентка восприняла эти слова как личное оскорбление, завуалированное желание ее бросить и предательство того безграничного доверия, которое она питала к нашему собеседнику. В ее восприятии это был очередной болезненный удар в спину.

В восприятии же Миллера это было не что иное, как признание собственного поражения. Будучи беспощадно честным с собой, Скотт сокрушенно смирился с тем, что этот случай оказался ему не по зубам. Мы одновременно закивали, не столько в знак согласия, сколько в знак соболезнования. Перед нашими глазами чередой проносились воспоминания о собственных клиентах, устроивших настоящую проверку на прочность нашей профессиональной квалификации, которую нам, увы, не суждено было пройти. Впрочем, разве не в этом заключается едва ли не самая поразительная отличительная особенность нашей работы? Как бы долго мы ею ни занимались, мы так никогда и не научимся делать ее правильно. Нам всегда будет куда расти и чему учиться.

Тем временем Скотт Миллер продолжил свой рассказ. “В тот день она пулей вылетела из моего кабинета, на прощание хлопнув дверью. Чем больше я старался объяснить ей, что на самом деле я имел в виду, тем больше она воспринимала мои слова как критику в свой адрес и вероломное предательство. В конце концов я позвонил ей и пригласил прийти ко мне в последний раз, чтобы прояснить ситуацию, разойтись полюбовно и закончить наше знакомство на дружеской ноте. Она заявила, что хочет продолжать терапию. Я попытался убедить ее в том, что это бессмысленно, я не вижу резона тянуть время, повторяя действия, которые заведомо ей не помогают”, — вспоминал наш собеседник.

В итоге девушка все же согласилась прийти на прощальную сессию и расставить все точки над “i”. Она заверила Скотта, что все поняла и готова поговорить с ним спокойно и взвешенно, только ее слова, мягко говоря, расходились с делом. Как оказалось, с момента их последней размолвки клиентка окончательно пустилась во все тяжкие и стала все чаще прибегать к откровенно саморазрушительному поведению. Она снова начала принимать наркотики, а вечерами ходила по барам, знакомясь на одну ночь со случайными мужчинами.

“Я не выдержал и прямо сказал ей, что мне невыносимо больно слышать такие новости. Мне предстояла задача не из легких: нужно было залатать брешь в нашем терапевтическом альянсе и в то же время доходчиво объяснить ей, что я действительно не вижу смысла в дальнейшей работе, поскольку было бы исключительно наивно надеяться на то, что одни и те же проверено неэффективные приемы чудом дадут иной результат”, — продолжал Миллер.

“Пожалуй, если углубиться в детали и рассмотреть эту ситуацию под микроскопом, станет очевидно, что, ввиду ее предыдущего жизненного опыта, подобная реакция была закономерной. Сначала ее отталкивали и не принимали родители, потом она подверглась насилию в отношениях. Стоит ли удивляться, что тема предательства стояла для бедной девушки настолько болезненно и остро? С другой стороны, пожалуй, это очередная отговорка, которая никак не оправдывает всю ту кашу, которую мы с ней в итоге умудрились заварить. Возможно, если бы я сразу понял, что не справляюсь, и предложил ей закончить терапию намного раньше, всего этого можно было бы избежать, и она правильно истолковала бы мои слова и действия как признак искреннего беспокойства о ней, а не как вероломную попытку бросить ее на произвол судьбы”, — размышлял Скотт.

В ПЛЕНУ У СОЖАЛЕНИЙ

Мы задумались о том, как в самом начале нашего интервью Скотт Миллер говорил о терзавших его посттравматических воспоминаниях: стоило нашему собеседнику увидеть или услышать что-то, что напоминало ему об этой злополучной клиентке, как его захлестывали сожаления о случившемся. Не сдержав свое любопытство, мы поинтересовались у Скотта, почему именно этот случай оставил в его душе настолько глубокий след.

“Если совсем на чистоту, во всей этой ситуации мне до сих пор больше всего не дают покоя две вещи. Во-первых, я терпеть не могу «неуспехи». Ненавижу, когда люди уходят от меня разочарованными. Возможно, это как-то связано с моими проблемами личного характера, которые в свое время и побудили меня выбрать карьеру психотерапевта”, — признался Миллер.

Такие слова не могли оставить нас равнодушными. В конце концов, кто, как не Джеффри Коттлер, посвятил большую часть своей карьеры исследованию личных мотивов, которые приводят людей в нашу непростую профессию. Из-под его пера вышло немало книг, на страницах которых он пытался разобраться в том, как комплекс неполноценности, страх неудачи, нерешенные вопросы, потребность в одобрении, отчаянная жажда близости и поиски личностного смысла побуждают юношей и девушек выбирать тернистый путь психотерапевта. Кто-то может называть этот занимательный побочный эффект даром, а кто-то — проклятием, тем не менее факт остается фактом: рано или поздно каждому из нас неизбежно попадаются клиенты, которые цепляют нас за живое и заставляют посмотреть в глаза своим непроработанным проблемам.

Мы заинтригованно попросили Скотта — если это, конечно, не секрет — рассказать нам о том, какую роль в истории этой терапевтической катастрофы сыграли его личные мотивы. “Я рос средним ребенком в семье, и, возможно, именно поэтому у меня с детства появилась нездоровая тяга угождать окружающим. Я не мог похвастаться ни солидным статусом первенца, на которого возлагались все семейные надежды, ни удобной ролью «младшенького», избалованного безграничной любовью и заботой взрослых. Вместо этого я застрял где-то посередине: ничем не примечательный мальчик, которому нужно было лезть из кожи вон, чтобы привлечь к себе внимание. Я рано пришел к тому, что выделиться на фоне других детей можно было, только проявляя чудеса остроумия, смышлености, услужливости и участия, и мне до сих пор не по себе, если в силу тех или иных обстоятельств мне не удается играть привычную роль и быть хорошим для всех. Можете представить, что я испытал, когда эта раздосадованная девушка принялась названивать мне, чтобы рассказать, какой я мерзавец и что она будет на меня «жаловаться». Это было невыносимо”, — сокрушался наш собеседник.

Скотта Миллера не покидало отвратительное ощущение того, что он подвел и себя, и свою клиентку. “Эта ситуация и без того повергала меня в панический ужас. А потом случилось еще кое-что, чего я совершенно не ожидал. В самый разгар наших разборок выяснилось, что клиентка обратилась к одному моему коллеге, широко известному в узких кругах психотерапевту, который охотно ухватился за эту историю. Клиентка торжественно объявила мне, что летит в другой город на встречу с этим специалистом, который мало того, что успел заочно объяснить ей, что я все это время делал не так, так еще и соизволил предложить мне свои услуги в качестве супервизора”.

Дрожащим от злости и возмущения голосом Скотт пояснил, что впервые обратился за супервизией по этому случаю еще около года назад. Ему до сих пор было непросто смириться с тем, как некрасиво обернулась ситуация, да еще и в тот момент, когда и он, и его клиентка чувствовали себя как никогда уязвимыми. “Со стороны моего коллеги — к работе которого я, кстати говоря, в прошлом питал немало уважения — это была вопиющая бестактность и полное пренебрежение запутанной природой наших и без того сложных терапевтических отношений с этой девушкой. Пожалуй, едва ли не самым неприятным было то, что в силу обязательств о конфиденциальности мне нельзя напрямую поговорить с ним, чтобы объясниться и расставить все точки над “i”. Я не мог просто позвонить ему и сказать: «Подожди, дай я расскажу тебе свою точку зрения. Пусть у тебя будет полная картина происходящего». По закону у меня не было на это права”, — негодовал наш собеседник.

Из-за внезапного вмешательства другого специалиста история терапевтической катастрофы Скотта Миллера не просто закончилась открытым финалом, но превратилась в самый настоящий профессиональный треугольник. Скотт понимал, что ему больше нельзя участвовать в этом деле, ему не оставалось ничего другого, кроме как покорно отойти в сторону, а новый психотерапевт клиентки с энтузиазмом принялся ее спасать.

ВНИМАНИЕ К ПАТТЕРНАМ

Все еще поражаясь столь неожиданной развязке, мы решили перейти к главному и поинтересовались у Миллера, какой урок он вынес из всей этой ситуации. “Какой еще урок можно вынести?! К черту психотерапию, пора менять сферу деятельности”, — с иронией развел руками Скотт. Мы рассмеялись, оценив его грустную шутку.

“Если серьезно, благодаря этой ситуации я осознал, что нужно уделять больше внимания паттернам «неуспеха» и неудачи. Я научился тщательнее прислушиваться к себе и вовремя понимать, когда моих знаний, способностей и умения строить доверительные отношения с клиентом становится недостаточно для того, чтобы добиться желаемого исхода. В каком-то смысле именно история этой девушки стала тем поворотным моментом, который положил начало моей теперь уже привычной практике регулярного измерения прогресса и использования результатов объективного оценивания для прогнозирования вероятной траектории поведенческих изменений со стороны клиента в рамках индивидуальных терапевтических отношений со мной”, — уже без тени иронии пояснил Скотт Миллер.

Мы были заинтригованы тем, до чего же определяющее влияние этот случай оказал на дальнейшее развитие карьеры Миллера. Кто бы мог подумать, что именно эта злополучная клиентка сыграла решающую роль в его становлении как теоретика и практика, научив полагаться на точные объективные критерии и предсказывать дальнейший эффект своих вмешательств? На этом моменте у нас возник закономерный вопрос: какие выводы из этой истории могли бы сделать для себя другие специалисты?

“Я вам так скажу. Каждому человеку, у которого есть любимая собака, время от времени неизбежно приходится за ней убирать. Далеко не самое приятное занятие, согласен. Только единственный верный способ никогда не соприкасаться с собачьими экскрементами — не заводить собаку. А собак я очень люблю. Понимаете аналогию? Мне кажется, сами по себе неудачи — это не такая уж большая беда. Это неотъемлемый элемент рабочего процесса. Проблема возникает тогда, когда неудачи приобретают систематический, хронический характер и в итоге начинают преобладать над успехами. Это уже верный повод забеспокоиться”.

Итак, главной темой, которая красной нитью проходила через всю эту историю, оказалась способность чувствовать собственные ограничения и быть достаточно честным с собой, чтобы понять, когда усилия не приносят желаемого эффекта и пришло время остановиться. Мы все еще пытались осмыслить метафору с собачьими испражнениями, когда наш собеседник снова тихо заговорил: “Мне нужно было сразу догадаться. Я человек, который разъезжает по стране с лекциями и с умным видом рассказывает всем о том, что на терапевтические приемы и техники обычно приходится порядка 15 % результата. И что в итоге? Я пренебрег собственными принципами. Не знаю, о чем я тогда вообще думал. Видимо, в истории этой девушки было что-то такое, что меня по-настоящему тронуло, и я потерял голову, проникнувшись искренним желанием ей помочь. Пожалуй, главный вывод, который стоит сделать из всей этой ситуации, заключается в том, что невозможно вылечить человека на одном только голом энтузиазме, упрямстве и перебирании подходов и методов. Я должен был понять это сразу и превратить свою неудачу в успех, вовремя перенаправив клиентку к другому специалисту”.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Возвращаясь к рассказу нашего собеседника, мы поинтересовались у Миллера, чем же закончилась история девушки и доводилось ли ему контактировать с ней с тех пор, как она решила сменить специалиста.

“Мне так и не представилась возможность пообщаться с терапевтом, который решил сунуть нос не в свое дело, т. е. с третьим лицом. На каком-то этапе девушка изъявила желание ходить и к нему, и ко мне одновременно. Я снова обратился за супервизией к психоаналитику, с которым уже консультировался ранее, и он настоятельно рекомендовал мне не делать этого в лучших интересах клиентки. Мы вместе пришли к тому, что создание таких треугольников в отношениях с людьми — неотъемлемый элемент ее паттерна поведения. Не знаю, насколько это соответствовало действительности, но к тому моменту я уже слишком запутался и решил последовать данному мне совету. Клиентка и ее новый терапевт не обрадовались моему решению самоустраниться. Более того, впоследствии выяснилось, что мой коллега опубликовал об этом случае статью, в которой без купюр обозвал меня подлецом! Помните, я говорил, что в этой ситуации мне до сих пор не дают покоя две вещи? Это вторая. К счастью, оба моих супервизора проявили в то время исключительное понимание и такт, делая все, чтобы максимально поддержать меня и клиентку. Меня откровенно разочаровал автор статьи. У меня возникло неприятное ощущение, что этот человек так охотно ухватился за случай девушки с единственной целью превознести себя на моем фоне и показать всем, как ему пришлось исправлять за мной «халтуру». Честно говоря, было обидно. После этого происшествия мои в прошлом неплохие отношения с ним бесповоротно испортились”, — вспоминал Скотт Миллер.

Мы не удержались и признались Скотту, что поражены его мужеством. Наш собеседник вызвался честно рассказать историю своей терапевтической катастрофы, а в итоге мы услышали повесть о его смелости и стойкости. Нам стало любопытно, что помогло ему справиться с этой ситуацией и при этом не уйти в себя, продолжать открыто говорить о собственных неудачах, несмотря на то что в прошлом он так больно обжегся, однажды обнажив перед окружающими свою уязвимость.

“Думаю, главным положительным итогом для меня стало то, что девушка так и не попыталась мне мстить. Отчасти это восстановило мою веру в то, что каждый клиент сам пишет свою историю, а мне отводится скромная роль участливого наблюдателя. По сути, я отделался легким испугом, так что нельзя утверждать, что это происшествие пошатнуло мои представления о людях. Несмотря на случившееся, я по-прежнему верил, что все произошло не нарочно и сама клиентка не рассчитывала на подобное развитие ситуации. Она хотела, чтобы ей стало лучше, хотела избавиться от мучительных воспоминаний о прошлом, а я от чистого сердца хотел ей помочь. Кстати, впоследствии выяснилось, что я не ошибался. Спустя несколько нет мы обменялись с ней несколькими электронными письмами и один раз поговорили по телефону. Мое первоначальное представление об этом человеке оказалось правильным. Просто так вышло, что я был не в силах ей помочь и, к сожалению, осознал это слишком поздно”, — резюмировал Миллер.

Так что в таком случае посоветует напоследок нашим читателям Скотт Миллер? Как, по его мнению, другим психотерапевтам следует относится к собственным подтвержденным неудачам и “неуспехам”?

“Во-первых, нужно научиться отличать одно от другого. Слишком часто наши коллеги пытаются искать причины своих успехов и неудач там, где на самом деле нет ничего, кроме статистической погрешности и воли случая. Как вы думаете, почему у нас насчитывается более 400 разных моделей психотерапии? Да потому что, кто бы какую теорию ни создал, рано или поздно случайные обстоятельства сложатся таким образом, что однажды она сработает”.

Глава 20

Пелена перед глазами

Майкл Ф. Хойт

Майкл Ф. Хойт, заслужено считающийся одним из наиболее выдающихся деятелей в направлении краткосрочной терапии, ведет прием в Медицинском центре “Кайзер Перманенте”, Сан-Рафел, шт. Калифорния, и преподает в Медицинской школе Калифорнийского университета в Сан-Франциско. С начала 1990-х годов Майкл занимается исследовательской работой, направленной на поиски более эффективных и результативных методов психотерапии, которые одновременно позволили бы сократить затраты времени и ресурсов. Свои главные идеи Хойт изложил в популярных книгах Brief Therapy and Managed Care (Краткосрочная терапия и управляемая медицинская помощь), Constructive Therapies (Конструктивные методы психотерапии), The Handbook of Constructive Therapies (Справочник конструктивной терапии), The First Session in Brief Therapy (Первая сессия в краткосрочной терапии), Some Stories Are Better Than Others (Одни истории лучше других) и Interviews with Brief Therapy Experts (Интервью с экспертами по краткосрочной терапии).

НЕПРИЯТНОЕ ПОСЛЕВКУСИЕ

Майкл Хойт начал интервью с весьма неожиданного признания. Оказалось, накануне нашего разговора некоторые коллеги настоятельно предостерегали его от участия в нашем проекте. “Кому захочется выставлять свои терапевтические катастрофы на всеобщее обозрение, не так ли?” — задумчиво протянул Хойт. Подобный подход до сих пор остается загадкой как для нас самих, так и для нашего собеседника. С трудом верится, что так много специалистов в нашей сфере до сих пор наивно полагают, что признаваться в своих неудачах зазорно, а о промахах лучше промолчать. Майкл Хойт объявил, что намерен личным примером опровергнуть это заблуждение и решился откровенно поговорить на тему терапевтических катастроф в надежде, что читатели смогут вынести из его истории ценный урок и не повторять его ошибок.

Определение терапевтической катастрофы у нашего собеседника оказалось довольно незамысловатым: “Это некие действия терапевта, которые причиняют вред клиенту, изобличают некомпетентность специалиста или влекут за собой иной неудовлетворительный результат. Терапевтическая катастрофа — это не просто скверно проделанная работа или отсутствие желаемого эффекта. У нее есть своя особенность. Это ни с чем не спутаешь. Ее всегда сопровождает противное ощущение того, что ты только что сделал что-то неправильное, неуклюжее, нелепое или попросту глупое. Тебе хочется поморщиться и сказать себе: «Фу, какая гадость!» Ты начинаешь ругать себя за то, что натворил, распекаешь себя за недальновидность. Терапевтическая катастрофа оставляет после себя неприятное послевкусие”.

Джон Карлсон, обожавший игру слов и каламбуры, поинтересовался у Хойта, какова же терапевтическая катастрофа на вкус. Майкл открыл было рот, чтобы ответить, но запнулся на полуслове, осознав, что это шутка, а потом, немного подумав, все же произнес вполне серьезно: “Думаю, она кислая. У нее тошнотворный вкус, от которого тебя коробит и передергивает”.

Нам резанула слух одна необычная деталь: во время интервью Хойт словно нарочно старался постоянно говорить во втором или в третьем лице, как будто намеренно дистанцируясь от темы беседы. Рассуждая о вопиющих примерах терапевтических катастроф, наш собеседник непроизвольно строил фразы таким образом, чтобы вместо я в них возникало отстраненное ты или они. Мы предположили, что отчасти это связано с подсознательным желанием абстрагироваться и поставить себя в позицию стороннего наблюдателя, поскольку нам всем намного проще критиковать чужие ошибки, чем обсуждать собственные. Майкл не стал возражать.

“Когда я оглядываюсь назад и задумываюсь о собственноручно созданных терапевтических катастрофах, я всегда оправдываю себя тем, что это было не нарочно. Должно быть, это временное помутнение. У меня перед глазами была какая-то пелена. Вероятно, я потерял контроль над ситуацией, был слишком встревожен или растерян, но я не хотел причинить кому-то зла. У меня не было дурных намерений. Когда же я наблюдаю за другими людьми — например, в супервизии или при просмотре видеозаписей, — которые совершают грубые ошибки, во мне всегда просыпается критик и морализатор. Я всегда говорю про себя: «Ему не следовало этого делать. Ей нужно было больше стараться». Так что да, пожалуй, в чем-то вы правы. Конечно, иногда я бываю достаточно суров к себе, однако в подавляющем большинстве случаев мне психологически легче упрекать абстрактных вас или их, чем говорить о себе в первом лице”, — признался он.

Мы задумчиво замолчали, размышляя о словах Хойта. Джон Карлсон уже приготовился прервать неловкую паузу и предложить перейти к главной части нашего интервью, как внезапно вклинился Джеффри Коттлер и заявил, что в его случае все в точности наоборот. Так получилось, что он привык относиться к себе куда строже, чем к окружающим, и всегда был своим самым безжалостным критиком. Если к ошибкам, к примеру, своих подопечных на супервизии Коттлер еще мог проявить снисхождение, то к себе он был исключительно жесток. Тут Джон наконец опомнился и, не давая своим собеседникам окончательно отклониться от темы, задал следующий вопрос. Нам предстояло узнать, какой же случай отпечатался в памяти у Майкла Хойта как настоящая терапевтическая катастрофа в его карьере.

ДО БЕЛОГО КАЛЕНИЯ

“Когда я слышу словосочетание терапевтическая катастрофа, у меня в голове возникает образ одной женщины. Для удобства повествования будем называть ее Мэри. Я до сих пор вижу этот образ перед глазами: вот она сидит в кресле напротив. У нее на лице застыло вечно встревоженное выражение. Ей немного за тридцать. Мэри высокая, худая, зажатая и напряженная девушка. Крайне ведомая, она привыкла всегда и во всем полагаться на других. Ее направил ко мне мой коллега-психиатр, который выписывал ей какие-то препараты. Он заверил меня, что это «пустяковый случай», просто в дополнение к медикаментозному лечению Мэри не помешает «пара-тройка сессий психотерапии»”, — начал наш собеседник.

Данная история произошла около семи или восьми лет назад, однако Майкл по-прежнему помнил ее так живо, что иногда ему казалось, будто все случилось недавно. Его воспоминания были настолько яркими, что иногда он невольно путался в глаголах и говорил об этой истории в настоящем времени.

“Так вот, у Мэри был явный невроз и астенический склад личности. Иногда у меня складывалось впечатление, что в кресле напротив сидит бездонная эмоциональная черная дыра. Девушка постоянно была чем-то обеспокоена. Кажется, психиатр диагностировал у нее то ли генерализованное тревожное расстройство (ГТР), то ли депрессию без дополнительных уточнений (БДУ) с тревожной симптоматикой. Не думаю, что у нее было полноценное обсессивно-компульсивное расстройство (ОКР), но некоторые обсессивно-компульсивные черты личности присутствовали. К этому мы еще вернемся.

Итак, я изо всех сил старался помочь клиентке: пытался научить ее приемам из области когнитивно-поведенческой терапии (КПТ), по-разному интерпретировал источники ее беспокойства, боролся с неконструктивными убеждениями и установками, показывал техники релаксации — в общем, перепробовал все, что можно. Увы, все мои усилия оказались бесполезны. Время шло, мы с Мэри провели уже несколько совместных сессий, а улучшений в ее состоянии не намечалось”, — резюмировал Майкл.

Хойт не сдавался и продолжал свои отчаянные попытки. Он предлагал девушке посмотреть на ее жизненные проблемы под другим углом, давал ей различные упражнения, призванные снизить уровень тревоги и стресса, учил релаксации, ставил под сомнение иррациональные и искаженные когниции в попытке достучаться до нее и логически объяснить, что в подавляющем большинстве случаев ее страдания являются творением ее же рук… Все было тщетно.

“Спустя несколько встреч я просто не выдержал. О чем бы мы с ней ни говорили, она уклонялась от прямого ответа, игнорировала мои рекомендации, а потом, невинно хлопая ресницами, задавала вопрос «а что, если…»: «Что, если случится землетрясение? Если мой ребенок заболеет? Машина сломается? Что, если муж меня бросит? Если мама откажется помочь? А что, если фармацевт в аптеке ошибется и даст мне не то лекарство?» Эти вопросы лились из нее бесконечным потоком: «А что, если случится то, если случится се, если случится это…» Подобное поведение доводило меня до белого каления.

Она задавала одни и те же вопросы миллион раз. В первый раз я отвечал ей спокойно и терпеливо. Во второй — с плохо скрываемым раздражением. Отвечать в третий раз у меня просто не хватало сил. Я попросил ее вспомнить случай из жизни, когда она попыталась взять себя в руки и не идти на поводу у вечного беспокойства. Она предпочла сделать вид, что не услышала. Похоже, пропускать мои слова мимо ушей вошло у нее в привычку. Она старательно игнорировала мои вопросы, советы, попытки перенаправить ее внимание на что-то другое. Я предложил ей поразмышлять над тем, почему она продолжает спрашивать меня об одном и том же несмотря на то, что я уже сто раз ей ответил. Посоветовал задуматься о том, каким образом подобное поведение влияет на других важных людей в ее жизни (на мужа и детей). Наконец, я поинтересовался, не хочет ли она в порядке эксперимента по-новому посмотреть на ситуацию и попробовать сделать что-нибудь другое”, — даже сейчас, спустя много лет, в голосе Майкла звучала неприкрытая досада. В общем, чем сильнее наш собеседник старался переубедить клиентку и чем больше различных приемов и техник для этого применял, тем очевиднее становилась тщетность его усилий.

“Мэри только улыбалась в ответ и продолжала терроризировать меня своими иррациональными и бессмысленными вопросами. Наконец, я не выдержал и сорвался. Я медленно поднялся с кресла и, чеканя каждое слово, объявил девушке, что не вижу смысла в продолжении терапии. Я попросил ее проследовать за мной в приемную и предложил перенаправить ее к любому другому психотерапевту по ее выбору. Она ничего не сказала, оторопело глядя на меня глазами, полными слез. Мне показалось, что на секунду у нее во взгляде мелькнуло запоздалое осознание того, что она перегнула палку”, — вспоминал Хойт.

“То есть вы больше не хотите со мной работать?” — выдавила из себя Мэри. “Боюсь, я ничем не могу вам помочь, — беспощадно отрезал Майкл. — Думаю, вам следует записаться на прием к другому специалисту”.

Ни к какому специалисту Мэри не записалась. Она пообещала подумать о перенаправлении и ушла. Как только за ней захлопнулась дверь, Майкл бросился к телефону и, дрожа от ярости, набрал номер ее психиатра. “Я был готов придушить его своими руками за то, что он подложил мне такую свинью. Насколько мне известно, он сам перезвонил своей клиентке и в дальнейшем работал с нею лично”, — напоследок добавил Хойт.

РАЗБОР ПОЛЕТОВ

Несмотря на то что подобные конфронтации иногда имеют терапевтический эффект для клиентов, а временами могут приводить к самым настоящим прорывам в, казалось бы, безнадежных ситуациях, Майкл Хойт заверил нас, что это был не тот случай. “Возможно, моя досада и злость на время выбили ее из привычного тревожного состояния и заставили переключить внимание, но вряд ли это принесло ей пользу. Увы, мне так и не удалось ей помочь. Это не был какой-то хитрый терапевтический прием, я просто сорвался и потерял терпение”, — признался наш собеседник.

Предвосхищая следующий вопрос, Хойт стал размышлять о том, почему именно эта роковая встреча настолько ему запомнилась. “Сессия вышла просто ужасной. Если бы мне нужно было выделить во всем этом кошмаре два наиболее неприятных аспекта, пожалуй, это была бы моя досада и потеря контроля над ситуацией, а с другой стороны — тот факт, что клиентка покинула мой кабинет расстроенной с четким ощущением того, что ее отвергли и бросили. Ни о каком терапевтическом эффекте говорить здесь не приходится”, — резюмировал он. Когда мы поинтересовались у Майкла, какие уроки он вынес из этого горького опыта, наш собеседник признался, что ему до сих пор довольно сложно об этом говорить.

“Мои клиенты далеко не всегда остаются мной довольны, но чтобы так откровенно «запороть» случай… Должен признать, такое у меня бывает нечасто. Сейчас, когда я представляю эту девушку в кресле напротив — ее встревоженный голос, нервозное поведение, — у меня внутри нарастает напряжение и закрадывается иррациональная мысль о том, что я в ловушке, мне нужно бежать. С моей стороны это было крайне непрофессиональное поведение. Мне до сих пор ужасно неловко вспоминать, до чего же грубо и жестоко я с ней обошелся”.

Наш собеседник честно признался, что ему было непросто решиться на интервью. Вдруг после его откровений читатели поставят под сомнение его профессиональную квалификацию и решат, что терапевтические катастрофы — характерное явление в его практике? Мы не стали спорить, что говорить о провальных случаях в своей карьере — то еще удовольствие, однако поспешили заверить Хойта, что лично имели честь наблюдать его последовательно грамотную и эффективную работу во время клинических демонстраций (вживую на конференциях и заочно на обучающих видеороликах). Чтобы подсластить горькую пилюлю, мы заверили Майкла, что его отчаянная смелость рассуждать о столь запретной теме не только не испортит его образ в глазах окружающих, но будет принята коллегами на ура. По крайней мере, нам самим хотелось бы в это верить.

“Итак, — продолжил Майкл Хойт, — какие же уроки я вынес? Во-первых, я понял, что так и не сумел выстроить с этой девушкой прочный альянс и составить четкий терапевтический контракт. Мы сидели в одном помещении друг напротив друга, однако во время наших встреч у меня ни разу не возникло ощущения, что мы действительно работаем вместе. Огромной ошибкой было так остро принимать ее поведение на свой счет, вместо того чтобы попытаться интерпретировать этот процесс как еще один компонент проблемы. Помнится, один мой супервизор сказал: «Наша работа была бы намного проще, если бы клиенты не были такими невротиками». Пожалуй, эта ситуация разрушила мою иллюзию о том, что все без исключения люди, переступающие порог моего кабинета, будут настроены конструктивно, а терапия всякий раз будет идти как по маслу”.

“А еще наша работа была бы намного проще, если бы такими невротиками не были бы мы сами! — не сдержался и добавил Джон Карлсон.

“Именно к этому я и веду, — отозвался Майкл. — Со временем я осознал одну простую вещь. Если я окончательно решил никогда больше не работать с этой девушкой, у меня в распоряжении была уйма других куда более элегантных способов попрощаться с ней и завершить терапию. Для этого не нужно было унижать и обижать клиентку, чуть ли не выгоняя ее из кабинета. Фактически я сделал все для того, чтобы вызвать у нее стойкое отвращение к психотерапии и отбить любое желание обращаться к другому специалисту.

Какие же выводы можно сделать из этой ситуации? Их несколько. Во-первых, я четко усвоил, что если клиент откровенно действует мне на нервы и наша работа при этом не идет ему на пользу, мне нужно остановиться и «перегруппироваться». Возможно, посоветоваться с коллегой. Возможно, попробовать что-то новое. Кстати, я заметил одну любопытную тенденцию: если человек своим поведением доводит меня до белого каления или вызывает необъяснимое отторжение на личном уровне, я могу сколько угодно стараться, тем не менее толку из такой терапии не выйдет. Знаете, бывают такие случаи, когда видишь имя клиента в расписании, и хочется мысленно выругаться, а внутри возникает липкое чувство ужаса. Для меня это верный признак того, что нужно что-то делать, причем чем быстрее, тем лучше. Такие эмоции часто бывают взаимными, и если я чувствую себя во время сессии не в своей тарелке, велика вероятность того, что клиент в моем присутствии испытывает то же самое. Человек понимает, что я не рад его видеть, и это автоматически ставит крест на дальнейшей работе.

Во-вторых, я сделал вывод, что мне в принципе не следовало браться за случай Мэри без предварительной подготовки. Каждому терапевту важно знать свои триггеры. Оглядываясь назад, я пониманию, что в силу моего склада личности и некоторых особенностей биографии мне в каком-то смысле противопоказано работать с тревожными и несамостоятельными девушками. Я не имею в виду, что это какая-то особенно каверзная категория клиентов, с которой вообще не следует иметь дела. Напротив, я допускаю, что некоторые мои коллеги могут питать к таким людям особый интерес и с удовольствием браться за работу с ними. Я хочу сказать, что специалистам нужно внимательно прислушиваться к себе и не позволять собственным проблемам личного характера активизироваться в неподходящий момент и препятствовать терапевтическому процессу.

Развивая эту мысль дальше, хочу добавить, что, анализируя паттерны своих профессиональных неудач и тупиковых ситуаций, терапевт должен обращать внимание на собственную роль. Многие из нас охотно используют в своем лексиконе термин сопротивление применительно к клиентам. На мой взгляд, это в корне неправильная тенденция. Чтобы действительно разобраться в причинах терапевтической катастрофы, необходимо в первую очередь смотреть на слова и действия психотерапевта, потом — на динамику межличностных отношений и только потом — на поведение клиента. За каждой катастрофой всегда стоит сложное переплетение различных обстоятельств и факторов, и нет ничего проще, чем свалить всю вину на клиента, но мне кажется, это не выход. Винить клиента в провале психотерапии — это все равно что злобно ругать мяч и разбрасывать по полю клюшки после проигранного гольф-матча”, — подытожил наш собеседник.

ОБЪЕМНОЕ ЗРЕНИЕ

Подобно многим специалистам, работающим в направлении краткосрочной терапии, где принято считать, что именно психотерапевт играет главную роль в успехе или провале лечения, Майкл Хойт смиренно принимал на себя весь груз ответственность за нежелательные исходы. Мы решили отвлечься от истории Мэри и поинтересовались у Хойта, с чем у него чаще всего возникают проблемы в клинической практике и что он считает своей главной профессиональной слабостью.

“Пожалуй, мне всегда было сложно держать в общении с клиентами некий баланс: с одной стороны, активно задействовать эмпатию, пытаться понять точку зрению человека, а с другой — не потеряться и не раствориться в его мировоззрении. Иногда я настолько проникаюсь логикой и аргументами клиента, что невольно начинаю разделять его взгляды, и в итоге мы оба оказываемся в тупике. Ситуация видится мне такой же безвыходной, какой она кажется клиенту. Мы вместе упираемся в глухой угол. Чтобы не допустить этого, мне нужно сохранять некоторую степень объективности, выдерживать тонкую грань между искренним участием и отстраненной позицией стороннего наблюдателя. Да, сочувствие и эмпатия — важный элемент процесса, однако в лучших интересах клиента, когда специалист имеет альтернативную точку зрения на проблему”, — ответил Майкл.

“То есть ваш бич — чрезмерная эмпатия?” — переспросили мы.

“Знаете, как работает стереоскопическое зрение? Два разных изображения накладываются друг на друга, и в итоге получается трехмерная объемная картинка. Если убрать из этой формулы одно из изображений и оставить только взгляд клиента, терапевт лишит себя возможности указать ему на что-то новое, чего тот, возможно, ранее не замечал.

Кстати, вспоминая историю Мэри, я иногда пытаюсь примерить свою реакцию на другие подобные случаи из моей практики. Я часто работаю с людьми, страдающими ОКР или тревожным расстройством, и не сказал бы, что они действуют мне на нервы. Думаю, причина моей терапевтической катастрофы кроется намного глубже, и дело здесь не в тревожных клиентах или нервозных девушках”, — размышлял Майкл.

Продолжая свою мысль, Хойт пояснил, что почему-то принял случай Мэри настолько близко к сердцу, что на время утратил свое объемное зрение — степень свободы своего “профессионального гироскопа”, который всегда помогал ему видеть сквозь однотипные дисфункциональные паттерны клиента. “Иногда, если проблема клиента сильно перекликается с моей жизнью, я начинаю воспринимать ее слишком лично и больше не могу эффективно работать с ней как терапевт. Помнится, в юности мне было сложно сохранять беспристрастность в работе молодыми людьми, жаловавшимися на различные жизненные обстоятельства, которые казались мне до боли знакомыми. Сейчас мне перевалило за пятьдесят, и с недавних пор мне стали часто попадаться клиенты, которые борются с кризисом среднего возраста, говорят о выходе на пенсию, о поиске смысла жизни и т. п. Конечно, это не может не поднимать на поверхность мои мысли и тревоги. Так что в работе с такими людьми я стараюсь проявлять особую осторожность, чтобы случайно не спроецировать личные моменты на клиента и не допустить казусов, когда клиент начинает отождествлять свою ситуацию с моей и перенимать на себя мои проблемы”, — добавил Майкл.

Майкл признался, что с такими “слепыми пятнами” он всегда старается проявлять особую осторожность, чтобы защитить себя и своих клиентов от повторения досадных ошибок прошлого. Наш собеседник специализируется на краткосрочной терапии, однако немало времени он посвятил изучению проблемы контрпереноса, рассматривая ее под различными углами в своих научных работах.

“Иногда я вспоминаю некоторых людей, с которыми работал в далеком прошлом, и у меня возникает стойкое чувство, что в те времена я вообще не ведал, что творил. Хочется схватиться за голову и спросить себя: «Чем ты вообще руководствовался? Как ты мог быть настолько слеп?» Впрочем, что-то подсказывает мне, что, когда спустя несколько лет я буду прокручивать в памяти истории нынешних клиентов, у меня возникнет похожее ощущение. Могу биться об заклад, что сейчас я, сам того не замечая, делаю много такого, о чем буду сожалеть”, — размышлял Майкл.

Впрочем, по мнению Майкла Хойта, у этой медали есть и обратная сторона. “Было время, когда я много работал с горем и утратой, а потом у меня внутри что-то щелкнуло, и внезапно я загорелся интересом к расстройствам пищевого поведения. Я страстно увлекся этой темой и посвящал уйму времени работе с подобными клиентами. Со временем этот запал прошел, и хотя РПП до сих пор кажутся мне весьма любопытным направлением, я уже не чувствую энтузиазма по этому поводу. Впрочем, того периода «временного подъема» оказалось достаточно, и перед тем, как окончательно перевернуть эту страницу, я успел сделать немало важного и полезного на данном поприще. Так что это палка о двух концах: иногда мы попадаем в слепое пятно, и наши глаза застилает пелена, а иногда наше объемное зрение, наоборот, внезапно выхватывает из общей массы отдельный предмет, заставляя нас воспылать к нему живым интересом и стремиться к новым свершениям”.

ДАЖЕ ХОРОШИЕ ТЕРАПЕВТЫ СОВЕРШАЮТ ОШИБКИ

Напоследок мы попросили Майкла на время абстрагироваться от личного опыта, посмотреть на вещи более глобально и попытаться ответить на вопрос о том, как другим психотерапевтам научиться более конструктивно относиться к своим просчетам и промахам.

“Сейчас я веду небольшую супервизийную группу для психотерапевтов. Моя работа предполагает смесь клинических и административных задач, тем не менее своих подопечных я сразу предупредил, что в этой работе меня интересует исключительно практический, непосредственно супервизийный компонент. Мы договорились, что я буду регулярно докладывать руководству о том, что очередная встреча состоялась, но при этом не буду ни разглашать содержимое наших бесед, ни давать каких-либо оценок. С тем, кто работает хорошо, кто плохо, кого следует нанять в штат, пусть сами разбираются. Иными словами, я обязался обеспечить им полную конфиденциальность, за исключением совсем вопиющих ситуаций, где психотерапевт вытворяет что-то настолько непрофессиональное или неэтичное, что возникает реальный риск навредить клиенту. В противном случае мне вряд ли удалось бы добиться от своих подопечных откровенности. Можно только представить, до чего сложно открыто говорить о собственных ошибках и проблемах, когда на кону стоит любимая работа или долгожданное повышение. Люди и без того с опаской относятся к этой деликатной теме, так к чему все усложнять?

С другой стороны, многие наши коллеги искренне ценят такую честность, за что я их безмерно уважаю. Много лет назад я читал лекцию в большом медицинском центре на тему переноса и контрпереноса. В качестве примера я решил использовать случай своего клиента, с которым у меня возникли трудности подобного рода. Я показал аудитории видеозапись одной особенно неудачной сессии, где данная проблема проявилась во всей красе. В зале тогда собралось много народу, несколько сотен человек. Так вот, около двадцати участников мероприятия решили отдельно подойти ко мне после лекции. Я подумал, что они намереваются дать мне свои визитки и предложить мне записаться к ним на прием [смеется], однако я их недооценил. Большинство из них просто поблагодарили меня за то, что своей честностью я сломал стену молчания и дал повод начать откровенный разговор о том, что не получается в работе у них самих. Один зритель сказал мне: «Когда я знаю, что вы — умный и высококвалифицированный специалист — тоже иногда допускаете ошибки, мне становится намного проще признавать свои. Если бы не вы, я бы так и продолжал скрывать их, как скелет в шкафу». Эта история вспомнилась мне незадолго до нашего интервью и стала последним аргументом, побудившим меня решиться на участие в проекте”, — сказал Майкл.

Хойт упомянул, что в одну из своих последних книг Some Stories Are Better Than Others (Одни истории лучше других) он включил целую главу, посвященную терапевтическим провалам знаменитого психиатра и гипнотерапевта Милтона Эриксона. “Я собрал все статьи на эту тему и тщательно проанализировал все опубликованные описания его клинических случаев.

Доктор Эриксон, несомненно, был гением. Мне всегда нравилось читать о его достижениях, я позаимствовал у него много полезных концепций и техник, которые немало помогли мне в работе, но иногда, когда одну за другой читаешь невероятные истории умопомрачительного успеха и волшебного исцеления, в глубине души закрадывается неприятное чувство беспомощности. Ты смотришь на эту безукоризненную череду терапевтических побед и думаешь: «Я никогда не дорасту до этого уровня». На примере Милтона я решил показать, что абсолютного совершенства не бывает. Мне кажется, всем нам важно усвоить одну простую вещь: даже хорошие терапевты иногда совершают ошибки.

Если в вашей практике случилась досадная ошибка, а то и настоящая терапевтическая катастрофа, это не означает, что вы плохой специалист или плохой человек. Не нужно чрезмерно обобщать. Помните, что любая профессиональная неудача — отдельно взятая точка на графике, стоп-кадр, запечатлевший конкретную ситуацию, произошедшую здесь и сейчас, которая никак не характеризует весь ваш профессиональный путь. Если вы замечаете, что ошибки и промахи из единичных случаев превращаются у вас в систематическое явление, значит, нужно остановиться и попытаться понять, в чем проблема. А в остальном, до тех пор, пока терапевтические катастрофы являются для вас скорее исключением, нежели правилом, лучшее, что можно сделать, — это просто с ними смириться. Жизнь есть жизнь, и с этим ничего не поделаешь”, — посоветовал напоследок Майкл Хойт.

Глава 21

Завышенные ожидания

Ричард Б. Стюарт

Ричард Б. Стюарт был в числе первых авторов, заинтересовавшихся темой исследования терапевтических неудач. В своей книге Trick or Treatment (Уловка или лечение) он рассматривал различные обстоятельства, часто влекущие за собой нежелательный результат терапии. Впрочем, наш собеседник не ограничился только этим и вдобавок к весомому вкладу в развитие отрасли создал себе имя в целом ряде различных направлений, развивая и совершенствуя свои предыдущие наработки.

Стюарт начинал свою карьеру с психоанализа по Гарри Салливану,[5] однако еще на этапе учебы осознал, что это течение содержит сразу два существенных недостатка. Во-первых, последователи Салливановской школы уделяли слишком значительное внимание психопатологии и в итоге упускали из виду многие аспекты адаптивных функций. Во-вторых, путаница с рабочим определением ключевых аналитических терминов делала практически невозможной объективную оценку исходов терапии. Так что, переехав из Нью-Йорка и поступив на докторскую программу в Мичиганский университет, Ричард Стюарт всерьез увлекся недавно зародившимся перспективным направлением поведенческой терапии.

Свои познания в сфере теории социального научения он впервые применил в работе с несовершеннолетними правонарушителями, их семьями и педагогами в стремлении обеспечить эффективную социализацию неблагополучных представителей подрастающего поколения, которые в противном случае имели все шансы окончить свои дни в тюрьме. Следующим этапом карьерного пути Ричарда стало увлечение семейной терапией и разработка целого ряда протоколов для работы с семьями и парами. Его труды на этом поприще в итоге вылились в написание классического трактата под названием Helping Couples Change (Как помочь паре измениться), посвященного поведенческой терапии брака, — трактата, который впоследствии превратился в главную настольную книгу специалистов, предпочитающих применять в работе с парами технику четко сформулированных “домашних заданий”. Более того, некоторые приемы и методы, описанные в этом пособии, стойко держатся в арсенале едва ли не каждого психотерапевта.

Дальше Стюарт переключился на тему лечения ожирения с применением как традиционных поведенческих методов, так и собственных авторских методик. Его книги Slim Chance in a Fat World (Хрупкая надежда в мире полноты), Act Thin, Stay Thin (Быть худым, действовать как худой) и Weight, Sex, and Marriage (Брак, секс и лишний вес) познакомили профессиональных и рядовых читателей с интегрированным подходом Стюарта к проблеме переедания и его взглядами на скрытый смысл подобного поведения.

Наконец, Ричард Стюарт не оставил без внимания несколько других важных клинических направлений. Так, наш собеседник также прославился как автор или один из авторов таких работ, как Adherence, Compliance, and Generalization in Behavioral Medicine (Приверженность, уступчивость и генерализация в поведенческой терапии), Second Marriage (Второй брак) и Violent Behavior: Social Learning Approaches to Prediction, Management, and Treatment (Агрессивное поведение: социальное научение, подходы к прогнозированию, управлению и лечению). Последняя книга была написана Ричардом под впечатлением от его нынешней практики, где он преимущественно работает с парами из группы повышенного риска, которые оказались пойманными в порочный круг эмоционального и физического насилия.

Ричард Б. Стюарт удостоился почетного звания заслуженного профессора психиатрии в Вашингтонском университете (Сиэтл), он возглавляет программу переквалификации на кафедре клинической психологии в Институте последипломного образования Филдинг Градуейт.

СПЕКТР ТЕРАПЕВТИЧЕСКИХ КАТАСТРОФ

Дик Стюарт неплохо подготовился к нашему интервью, не пожалев времени на то, чтобы заблаговременно изложить свои мысли и умозаключения на бумаге. Столь продуманный и созерцательный подход сразу пришелся нам по вкусу, так что, когда Ричард вежливо извинился за обилие заметок и пообещал постараться не превратить нашу беседу в университетскую лекцию, мы заверили его, что даем ему полную свободу действий. По предыдущему опыту общения со Стюартом Джон Карлсон прекрасно знал, что такая скрупулезная манера помогает тому сохранять ясность и связность мышления, так что мы решили не настаивать на спонтанности и позволили Ричарду самому руководить ходом интервью, ориентируясь на заранее приготовленные тезисы. Он сразу же перешел к первому пункту нашего списка вопросов: как же он понимает словосочетание терапевтическая катастрофа?

“Пожалуй, здесь важно провести различие между просто неуспешной терапией и терапевтической катастрофой. Я считаю, что это скорее объемные и пространственные понятия, в разговоре о которых неуместно мыслить категориями. Представим, что у нас есть некий спектр, на одном конце которого лежит то, что я называю неоптимальным результатом, а на другом — откровенно вредные и деструктивные последствия. В таком случае любая ошибка специалиста будет находиться где-то посредине между этими двумя крайностями. По моему мнению, неуспешная — это терапия, которая не достигла поставленных целей и не привела к желаемым изменениям поведения. Такое вмешательство вполне может возыметь на клиента благотворный эффект, при этом степень выраженности данного эффекта будет недостаточной и несоразмерной тому, чего теоретически можно было бы добиться при более грамотном и продуманном исполнении. К числу негативных последствий данной категории неудач можно отнести запоздалое наступление изменений, пустую трату времени и денег клиента и риск отбить у человека желание обращаться к психотерапевту в дальнейшем. С другой стороны, терапевтическая катастрофа — это действия специалиста, которые приводят к явному ухудшению морально-психологического состояния клиента. К примеру, в результате допущенной ошибки терапевт может непреднамеренно спровоцировать активизацию латентной патологии из-за перегрузки копинг-навыков клиента. Итогом такой катастрофы обычно становится дезадаптивное поведение, которое не только вредит самому человеку, но подрывает его семейные и социальные связи, в прошлом выступавшие для него ресурсом”, — начал наш собеседник.

Ричард Стюарт решил вспомнить один из случаев провальной терапии, который он изложил в книге Trick or Treatment (Уловка или лечение).

“Случай этого молодого человека — крайне любопытный пример, который наглядно иллюстрирует суть обоих определений. То, с чем с он столкнулся в школе, можно смело назвать комбинацией неуспешной терапии и терапевтической катастрофы. Больше трех лет педагоги не позволяли ему нормально получать образование без сколько-нибудь уважительной на то причины, что привело к совершенно искусственным задержкам в развитии. Кроме того, они умудрились убедить и самого ребенка, и его семью в том, что у него есть патологические проблемы, которые невозможно преодолеть самостоятельно, что оказало крайне разрушительное влияние на его отношения с родителями и бабушкой. Когда я описывал эту историю в книге, я буквально пылал праведным гневом. Пожалуй, отчасти именно благодаря этой истории у меня возникло амбициозное мессианское желание доказать всему миру, что терапия с акцентом на патологию мешает грамотно устанавливать и отслеживать цели в плане изменения поведения и в целом приносит больше вреда, чем пользы”, — вспоминал Ричард.

КТО РЕШАЕТ, ЧТО ХОРОШО, А ЧТО — ПЛОХО

Рассуждения нашего собеседника о целях и ожиданиях подтолкнули нас к мысли о том, а кто же здесь судья. Кто решает, была ли терапия успешной или нет? “Часто клиенты и терапевты руководствуются в этом вопросе совершенно разными критериями, — сказал Стюарт. — Меня до глубины души поражают ситуации, когда клиенты, работу с которыми я, как мне кажется, провалил, начинают рекомендовать меня своим друзьям и родственникам. Я-то считал, что потерпел неудачу, как вдруг моя «неудача» начинает меня рекламировать”.

Мы с пониманием улыбнулись, так как именно это явление всегда оставалось для нас загадкой, мешавшей дать четкое определение понятию терапевтической катастрофы. И действительно, нередко бывает так, что по итогу проделанной работы клиент остается доволен, несмотря на то что его поведение не изменилось, а симптомы никуда не делись. С другой стороны, встречаются и противоположные случаи, когда человек, показавший по результатам терапии явный прогресс, еще долго бранит специалиста и рассказывает о том, до чего же ему не повезло с психотерапевтом.

В качестве примера этого таинственного парадокса Дик решил поделиться своим опытом лечения людей, страдающих ожирением. “Одна из главных проблем, с которыми специалист сталкивается в работе с такими клиентами, заключается в том, что зачастую они приходят в терапию не потому, что хотят похудеть. Точнее, похудеть-то они хотят, а менять свой образ жизни — не очень. В глубине души их вполне устраивает нынешний паттерн поведения, просто они надеются, что одни и те же действия приведут к другому результату. В свое время много лет назад я разработал двухкомпонентную модель лечения ожирения. Мой главный постулат заключается в том, что переедание всегда служит скрытой цели. Ожирение как результат переедания тоже служит некой цели, но эти цели отличаются. Чтобы помочь человеку избавиться от лишнего веса, необходимо решить обе проблемы одновременно в рамках целенаправленного и содержательного процесса работы над собой”, — пояснил Ричард.

Согласно его теории, ожирение в каком-то смысле представляет собой затейливую форму социальной психологической манипуляции. К примеру, по мнению Ричарда, люди с ожирением могут использовать лишний вес как способ оградить себя от нежелательного внимания противоположного пола или как предлог для того, чтобы сидеть сложа руки и не заниматься проблемами в других сферах жизни. Что же касается переедания, то оно, если верить Стюарту, в подавляющем большинстве случаев выступает своеобразным механизмом регуляции настроения.

“Большинство клиентов с ожирением, с которыми я сталкивался в своей практике, преимущественно испытывают одну-единственную эмоцию: голод. Если им грустно, грусть немедленно подменяется чувством голода. Им радостно, и радость тоже мгновенно трансформируется в голод. Тревожно? Голод! Скучно? Голод! Таким образом, моя главная задача как специалиста сводится к тому, чтобы научить человека лучше понимать и различать собственные чувства. Причем я не пытаюсь предложить клиенту альтернативный способ справляться с этими состояниями, а занимаю более активную позицию и подталкиваю человека к тому, чтобы попробовать по-другому вести себя в ситуациях, которые эти проблемные эмоции вызывают”, — продолжал Дик.

“Ко мне часто обращались женщины, которым требуется всего четыре или пять сессий. По сути, им нужно было рассказать кому-то свою историю. Они хотели, чтобы их выслушали. При этом некоторые надеялись, что я смогу посоветовать им волшебные продукты, которые можно было бы есть в любом количестве и при этом худеть, но в большинстве своем они не имели ни малейшего намерения идти на риск и предпринимать реальные действия для того, чтобы справиться со своей проблемой. Если во время сессии я проявлял к ним достаточно понимания и сочувствия, они, как правило, уходили от меня довольными, поскольку получали то, что им нужно: благосклонное отношение, возможность выговориться, принятие и поддержку. Однако положительные эмоции ни на шаг не приближали их к победе над ожирением, они так ничему и не научились”, — рассуждал Ричард.

Этот забавный парадокс заставил нас мысленно улыбнуться. Мы представили себе девушек, рассчитывающих увидеть в кресле напротив кого-то вроде Карла Роджерса, а в итоге получивших Дика Стюарта. В каком-то смысле эту историю можно смело считать демонстрацией поразительной гибкости нашего собеседника, который по настоянию клиента мог переключиться на ориентированный на отношения аффирмативный стиль работы, даже если, по его глубочайшему убеждению, в данном конкретном случае его подопечный нуждается в несколько ином подходе. Ричард смиренно относил подобные ситуации к разряду терапевтических неудач. Как бы сама клиентка ни была довольна общением с ним, если ей при этом не удавалось избавиться от лишнего веса, Стюарт считал это достаточным поводом для того, чтобы констатировать тщетность своих усилий.

“В каждой истории психотерапии есть специфический подтекст, из-за которого временами бывает крайне затруднительно отличить успех от провала, поскольку иногда реальные цели клиента мало совпадают с задекларированными. Так, многим женщинам из моего примера с ожирением было достаточно «для галочки» несколько раз сходить к специалисту и объявить об этом своим близким в надежде на то, что теперь к ним будут относиться более снисходительно. Что же мы получаем в итоге? Реальная цель клиентки достигнута, однако терапия как таковая закончилась неудачей”, — пояснил Стюарт.

КРИТЕРИИ ОЦЕНКИ РЕЗУЛЬТАТА

Мы уже поняли, что погружаемся в терминологические дебри, тем не менее решили поинтересоваться у Стюарта, каким образом ему удается обходить все эти противоречия и отличать успешную терапию от не очень успешной. Как в своей практике он справляется с этим разительным несовпадением между собственными ожиданиями и чаяниями клиента?

“Обычно для оценки проделанной работы я применяю ряд четких критериев. Удалось ли мне найти общий язык с клиентом? Удалось ли выстроить взаимодействие таким образом, чтобы человек в кресле напротив мог откровенно рассказать свою историю, а я при этом был в состоянии действительно прочувствовать ее, примерить на себя и поставить себя на место клиента? Иными словами, позволил ли мне человек приблизиться к себе настолько, чтобы действительно заглянуть в его внутренний мир? Чувствовал ли он себя в моем присутствии достаточно расслаблено и комфортно, чтобы подпустить меня ближе?” — ответил Дик.

А ведь Ричард и правда немало изменился! Пожалуй, многие из тех, кому посчастливилось знать его в юные годы, когда наш собеседник страстно увлекался бихевиоризмом, сейчас бы его просто не узнали. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, поскольку в работе с парами Стюарту часто приходилось применять в работе интегративный подход с изрядным вниманием к качеству человеческих взаимоотношений.

Наш собеседник подчеркнул, что иногда главной причиной терапевтических катастроф становится неспособность специалиста выстроить прочный терапевтический альянс с клиентом. Если терапевт не принимает человека в кресле напротив, не сопереживает ему и не понимает его мировоззрения, из подобной работы вряд ли выйдет толк.

Впрочем, Дик продолжил свою мысль и признал, что бывают и строго противоположные ситуации, когда сам клиент считает пройденную терапию пустой тратой времени, в то время как на деле достигнутый результат соответствует всем критериям убедительного успеха. Стюарту довелось особенно часто сталкиваться с подобными парадоксами, работая с неблагополучными парами, столкнувшимися с проблемой домашнего насилия.

“Мне нередко встречались женщины, давно смирившиеся с тем, что их муж — абьюзер, но считавшие своим долгом научиться как-то справляться с этим. Иногда клиентки, пострадавшие от домашнего насилия, прямо заявляли, что обратились ко мне, чтобы я помог им понять и простить издевательства со стороны партнера. Я бы в жизни не подписался на такую работу, так как, по моему глубочайшему убеждению, абьюзивное поведение — деструктивное и антисоциальное явление, которому не следует потакать. В таких ситуациях мне оставалось только постараться доходчиво объяснить девушке, что я понимаю, зачем она ко мне пришла, однако считаю подобный запрос нерациональным. Если она будет потворствовать абьюзеру и поощрять его дисфункциональную манеру поведения, от этого не станет лучше ни ему, ни ей. Домашнее насилие — отвратительный феномен, который оказывает крайне разрушительное влияние на психику жертвы и подает ужасный пример детям”.

Ричард Стюарт признался, что в таких непростых ситуациях, если жена начинает открыто говорить о проблеме и на мгновение допускает иную точку зрения на поведение мужа, для Ричарда этого уже достаточно, чтобы считать свою работу успешно выполненной. “Вы не представляете, как часто такие девушки уходят из моего кабинета расстроенными, бросив на прощание, что я ничего не понимаю и не могу им помочь. По всем признакам такие случаи стоило бы признать образцом терапевтической неудачи, но я все равно отношу их к разряду успехов, поскольку, возможно, первые в жизни клиентка задумалась о том, чтобы разорвать порочный круг насилия. Даже если она не готова ничего предпринимать прямо сейчас, возможно, я успел заронить у нее в душе семя сомнений, которое со временем созреет и заставит ее иначе посмотреть на действия своего супруга”.

Таким образом, опираясь на собственный опыт, наш собеседник озвучил два важнейших вопроса, дать себе честный ответ на которые должен каждый терапевт. Во-первых, по мнению Стюарта, специалистам необходимо четко понимать свои моральные рамки как в плане целей, которые ставит перед ними клиент, так и в плане возможных путей их достижения. Ричард был глубоко убежден, что психотерапевтам ни в коем случае нельзя навязывать клиентам свои ценности, и в то же время настаивал на том, что попытки перешагнуть через собственные убеждения в угоду неадекватным и нездоровым запросам человека в кресле напротив никогда не приводят ни к чему хорошему.

Второй рекомендацией Дика Стюарта для наших читателей стала необходимость знать пределы своей компетенции и не браться за те запросы, с которыми психотерапевты не умеют работать. По его словам, именно склонность некоторых специалистов хвататься за все случаи подряд, не оценивая при этом здраво свои силы, часто становится из одной из главных причин терапевтических катастроф. К примеру, если специалист, прошедший должную подготовку только в сфере индивидуальной терапии, возьмется за работу с семьей или парой, такая затея вряд ли увенчается успехом, поскольку семейная терапия требует совершенно другого набора приемов и методов.

ПРОГНОЗЫ И ОТКРЫТКИ

Плавно переводя тему беседы с абстрактных размышлений на конкретные случаи, мы поинтересовались у Ричарда Стюарта, каково ему было в преддверии интервью размышлять на тему терапевтических катастроф и вспоминать не самые приятные ситуации из собственной практики. Мы уже успели вывести одну любопытную закономерность и понять, что в таких разговорах самые важные и содержательные инсайты обычно приходят в ответ на несколько неожиданные вопросы, как это часто бывает в самой психотерапии. Поскольку Ричард давно известен своим логичным и систематичным стилем мышления, нам стало любопытно, что же происходило в голове у нашего собеседника в течение нескольких последних недель.

Дик признался, что это “мыслительное упражнение” было для него интересным, однако ему не впервой рассуждать о собственных неудачах и промахах.

“После завершения терапии я часто присматриваю за клиентами, впустившими меня в свою жизнь. К примеру, уже много лет я ежегодно отправляю своим бывшим клиентам открытки к праздникам. Это что-то вроде игры с самим собой. Во время прощальной сессии я делаю прогноз относительно эффективности проведенного вмешательства, а потом проверяю, насколько мои предсказания сбылись. Всегда любопытно получать от людей ответные открытки спустя год, два, три года и пять лет после нашей последней встречи. Благодаря этой игре мне удается сопоставить свои впечатления с объективной обратной связью”.

Анализируя данные, собранные в течение многих лет, Ричард Стюарт пришел к выводу, что терапевтические неудачи можно условно разделить на несколько разных категорий. К первой наш собеседник относил случаи, в которых он вел себя с клиентом слишком директивно, словно занимая позицию строгого родителя. Ожидаемым результатом подобного поведения становилась неспособность человека самостоятельно ставить перед собой цели, а сам процесс терапии принимал слишком регламентированный и чрезмерно структурированный характер. Во вторую категорию Ричард записывал клиентов, которые обратились к нему для того, чтобы угодить другому человеку или задобрить кого-нибудь из близких. Как несложно догадаться, у таких людей напрочь отсутствовала мотивация менять свою жизнь. К тому же такие люди были склонны вводить Стюарта в заблуждение, что неудивительно, если принять во внимание тот факт, что они пришли в его кабинет не за результатом, а исключительно для того, чтобы от них отстали дома.

Третья категория клиентов, с которой у нашего собеседник часто возникали сложности, охватывала специфический контингент людей, который Ричард описывал как немного неуправляемых. “К примеру, мне попадались клиенты, которые пребывали в своеобразном состоянии ступора и были готовы задействовать только копинг-стратегии, ориентированные на эмоции, отказываясь от любых методов, направленных на непосредственное решение проблемы. Беда в том, что люди, сосредоточенные на эмоциях, могут часами говорить о том, как им плохо, игнорируя любые другие темы. На мой взгляд, разговоры об эмоциях — это скорее “приятное дополнение” к терапевтическому процессу, но никак ни его основная функция. Меня всегда берет досада, когда у меня не получается сместить акцент нашей работы с размышлений о том, до чего же человеку плохо, на обсуждение конкретных действий, которые помогут это изменить”, — пояснил Ричард.

Именно в этом и заключается одна из причин, почему Ричард Стюарт в свое время зарекся работать с алкоголиками, которые, по его мнению, до неприличия часто изображают из себя жертву. “Такие люди почти всегда рассчитывают на львиную долю сочувствия, при этом они отказываются брать на себя хотя бы частичную ответственность за создание жизненных обстоятельств, подтолкнувших их начать «прикладываться к бутылке». Для меня такое отношение неприемлемо, я всегда применяю более проактивную модель. Я устал от вечного стресса и разочарования, сопровождавших едва ли не каждую сессию с такими клиентами, и вообще пришел к заключению, что мой стиль работы вряд ли окажется для них полезным”.

Это был прекрасный пример того, что Стюарт имел в виду, когда говорил, что специалистам важно знать собственные ограничения и слабости и не хвататься за все случаи без разбору. Ту же философию наш собеседник применял и в работе с семейными парами.

“Я прекрасно понимаю, что далеко не все браки совершаются на небесах, и если пара обратилась ко мне за помощью, это не значит, что им суждено прожить друг с другом долго и счастливо до глубокой старости. Некоторые люди просто друг другу не подходят, иногда им было бы лучше остаться одним или начать новые отношения с другим партнером. Так что, вместо того чтобы спасать брак, я пытаюсь помочь супругам определиться с их критериями счастливых и гармоничных отношений, предпринять некие действия для того, чтобы эти критерии выполнить, а потом посмотреть, что из этого получится, и принять информированное решение о том, стоит ли им продолжать совместную жизнь”.

ПРИЧИНЫ НЕУДАЧ

Рассуждая о том, как и по какой причине он терпел неудачу в работе с парами, наш собеседник упомянул несколько достаточно четких принципов.

“Если пара расстается, так и не попытавшись что-нибудь сделать ради спасения своего брака, значит, я потерпел поражение. Впрочем, если супруги решают быть вместе, несмотря на то что несчастны друг с другом, мне тоже не остается ничего другого, кроме как признать свой провал. Для меня желаемый результат терапии заключается в том, чтобы партнеры постарались изменить что-то в своем поведении, а потом хорошо взвесили, нужны ли им такие отношения. Это успех, потому что, если оба примут осознанное решение сохранить брак, велика вероятность того, что у них все получится и они выйдут на новый уровень отношений”, — рассуждал Ричард.

Нам бросилось в глаза то, до чего смиренно и стоически Стюарт принимает на себя полную ответственность за результат проделанной работы. В отличие от многих других специалистов, которые предпочитают говорить “мы” вместо “я” и при необходимости оправдывать свои неудачи отсутствием мотивации у клиента или недостаточной приверженностью терапевтическому процессу, наш собеседник всегда говорил исключительно от собственного имени, словно подчеркивая, что для констатации успеха терапии должен быть доволен не только клиент, но и он сам. Не то чтобы Ричард совсем упускал из виду фактор мотивации и приверженности. Он учитывал подобные соображения, при этом не позволял себе использовать их в качестве удобного повода для того, чтобы сваливать всю вину на клиента, если в работе что-то не складывалось.

“Кроме того, у меня нередко возникают проблемы в брачной терапии, когда по итогам определенного процесса изменений люди все равно не могут прийти к логическому завершению. Знаете, бывают ситуации, когда клиенты прямо говорят: «Да, у нас ничего не складывается. Да, мы каждый день плачем в подушку перед сном. Но мы настолько устали и вымотались, что утратили всякую надежду на лучшее. Пожалуй, мы просто оставим все как есть и продолжим отравлять друг другу жизни». И что прикажете делать с такими людьми?” — недоумевал Стюарт. Такие случаи всегда огорчали нашего собеседника и оставляли глубокое чувство разочарования. Ричарду было грустно от того, что некоторые люди настолько привыкли быть несчастными в браке, что отчаялись и не хотели ничего менять.

ПРИНЦИП ШНУРКА

В то же время Ричард Стюарт вполне реалистично оценивал свои силы и прекрасно умел определять адекватный предел ожиданий, особенно в работе с парами, застрявшими в порочном круге домашнего насилия. По мнению нашего собеседника, одна из главных проблем в семейной терапии как таковой заключается в том, что каждый из партнеров — отдельная самостоятельная личность, по определению заинтересованная в том, чтобы оправдывать и отстаивать собственный стиль поведения. Стоит ли удивляться тому, что супруги редко приходят в кабинет к специалисту заведомо настроенными на компромисс? Напротив, большинство людей обращаются к семейному терапевту в надежде на то, что тот встанет на их сторону и поможет «переделать» партнера. Таким образом, если паре удается добиться заметного прогресса, по итогам каждой отдельно взятой сессии один из супругов практически гарантированно останется недоволен. Дик Стюарт окрестил это занимательное явление принципом шнурка.

“Чтобы изменить поведение партнера, человек в первую очередь должен измениться сам. В идеале это должен быть обоюдный перекрестный процесс, как завязывание шнурков. Беда в том, что каждый раз, когда во время терапии одной из сторон приходится делать усилие и что-то в себе менять, такая сторона практически всегда чувствует себя ущемленной. У меня на этот счет совершенно иное мнение. Я считаю, что тот из партнеров, кто первым начинает работать над собой, всегда выигрывает, так как ценой приложенных усилий он приближает себя на шаг к желаемому. Увы, люди не часто разделяют мою точку зрения и замечают результат терапии, только когда изменения происходят в поведении партнера. Именно из-за этого настолько сложно еженедельно оценивать прогресс в работе с парами. К тому же принцип шнурка подтверждает простое правило: большинство катастроф на поприще семейной терапии происходят, когда специалист чрезмерно идентифицирует себя с жертвой и подсознательно вступает в сговор с одним из супругов с целью «перевоспитать» другого”, — пояснил Ричард.

Наш собеседник признался, что у него бывали ситуации, когда, поддавшись соблазну, он пытался примерить на себя роль спасителя и уровнять силы в отношениях клиентов, принимая сторону жертвы. Закономерным следствием таких действий становилось то, что Стюарту не удавалось выстроить достаточно прочный альянс с более сильным партером, который обижался и забрасывал терапию. В конце концов, невозможно зашнуровать ботинок, продевая шнурок только с одной стороны, не так ли?

КОНТРПЕРЕНОС И ПОБЕГ ИЗ ДОМА

“Может быть, приведете пример конкретной ситуации, когда у вас произошло нечто подобное? Расскажите о случае, когда вы чрезмерно идентифицировали себя с жертвой, из-за чего второй партнер перестал быть активным участником процесса”, — попросили мы Ричарда Стюарта.

“Сейчас я работаю с одной женщиной и ее мужем. Она настоящая карьеристка, у нее престижная работа, высокопоставленная должность. Все бы ничего, но стоит ей на что-нибудь разозлиться, как она мгновенно срывается и отыгрывается на супруге. Бедняге серьезно достается. Дошло до того, что она пыталась пырнуть его ножом для чистки овощей”, — начал Стюарт.

“Что вы чувствуете, когда работаете с этой парой?” — поинтересовались мы.

“Я невольно пытаюсь поставить себя на место мужа и ужасно ему сочувствую. У парня есть несколько небольших физических недостатков. Насколько мне известно, ничего такого, что могло бы всерьез ограничивать его возможности, однако сам он переживает по поводу своих изъянов и недооценивает собственные шансы добиться успеха в жизни. Ему кажется, что у него нет другого выбора, и он изо всех сил держится за эту женщину, опасаясь за свое социальное и финансовое положение”, — пояснил Дик.

На каком-то этапе Стюарт поймал себя на том, что при всем желании не испытывает ни капли сочувствия к клиентке. Он никак не разделяет ее переживаний и не понимает ее точку зрения. Как только наш собеседник осознал всю глубину своих негативных эмоций к женщине, он смиренно принял тот факт, что этой паре ему, скорее всего, помочь не удастся.

“У меня в голове разыгрывается внутренний диалог. Я постоянно спрашиваю себя: удается ли мне сохранять равновесие и держать баланс между двумя партнерами? Не вышло ли так, что я снова повелся на эту уловку и возомнил одного из супругов ангелом, а другого — воплощением дьявола? Если я ловлю себя на том, что занял неконструктивную позицию, у меня остается не так много вариантов: или гарантированно провалить терапию, или на ходу скорректировать свое отношение к ситуации. Если не пресечь эту тенденцию на корню, у меня ничего не получится: я невольно начну навязывать клиентам свою точку зрения и не смогу работать с ними так же эффективно, как с другими парами”.

По мнению Ричарда Стюарта, каждый клиент считает свои мысли, чувства и действия вполне оправданными, а значит, чтобы помочь своим подопечным, специалисту необходимо заглянуть в их внутренний мир и подтолкнуть их к желаемым изменениям таким образом, чтобы это казалось им логичным. Если заведомо записать одного из супругов в “негодяи” и дистанцироваться от него в процессе работы, все попытки выстроить эмпатическую связь будут обречены на провал.

Помимо склонности становиться на сторону “жертвы”, в работе с семьями Ричард давно заметил за собой еще одну похожую тенденцию: чрезмерно идентифицировать себя с детьми.

“Почему так получилось?” — полюбопытствовали мы.

“Я сбежал из дома, когда мне было четырнадцать, — признался Дик. — С тех пор я не верю в россказни о том, что оба родителя обязательно должны участвовать в воспитании ребенка”.

Наш собеседник упомянул об этом личном моменте своей биографии настолько непринужденно и бегло, что мы чуть было не пропустили его откровение мимо ушей, позволяя нашей беседе по инерции продолжаться в чисто интеллектуальной плоскости. Впрочем, осознав, в чем именно Ричард Стюарт только что признался, мы спохватились и попросили его поподробнее рассказать о том, что побудило его сбежать из дома в столь юном возрасте.

“Скажем так, мои родители были те еще чудаки. У меня выдалось не лучшее детство: дислексия, ужасные оценки в школе и, вдобавок ко всему, чокнутые предки. Как-то раз на последнем звонке мы с одним другом решили отправиться в свободное плавание и пустились путешествовать по стране автостопом. На перекладных я добрался до штата Айдахо и следующие несколько лет прожил там в дикой глуши на краю света, ухаживая за лошадьми”, — вспоминал Ричард.

Наш собеседник попытался сменить тему и вернуться к предыдущим размышлениям. Мы не унимались и настаивали на том, чтобы Дик рассказал, что было дальше. Как он умудрился с 14 лет расти без родительской опеки, выживая только за счет собственной смекалки и хитрости? Нам стало искренне любопытно, не этот ли неординарный опыт в итоге привел к тому, что Ричард загорелся такой страстью к семейной терапии и посвятил большую часть своей карьеры работе с конфликтными парами?

Его рассказ перекликался с некоторыми деталями из наших ранних биографий.

Ричард Стюарт признался, что, пожалуй, именно эти детские переживания и опыт жизни в неблагополучной семье сделали его настолько бесчувственным к людям, привыкшим упиваться своим страданием. “Некоторые люди не умеют ничего другого, кроме как бесконечно смаковать свою боль. Впрочем, кто знает, может быть, я сужу их слишком строго, или у меня просто завышенные ожидания”, — задумчиво протянул он.

ЭФФЕКТ ПРИНЦЕССЫ НА ГОРОШИНЕ

Зацепившись за последние слова, мы поинтересовались у Ричарда Стюарта, насколько его высоко поставленная планка отражается на работе с клиентами. “Разумеется, от себя я тоже требую многого. В глубине души я считаю, что мой долг — помочь каждому клиенту без исключения. В конце концов, мне же за это платят! Беда в том, что в реальном мире, к сожалению, вряд ли получится помочь всем”, — изрек Дик.

Наш собеседник снова подчеркнул, что одна из главных проблем, с которыми он сталкивается в работе с семьями, заключается в его склонности демонизировать родителей. Стюарт привык считать, что многие отцы и матери чрезмерно контролируют своих детей.

“В середине 1960-х годов я проводил одно исследование в Энн-Арбор, которое показало любопытный результат. Я окрестил это явление эффектом принцессы на горошине. Многие родители, воспитывая детей, не дают им достаточно положительного подкрепления. Они подходят к этому вопросу слишком избирательно и приучают детей вести себя так, как нравится маме и папе, а не так, как будет лучше ребенку. Я часто попадаюсь в эту ловушку и сам не замечаю, как из семейного терапевта превращаюсь в защитника детей”, — признался Ричард.

В силу жизненного опыта, который убедил Дика в том, что семейная среда далеко не всегда безопасна для подрастающего поколения, а многие родители не блещут педагогическими талантами, у Дика сформировались определенные предрассудки, и теперь ему приходится тщательно следить за собой, чтобы не начать спасать ребенка от родителей, вместо того чтобы делать свою работу. “Когда специалист начинает чрезмерно полагаться на свои внутренние рабочие модели и считать их универсальным мерилом истины, это попахивает нарциссизмом. Мне кажется, у каждого терапевта в этом плане идет беспрестанная внутренняя борьба с самим собой, и я не исключение. Мне приходится прикладывать немало усилий, чтобы не навязывать клиентам собственные взгляды и убеждения, которые сформировались у меня за много лет и лежат в основе принимаемых мною решений”, — пояснил Стюарт.

РАДУГА ПОСЛЕ ГРОЗЫ

Когда мы попросили Ричарда Стюарта выбрать один пример терапевтической катастрофы и рассказать о нем в деталях, он признался, что ему непросто остановиться на каком-то конкретном случае. “Зато я могу выделить целый общий класс ситуаций, которые обычно заканчиваются для меня крайне неприятным опытом”, — заявил он. Впрочем, в ответ на нашу просьбу Дик все же решил рассказать нам историю одной пары, Бена и Элис. С самого начала Ричард с легкостью нашел общий язык с женой, в то время как попытки установить контакт с мужем оказались не такими успешными. Первая ознакомительная сессия с новыми клиентами, как это обычно бывает, прошла вполне неплохо (не зря Стюарт привык в шутку называть первые сессии с парами “конфетно-букетным периодом”), а со второй начались настоящие проблемы.

“Буквально накануне нашей встречи между ними вышел громкий скандал. Бен вернулся домой с работы, а Элис, вместо того чтобы встречать его, больше получаса говорила по телефону. Как оказалось, она пыталась утешить подругу, у которой недавно умерла мать, однако Бен этого не оценил и разозлился на супругу. Он накричал на нее и выскочил из дома, громко хлопнув дверью. Несколько часов прослонявшись на улице, он вернулся к жене изрядно пьяным и принялся нечленораздельно просить прощения. На следующий день после этой сцены они уже сидели у меня в кабинете и хмуро молчали. Прервав гробовую тишину, я поинтересовался у них, что случилось, и Элис начала рассказ об их вчерашней ссоре. Не успела она сказать и четырех предложений, как Бен взбеленился и принялся ее перебивать”, — вспоминал Ричард.

“Ты всегда делаешь все по-своему! — закричал Бен. — Неужели так трудно хоть раз меня выслушать? Все, это безнадежно! Похоже, настало время паковать чемоданы”.

“Когда вы сказали «паковать чемоданы», что вы имели в виду?” — спросил Стюарт, пытаясь сменить тему и перевести разговор в более спокойное русло. Бен продолжил бранить Элис, засыпая ее упреками, а Ричарду не оставалось ничего другого, как выступать между ними в роли арбитра. Элис разнервничалась и заявила, что чем больше она пытается спасти их отношения, тем упорнее Бен все портит.

“Бен, послушайте, — настойчиво произнес Ричард, — давайте поговорим о том, что вы имели в виду под фразой «настало время паковать чемоданы». Значит ли это, что вы хотите расстаться с супругой? Вы хотите развестись? Разъехаться? К чему это было сказано?”

“К тому, что я вообще не хочу больше иметь ничего общего с этой женщиной”, — отрезал Бен.

“Хорошо, — успокаивающим тоном сказал Стюарт, — Элис, что вы будете делать, если Бен от вас съедет? У вас двое детей, как вы будете справляться?” Женщина попыталась ответить, но не прошло из двух минут, как Бен резко вскочил с кресла, заявил, что не намерен больше это выслушивать, и вылетел из кабинета.

“В течение следующих трех-четырех дней, — продолжил Ричард, — Бен раз двадцать звонил мне на работу. Как оказалось, после той злополучной сессии Элис собрала чемоданы и выставила его за дверь. Мужчина признавался, что на самом деле любит свою жену и хочет сохранить брак. Он умолял меня «замолвить за него словечко» и попытаться убедить Элис сменить гнев на милость. Мне было больно его слушать, тем не менее я ответил, что не могу поговорить с его супругой вместо него, и вообще он четко дал понять Элис, чего на самом деле хочет”.

С тех пор Ричард Стюарт не раз задавался вопросом, что же пошло не так. “Самое интересное, что подавляющее большинство моих терапевтических катастроф случаются во время второй сессии. Если мне удается безболезненно пройти этот водораздел, до катастроф обычно не доходит. И если у меня что-то не получается, это все равно более «доброкачественный» тип неудач. К примеру, иногда пары жалуются на слишком медленный прогресс или, наоборот, настолько довольны достигнутыми изменениями, что преждевременно бросают терапию, не успев закрепить успех и полноценно консолидировать и интегрировать полученные навыки”, — рассуждал Ричард.

В истории Элис и Бена больше всего Ричарда тревожило то, что он не заметил нечто важное в поведении пары. “Обычно я практикую психологическую оценку, ориентированную на сильные стороны личности, так что рискую упустить из виду проблемы оси II. Когда клиенты слишком бурно на что-то реагируют, я списываю это на нехватку эмоционального интеллекта. Если ситуация повторяется, я предпочитаю термин расстройства привязанности. Мне ужасно не нравится переходить на следующий уровень, и я намеренно тяну время перед тем, как заподозрить у человека проблему с конституциональным складом характера, поскольку с такими нарушениями невероятно сложно работать. Главная проблема с подобными расстройствами заключается в том, что их наличие сводит на нет любые надежды на прогресс. Пока данная проблема не будет проработана, ни о каких дальнейших подвижках не может идти речи. Люди с расстройствами оси II специально провоцируют грозу, чтобы потом полюбоваться радугой.

В случае этого парня я не заметил характерные симптомы и признаки. Мне стоило обратить на них внимание еще в первую встречу и сразу сказать им: я рад, что вы хотите вместе поработать над проблемами вашего брака, но мне кажется, есть несколько моментов, которые для начала нужно проработать индивидуально. Было бы огромной ошибкой сходу упрекать Бена в том, что корень всех бед таится в его характере, так что для начала я предложил бы им обоим походить ко мне на индивидуальную терапию и таким образом подготовить почву для дальнейшей парной работы, потому что есть вещи, о которых лучше говорить с глазу на глаз. В общении с такими клиентами нужно проявлять особую осторожность, чтобы ненароком не сказать в их присутствии что-то такое, что они впоследствии возьмут на вооружение и будут использовать в качестве аргумента в ссорах друг с другом. Но, увы, не замечать выраженные патологии оси II — моя частая ошибка. К сожалению, я неисправимый оптимист”, — подытожил наш собеседник.

С этим было трудно поспорить. Врожденный оптимизм и вечная надежда на лучшее стали для Ричарда Стюарта даром и проклятием одновременно. С одной стороны, именно им он во многом обязан своими впечатляющими успехами, а с другой — они не раз доводили его до беды, побуждая давать людям неоправданно высокий кредит доверия.

ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ

Оглядываясь на этот и другие подобные эпизоды, Ричард Стюарт все еще чувствовал ощутимый дискомфорт. “Моя работа заключается в том, чтобы помогать людям и улучшать качество их жизни, так что, столкнувшись с такими случаями, я всегда переживаю смесь смятения и грусти.

Мне стыдно за то, что ошибка мышления не позволила мне правильно интерпретировать ситуацию. Мне грустно, потому что я занимаюсь психотерапией уже 40 лет и до сих пор склонен чрезмерно идентифицировать себя с клиентами, а ведь за столько времени стоило бы научиться своевременно распознавать патологии оси II. Люди с расстройствами личности прекрасно умеют манипулировать и втираться в доверие, и я все еще поддаюсь на эти уловки”, — сокрушался наш собеседник.

Мы поинтересовались у Дика, какие уроки он вынес из этой истории. “Когда я думаю о случае Бена и Элис, который, кстати, произошел относительно недавно, мне приходится напоминать себе о том, что иногда стоит поумерить свой пыл по поводу собственных протоколов. Я настолько уверен в эффективности своей модели, что временами эта уверенность перекрывает факты. Прокручивая в голове нашу первую сессию, я прекрасно понимаю, что так и не смог установить с Беном нормальный контакт. Это должно было стать для меня тревожным звоночком, а я проигнорировал предупреждение. Мне все еще не чужда наивная вера в то, что я в состоянии помочь каждому клиенту без исключения. Не буду скрывать, мне нравится помогать людям, и в глубине души мне хочется, чтобы каждая пара, оказавшаяся у меня в кабинете, успешно преодолела свои разногласия. В тот раз я так и не спросил себя: а действительно ли этот брак настолько хорош, что его стоит спасать? Практически все люди, которые приходят ко мне, утверждают, что хотят остаться вместе, но такие слова никогда нельзя принимать за чистую монету. Нужно ко всему подходить критически и искать наиболее мудрый выход из ситуации”, — ответил Дик.

“Знаете, некоторые психотерапевты считают, что нельзя играть в Бога и решать за клиентов, что для них лучше”, — не согласился Джон Карлсон.

“Не забывайте, мне платят деньги потому, что считают экспертом. Люди приходят ко мне, когда сами окончательно запутались, в надежде на то, что я помогу им разобраться в ситуации. Что ж, я принимаю такие правила и, следовательно, беру на себя полную ответственность за то, чтобы не разочаровать их ожидания”, — парировал Ричард.

ДАВНИЕ СОЖАЛЕНИЯ

Напоследок мы попросили Ричарда Стюарта оглянуться на свою многолетнюю карьеру и поговорить о том, о чем он больше всего сожалеет и что хотел бы изменить, будь у него возможно переиграть прошлое. “Одной из главных ошибок в первые 20 лет моей карьеры была нездоровая любовь ко всякого рода «-измам». Я начал с салливанизма в психоанализе, потом переключился на радикальный бихевиоризм. И то, и то другое ставило меня в определенные рамки и сужало мое поле зрения. Пожалуй, с самого начала мне следовало мыслить более прагматично и интегративно. Возможно, тогда я стал бы хорошим психотерапевтом намного раньше”, — рассуждал Ричард.

Он признался, что в силу собственного жизненного опыта привык недооценивать важность личностных факторов, таких как внутренние модели и паттерны привязанности. Ему отчаянно хотелось верить в то, что, меняя мир вокруг, можно изменить себя, и именно этого он настойчиво требовал от своих клиентов. “Я считаю, что люди на деле способны к куда более радикальным изменениям, чем они могут себе представить, однако теперь я пришел к осознанию того, что таких изменений намного проще добиться, если клиент хорошо понимает свои слабости, способности и специфику окружения, которое может проявлять в людях как лучшие, так и худшие черты. В таком случае моя задача сводится к тому, чтобы помочь человеку избавиться от внутренних реакций, создающих проблемы в его жизни, наработать арсенал инструментов для выстраивания комфортных отношений с окружающими и придать человеку достаточно уверенности в том, что он в состоянии создавать и поддерживать отношения такого формата”, — резюмировал Ричард Стюарт.

Глава 22

Очередной момент озарения

Мишель Вейнер-Дэвис

Мишель Вейнер-Дэвис внесла немалый вклад в развитие модели ориентированной на решение краткосрочной терапии (ОРКТ), которую она впоследствии успешно приняла на вооружение в работе с трудными парами. Опубликовав первую книгу для специалистов In Search of Solutions (В поисках решения), Вейнер-Дэвис заработала репутацию одного из главных популяризаторов направления краткосрочной психотерапии как такового. С тех пор из-под ее пера вышел целый ряд книг для широкой аудитории, включая Change Your Life and Everyone In It (Измени свою жизнь и людей, которые тебя окружают), Секреты управления мужчинами, которые должна знать каждая женщина, The Divorce Remedy (Средство от развода) и, пожалуй, наиболее знаменитую и влиятельную работу Divorce Busting (Противодействие разводам).

Мишель Вейнер-Дэвис основала Центр противодействия разводам в Чикаго, где активно ведет частный прием и консультирует клиентов.

ИСКУССТВО НЕ ЦЕПЛЯТЬСЯ ЗА ПРОШЛОЕ

Поскольку наша собеседница заслуженно считалась одним из главных первопроходцев в сфере ОРКТ, мы не сомневались, что Мишель Вейнер-Дэвис точно знает, как отличить хорошую терапию от провальной. В ее модели, ориентированной на работу с конкретными симптоматичными проблемами, ответ на этот вопрос всегда до неприличия прост: если предложенное решение помогло, можно смело констатировать успех, а если нет — остается признать поражение. Точка. Мы заранее настроились на то, что успехи и неудачи в памяти у Мишель будут педантично разложены по полочкам и ей не составит труда рассказать нескольких особо запомнившихся случаев. Ах, как же мы ошибались!

Нет-нет, не подумайте, Мишель Вейнер-Дэвис была крайне заинтригована проектом и охотно согласилась на интервью. Беда в том, что нашей собеседнице оказалось ужасно сложно остановиться на одном конкретном примере терапевтической катастрофы. Саму Мишель всегда приводило в недоумение то, с какой легкостью подробности неудач и провалов улетучивались из ее памяти.

“Уже много лет я работаю с людьми, и немудрено, что за свою долгую карьеру, я, как и любой другой человек, успела наделать немало ошибок. Время от времени я мысленно возвращаюсь к таким ситуациям и привожу наиболее показательные случаи в качестве примеров на своих семинарах и лекциях. Только, если вы попросите меня пересказать одну из таких историй в деталях, я ничем не смогу вам помочь. Судя по всему, моя память просто отказывается держать такого рода подробности.

На каком-то этапе я стала переживать по этому поводу и задаваться вопросом, что со мной не так. Может, мне не хватает навыков интроспекции? Может, я не учусь на своих ошибках и рискую наступать на одни и те же грабли? Если честно, эти мысли начали изрядно меня беспокоить”, — призналась наша собеседница.

Впрочем, стоит ли удивляться тому, что человек, который одним из первых начал продвигать модель терапии, основанную на рефрейминге проблемы и поиске исключений, вместо того чтобы зацикливаться на неприятном опыте из прошлого, пытается смотреть на него в новом свете? “Кстати, тот же принцип работает и в обратную сторону. Если вы попросите меня рассказать о своем величайшем успехе, этот вопрос также поставит меня в тупик. Да, в голове всплывут имена определенных людей и теплые чувства, которые я до сих пор к ним испытываю, но не более. Как бы я ни старалась, я не смогу припомнить ни детали конкретного случая, ни причины, почему считаю его настолько успешным. Я превосходно освоила искусство не цепляться за прошлое, особенно если речь идет о былых просчетах и ошибках”, — неожиданно выдала Вейнер-Дэвис.

Ничего себе! Признаться, мы были огорошены такой честностью из уст человека, до сих пор отрицавшего все, что связано с темой нашего интервью. Мы хотели были прокомментировать это заявление, однако Мишель опередила нас, объяснив, что у нее есть привычка мысленно проводить небольшой “разбор полетов” после каждой без исключения сессии. Иногда такой анализ проделанной работы занимает несколько минут, а иногда может растянуться на всю последующую неделю. “Истории некоторых клиентов впечатляют меня настолько, что я продолжаю думать о них даже дома”, — призналась Мишель.

По словам Вейнер-Дэвис, подобный период рефлексии нужен ей для того, чтобы разобраться, что она сделала не так во время сессии и как оперативно исправить ситуацию в плане конкретных приемов и техник, запланированных на следующую встречу, и в плане стиля работы с клиентом в целом.

“Когда человек приходит ко мне в следующий раз, я уже делаю что-нибудь по-другому, не так, как раньше. Пожалуй, единственный гарантированный рецепт терапевтической катастрофы — наглухо закрыться в себе, не видеть и не слышать клиента, повторяя одну и ту же ошибку. Я же стараюсь выносить урок из каждой сессии”, — подытожила она.

ДВЕ КАТАСТРОФЫ

Мишель Вейнер-Дэвис следовала собственным заветам. Один из главных принципов, лежавших в основе ее работы, предельно прост: основная задача психотерапевта — помочь человеку понять, что его нынешняя модель поведения неэффективна, и попробовать что-нибудь новое. Немудрено, что с таким бэкграундом наша собеседница предпочитала не зацикливаться на ошибках и не цепляться на прошлые неудачи: ни то, ни другое не вписывалось в ее стиль мышления.

Впрочем, хорошо подумав, Мишель все же смогла вспомнить наглядный пример того, что в ее понимании представляла собой терапевтическая катастрофа. “Пожалуй, я расскажу вам не один, а целых два случая. Первый получился скорее забавным, а во втором мне было не до смеху”, — заинтриговала нас она.

Перед тем, как приступить к своему рассказу, Мишель решила немного посвятить нас в контекст ситуации, чтобы мы лучше понимали ее мысли и чувства по поводу происходящего. Должны признаться, мы были удивлены столь созерцательным и теплым стилем ведения беседы в исполнении женщины, славившейся своей прагматичностью и практичностью.

МОМЕНТ ОЗАРЕНИЯ

“Начну с комичной истории. Дело было много лет назад. Я работала в одной из социальных служб. У меня была команда специалистов, где я была своего рода «за старшую». Время от времени мы принимали клиентов в комнате с односторонним зеркалом, так чтобы другие терапевты могли наблюдать за сессией и при необходимости давать рекомендации”, — начала рассказ Мишель.

Она не помнит, наблюдала ли за ней команда в тот конкретный день, тем не менее ее избирательная память сохранила некоторые подробности о клиентах. Нашей собеседнице выпало работать с семьей, где отец постоянно пытался быть в центре внимания во время сессий, создавая немало проблем Мишель, которая в те времена еще не могла похвастаться большим опытом выхода из подобных ситуаций.

“Отец постоянно критиковал свою дочь, и у меня сложилось впечатление, что он не замечает и не ценит ее сильные стороны. Я принялась работать в этом направлении, и вскоре эта семья добилась определенного прогресса, тем не менее на каком-то этапе мы зашли в тупик. После нескольких совершенно бесплодных сессий, не принесших ни малейшего результата, они забросили терапию и перестали ко мне ходить”, — продолжала наша собеседница.

Год спустя та же семья вновь обратилась в социальную службу, только на этот раз им выпало работать не с Вейнер-Дэвис, а с одним из ее коллег, пока сама Мишель наблюдала за процессом из помещения по ту сторону зеркала, чтобы при необходимости высказать альтернативное мнение о случае. Она любила работать в таком формате, который в те времена казался ей наиболее комфортным из возможных.

“Моему коллеге отлично удалось установить контакт с отцом, и в целом дела шли неплохо. А дальше ситуация повторилась: после нескольких продуктивных сессий наступил очередной тупик. Я сидела за зеркалом и наблюдала за их беседой, как вдруг у меня случился самый настоящий момент озарения. Меня внезапно посетила идея, и я не могла взять в толк, как же в прошлый раз я не заметила такое изумительно элегантное решение”.

Когда во время перерыва работавший с семьей терапевт зашел в “зазеркальную” комнату, чтобы проконсультироваться с Мишель и другими наблюдателями, та стремглав бросилась к нему. Гениальная идея настолько распирала Мишель изнутри, что она едва сдерживала себя от нетерпения.

“Сама не знаю, как я упустила из виду такой вариант в первый раз, но я точно знаю, что это оно! Это именно то, что нужно: потрясающее решение, которое наконец-то поможет собрать все элементы сложной семейной динамики в единую картину и заставит их иначе взглянуть на ситуацию.

Послушайте меня внимательно, а еще лучше — запишите. Я хочу, чтобы вы слово в слово повторили им то, что я сейчас скажу”, — лихорадочно говорила Вейнер-Дэвис. Она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока ее коллега искал бумагу и ручку, и старалась не забыть ни единого драгоценного элемента безупречного решения, которое так стройно сложилось у нее в голове. Она надиктовала коллеге все до последнего слова. Никогда еще Мишель Вейнер-Дэвис не была настолько уверена в себе.

“Мое послание вышло достаточно долгим, однако терапевт, проявив едва ли не армейскую выдержку, дисциплинированно записал за мной все, что я хотела сказать семье. Когда он наконец отправился в кабинет, мы замерли в ожидании. Все буквально сгорали от любопытства, думая о том, как же семья воспримет предложенное мною решение”.

Коллега Мишель просто идеально выполнил поставленную задачу. Он сказал все, что нужно, прошелся по каждому пункту решения, расставляя акценты в нужных местах. Вейнер-Дэвис была уверена, что все идет отлично. Семья внимательно слушала специалиста, не отрывая от него глаз, и даже отец вежливо кивал, жадно впитывая каждое слово. Более того, он ни разу не перебил терапевта, что, по мнению Мишель, уже было исключительно добрым знаком. Наконец, коллега закончил читать надиктованный ему текст и выжидающе замолчал. Отец окинул его взглядом, склонил голову на бок и процедил сквозь зубы: “Послушайте, мы уже приходили сюда год назад, и тогда эта женщина — кажется, ее звали Мишель Вейнер-Дэвис — говорила нам то же самое. Мы не повелись на эту уловку тогда, не поведемся и сейчас'.

“Боже правый!” — только и смогла вымолвить Мишель по ту сторону зеркала, сгорая от стыда перед коллегой, которому предстояло разгребать последствия ее выходки. Мы с пониманием засмеялись. Это действительно был исключительно забавный пример, тем не менее история Мишель Вейнер-Дэвис не могла не напомнить нам о похожих проколах. Пожалуй, единственная разница заключалась в том, что нам, в отличие от Мишель, не так часто приходится работать в комнате с фальшивым зеркалом под пристальными взглядами коллег.

УМЕНИЕ СЛУШАТЬ

Возвращаясь к своему рассказу, Вейнер-Дэвис поспешила пояснить: “Судя по всему, я напортачила со своими записями, потому что подобный ответ стал для меня полнейшей неожиданностью”. Эта история напомнила нашей собеседнице далекие времена, когда она была молодым и неопытным новичком на поприще психотерапии. “Я была настолько очарована техниками и методами, что временами не замечала ничего вокруг. Стратегии и модели, которые меня учили применять, занимали все мои мысли. Я была настолько влюблена в них, что часто не слышала ни слова из того, что говорят клиенты. Иногда я не слышала даже то, что говорила сама”, — призналась она.

По словам Вейнер-Дэвис, начинающим терапевтам важно соблюдать баланс и, с одной стороны, в работе с людьми придерживаться четко выверенной, структурированной концептуальной модели, а с другой — не допускать перегибов и не позволять модели целиком и полностью затмевать собой живого человека в кресле напротив, которому специалист стремится помочь. “Когда психотерапевт по уши влюблен в собственные приемы и техники, он забывает слушать клиента и наблюдать за его поведением, а это уже чревато проблемами”, — подчеркнула Мишель.

Эта мысль напомнила Вейнер-Дэвис о втором, куда более поучительном случае, о котором она хотела нам рассказать. Поскольку та самая злополучная сессия носила демонстрационный характер и снималась на видео, Мишель до сих пор часто показывает эту запись на своих семинарах и лекциях, чтобы дать аудитории пример работы с неподатливыми парами. “Раньше я всегда включала студентам эту запись в качестве демонстрации применения моей любимой техники, которая якобы помогла переломить ситуацию и вывести пару на желаемый результат. Только недавно меня осенило, что на самом деле техника совершенно ни при чем. Все изменилось не тогда, когда я применила некий хитрый прием или метод, а когда я наконец удосужилась выслушать того парня! Теперь я включаю эту запись на лекциях в качестве классического примера того, что бывает, когда терапевт слишком полагается на техники и забывает слушать клиента”.

ИГРАТЬ С ЧУВСТВОМ

Нам не терпелось услышать историю профессионального взросления Мишель, которая в итоге привела ее от привычки полагаться исключительно на техники и приемы к понимаю ценности крепких и доверительных отношений с человеком, которому эти техники призваны помочь. Мы уже не раз поражались тому, как наши интервью помогают раскрывать личность знаменитых мастеров психотерапии с совершенно неожиданной стороны, о существовании которой сложно догадаться, читая их статьи и книги. Вторая история, которую решила поведать наша собеседница, стала яркой иллюстрацией этой потаенной грани ее терапевтического таланта, во многом противоречащей тому образу, который можно составить, знакомясь с обширным багажом ее научных работ.

“Пожалуй, я нарушу хронологию и начну свой рассказ не с описания самого случая, а с тех уроков, которые мне удалось из него вынести. Здесь мне хотелось бы сделать небольшое лирическое отступление. В детстве родители отдали меня в музыкальную школу на фортепиано. Мой преподаватель любил повторять: «Мишель, на фортепиано нужно играть с чувством. Пусть мелодия звучит то громче, то тише. Не бойся жать на педали. Вложи в эту музыку душу». К чему это я?” — Вейнер-Дэвис выдержала драматическую паузу, а мы заранее улыбнулись, предчувствуя начало великолепной метафоры.

“Я тогда задумалась о том, что невозможно сыграть пьесу с душой, предварительно не выучив ноты. Признаюсь, в те времена я часто отлынивала и толком не училась играть, так что, садясь за инструмент, думала только о том, как правильно прочитать нотную запись и куда поставить пальцы. Тут было не до души или чувств. Если бы я уделяла больше времени занятиям и заранее отточила технику игры на инструменте, возможно, у меня что-то и получилось бы”, — продолжила наша собеседница.

По словам Мишель, нечто похожее происходит в кабинете терапевта. Только выучив ноты, запомнив правильное положение пальцев на клавишах и привыкнув к инструменту, можно начинать играть, вкладывая в свою музыку душу. “Именно поэтому более опытные специалисты часто называют психотерапию не столько наукой, сколько настоящим искусством”, — сказала она.

Именно по этой причине Вейнер-Дэвис разочаровалась в семинарах и лекциях, куда слушатели приходят ради того, чтобы получить готовую “формулу терапии”. Со временем она поняла, что самыми удачными решениями психотерапевты обязаны не столько приемам и техникам, столько своей эмпатии и чутью, так как именно вложенная душа отличает виртуозное исполнение мэтра от обычной игры по разученным нотам.

Чтобы дойти до такого уровня мастерства, необходимы годы упорных тренировок. Мишель призналась, что, если бы у нее за плечами не было многолетнего опыта, позволившего в совершенстве отточить все приемы и методы, она просто не смогла бы настолько искусно импровизировать. “Я ни в коем случае не хочу недооценивать важность технической стороны вопроса, но я рада, что мне удалось перейти от моделей и стратегий к чему-то большему. Такой подход открывает широкое пространство для маневра и приносит куда больше профессионального удовлетворения. К тому же я уверена, что это благоприятно сказывается на качестве моей работы”, — добавила Мишель. Стало ясно, что для Вейнер-Дэвис техничность и импровизация не являются взаимоисключающими понятиями, а, наоборот, гармонично дополняют друг друга, сплетаясь в едином непрерывном процессе развития.

ПРОСМАТРИВАЯ ЗАПИСИ

Но вернемся к нашему случаю. Мишель Вейнер-Дэвис досталась примечательная пара: жена была педагогом-дефектологом, а муж работал в администрации школы. “Когда женщина начинала рассказывать об их браке, возникало странное ощущение, что она не выдержит и вот-вот пойдет клеить фотографию своего супруга на доску почета. Она по-детски радовалась каждой малейшей подвижке и была настроена до того позитивно, что временами перегибала палку. Мужчина же был ее полной противоположностью. Возможно, отчасти сказалась его работа в школе, передо мной был типичный строгий завуч, вечно всем недовольный. Стоило ей сказать что-то хорошее, как он спешил опровергнуть ее слова. Поскольку в те времена я была новичком в сфере терапии, ориентированной на решение, я была уверена, что моя главная задача заключается в том, чтобы акцентировать внимание клиентов на позитивных сторонах ситуации, и такое поведение ставило меня в тупик”, — вспоминала Мишель.

“Но вы были счастливы в браке. Что в ваших отношениях было тогда, чего нет сейчас?” — вопрошала Вейнер-Дэвис. Вместо того чтобы ответить, как полагается, и вспомнить, как ему было хорошо с женой раньше, завуч заартачился и пустился в жалобы о том, как ему плохо сейчас. Решив, что ее, должно быть, неверно поняли, Мишель предприняла еще одну попытку.

“Да, я понимаю, что сейчас ваши отношения складываются не так, как вам хотелось бы. Однако в прошлом все было по-другому, не так ли? У вас же был такой период, когда вам было хорошо друг с другом?” — Мишель вопросительно кивнула и посмотрела на мужа. Да, так лучше. В этот раз ее вопрос был сформулирован предельно четко. “Ну, да, — протянул супруг, — раньше у нас до такого, конечно, не доходило, но. Как несложно догадаться, после “но” последовала очередная возмущенная тирада, плавно переходящая в бесконечный перечень всего, что его не устраивало в браке. Мишель собрала волю в кулак и попробовала достучаться до завуча в третий раз. Ситуация повторилась.

“В общем, эта запись стоит того, чтобы ее посмотреть, со стороны процесс выглядит впечатляюще, — пояснила Мишель. — В тот момент я решила, что супруг специально уходит от ответа, потому что не желает видеть в ситуации позитив. Я невольно принялась искать ему диагнозы вместо того, чтобы попытаться поставить себя на место мужчины и услышать его историю. Ему было что рассказать, однако я игнорировала его попытки до меня достучаться и следующие несколько сессий продолжала вести себя примерно в том же духе”. Наконец Мишель осознала, что окончательно зашла в тупик, и решила применить технику, которая всегда выручала ее в работе с “трудными” клиентами.

“Я подумала, что муж намеренно сопротивляется процессу, и применила одну уловку. Подчеркнуто серьезно я сказала паре, что меня искренне беспокоит дальнейшая судьба их брака. Что мне редко доводилось работать с настолько запущенными случаями, и я не уверена, что на данном этапе их отношения удастся спасти, так что в их ситуации вряд ли есть смысл продолжать хвататься за соломинку. Я решила намеренно устроить им небольшую встряску в надежде, что это поможет им выйти из тупика.

Когда они пришли ко мне на следующей неделе, мужа было буквально не узнать. От его упрямства не осталось и следа. Он вел себя как настоящий джентльмен. Было чувство, словно за то недолгое время, которое прошло с момента нашей последней встречи, он успел заново влюбиться в свою жену. Я безумно гордилась собой и своим ловким стратегическим приемом”, — призналась Мишель.

Впрочем, со временем наша собеседница пересмотрела свое отношение к этой истории, и теперь, когда Мишель Вейнер-Дэвис показывает эту запись на своих семинарах и лекциях, она в первую очередь обращает внимание аудитории не на технику, а на нечто совсем иное. На каком-то этапе она осознала, что столь неожиданный благотворный эффект стал результатом вовсе не ее хитрого стратегического приема. Как бы парадоксально это ни звучало, но, пытаясь устроить своим клиентам “встряску”, Вейнер-Дэвис невольно произнесла именно то, что мужчина все время безуспешно пытался до нее донести.

“Меня внезапно осенило. В силу своего характера его жена была неисправимой оптимисткой. Я также была зациклена на идее о том, чтобы смотреть вещи позитивно. Должно быть, во время наших сессий мужчина, которому ситуация виделась не такой радужной, чувствовал себя так, словно его обложили со всех сторон. Я напрочь игнорировала его опасения и тревоги. Многие годы я показывала эту запись своим ученикам как классический пример успешной работы с сопротивлением со стороны клиента, пока не осознала, что палки в колеса терапевтическому процессу вставлял как раз не клиент, а я сама”, — подытожила Мишель.

САМЫЙ СУРОВЫЙ КРИТИК

Слушая, как Мишель Вейнер-Дэвис с неподдельным энтузиазмом говорит о собственном провале, мы задумались о привычке не цепляться за прошлое, о которой она сказала в самом начале. Нашей собеседнице действительно было сложно воскресить в памяти детали своих ошибок, поскольку она превосходно научилась анализировать их, а потом без сожалений вычеркивать неприятные воспоминания и спокойно двигаться дальше. Этой способности можно было только позавидовать: как бы мы сами ни старались освоить искусство отпускать, наши успехи на этом поприще по-прежнему оставляли желать лучшего.

Сгорая от любопытства, мы набрались смелости и попросили Мишель рассказать нам, в чем же заключается ее секрет. Одно дело — простить себя за досадную оплошность, допущенную в работе с клиентом тет-а-тет, и совсем другое — отпустить ошибку, совершенную на глазах у целой аудитории. По нашему опыту, едва ли не за каждым семинаром, лекцией в университете, интервью в СМИ или публичным выступлением перед зрителями неизбежно следует шквал сожалений. Голову заполняет рой мыслей о том, что можно или нужно было сделать иначе. “Ах, почему я не сказал то? Ах, зачем я сказал это?” Если неудачные сессии, произошедшие наедине, в большинстве своем постепенно начинают забываться уже спустя первые сутки, то прилюдные провалы часто надолго оседают в памяти и продолжают терзать нас не день и не два.

“Не спорю, я всегда была своим самым суровым критиком, — согласилась Мишель. — Если я на 100 % довольна прочитанной лекцией и уверена, что отработала просто блестяще, я все равно задаюсь вопросом о том, что можно было сделать иначе, как улучшить свои выступления в будущем. А в остальном никакого секрета здесь нет. Нельзя сказать, что в моей карьере не было по-настоящему болезненных провалов. Конечно же, они были. Просто по большей части в глубине души я точно знаю, что во всех своих действиях я руководствуюсь искренним желанием помочь клиентам или научить других психотерапевтов чему-то полезному. Я знаю, что старалась и сделала все, что было в моих силах. Да, временами все получается не так хорошо, как мне хотелось бы, но по крайней мере я не сижу сложа руки. Именно поэтому я обычно стараюсь сосредоточиться на успехах, вместо того чтобы зацикливаться на поражениях”.

Что ж, в этом не было ничего удивительного, особенно если принять во внимание тот факт, что основная идея, на которой строилась терапевтическая модель нашей собеседницы, сводилась к тому, чтобы помочь клиенту сконцентрироваться на том, что у него получается, а не заниматься самобичеванием, смакуя проблемы и невзгоды. Один из принципов Мишель Вейнер-Дэвис как раз и заключался в том, чтобы в своей жизни применять все те приемы, которым она учит других. К примеру, Мишель, заслужено заработавшая себе репутацию главного “борца с разводами”, безмерно гордится собственным браком, в котором ей уже тридцать с лишним лет удается поддерживать теплые и близкие отношения с супругом.

“Мой муж очень мне помогает. Мы вместе через многое прошли, однако он всегда был на моей стороне, так что в его лице у меня есть личная «группа поддержки». Когда меня что-то беспокоит, я всегда могу прийти к нему, и он не просто меня утешит, но даст дельный совет, который поможет сдвинуться с мертвой точки”, — похвасталась Мишель.

“А вообще, — внезапно добавила наша собеседница, — я всегда восхищалась людьми, которые по-настоящему преуспели в своей работе, поскольку к успеху обычно ведет тернистый путь, состоящий из десятков провалов. Пожалуй, именно умение целенаправленно двигаться вперед, не позволяя неудачам сбить тебя курса, и я является главной отличительной чертой успешных людей. Мне это импонирует”.

Мишель решила сделать небольшое лирическое отступление и рассказать нам о том, как однажды она едва не сломалась под грузом навалившихся неудач. Наша собеседница призналась, что как-то раз долго писала одну книгу в надежде на то, что это будет настоящий бестселлер, а в итоге продажи, мягко говоря, оставляли желать лучшего. “В то время я параллельно вела еще несколько проектов, которые вдруг оказались невостребованными. Пожалуй, это был первый случай в моей карьере, когда у меня выдалась настолько черная полоса. На главную неудачу с книгой навалилось несколько мелких неурядиц, и все вместе они чуть не похоронили меня под своим весом. Мне понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя”, — Мишель сделала небольшую паузу и вопросительно посмотрела на нас. Не слишком ли далеко она ушла от темы нашего интервью? Мы поспешили заверить ее, что нас интересуют не только терапевтические катастрофы в работе с клиентами, но и любые неудачи в целом, так как в основе каждой такой ситуации лежит один и тот же принцип. Воодушевившись подобным ответом, Мишель Вейнер-Дэвис решила в качестве приятного бонуса рассказать нам еще одну историю об особо досадном провале, который постиг ее во время демонстрационной сессии на глазах у многотысячной аудитории.

ПРИЛЮДНОЕ ПОРАЖЕНИЕ

“Меня пригласили провести демонстрационную сессию на одной профильной конференции. Я с радостью согласилась, однако предупредила организаторов, что у меня есть несколько условий. Во-первых, я настаивала на том, чтобы тематикой была именно брачная терапия и чтобы мне дали возможность показать свою технику работы с парами. Во-вторых, я просила, чтобы мне дали супругов, которые столкнулись с одной конкретной проблемой, но в целом были настроены сохранить брак. Наконец, мне хотелось, чтобы это была вводная сессия, где клиенты обращаются за помощью к специалисту в первые. В итоге ни одно мое условие не было выполнено. Организаторы предложили мне пару, которая уже какое-то время работала с другим терапевтом, и все бы ничего, если бы они не ошарашили меня совершенно неожиданным запросом.

Просто представьте. Мы сидим на сцене, около тысячи зрителей пристально наблюдают за нами из зала. Я спрашиваю клиентов, что бы им хотелось изменить в своих отношениях, а жена вдруг говорит о том, что у них в семье происходит инцест и они застали свою старшую дочь в постели с ее младшей сестрой!

Из зала раздался дружный вздох изумления. Мне кажется, такого развития событий не ожидали сами организаторы. Я была в шоке и не представляла, что дальше. Впоследствии я много раз мысленно возвращалась к данной ситуации и корила себя за то, что позволила втянуть себя в эту историю. Нужно было сразу сказать, что этот случай не подходит для публичной демонстрации, так как подобные темы лучше обсуждать в более приватной обстановке, и закончить на этом сессию!

Помнится, тем вечером я вернулась домой и в сердцах поклялась себе, что больше никогда в жизни не соглашусь ни на одно прилюдное выступление! Вскоре я успокоилась, однако это действительно был крайне неприятный опыт”, — вспоминала Вейнер-Дэвис.

В общем, мы согласились с тем, что воспринимаемый масштаб неудачи прямо пропорционален количеству людей, ее лицезревших. Нелегко признавать свои ошибки, допущенные в работе за закрытыми дверями, особенно если в результате нашего промаха клиенту причинен вред. Но если неудача настигает нас в присутствии свидетелей — родственников, членов группы, студентов в аудитории, слушателей на конференции, участников семинара или телезрителей — неприятный осадок в виде чувства стыда и разочарования умножается стократно.

В шутку мы поинтересовались у Мишель, доводилось ли ей снова ездить на ту конференцию, и если да, то не приходило ли ей в голову замаскироваться и представиться чужим именем. За первым шуточным вопросом последовал еще один, уже более серьезный: и все же, как нашей собеседнице удается с такой поразительной легкостью прощать себе ошибки? Мы возвращали разговор к этой теме, поскольку с отпусканием прошлого дела у нас обстояли не очень. Если для этого проекта мы берем интервью у лучших психотерапевтов нашего времени, то почему бы не извлечь из этой затеи небольшую личную выгоду и не попросить дружеского совета о наболевшем?

Мишель Вейнер-Дэвис заверила нас, что каждый год неизменно посещает ту злополучную конференцию, однако спешно добавила, что с тех пор избегает прилюдных демонстраций. Любопытно, что Мишель была не первой, кто говорил о проблемах с публичными выступлениями. Многие наши собеседники не раз упоминали о том, что сложная природа демонстрационных сессий, где каждая сторона процесса преследует свои интересы и имеет свою повестку, превращает данный вид деятельности в крайне непредсказуемую, а временами и опасную авантюру.

ВСЕГДА ЕСТЬ ВТОРАЯ ПОПЫТКА

Ладно, с этим разобрались. Нужно признать свою ошибку, извлечь урок и пообещать себе не повторять ее. Но что делать дальше? Как отпустить мысли о своей неудаче и двигаться дальше?

“Раз уж мы заговорили о публичных выступлениях, в каком-то смысле у меня нет выбора. Слишком много обязательств, которые приходится выполнять, так что иногда не остается ничего другого, кроме как сцепить зубы и делать то, что не хочется. Что касается эмоциональной составляющей, то всему свое время. Когда мне надоело изводить себя перечитыванием критики того злополучного провала, я просто позволила себя отвлечься и вспомнить о том, что, несмотря на весь ужас ситуации, о моей работе было и несколько лестных отзывов. Со временем я пришла к выводу, что в положительной обратной связи тоже есть доля истины. Конечно, легче сказать, чем сделать. Критика — это всегда обидно, но мой друг как-то сказал мне: «Знаешь, Мишель, успешность человека всегда измеряется количеством брошенных в него камней». Это было давно, не помню, сколько лет назад, тем не менее эта фраза навсегда отпечаталась у меня в памяти”.

Напоследок мы попросили Мишель Вейнер-Дэвис дать нашим читателям полезный совет или рекомендацию о том, как научиться проще относиться к собственным ошибкам и неудачам.

“Постарайтесь придерживаться одного простого принципа: неудач не существует, есть только полезные уроки на будущее. Было бы слишком эгоистично сидеть сложа руки, сокрушаясь об ошибках, вместо того чтобы успокоиться и подумать о том, как в следующий раз не наступить на те же грабли, поскольку всем всегда дается вторая попытка”.

Глава 23

Общие темы и выученные уроки

Итак, большую часть года мы посвятили тесному знакомству с темой терапевтических катастроф, внимательно выслушивая и пропуская через себя временами трагичные и горькие, а временами забавные истории наших собеседников. Цель этого амбициозного проекта была предельно проста: уговорить выдающихся, знаменитых специалистов, которых в профессиональных кругах принято считать живым воплощением идеала, откровенно рассказать о собственных ошибках, просчетах, промахах и неудачах. Иными словами, нам хотелось, чтобы прославленные мастера психотерапии честно, открыто и публично говорили о своем несовершенстве.

В каком-то смысле этот проект можно назвать мечтой вуайериста. В конце концов, все эксперты, согласившиеся дать нам интервью, прекрасно знали, что мы будем подглядывать в затаенные закоулки их души, задавая до неприличия личные вопросы о теме, которую не принято выставлять напоказ. Мы не были удивлены тем, что многие мастера психотерапии, которых мы изначально пытались привлечь к участию в проекте, вежливо отклонили наше приглашение. Нас, скорее, поразил тот факт, что нашлось без малого две дюжины храбрецов, которые не побоялись рискнуть и рассказать нам свои истории.

ЧЕМ ПОЛЕЗНЫ НЕУДАЧИ

Пожалуй, все участники нашего проекта дружно согласились с тем, что именно умение конструктивно анализировать собственные ошибки во многом помогло им стать теми, кем они являются. Да, возможно, многие выдающиеся психотерапевты — особенно те, кто привык зарабатывать на жизнь, восхищая других историями невероятных успехов, — не так часто в публичной плоскости говорят о своих провалах и неудачах, но это не означает, что они не размышляют о неприятном опыте, оставшись наедине с собой или в компании доверенных друзей.

Итак, по итогам интервью с экспертами и собственных обширных исследований на тему терапевтических катастроф мы пришли к выводу, что умение признавать и конструктивно прорабатывать собственные неудачи несет в себе целый ряд преимуществ.

Неудачи подталкивают к рефлексии. Несколько наших собеседников признались, что на обдумывание некоторых ошибок у них уходили годы, а то и десятилетия. Даже те из них, кто в совершенстве освоил искусство прощать себя и двигаться дальше, по-прежнему расходуют немало времени и сил на то, чтобы понять, в чем же была причина неудачи и как в следующий раз не наступить на те же грабли. Главной отличительной чертой этих людей оказалось искреннее стремление постоянно развиваться и готовность прилагать для этого немалые усилия. А как иначе вырасти над собой, если предварительно не определиться со своими сильными сторонами и слабостями?

Неудачи несут в себе ценную информацию. В психотерапии нет более верного маркера, что специалист что-то делает не так и настало время пересмотреть подходы, чем отсутствие видимого успеха в работе с клиентом. Часто трудности и неудачи становятся для терапевта ценным советчиком, подсказывая, куда свернуть, чтобы добиться желаемого результата. Многие наши собеседники неоднократно говорили о важности построения прочного терапевтического альянса: когда отношения между клиентом и терапевтом выходят на нужный уровень доверия, наши подопечные готовы проявить к нам достаточно снисхождения и терпения, давая время на то, чтобы подобрать нужное сочетание методов, способное действительно изменить ситуацию к лучшему. Некоторые специалисты предпочитают вычеркнуть слово “неудача” из своего лексикона и рассматривают любые проблемы в работе исключительно как временные трудности, не определяющие финальный исход терапии.

Неудачи делают нас более гибкими. Следовать четкой формуле или структурированной модели может каждый. Настоящего эксперта отличает стремление непрерывно развивать и совершенствовать свои методы, будучи готовым при необходимости смело отбросить неработающие приемы и попробовать что-то новое из своего арсенала. Одна из главных идей, которая красной нитью прошла через все наши интервью, заключается в том, что, чем больше гибкости проявляет специалист в своих подходах, тем ниже риск довести ситуацию до разряда терапевтической катастрофы. Впрочем, все это не сводится к простому перебиранию методов и не отменяет необходимости в наличии общего плана терапии, понимании принципов работы и умении подбирать оптимальные стратегии помощи каждому отдельно взятому клиенту.

Неудачи учат нас терпению. Констатировать провал психотерапии можно только тогда, когда либо клиент, либо специалист сдается и опускает руки. Если обе стороны процесса настроены на дальнейшую работу и готовы проявлять друг к другу терпение, не впадая в завышенные и нереалистичные ожидания и прощая друг другу возможные просчеты и ошибки, велика вероятность того, что рано или поздно они все же придут ко взаимно приемлемому решению, каким бы сложным и тернистым ни был этот путь.

Неудачи учат нас смирению. Несколько наших собеседников признались, что одним из главных барьеров, мешавших им в работе, было не что иное, как собственный терапевтический нарциссизм. Некоторые специалисты невольно стремятся всегда стоять на своем, разговаривать с клиентом с позиции авторитета и вечно “доказывать” правильность своих теорий, что на деле мешает услышать человека, сидящего в кресле напротив, и своевременно адаптировать процесс терапии в соответствии с его потребностями. Ошибки и неудачи учат нас лучше понимать собственные ограничения и признавать, что мы не такие уж и “важные птицы”, какими нам хочется себя видеть.

ЧЕМУ НАУЧИЛ НАС ЭТОТ ОПЫТ

Помимо единодушного согласия с тем, что способность признавать свои промахи и готовность честно и открыто о них говорить является необходимым качеством хорошего терапевта, из этого проекта мы вынесли еще несколько важных уроков. В заключительной главе нам хотелось бы вкратце пройтись по основным темам, выводам и идеям, которые более всего отложились у нас в памяти по итогам проведенных интервью.

Что поразило нас больше всего

Уникальная возможность поговорить с умнейшими, опытнейшими и проницательнейшими людьми стала для нас настоящим уроком скромности. Несмотря на то что мы сами, казалось бы, никогда за словом в карман не лезли, невероятное красноречие, уверенная профессиональная манера общения и умение объяснять сложные явления простыми словами, присущие нашим собеседникам, произвели на нас неизгладимое впечатление. Нас поразило не только то, что они говорили, но и то, как они это делали: интонация, громкость, само звучание голоса.

Читая книги, вышедшие из-под пера людей, которые вызвались дать нам интервью, мы восхищались тем, до чего же изящно им удавалось собирать слова в предложения на письме. Что ж, позвольте заверить вас, они не только талантливые писатели, но и одаренные ораторы. Повторимся, нас искренне поразило то, насколько четко и в то же время поэтично наши собеседники формулировали свои мысли, особенно принимая во внимание тот факт, что темой разговора был сложный и неприятный аспект их профессиональной деятельности.

Во-вторых, нам бросилось в глаза то, что подавляющему большинству наших экспертов было намного проще говорить о неудачах, омрачивших их карьеру много лет назад, чем о нынешних проблемах и сложностях. Многие предпочитали рассматривать терапевтические катастрофы как некий исторический феномен, не имеющий отношения к настоящему. Мы восхищены храбростью психотерапевтов, которые добровольно вызвались поучаствовать в этом проекте, однако в то же время несколько разочарованы тем, что некоторые из них не осмелились заглянуть в тему терапевтических катастроф так глубоко, как нам бы того хотелось.

Пожалуй, наиболее приемлемым объяснением подобного феномена является то, что большинству людей намного комфортнее говорить о неприятных ситуациях, которые давным-давно проанализированы, обдуманы и проработаны, чем выставлять на всеобщее обозрение свежие душевные раны. К тому же, как мы и ожидали, некоторые из наших собеседников немало тревожились по поводу поддержания собственного профессионального имиджа. Стоит ли удивляться тому, что люди, которые в основном зарабатывают на жизнь благодаря своему авторитету и репутации, не горели желанием прилюдно показывать себя не в лучшем свете.

Далее, нас поразило и одновременно восхитило то, как много наших собеседников до сих пор искренне любят свою работу и считают психотерапию своим призванием. В частности, данное наблюдение стало настоящим откровением для Джеффри Коттлера, который в свое время столкнулся с сильным выгоранием после многих лет непрерывной практики и только недавно снова начал принимать клиентов.

Наконец, мы были поражены тем, до чего сложно некоторым нашим экспертам было вспомнить подходящий случай терапевтической катастрофы. Несмотря на то что мы заблаговременно разослали им вопросы для интервью, оставив пару недель на подготовку к разговору, несколько наших собеседников все равно затруднялись привести конкретный пример неудачи в работе с клиентами. Что ярко контрастировало с нашим опытом, когда обычно не проходит и недели без досадного инцидента, заставляющего нас искренне пожалеть о своих необдуманных действиях.

Что нас удивило

Было крайне любопытно и необычно наблюдать за тем, как мастера психотерапии проявляют себя с неожиданной стороны и начинают рассуждать о чем-то, что мало согласуется с их теориями. К примеру, в некоторых из наших экспертов, знаменитых преимущественно благодаря своим четко выверенным, структурированным и конкретным моделям, вдруг просыпались ярые гуманисты, и они принимались настаивать на важности терапевтических отношений, эмпатии и заботы. Более того, мы заметили, что многие прославленные теоретики со временем отошли от идей, лежавших в основе их ранних трудов (которые до сих пор широко применяются на нашем поприще в своем первозданном виде), в пользу более глобального и всеобъемлющего подхода с активным заимствованием методов и принципов своих коллег.

Во-вторых, нас удивило то, как яро наши эксперты цеплялись за структуру интервью и с большой неохотой откликались на просьбы отступить от заранее намеченного плана. Подобная нехватка спонтанности, проявившаяся во многих беседах, несколько усложнила нашу задачу, практически лишая нас надежды выудить из собеседника что-нибудь новое и интересное, еще не сказанное ранее. Впрочем, такие меры предосторожности казались вполне естественными, если принять во внимание опасения многих участников, рискнувших ввязаться в эту авантюру и позволить задавать себе личные вопросы.

Наконец, несмотря на то что это было ожидаемо, нас отчасти удивило, до чего нашим собеседникам важны были слова утешения и поддержки во время интервью. Эксперты спрашивали, доводилось ли нам слышать от их коллег истории похлеще, и выражали надежду, что их терапевтическая катастрофа более-менее соотносится с тем, что уже говорили другие. Впрочем, зная себя и понимая, что на месте наших собеседников мы, скорее всего, вели бы себя точно также, мы пришли к выводу, что самым удивительным было наше удивление такой реакцией.

Общие темы

Итак, все наши собеседники единогласно сошлись на то том, что открыто говорить о терапевтических катастрофах важно и нужно. В конце концов, именно анализ собственных ошибок во многом помог им доработать свои идеи и отточить навыки. Зачастую именно опыт неудач сыграл решающую роль в становлении их подходов и повышении их эффективности. Впрочем, большинство интервьюируемых неплохо освоили искусство отпускать неприятные воспоминания и рассматривают провалы и промахи не как трагедию, а как неотъемлемую часть своей работы.

К тому же мы усмотрели любопытную параллель между собственными стилями работы и подходами участников нашего проекта и даже создали на основании этого условную классификацию. Так, некоторые эксперты больше напоминали Джона Карлсона, достаточно быстро забывавшего о собственных промахах и двигавшегося дальше, а другие были чем-то похожи на Джеффри Коттлера, которых тратил немало времени на обдумывание того, как можно было поступить иначе в той или иной ситуации. Эти две категории мы условно обозначили как застревалъщики и забы-валъщики. Самое интересное, что многих представителей последней группы объединяла одна общая черта: они до того привыкли считать ошибки неизбежной составляющей человеческой жизни, что, допустив таковую, просто двигались вперед, не утруждая себя излишним самокопанием.

Сходства и различия историй

Пожалуй, главным сходством, которое прослеживается во всех историях наших собеседников, было своеобразное слияние теорий и активное заимствование идей своих коллег. Подходы, ранее направленные на коррекцию достаточно специфичных симптомов, приобретают более универсальный характер и применяются для работы с более широким спектром проблем. К тому же практически все участники нашего проекта так или иначе упоминали о важности выстраивания доверительных отношений с клиентом и предостерегали читателя от чрезмерного увлечения технической стороной вопроса.

Что же до различий, в первую очередь нам бросилась в глаза разница в формулировках наших собеседников. Бывало так, что четыре-пять экспертов говорили, по сути, об одной и той же идее, но обрамляли ее разными выражениями в соответствии со своей концептуальной моделью. Становится понятно, почему временами нам так сложно находить общий язык друг с другом.

Кроме того, мы не могли не отметить амбициозную тягу к признанию, заметную в словах практически всех участников нашего проекта. Чему удивляться, если временами всем нам не чужда доля здорового честолюбия. Многие наши эксперты уже успели немалого достичь на своем поприще и, будучи на пике карьеры, стремились защитить свое обширное наследие. Пожалуй, отчасти поэтому им было настолько сложно отвечать на наши вопросы о собственных недостатках и совершенных ошибках. Именно в этом, видимо, и кроется главная причина того, почему они выбирали для интервью либо давние случаи, где запросто могли объяснить причину проблемы, либо ситуации, ставшие следствием влияния внешних, не зависящих от их воли, обстоятельств.

Мы невольно задумались о том, до чего же редко приходится слышать из уст специалистов такие простые и банальные фразы: “Да, я допустил ошибку. Это сугубо моя вина. Нет, я совершенно не ожидал такого. Понятия не имею, почему это случилось”. Вместо того чтобы просто признать свое поражение, мы склонны жонглировать бесконечными оправданиями, искать козлов отпущения, винить обстоятельства, преуменьшать свою роль в ситуации, придумывать замысловатые объяснения произошедшего и наивно убеждать себя (а заодно и других) в том, что в будущем мы сможем предотвратить подобные терапевтические катастрофы.

Что нового мы узнали о психотерапии

В первую очередь мы узнали, что ничего не знаем и вообще мало что понимаем в нашей нелегкой работе. Пока мы слушали, как выдающиеся мастера рассказывают о том, что и как они делают, нас до глубины души поразило, насколько невероятные знания этих людей превосходят наш опыт. С другой стороны, наши беседы помогли Джону еще больше утвердиться в мысли, что его подходы могут смело конкурировать с любыми другими моделями и теориями. Никогда еще Джон Карлсон так не гордился собственными методами работы с клиентами и результатами, которые они приносят. Ему выпадала возможность тесно сотрудничать со многими из наших именитых экспертов, тем не менее он до сих пор остается верным своим идеям и считает себя невосприимчивым к их чарам.

Что нового Джеффри узнал о Джоне

Я, Джеффри Коттлер, в очередной раз удостоверился в том, что могу всецело доверять своему напарнику и что это сущее удовольствие — работать с человеком, который буквально читает мои мысли. Меня до глубины души покорило поразительное умение Джона внимательно слушать и слышать собеседника. Наконец, я искренне завидую его способности не делать поспешных выводов. Признаюсь, что, невзирая на давнюю дружбу с большинством участников нашего проекта, временами я терял самообладание. Однако каждый раз, когда меня переполняла досада или во мне просыпался критик, Джон неизменно приходил на выручку и спешил разрядить ситуацию своим беспредельным пониманием и сочувствием. Во время совместной работы над этим проектом мой напарник подал мне в этом плане превосходный пример, которому я твердо намерен следовать.

Еще я до сих пор удивляюсь тому, до чего же по-разному мы с Джоном распоряжаемся своим временем. Я изначально знал, что едва ли не вся жизнь моего напарника педантично разбита на короткие получасовые слоты, однако не ожидал, что у нас уйдут недели на то, чтобы согласовать наши графики и выкроить время для интервью. Мне стало любопытно, как Джону удается столько работать, одновременно тянуть на себе так много разных задач и вообще жить в столь напряженном ритме. Наблюдая за ним, я клятвенно пообещал себе немного перекроить свое расписание и высвободить побольше времени для досуга. Вряд ли я когда-нибудь пришел бы к такому решению, если бы мне не представилась редчайшая возможность мельком заглянуть в мир другого человека, пользующегося моим безмерным уважением и восхищением.

Что нового Джон узнал о Джеффри

Я, Джон Карлсон, искренне благодарен Джеффри за его проницательность, безграничное сострадание и заботу об окружающих. Мне всегда нравилось наблюдать за тем, как ему удается давать людям пищу для размышлений и подталкивать их к более глубокому самоанализу. Не знаю ни одного другого человека, который умел бы переводить тему разговора на личный уровень лучше, чем это делает Джеффри.

А еще я узнал, что моему напарнику важно, чтобы в нем нуждались и его считали полезным. Я заметил, что иногда он перегибает палку и слишком сильно волнуется по этому поводу. Но, что поделаешь, Джеффри такой, какой он есть.

Не считая этого, за время нашего проекта мой напарник в очередной раз показал себя легким на подъем, веселым и приятным в общении человеком. Иногда Джеффри бывает непредсказуем и может вытворить что-нибудь неожиданное к немалому удивлению окружающих, он буквально подкупает своей спонтанностью и креативностью, и этого у него не отнять. Джеффри Коттлер — один большой комок энергии и энтузиазма со множеством разнообразных интересов, который просто обожает выходить за рамки обыденности во всем, что делает.

Наконец, я узнал, что, ко всему прочему, Джеффри еще и одаренный писатель, способный не просто жонглировать словами, но творить с их помощью настоящую магию. Несмотря на то что основной материал для каждой главы нам во время интервью предоставили наши собеседники, именно Джеффри был тем, кто сумел оживить повествование и превратить сухой текст в настоящую увлекательную историю.

Что нового мы узнали о себе

После без малого двух дюжин интервью с выдающимися психотерапевтами, которые с такой радостью и энтузиазмом рассказывали о работе с клиентами, я, Джеффри Коттлер, решил вернуться к активной практике. В последнее время из-за плотного графика поездок я практически полностью прекратил вести регулярный прием, однако теперь планирую его возобновить. Нет, не так. Не просто планирую, а с нетерпением жду того момента, когда двери моего кабинета снова откроются для клиентов.

А еще, наблюдая за людьми, которые вызывают у меня искреннее восхищение, я понял, что мне еще предстоит работать над собой: мне нужно научиться внимательнее слушать и больше сочувствовать собеседникам. Данный опыт наглядно показал мне, насколько я склонен принимать защитную позу и огрызаться в ответ, стоит человеку с другими взглядами поставить под сомнение (или начать высмеивать) мои теории и принципы. Я изначально знал, что у меня есть определенные трудности с восприятием критики, однако именно наш проект во многом открыл мне глаза на эту проблему. Впрочем, я понял, что у меня есть и немало сильных сторон, где я с легкостью любому дам фору. Я начал по-новому ценить собственную гибкость и открытость к новым идеям.

А я, Джон Карлсон, осознал, что нужно относиться к себе более снисходительно и учиться прощать себя за допущенные ошибки и терапевтические катастрофы. Благодаря этому проекту я отыскал в себе больше смелости для того, чтобы посмотреть в лицо своим недостаткам, и теперь я намного меньше боюсь оступиться. К тому же я вдруг заметил, что в последнее время мой график сделался слишком напряженным и плотным. Я привык не терять времени даром и хвататься за все задачи одновременно, это помогает мне чувствовать себя более продуктивным. Благодаря этому проекту я понял, что не просто сам так живу, но невольно пытаюсь навязывать свой ритм окружающим. Далеко не всем людям это комфортно, и, возможно, я только что открыл одну из главных причин большинства моих терапевтических катастроф. Впрочем, это откровение не отменяет того факта, что я по-прежнему не могу взять в толк, почему другие люди ведут себя настолько расслабленно и не желают хоть немного поддать газу.

Самое сложное для Джеффри

Мне всегда было намного проще говорить о работе, чем о личных переживаниях, так что, отвечая на этот вопрос, я, пожалуй, начну со сложностей профессионального характера. Наиболее затруднительной частью проекта для меня было разговорить наших собеседников, убедить их заглянуть глубже внутрь себя и рассказать нам больше, чем они изначально планировали. Я столкнулся со своего рода парадоксом: задача наших экспертов заключалась в том, чтобы утаить от меня как можно больше подробностей и отделаться от моих вопросов, а моя задача состояла в том, чтобы выудить из них максимум информации. Время от времени я испытывал искреннее разочарование и досаду, когда у меня не получалось справиться с этой задачей так хорошо, как мне хотелось бы. Что немудрено, завышенные ожидания всегда были одной из моих главных бед, сколько я себя помню.

Теперь поговорим о более личной стороне вопроса. Во время общения с именитыми экспертами, вызывавшими у меня неподдельное восхищение, во мне вдруг проснулось острое желание быть замеченным и услышанным своим “кумиром”. Пожалуй, это стало очередным проявлением моих давних проблем, вращавшихся вокруг потребности в одобрении и признании, которые в свое время и привели меня на поприще изучения терапевтических катастроф и превратили в отъявленного трудоголика.

Признаться, меня удивило то, до какой степени наши эксперты меня не замечали. Кажется, за время всех наших интервью ко мне всего два или три раза обратились по имени. Поначалу я чувствовал себя невидимкой или, в лучшем случае, третьим лишним. Я из кожи вон лез, чтобы поддеть участников провокационным вопросом, чтобы они обратили на меня внимание. Впрочем, как бы я ни старался, большинство наших собеседников были настолько погружены в собственные размышления, что едва ли замечали мое присутствие.

Пожалуй, одна из причин такого вопиющего безразличия скрывалась в структуре наших бесед, которые были ограничены во времени, так что нам приходилось бережно расходовать каждую минуту. С другой стороны, большинство участников проекта были или близкими друзьями, или давними знакомыми Джона, и при этом совсем не знали меня. Я прекрасно понимал, что многие из них вызвались поучаствовать в этой затее исключительно благодаря личным связям с моим напарником, тем не менее меня неприятно удивил (и в чем-то обидел) тот факт, что всего несколько экспертов изъявили желание, пусть поверхностно, со мной познакомиться.

Впрочем, в глубине души меня мучают подозрения, что эта досадная ситуация существует исключительно в моем воображении и я выдумал ее под влиянием личных проблем, вскользь упомянутых в разделе Что нового мы узнали о себе. Честно говоря, мне всегда было неприятно признавать и тем более выставлять на показ неприглядную сторону собственной личности, которая вечно стремится конкурировать с окружающими и мериться авторитетом с лучшими специалистами в отрасли. Я предпочел бы куда меньше волноваться о том, что обо мне думают другие, но, к сожалению, это получается далеко не всегда, причем “не всегда” еще мягко сказано.

Это была не единственная сложность, с которой мне довелось столкнуться в работе над книгой. Во время наших интервью с экспертами для меня достаточно остро встала проблема так называемого “права собственности” на идеи и теории. Я знаю, что этот момент чувствителен не только для меня, но и для многих наших собеседников, и в начале данной главы мы уже упоминали о том, насколько важно им было отстаивать свое наследие. Беда в том, что вместо обсуждения терапевтических катастроф некоторые эксперты тратили большую часть драгоценного времени, отведенного на наш разговор, на продвижение своих теорий и методов. В итоге интервью превращалось в своеобразную проповедь, где собеседник изо всех сил старался нести в народ “слово истины” о собственных подходах и концепциях, публично “застолбив” свое авторство.

Я посвятил изучению темы терапевтических неудач последние двадцать лет, и мне, конечно, было любопытно послушать, как другие люди на свой манер пересказывают все то, о чем я когда-то писал. Я не сомневаюсь, что каждый из них пришел к подобным выводам своим путем, тем не менее этого логического понимания было недостаточно для того, чтобы успокоить внутренний голос, кричавший в моей голове о том, что это мои идеи, их придумал я, только я, и никто другой. Видите? Все снова сводится к теме признания, желания быть замеченным и услышанным.

Наконец, по итогам наших бесед я осознал, что мне еще предстоит работать над тем, чтобы научиться отпускать собственные терапевтические катастрофы (равно как и прочие ошибки, допущенные в других сферах жизни). Мне невольно бросилось в глаза то, с какой легкостью многие (если не все) наши собеседники прощали себя за неудачи и без сожалений двигались дальше. Я же, в отличии от них, склонен подолгу зацикливаться на своих промахах, прокручивать их в голове снова и снова, распекая себя за неосмотрительность и недальновидность.

К примеру, недавно я переехал в другой город и устроился на административную должность в новом учебном заведении. Я еще не успел здесь освоиться, большую часть времени пребываю в полной растерянности и понятия не имею, что делаю. Мне дали всего несколько недель на то, чтобы привыкнуть к новой культуре, выучить новые институционные процедуры, политики и нормы, перезнакомиться с сотнями людей и разобраться с новой работой, которой до меня никто не занимался, поскольку эта должность не была занята несколько лет. Несмотря на то что я обожаю подобные вызовы (и сама работа пришлась мне по вкусу), в подобной обстановке я каждый день совершаю десятки глупейших ошибок. Я даю неправильные советы студентам (что немудрено, если принять во внимание тот факт, что я едва успел выучить их имена и до сих пор не знаю, кто на каком курсе). Предполагается, что я должен руководить другими преподавателями, но поскольку я сам недавно вышел на работу, я не успел ознакомиться с их личными делами. В общем, можете себе представить!

Так вот, недавно я решил написать электронное письмо подруге и рассказать ей, как у меня идут дела на новом месте (преимущественно хорошо), каковы мои впечатления от новых коллег (преимущественно великолепные) и с какими вызовами мне довелось столкнуться (длинный список проблем и сложностей). Написать-то я написал, а когда дело дошло до отправки сообщения, я нажал не ту кнопку и вместо подруги случайно разослал сие творение всем сотрудникам нашего факультета. Да, в этом письме не было ничего, что я не мог бы сказать им при личной встрече. Да, это вполне простительная ошибка для человека, который еще не успел освоиться с новой операционной системой после долгих лет работы на Macintosh. Вряд ли такого невинного промаха было бы достаточно для того, чтобы выставить себя дураком (вы бы знали, сколько раз я мысленно повторял эту фразу). Нет, чисто техническая оплошность в работе с компьютером ничего не говорит о моей компетентности как специалиста (эту фразу я твердил про себя сотни раз, как отче наш). С тех пор прошло несколько месяцев, а я никак не могу выкинуть из головы это досадное происшествие.

Горжусь ли я этим? Нет, нет и еще раз нет! Стоит ли мне вернуться в психотерапию, чтобы проработать эти вопросы? Пожалуй, не помешает. Я решил затронуть эту тему только в качестве наглядной иллюстрации того, насколько глубоко на меня повлиял этот проект. Истории выдающихся специалистов о том, как они разбирались со своими ошибками, привели меня к выводу, что настало время учиться принимать собственные недостатки. Только, если мне это удастся, придется искать другие темы для будущих книг, но спишем эти невеселые мысли на мое внутреннее сопротивление.

Работая над этим проектом, в качестве приятного бонуса я словно прошел курс психотерапии от двадцати лучших специалистов своего времени. Так получилось, что я невольно примерял каждое сказанное ими слово на себя, неустанно задавая себе вопрос о том, как их истории соотносятся с моей жизнью. А поскольку тема неудач и терапевтических катастроф играет в моей жизни настолько значимую роль, этот проект стал для меня важным шагом на пути личного и профессионального роста. Пожалуй, теперь мне потребуется не один год на то, что переварить всю информацию, которую я пропустил через себя в течение последних нескольких месяцев.

Самое сложное для Джона

Честное слово, для меня этот проект выдался совсем несложным. Наоборот, это было сплошное удовольствие и приятная возможность отвлечься от всего остального, что обычно происходит в моей жизни. Работать с нашими экспертами было легко и приятно, а их покладистость и открытость к сотрудничеству превзошли все мои ожидания.

Пожалуй, единственным, что омрачало эту радужную картину, была необходимость выступать молчаливым свидетелем страданий и сожалений наших собеседников, которые изливали перед нами душу, рассказывая горькие истории своих поражений. Мне отчаянно хотелось протянуть им руку помощи, утешить, успокоить и заверить, что все в порядке. Постоянно приходилось прикусывать язык и держать себя в руках, чтобы ненароком не забыть о том, что я пришел сюда брать интервью, а не заниматься психотерапией с коллегами.

А еще меня немного разочаровал тот факт, что ответы на наши вопросы иногда были слишком поверхностными и мне все-таки не удалось уговорить некоторых экспертов копнуть глубже и открыть все свои скелеты в шкафу.

Что же такое терапевтическая катастрофа

Итак, наши собеседники предложили нам несколько разных определений понятия терапевтический катастрофы, или клинической неудачи. Несмотря на то что во всех дефинициях есть общие элементы и темы, когда мы попытались систематизировать их и свести все версии воедино, у нас на руках оказалась почти дюжина разных точек зрения на одну и ту же проблему.

• Терапевтическая катастрофа наступает, когда психотерапевт не слышит клиента и слишком зацикливается на собственных планах и задачах (Арнольд Лазарус, Вайолет Оклендер).

• Это ошибка, которую специалист повторяет снова и снова (Джон Карлсон, Мишель Вейнер-Дэвис).

• Следствие отсутствия гибкости и нежелания вовремя корректировать свой подход (Рэй Корсини, Джон Норкросс, Пегги Пэпп, Дик Стюарт).

• Ситуация, когда психотерапевт не понимает, что делает (Арт Фриман).

• Закономерный результат высокомерия, чрезмерной самонадеянности и нарциссизма специалиста (Арт Фриман, Билл Глассер, Арни Лазарус).

• Терапевтическая катастрофа сопровождается внутренним чувством профессиональной несостоятельности (Сэм Глэддинг, Джеффри Коттлер, Майкл Хойт, Пегги Пэпп).

• Терапевтическая катастрофа наступает, когда терапевту не удается выстроить прочный альянс с клиентом (Билл Глассер, Арни Лазарус, Сью Джонсон, Джеффри Коттлер).

• Это следствие применения устаревших методов (Лен Сперри, Джон Грэй).

• Негативный результат для клиента (Майкл Хойт, Стив Лэнктон, Скотт Миллер, Дик Стюарт).

• Терапевтическая катастрофа наступает, когда проблема контрпереноса выходит из-под контроля (Пэт Лав, Джон Норкросс, Дик Шварц, Лен Сперри).

• Это результат ошибочных предположений (Фрэнк Питтман, Фрэнсин Шапиро).

Несмотря на то что каждый из наших экспертов во время интервью акцентировал внимание на отдельных аспектах клинической неудачи, которые субъективно считал наиболее важными, думаю, все согласились бы с тем, что каждый пункт из перечня выше можно считать верным маркером терапевтической катастрофы.

Подведем итоги: терапевтическая катастрофа — это исход терапии, который клиент, специалист или обе стороны процесса находят сугубо неудовлетворительным, а причиной подобного неудовлетворительного результата являются систематические ошибки, просчеты и промахи со стороны психотерапевта.

В каком-то смысле терапевтические катастрофы вездесущи, поскольку как бы мы ни старались, никому из нас не удастся оправдать собственные завышенные ожидания и достичь совершенства. В подавляющем большинстве случаев эффект наших вмешательств оказывается не таким явным и выраженным, как нам бы хотелось. Как бы мы к этому ни стремились, у нас никогда не получится исполнить на практике наши приемы и техники так безупречно, как это рисует наше воображение. Мы обречены терпеть неудачи, и нам не остается ничего другого, кроме как смириться с собственным несовершенством. Так что, если мы будем рассматривать клиническую неудачу как неудовлетворительный результат работы с точки зрения специалиста, между терапевтической катастрофой и психотерапией как таковой придется поставить знак равенства.

С другой стороны, есть одно “но” (куда же без него). Что бы мы ни делали, в подавляющем большинстве случаев наши действия все равно приносят клиенту определенную пользу, даже если эффект получается не таким, как мы рассчитывали. Так что в каком-то смысле любой исход психотерапии можно считать по-своему успешным. Все зависит от того, под каким углом посмотреть на этот вопрос.

Наконец, по итогам проделанной работы мы пришли к одному очень важному выводу: в подавляющем большинстве случаев умение открыто и честно признавать свои ошибки укрепляет отношения и повышает уровень доверия в них. Зачем далеко ходить, подумайте о том, как менялось ваше отношение к нам и к нашим экспертам по мере чтения книги. Каков будет ваш вердикт, уважаемый читатель? Смотрите ли вы на нас сейчас, после всех откровений, со смесью презрения и скептицизма? Или, может быть, наши признания расположили вас к нам и заставили чуть больше проникнуться доверием к авторам? Честное признание собственных недостатков и неудач зачастую вызывает любопытную реакцию со стороны окружающих, диаметрально противоположную той, которой мы привыкли бояться. Главное — найти в себе достаточно смелости, чтобы начать этот непростой разговор.

Дальнейшие перспективы

Что ж, уважаемые читатели, нам остается надеяться, что наши усилия не были напрасными и благодаря этой книге вам станет чуточку проще анализировать допущенные ошибки, учиться на них и открыто говорить о собственных неудачах, вместо того чтобы стыдливо держать их в тайне, прятать в темных уголках памяти и с криком просыпаться по ночам после очередного кошмара о разоблачении.

Возможно, наш проект помог вам осознать, что неудачи — неотъемлемая часть человеческой жизни в целом и стези психотерапевта в частности. Истории наших именитых собеседников доказывают, что от просчетов и промахов не застрахован ни один специалист. Оглянитесь вокруг. Кто знает, возможно, ваша следующая терапевтическая катастрофа уже поджидает вас за углом.

Список литературы

1. Bugental, J.F.T. (1988). What is failure in psychotherapy? Psychotherapy, 25, 532–535.

2. Coleman, S.B. (Ed.). (1985). Failures in family therapy. New York: Guilford.

3. Conyne, R.K. (1999). Failures in group work. Thousand Oaks, CA: Sage.

4. Estrada, A.U., & Homes, J.M. (1999). Couples perception of effective and ineffective ingredients in marital therapy. Journal of Sex and Marital Therapy, 25,151–162.

5. Hill, C.E., Nutt-Williams, E., Heaton, K.J., Thompson, B.J., & Rhodes, R.H. (1996). Therapist retrospective recall of impasses in long-term psychotherapy: A qualitative analysis. Journal of Counseling Psychology, 43, 207217.

6. Hollon, S.D. (1995). Failure in psychotherapy. Journal of Psychotherapy Integration, 5(2), 171–175.

7. Keith, D.V., & Whitaker, C.A. (1985). Failure: Our bold companion. In S.B. Coleman (Ed.), Failures in family therapy (pp. 8-23). New York: Guilford.

8. Kottler, J.A. (2001). Making changes last. New York: Brunner/Routledge.

9. Kottler, J.A., & Blau, D.S. (1989). The imperfect therapist: Learning from failure in therapeutic practice. San Francisco: Jossey-Bass.

10. Kottler, J.A. (1993). On Being a Therapist. New Jersey: John Wiley & Sons. (Джеффри А. Коттлер. О профессии психотерапевта, пер. с англ., ООО “Диалектика”, 2022.)

11. Рарр, Р. (1985). Foreword. In S.B. Coleman (Ed.), Failures in family therapy. New York: Guilford.

12. Robertiello, R.C., & Schoenewolf, G. (1987). 101 common therapeutic blunders: Countertransference and counterresistance in psychotherapy. Northvale, NJ: Jason Aronson.

13. Stiles, W.B., Gordon, L.E., & Lani, J.A. (2002). Session evaluation and the session evaluation questionnaire. In G.S. Tryon (Ed.), Counseling based on process research: Applying what we know (pp. 325–343). Boston: Allyn and Bacon.

Примечания

1

Уильям Глассер скончался 23 августа 2013 г., в Лос-Анджелесе, шт. Калифорния, США. — Примеч. ред.

2

Элмер Фадд — мультипликационный герой по прозвищу Умник (хотя по сюжету не очень умен), один из персонажей анимационного сериала Looney Tunes, пародирующего мультфильмы студии Уолта Диснея. Цель Элмера Фадда — охота на кролика Багза, но обычно охота заканчивается ранениями самого охотника или других героев. — Примеч. ред.

3

Вирджиния Сатир (1916–1988) и Карл Уитакер (1912–1995) — американские психотерапевты, оказавшие огромное влияние на развитие семейной психотерапии и, по сути, бывшие ее зачинателями. — Примеч. ред.

4

“Безумный Макс” — австралийский боевик-антиутопия 1979 г. режиссера Джорджа Миллера с Мелом Гибсоном в главной роли. — Примеч. ред.

5

Гарри Стек Салливан (1892–1949) — американский психолог и психиатр, представитель неофрейдизма, основатель интерперсонального психоанализа, в основу которого он заложил три принципа, заимствованные из биологии: принцип коммунального (общественного) существования, принцип функциональной активности и принцип организации. — Примеч. ред.

Content

Коттлер Джеффри А. и др Терапевтическая катастрофа. Мастера психотерапии рассказывают о самых провальных случаях в своей карьере

Терапевтическая катастрофа. Мастера психотерапии рассказывают о самых провальных случаях в своей карьере Джеффри А. Коттлер, Джон Карлсон

Об авторах

Предисловие

КОГДА ВСЕ ИДЕТ НЕ ТАК

УЧАСТНИКИ ПРОЕКТА

МЕТОДОЛОГИЯ

Благодарности

Введение Хорошо, плохо, ужасно Параметры терапевтической катастрофы

ВЫБОР ЛУЧШЕГО ДУБЛЯ

ОТ ВИДЕОУРОКОВ — К КНИГЕ

ЧТО ТАКОЕ ТЕРАПЕВТИЧЕСКАЯ КАТАСТРОФА

УЧИМСЯ НА СВОИХ ОШИБКАХ

Глава 1 Тут такое дело Джеффри А. Коттлер

ПОЧЕМУ СЕССИЯ ПРОВАЛИЛАСЬ

УРОКИ ИЗ ДАННОГО ОПЫТА

Глава 2 Неоконченные истории Джон Карлсон

СООТВЕТСТВИЕ СВОИМ ОЖИДАНИЯМ

БОРЬБА С КОМПЛЕКСОМ НЕПОЛНОЦЕННОСТИ И НАРЦИССИЗМОМ

ПРИМЕР ТЕРАПЕВТИЧЕСКОЙ КАТАСТРОФЫ

УРОК НА ТЕМУ ГРАНИЦ

НЕДАВНИЙ СЛУЧАЙ

Глава 3 Прилюдное унижение Пегги Пэпп

НА ГЛАЗАХ У ТЫСЯЧИ СВИДЕТЕЛЕЙ

ДАВЛЕНИЕ СО ВСЕХ СТОРОН

ОШИБКИ И ПРОСЧЕТЫ

РАБОТА НАД ОШИБКАМИ

ОЖИДАНИЯ

ПОЧЕМУ ВСЕ ПОШЛО НЕ ТАК

СМИРЕНИЕ И МУЖЕСТВО

ПО ЗРЕЛОМ РАЗМЫШЛЕНИИ

Глава 4 Изрядная порция скромности Арнольд А. Лазарус

КОМПЛЕКС НЕПОГРЕШИМОСТИ

СПИСОК ГРЕХОВ

БЛИЖЕ К ДЕЛУ

БАНАЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ КОНТРПЕРЕНОСА

СДЕЛАННЫЕ ВЫВОДЫ

УРОКИ ДЛЯ ДРУГИХ ТЕРАПЕВТОВ

БОРЬБА С КОМПЛЕКСОМ НЕПОГРЕШИМОСТИ

Глава 5 Вынести урок и простить себя Вайолет Оклендер

ЕСЛИ НЕ НА ПОЛЬЗУ КЛИЕНТУ, ТО ХОТЯ БЫ НА ПОЛЬЗУ СЕБЕ

ВПЕРЕДИ ПАРОВОЗА

ЕЩЕ ОДИН ВОПРОС БЕЗ ОТВЕТА

КОГДА ПОНИМАНИЯ НЕДОСТАТОЧНО

ВЫУЧЕННЫЕ УРОКИ

ИСКУССТВО ПРОЩЕНИЯ

Глава 6 Конфликтная часть меня Ричард Шварц

АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВЗГЛЯД НА ЯВЛЕНИЕ ПЕРЕНОСА

ГЛАВНЫЙ ВИНОВНИК ПРОБЛЕМ

Я БЫЛ НЕ ГОТОВ

С БОЛЬНОЙ ГОЛОВЫ НА ЗДОРОВУЮ

РАБОТА С СОБСТВЕННЫМИ “Я”

НЕБОЛЬШОЙ ДРУЖЕСКИЙ СОВЕТ

ИСКУССТВО ИЗВИНЯТЬСЯ

РАБОТА С СОПРОТИВЛЕНИЕМ

Глава 7 Жду не дождусь, пока вы уйдете Уильям Глассер

ОГЛЯДЫВАЯСЬ НАЗАД

В РАСТЕРЯННОСТИ

АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ВАРИАНТЫ

ЧТО-НИБУДЬ ИЗ НЕДАВНЕГО

РАЗБЕРЕМСЯ С ТЕРМИНОЛОГИЕЙ

ДЕМОНСТРАЦИЯ ОШИБОК

НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ

ДОКТОР ГЛАССЕР, ПРОСЫПАЙТЕСЬ!

ПЛАНЫ НА БУДУЩЕЕ

Глава 8 Говорить с клиентом на его языке Стивен Лэнктон

ОНИ ЕЩЕ НЕ ОСОЗНАЛИ СВОЙ ШОК

“ПОСЛУШАЙ МЕНЯ, СЫНОК”

КАТАСТРОФА ИНОГО РОДА

ПОЩЕЧИНА ПРОФЕССИОНАЛЬНОМУ ЧУТЬЮ

ЧУВСТВО УЯЗВИМОСТИ

Глава 9 Правила техники безопасности Фрэнсин Шапиро

ОШИБКА СКРИНИНГА

ИЗМЕНЕНИЕ ПРОЦЕДУРЫ

ОТ ЧАСТНОГО К ОБЩЕМУ

ГРУЗ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

НА ОШИБКАХ УЧАТСЯ

Глава 10 Не зацикливаться на одном подходе Рэймонд Корсини

КОМБИНАЦИИ МЕТОДОВ

ОШИБКИ ПРОШЛОГО

ПОЗИТИВНЫЙ ВЗГЛЯД НА ПРЕДМЕТ

СМЕНА РЕПЕРТУАРА

Глава 11 Терапевтическая катастрофа глазами клиента Джон Грэй

НЕГАТИВНЫЙ ОПЫТ

СЛЕДОВАНИЕ ФОРМУЛАМ

ПУБЛИЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ — ПОСЛЕ ЛИЧНОЙ ПРОРАБОТКИ

ЗНАТЬ НЕ ПОНАСЛЫШКЕ

Глава 12 Я часто иду на риск Фрэнк Питтман

ТАК МАЛО ВРЕМЕНИ И ТАК МНОГО ОШИБОК

ЛОЖНЫЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ

ОТВЕТСТВЕННОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ

ПРИНЯТИЕ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА СВОИ ОШИБКИ

ЦЕЛЕБНЫЙ ДИСКОМФОРТ

Глава 13 Поворот не туда Сэм Глэддинг

В ОЖИДАНИИ

ОБУЗДАТЬ ЭМОЦИИ

ПРЕДУГАДАТЬ ПОСЛЕДСТВИЯ

ЖЕМЧУЖИНЫ МУДРОСТИ

Глава 14 Острое чувство беспомощности Сьюзан Джонсон

МАГИ И ЯСНОВИДЯЩИЕ

ОТСУТСТВИЕ КОНТАКТА

Я УМЫВАЮ РУКИ

СЛОЖНОСТЬ И НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ

ПИЩА ДЛЯ РАЗМЫШЛЕНИЙ

Глава 15 Прислушиваясь к голосу интуиции Пэт Лав

ВНЕ СЕБЯ

ПОТЕРЯ КОНТРОЛЯ

ДОВЕРЯТЬ СЕБЕ

Глава 16 Мы не так умны, как нам кажется Артур Фриман

ОДИН ИЗ НАС ДОЛЖЕН ПОНИМАТЬ НАПРАВЛЕНИЕ ДВИЖЕНИЯ

ХУДШИЙ ИЗ ХУДШИХ

НЕДООЦЕНЕННАЯ СИЛА ВЛИЯНИЯ

ПОНЯТЬ И ПРОСТИТЬ

СОВЕТЫ КОЛЛЕГАМ

ДВЕНАДЦАТЬ ПРИЗНАКОВ ТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО НАРЦИССИЗМА

Глава 17 Пятьдесят минут чистой враждебности Джон Норкросс

ХУДШЕЕ, ЧТО Я ПОВИДАЛ

СТЫД И СМИРЕНИЕ

ОГЛЯДЫВАЯСЬ НАЗАД

РЕЗУЛЬТАТ ТЕРАПИИ ОПРЕДЕЛЯЕТ КЛИЕНТ

МОРАЛЬ СЕЙ БАСНИ

Глава 18 Переход на личности Лен Сперри

ПРЕВРАТНЫЕ СУЖДЕНИЯ

ОТ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО К ЛИЧНОМУ

ПЕРЕИГРАТЬ СИТУАЦИЮ

СЕМЕЙНАЯ ДРАМА

Глава 19 Нужно было сразу догадаться Скотт Миллер

НЕУДАЧА — ДВИГАТЕЛЬ ПРОГРЕССА

НЕУДАЧИ И “НЕУСПЕХИ”

ПОСТТРАВМАТИЧЕСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

“ПОМОЩЬ ЗАЛА”

В ПОИСКАХ ОШИБКИ

ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ

В ПЛЕНУ У СОЖАЛЕНИЙ

ВНИМАНИЕ К ПАТТЕРНАМ

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Глава 20 Пелена перед глазами Майкл Ф. Хойт

НЕПРИЯТНОЕ ПОСЛЕВКУСИЕ

ДО БЕЛОГО КАЛЕНИЯ

РАЗБОР ПОЛЕТОВ

ОБЪЕМНОЕ ЗРЕНИЕ

ДАЖЕ ХОРОШИЕ ТЕРАПЕВТЫ СОВЕРШАЮТ ОШИБКИ

Глава 21 Завышенные ожидания Ричард Б. Стюарт

СПЕКТР ТЕРАПЕВТИЧЕСКИХ КАТАСТРОФ

КТО РЕШАЕТ, ЧТО ХОРОШО, А ЧТО — ПЛОХО

КРИТЕРИИ ОЦЕНКИ РЕЗУЛЬТАТА

ПРОГНОЗЫ И ОТКРЫТКИ

ПРИЧИНЫ НЕУДАЧ

ПРИНЦИП ШНУРКА

КОНТРПЕРЕНОС И ПОБЕГ ИЗ ДОМА

ЭФФЕКТ ПРИНЦЕССЫ НА ГОРОШИНЕ

РАДУГА ПОСЛЕ ГРОЗЫ

ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ

ДАВНИЕ СОЖАЛЕНИЯ

Глава 22 Очередной момент озарения Мишель Вейнер-Дэвис

ИСКУССТВО НЕ ЦЕПЛЯТЬСЯ ЗА ПРОШЛОЕ

ДВЕ КАТАСТРОФЫ

МОМЕНТ ОЗАРЕНИЯ

УМЕНИЕ СЛУШАТЬ

ИГРАТЬ С ЧУВСТВОМ

ПРОСМАТРИВАЯ ЗАПИСИ

САМЫЙ СУРОВЫЙ КРИТИК

ПРИЛЮДНОЕ ПОРАЖЕНИЕ

ВСЕГДА ЕСТЬ ВТОРАЯ ПОПЫТКА

Глава 23 Общие темы и выученные уроки

ЧЕМ ПОЛЕЗНЫ НЕУДАЧИ

ЧЕМУ НАУЧИЛ НАС ЭТОТ ОПЫТ

Что поразило нас больше всего

Что нас удивило

Общие темы

Сходства и различия историй

Что нового мы узнали о психотерапии

Что нового Джеффри узнал о Джоне

Что нового Джон узнал о Джеффри

Что нового мы узнали о себе

Самое сложное для Джеффри

Самое сложное для Джона

Что же такое терапевтическая катастрофа

Дальнейшие перспективы

Список литературы

Примечания