Сергей Носов

Фирс Фортинбрас

© Сергей Носов, 2023

© ООО «Издательство К. Тублина», 2023

© Александр Веселов, обложка, 2023

www.limbuspress.ru

Упоминание в тексте некоторых героев Шекспира, Чехова и Ионеско – единственное, что свидетельствует об объективности этого повествования. Остальные персонажи (равно события) изобретены воображением автора. Любые совпадения случайны.

1

…Последний раз я играл на сцене в спектакле Клары Келлер – в «Стульях», по Ионеско. Клара мне не доверила главную роль, но грех жаловаться, моя роль была исключительно выразительной. Ничего более выразительного у меня никогда не было. Я играл глухонемого оратора, который появляется в самом конце спектакля, с тем чтобы произнести речь, и не может выдавить из себя ни одного слова. Я мычал, таращил глаза, отчаянно жестикулировал, выражал всем существом метафизический ужас перед своей немотой и глупостью публики, не способной понять моего мычания. Им было смешно. Не уверен, что смешно должно было быть – настолько. Вероятно, я переусердствовал по части клоунады. После восьмиминутного выступления я был выжат, как лайм для коктейля. Как лимон. Я хотел сказать: как лимон. «Как лайм для коктейля…» В общем, был как лимон. Был как губка. Как тряпка.

Мы сыграли «Стулья» несколько раз, даже отметились на закрытом фестивале в Обнинске, где нам вручили статуэтку с изображением «мирного атома».

В ноябре с отъездом Клары Марковны спектакль распался. Больше не было у меня ролей, если не считать Деда Мороза на детской ёлке. Уже несколько лет длился массовый исход «из профессии». Дипломированные актёры шли, как им думалось, в бизнес, в бебиситтеры, в шоферá – особенно молодые. Миша Мужикян уехал в Смоленскую область строить часовни; Лисюк ушла в монастырь. Многие укатили за границу, очень многие. Вот и Кларочка Келлер, отчебучившая постановку «Стульев», пребывает в Испании. Некоторые и вовсе исчезли, как тогда ни за что ни про что пропадали без вести люди. Был и нет человека. Ну и смертность опять же. Кто спился, кто сел на иглу, кому съездили по виску арматурой… Посмотреть на афиши, театр переживал расцвет. Может, так и было отчасти. Грандиозные проекты находили себе финансистов. Финансисты находили проекты. Лично мне ничего не светило, как и многим другим, склонным… к чему?.. А не важно. Ни к чему не склонным. Случайным заработком перебиваясь, я готов был считать себя тоже «ушедшим», просто примыкал к движению запоздало…

Но как в том анекдоте («а как быть с убеждениями?») – как быть с мастерством?..

Тем более что март наступал, грозя весенним обострением…

Позвонил Кирилл, не слышал которого больше года:

– Кит, ты живой?.. Ты в форме?.. Слушай, тут вот что, тут такое дело, хочешь сняться в сериале?..

Неплохой вопрос. Вернее, три неплохих вопроса. Пока я соображал, с какого начать отвечать, он приступил к изложению сути:

– Сериал! Меня просили порекомендовать актёра на роль, я тебя предложил, роль не самая главная, хорошо, что дома застал, ну заработаешь денежку, я вовсю тут снимаюсь…

Явно звонил из помещения, не с улицы; голос его, подчёркнуто энергичный, захлёбывался в гуле других голосов, мне даже показалось в первый момент, что это актёрская имитация фона, когда, как иногда практикуют на сцене, каждый вслух произносит домашний адрес или «говори, да не заговаривайся», а публике слышится неразборчивый шум.

Я спросил, как сериал называется. Мне безразлично было, как называется, но надо было что-нибудь спросить. Я бы согласился в любом случае, на любых условиях. Денег не было. Сериалы тогда в России практически не снимались, актёры вроде меня были совсем не востребованы. Привередничать у меня и мысли не было. Ясно дело: подарок судьбы, если не розыгрыш.

– Название засекречено, не телефонный разговор, Кит. Зачем тебе лишнее знать?!. Я продюсера даю…

Зазвучал почтенных лет человека бархатный голос:

– Никитушка, меня Роман Буткевич зовут, очень мы вас, понимаете ли, снять хотим. Проект у нас потрясающий, высокохудожественный. Имя ваше на всю страну прозвучит. Деньги сразу плачу, в день съёмок.

Я был польщён. Он знал меня. Знал и ценил. Как актёра.

Он меня знал, а я его нет. Нет: я не знал его, а он меня знал – вот главное что.

Спросил, стараясь не выдать нетерпение голосом:

– Без проб?

– Без чего? – не расслышал продюсер. Но, надо думать, сам догадался: – Никаких проб! Мы не пробуем. Приступайте, и дело с концом.

– Я согласен. Когда начинаем? – спросил я по-деловому.

– Уже всё начато, Никита. Начато и продолжается. Мы снимаем на квартире Хунглингера. Берите такси и быстро к нам. – Он назвал улицу, дом и номер квартиры неведомого мне Хунглингера. – За такси я плачу.

Ничего себе, подумал я, прямо сейчас!

– А что за роль?

– Роль?.. Очень хорошая роль, хорошая роль. Вы когда приедете?

– Ну, я не знаю, так всё внезапно… мне надо шею помыть, причесаться, ботинки почистить…

Понял ли он, что шучу? Я не уверен.

– Здесь помоете! Здесь ванна, шампунь! На вас одежда какая?

– А какую надо?

– Сейчас автора спрошу, не вешайте трубку…

Он ушёл куда-то, никого долго не было в трубке, минуты три-четыре. Я ждал с нетерпением. «Автор» – странное слово. Или – ослышался? Он «автор» сказал? Странно, что пошёл «автора» спрашивать, а не художника, не костюмера. Есть ли у них костюмер? И кстати, есть ли костюмы? Что же это за сериал, если нету костюмов? Порнографический, что ли?

Наконец раздался женский голос, хрипловатый:

– Здравствуйте, Никита, я Марьяна, я на вас эпизод пишу.

– Очень приятно, – ответил я.

– Я вас слушаю, – сказала Марьяна.

– Это я вас слушаю, – сказал я.

Марьяна пропала. Я подождал немного и услышал голос Кирилла:

– Тут сумасшедший дом. Я продюсера даю.

– Никитушка, – вновь услышал я голос Буткевича, – ну так мы вас ждём, выезжайте. Вы когда приедете?

Ехать необходимости не было, от меня пешим ходом двадцать минут. Я сказал:

– Через полчаса. Устроит?

– Отлично! Ждём!

– А с одеждой что?

– А что с одеждой?

– Вы спрашивали, во что я одет.

– Ну, вы что-нибудь наденьте подемократичнее. Ну, джинсы какие-нибудь, ну сами подумайте… Только в шортах не надо…

Через пять минут я уже спускался по лестнице. Когда вышел на улицу, дал команду себе: не торопись! Шаг замедлил, не надо спешить. На меня эпизод… вот пока я иду, так она там и пишет?.. прямо сейчас?.. Хорошо, ладно, пусть… Я давно не играл. Чтобы в форму себя возвратить, повторял в плане тренинга жизнеславное, образцовое – монолог о том, что гордо звучит оно, че-ло-век (с этим номером я поступал в театральный…).

Когда можешь много по памяти, в мозгу само образуется – особенно во время ходьбы: идёшь, и думать не надо. Что-то меня, наверное, отвлекло, я и не заметил, как очнулся во мне глухонемой оратор – активировалась последняя, хотя и давняя роль: я мысленно замычал.

Дверь в квартиру была открыта. Да уж, квартирка Хунглингера ещё та была, просторная, на потолке лепнина, в прихожей люстра в стиле модерн. Двери парные, высокие – настежь распахнуты в комнаты. Из комнаты справа теплом веет, так там воздух нагрет софитами, – когда я приблизился к дверному проёму, их как раз выключали; вероятно, только что закончили снимать эпизод. Сказать, что толпа здесь была, было бы чересчур сильно; народ присутствовал. Каждый занят был чем-нибудь; я застал, несомненно, активности всплеск – минуту назад здесь ещё все, кроме актёров, таились, блюдя тишину. Актёров я сразу узнал. За старинным дубовым столом грузно сидел Мих Тих, как мы студентами называли достопочтенного Михаила Тихоновича, нашу живую городскую достопримечательность, – представитель старой актёрской школы вытирал платком лоб с видом серьёзного человека, решившегося на самоиронию. Магде Заломовой, одетой почему-то в лыжный костюм, очевидно, полагалось играть жену хозяина дома; сейчас она что-то весело говорила Кириллу, наверняка «сыну» (здесь я немного ошибся – Кирилл был институтским товарищем «дочки»). По фигурному паркету повезли со скрипом софит-светильник.

Меня увидел Кирилл.

– Роман Михайлович! – показал ему рукой на меня.

Крепко сбитый мужчина в летах, седовласый, с пролысиной, вынырнул из-за двери. Протянул руку мне:

– Никитушка, вот вы какой, я вас не таким представлял…

Он меня представлял! А я-то думал, он с моими работами знаком, видел меня в игре. Меня вслепую пригласили, по Кирилловой рекомендации. Просто не дозвонились ни до кого, а я подвернулся. Может быть, потому что жил близко.

Ну и хрен с вами. Должно ли меня это заботить?

– Гениально сцену отсняли, – поделился радостью Буткевич. – Осталось только с тобой, и больше не будем сегодня.

Выходили в прихожую.

– Юра – режиссёр, Константин – оператор, Вика, Слава, – знакомил Роман Михайлович, – Татьяна Матвеевна – гримёр, сейчас она тебя быстро оформит, извини, я актёров отпущу…

Он отправился назад в комнату, обернулся:

– На кухне бутерброды, чай, кофе, пойди подкрепись.

Я успел заметить два конверта в его руке, один – Мих Тиху протягивал, другой – Магде.

Из комнаты в комнату переносили красного дерева этажерку, я посторонился; Юра-режиссёр сделал шаг ко мне: читал ли я сценарий?

– Я даже не знаю, о чём кино.

– В целом о жизни, – сказал режиссёр. – Мы начали недавно. Третью серию завершаем. На ходу корректируем. Ещё два часа назад вас в зародыше не наблюдалось.

– В зародыше не наблюдалось? Меня?

– Я хотел сказать, мы вас придумали только что, час назад где-то… И то в общих чертах. – Он отдёрнул портьеру в комнату слева: – Наш автор.

«Авторесса», – подумал я.

Похоже, её тут все автором называют.

Автор Марьяна, молодая, уж точно моложе меня, сидела в комнате за портьерой, маленькая как мышка, в кресле с ногами, перед ней на столе был дисплей.

– Марьяна, твой персонаж, – тоном заботливой бабушки произнёс режиссёр, словно принёс тарелку черешни внучке, пишущей сочинение.

Марьяна кивнула, дав понять, что услышала, но обратить лицо в нашу сторону не сочла нужным.

– Получается?

– Принтер не работает, – хрипло произнесла Марьяна.

– Роман! – закричал Юра. – Принтер не работает! А всё готово уже!

– Почему принтер не работает? – Продюсер Роман появился в прихожей. – Что за бардак? Лёша! Где Лёша?

Лёша (стало быть, он) – недрогнувшим голосом:

– Чё, принтер-то? Он не наш, принтер-то. Он не обязан работать.

– Как не обязан? Твоя работа, чтобы всё здесь работало!

Оказалось, что в картридже нет чернил. Компьютер принадлежал хозяину дома. Хозяина дома дома не было. Я спросил: «“Пентиум”? Сто мегагерц?» – «Сто тридцать три», – сказал мне режиссёр Юра. В то время мы все начинали бредить компьютерами. Я сам мечтал о таком. О «Пентиуме». У меня вообще компьютера не было.

Роман распорядился: пусть Лёша, гримёр Татьяна Матвеевна и девочка Оля (помреж?) возьмут по листу бумаги и перепишут красивым почерком текст Марьяны прямо с экрана. Никто и не думал роптать. Автор Марьяна, уступив место за столом, отошла к окну и с ногами забралась на широкий подоконник, там и курила, глядя во двор. А те переписывали.

Я вышел из комнаты. Вообще-то мне внимание безразлично, есть оно или нет, но, когда не обращают, я вижу, что не обращают, только и всего; ну такая профессия у нас, быть в центре внимания, ничего не попишешь, и не важно, что я едва не ушёл из неё. (Из профессии – если вдруг не понятно.)

Техническая пауза затянулась. Я угощался бутербродами на кухне. Настя Бережкова рассказывала мне о своих бракоразводных делах. Каждый раз, отправив печенину в рот, она стряхивала крошки с пальцев, делая ими так, словно намекала на деньги. Не ожидал её встретить здесь. Встретив, изрёк: «Лучшие люди» (входя). И она меня, когда я вошёл на кухню, приветствовала чем-то подобным.

Теперь Настя – подруга Кирилла.

– А я кто?

– Скоро узнаем.

Принесли переписанное. Нам с Настей дали по экземпляру, третий получил режиссёр Юра.

Роман, уже прочитавший текст с экрана, расточался теперь в комплиментах таланту автора:

– Какой диалог! Какая естественность! Как в жизни! Блеск! Марьяна, иди сюда, автор ты наш несравненный!.. Где ты прячешься?

Нехотя Марьяна вошла, села на табуретку возле раковины. Лицо сомнамбулы. Несколько веснушек на носу. Ноль эмоций.

– Наше сокровище. Наш вундеркинд. (Это мне говорится.)

– Роман, я просила вас не называть меня вундеркиндом.

– Прости, забылся. С высоты своего возраста – исключительно с высоты… Всё, всё, больше не буду. Напишешь четвёртую к понедельнику?

– Если не сдохну, – ответила Марьяна.

Я читал. Действительно было «как в жизни»: некто Никита (это я) звонил в дверь, потом недолго разговаривал с Настей, мрачно шутил на тему «не ждали», каламбурил и, войдя в прихожую, сообщал, что обувь снимать не будет.

– У нас принцип, – сказал продюсер. – Все персонажи с именами актёров. Чтоб не запутаться.

Я не возражал, я спросил, кого мне играть.

– Играйте себя, – сказал режиссёр. – С учётом, что это конец серии. Представьте, что вы пришли смотреть квартиру. Не исключено, вы аферист.

– Не исключено? Так я аферист или нет?

– В следующей серии выяснится. Автор напишет к понедельнику.

Я понял: автор Марьяна сама не знала, кто я и зачем я пришёл. Похоже, никто не знал. Удивительно, но сейчас это никого, кроме меня, не интересовало – зачем я пришёл. Ни продюсера, ни режиссёра, ни даже Настю, которой предстояло, между прочим, дверь мне открыть и произнести многообещающее: «Вы из Анапы?»

– Допустим, к понедельнику автор напишет, но мне надо сейчас знать, аферист я или не аферист. Кого мне играть?

– Я же сказал, себя играйте.

– Так ведь я не аферист, если речь обо мне…

– Какой зануда, однако! – воскликнул продюсер.

– Это конец серии, должна быть нотка тревожная, – сказал режиссёр.

– А может, так: я – Фортинбрас?

Меня не поняли.

– Играйте афериста, – сказал продюсер.

– Инфернального афериста, – уточнил режиссёр и сделал рукой таинственный пасс.

Продюсер Буткевич объяснял мне, как маленькому:

– Ваш главный выход – в четвёртой серии. Там что-нибудь и случится, связанное с вами. А пока вы только пришли. Пришли и пришли. Конец серии.

Нет, мне не хватало определённости. Я бы предпочёл, чтобы объяснила мне автор.

– Может, вы намекнёте в самых общих чертах, что может случиться, связанное со мной, в четвёртой серии…

Автор Марьяна мне не ответила. Ответил Буткевич. Он сказал:

– Вы умрёте. И это главное.

– Так скоро? – Я был разочарован.

– Умрёте, в этой же квартире. В четвёртой серии. Не печальтесь, эта история не про вас. Так что не важно по большому счёту, аферист вы или не аферист.

Что-то было обидное в его словах. Чувствовал себя лохом. Даже не заикнулся о заработке – меня поманили, а я и примчался, как мальчик.

– А зачем?

И тут вмешалась Марьяна:

– Глупый вставной номер. Мне это не нравится, Роман. Очень не нравится. Мы же договаривались, я должна расписаться, чтобы всё само собой покатилось, умирать начнут с пятой серии. С пятой!

– Феликс хочет с четвёртой, – тихо ответил продюсер.

– Он обещал не вмешиваться до пятой!

– Он и не вмешивается, он просто хочет, чтобы первая смерть была в четвёртой. Не важно чья.

– Раньше он не говорил про четвёртую… Он говорил о пятой! Убедите его, чтобы первая смерть в пятой была.

– Марьяна, зачем же мы тогда сегодня его пригласили? – спросил режиссёр («его» – это, значит, меня: зачем меня пригласили?). – Надо было его в четвёртую пригласить… В пятой бы и угробили.

– Я никого не приглашала, это всё Роман придумал.

– Вот так: чуть что, сразу Роман, – произнёс Роман Михайлович неправдоподобно обидчивым тоном; он опустился на корточки перед Марьяной. – Мы тебя ценим и любим, а ты не знаю что говоришь, – смотрел ей в глаза снизу вверх. – В чём проблема? Нет никакой проблемы!.. Ты же написала уже, как он появляется… Теперь отдохнёшь и напишешь, как он… ну… бух на ковёр… Мы так не умеем, как ты, а у тебя гениально получится!.. Марьяночка, правда?

Он взял её руку и по-театральному поцеловал.

Автор Марьяна не шевельнулась.

– Хочешь, Юра на колени встанет?

– Нет, Рома, подожди, – Юра сказал, – давай побережём мои колени для более критической ситуации.

Замолчали. На лице Марьяны – ни тени улыбки. Стоп-кадр. Я взглянул на Настю: что это значит? Настя отрешённо глядела на сахарницу. Может, это у них было и в порядке вещей, но мне стало неловко; так или иначе разговор касался меня. Слышно было, как устанавливают софиты на лестничной площадке. Я спросил:

– Меня убьют?

– Инфаркт миокарда… – небрежно произнёс продюсер.

Он царапнул меня холодным взглядом и пробормотал в сторону:

– Вследствие спазма артерии. На фоне стенокардии.

Пришёл оператор, сказал, что пора. Все поднялись, кроме Марьяны, автора. Она одна осталась на кухне.

Ничего, ничего. Я сыграл им «инфернального афериста» – без роду без племени – неизвестно кого, неизвестно откуда. Нотка, думаю, получилась даже очень тревожной. Настя изобразила лёгкий испуг.

Только выключили камеру, Буткевич отвёл меня в сторону. Достал из бумажника пятьдесят долларов (без конверта); я взял. По тем временам это был приличный гонорар – для нашего города (и для нашей профессии). Я, конечно, предполагал возможность пятидесяти, но должен сознаться, реально рассчитывал на меньшее. Я и двадцатке был бы рад. Роман Михайлович посмотрел на меня пристально, сказал: «Вы нам понравились, не обессудьте», – и достал ещё пятьдесят – из кармана брюк.

2

Из актёров мы с Бережковой последними покидали квартиру Хунглингера. Роман ещё там что-то обсуждал с оператором и режиссёром, и кто-то оставался убирать на кухне, а мы с Настей уже спустились по лестнице, когда внизу нас догнали на лифте два Саши, художник и звукорежиссёр. Вышли на улицу вчетвером.

Расходиться не торопились.

Саша-звукорежиссёр угостил сигаретой.

Минута выбора. По домам – или как?

За знакомство? За встречу? За успех безнадёжного дела?

– Должна тебе заметить, выглядишь ты недурно.

– Мерси. Как раз тебе комплимент хотел сделать.

– Хотел – значит не сделал.

– Ну почему же. Цветёшь!

– Конечно, цвету. Развод – второе рождение.

– И второе дыхание, – вмешался художник Саша.

– А вы не подслушивайте.

– Ну так что? Идем в «Пики»? Это туда, – показал мне Саша-звукорежиссёр. – Наши там уже.

Дело хорошее, но:

– Мне надо денежку поменять.

– И мне, – сказала Настя. – Обменник за углом.

Вот и славно. Пошли.

Нет, это она сказала:

– Пошли.

Похоже, я не торопился домой.

Но ей действительно шла короткая стрижка с косой чёлкой. Я знал её только с длинными волосами. Роскошные волосы были. Почему-то вспомнилось, как попадали мне в рот, когда мы вдвоём засыпали на левом боку. С этой новой причёской было что-то мне в ней незнакомое совершенно.

– Честно сказать, я думала, ты действительно Фортинбраса изобразишь. Ведь хотел.

Смотри-ка, помнит, что я говорил о Фортинбрасе. Это моя химера, моя мечта, мой фантом – Фортинбрас. Не Гамлет какой-нибудь. Фортинбрас.

– Ну нет, Фотринбрас не такой. Фортинбрас не аферист. И ни один инфернальный аферист недотягивает до Фортинбраса. (Я мог бы сказать «до реального Фортинбраса»…)

Лучше не начинать. О Фортинбрасе долго могу.

Но Настя меня уже представила Фортинбрасом.

– Конец серии. Выход Фортинбраса, – воображала она. – Итог. Черта. Самое то. Хотя да, рано. Тебя надо в конце всего сериала выпустить. Груда трупов – и ты, Фортинбрас.

– А получается, что Полоний.

– Почему Полоний?

– Потому что первого хлопнут. Как Полония – первого.

– Отец Гамлета был первым.

– Еще Йорика вспомни. Полоний – первый.

– Ладно, тогда я Офелия. Предчувствую, что на очереди.

– Ты же вроде из главных?

– Все смертны.

– Вот скажи мне, зачем в каждой серии убивать?

Она не знала зачем. Она сказала:

– Концепция.

За разговорами о героях Шекспира подходили к обменнику – издалека было видно: закрыт, но рядом с крыльцом ошивается хмырь в невзрачном плаще.

Настя дала мне свои пятьдесят баксов, я присовокупил их к заработанной мной сотенке и направился к тому, он даже не смотрел в нашу сторону.

Тоже ведь спектакль. По неписаному закону (сценарию) будем придерживаться порядка действий. Я подойду и поинтересуюсь курсом, он назовёт; я скажу, что у меня сто пятьдесят, но не буду показывать; он достанет из кармана внушительную пачку российских банкнот и на моих глазах отчитает поболее полмиллиона, прибавит мелкие и даст мне – теперь пересчитаю я; уберу, достану в трёх купюрах наш гонорар, он проверит на ощупь подлинность, уберёт; обмен состоится. Отклонение от сценария чревато осложнениями. Меня кинули на сто долларов, когда я однажды вопреки обычаю дал, как последний лох, зелёную купюру вот такому же хмырю, прежде чем он собрался отсчитать мне в рублёвом эквиваленте. Развели меня так ловко, что я сам даже засомневался, а были ли у меня вообще деньги. С тех пор я стал наблюдательнее – меня занимало спокойствие этих ребят: не оглядываются, не стреляют опасливо взглядом. Сейчас, когда он медленно отсчитывал жёлтые купюры с фасадом Большого театра (всего-то семь – по сто тысяч каждая), я смотрел не на его пальцы, но на лицо – выражение индифферентности, отвечающее процедуре, восхищало меня; здесь было чему поучиться.

– В театре нам не платят, – сказала Настя, принимая от меня свою долю. – Наш директор исчез со всем, что было.

– Да, я слышал эту историю.

– Буткевич – палочка-выручалочка наша, подарок небес.

– Тебе сколько за день съёмок? Пятьдесят?

– Побольше.

– Просто ты мне пятьдесят дала.

– Половину.

Это меня успокоило. Если бы он мне, как мне подумалось, вдвое больше, чем ей, заплатил, – я бы не знал, что и подумать тогда. А так – ничего. В порядке вещей.

– Ты уверена, что мы в эти «Буби» хотим?

– В «Пики». Нет, не уверена. Есть предложения?

– Ну к нам ты вряд ли захочешь.

– К вам? Её Рита зовут?

– Рина.

– Сознайся, ты ведь пошутил.

– Рина. Правда Рина.

– Я о другом. Не прикидывайся.

А! Вот о чём. Это я только в шутку мог допустить, что она захочет познакомиться с Риной.

А я что сказал? Я и сказал, что она вряд ли захочет.

– Но и ты. Ты ко мне вряд ли захочешь. Далековато, – сказала.

Ага, далековато. Нельзя в одну реку войти дважды – это её давнее, по сути, последнее, с тех пор мы с ней и не виделись.

– Мама жива?

– Нет. В декабре ещё. Ты не знал?

– Не знал. Сочувствую.

– Да ни хрена ты не сочувствуешь, Кит! Какое сочувствие? Ты же помнишь её. Мы об этом сто раз с тобой говорили. Какое сочувствие?.. Ладно, хорошо, в «Пики» идём.

Ну идём. Идём и молчим. И что я сказал не так? Я бы тоже мог сказать про сочувствие. Вообще-то ей раньше я всегда отвечал. И конечно, я помню мамы её состояние. Но мы теперь шли молча. Что раньше, то раньше. Раньше мы слово за слово – и уже ссора. На ровном месте практически. Без предпосылок. Не пара, а двойной генератор самовозбуждения. А итог был каждый раз один. В декорациях сексодрома. Яростная разрядка, беспощадная к соседям.

Что, Кит, заскучал по такому?

Оба Саши, художник и звукорежиссёр, далеко не ушли. Оба остановились перед уличным продавцом кухонных инструментов, явно кустарного производства. На складном столике были разложены корнеплоды, в одной руке продавец держал картофелину, в другой – так называемый овощной нож для праздничного оформления стола, что-то среднее между спицей и штопором, – он демонстрировал публике, как эта штука работает: высверливал корнеплодную спиральку, будто бы предназначенную для жарки в растительном масле. При этом продавец не закрывал рта, произносил заученный рекламный текст, величая свой нехитрый товар «незабываемым подарком хозяйке». Кроме двух Саш, любознательная старушка и сильно датый субъект составляли публику продавца-демонстратора.

– Берите на все, – сказала Настя обоим Сашам, когда мы к ним подошли сзади.

– Хорошо работает, – обернулся художник Саша, – так бы и смотрел.

– Ладно, насмотрелись, идём, – сдался Саша-звукорежиссёр.

Мы вместе тронулись в «Пики», причём звукорежиссёр Саша на прощание пожелал продавцу «неизменного успеха» и сказал, как знакомому, «увидимся». Тут выяснилось, что он и в самом деле купил эту бессмысленную спицу-штопор. Зачем? А затем, что взял он себе за правило покупать в конце съёмочного дня такую вот металлохреновину, и хорошо, что дешёвка, это он себе примету придумал – если не купит сегодня с полученных денег, завтра сериал прекратится, конец лафе. Как бы персональная жертва во имя общего блага.

– Лучше бы нищим пожертвовал, – Настя сказала.

– А вот когда накоплю штук двести, тогда и нищим раздам.

– Ой, не поймут. Заколют на месте теми же спицами.

– Далеко вперёд глядит, – художник Саша сказал. – Двести съёмочных дней! Ну оптимист!

Я другую представил картину. Этот Саша- звукорежиссёр, состарившийся уже, за таким же складным столиком распродаёт бесчисленные спицы-штопоры благодарным зрителям долгоиграющего сериала, не уступающего по длине мексиканской мыльной опере, которой нас так долго баловало родное телевидение. Впрочем, я не смотрел.

Мы вошли в «Пики».

Место это супердемократичное. Гремела «Бони М.», но и неровный шум здешних голосов был громок – народ пытался пересилить музыку. Сигаретный дым стоял, как пар в парилке. Пили тут и пиво, и водку, и водку с пивом. Мих Тих и ещё трое вроде бы «наших» (их, кажется, видел у Хунглингера) занимали столик за вешалкой, а мы пошли к единственному свободному, у окна.

Долгие технические мельтешения вроде замены шаткого стула или хождений к барной стойке – ради выбора чего взять и выбора сколько – при всей их рутинности имели важный практический результат: перед Настей оказался высокий стакан с каким-то коктейлем, а перед нами – гранёные стопки и «Распутин», славный тем, что умел подмигивать с этикетки. Саша-художник взял на себя обязанность разливать «Распутина». Вообще-то 0,7, да еще с перспективой. А я передумать почти что замыслил. Распутину подмигнул, он вряд ли заметил. Чокнулись, Саши опрокинули дуэтом, я прополовинил, та ещё водка, – на меня посмотрели, как на отщепенца, но наш случайный порядок не поэтому обнаружил неустойчивость, логика общения её предопределяла.

Саши о чём-то своём спорили горячо. Может быть, у них слух лучше, чем у нас с Настей, – сдвигать стулья друг к другу им было незачем, ну а нас эта громкая музыка буквально сблизила по лучам угла, то бишь по сторонам стола, – просто на самый угол.

А тут ещё подкрался Мих Тих – сильно уже подшофе. Радость переполняла его. Он обнял нас сзади за плечи, меня и Настю, и стал восторженно говорить, как нас любит и как это здорово, что мы все в одном проекте. Кажется, так – насколько это можно было разобрать сквозь музыку. Когда он вернулся к своим, Настя сказала, но чтó, я не расслышал. А потом повторила громче: он думает, что мы ещё вместе.

Мне тоже так показалось: он помнил нас, когда мы были вместе ещё.

Я спросил глазами: как ей коктейль? Ответила глазами: попробуй. И подвинула мне. Да. Нормально. Коктейль. Соломка, побывавшая в наших губах, притязала на значение символа, только чего?

Спросил: алаверды? В смысле водку – из моей стопки. Ну, юмор такой. Хотя почему юмор? Взяла, поднесла к губам с серьёзным видом – это даже глотком не назвать, отведала, демонстративно поморщилась: пей сам. Взыскательный дегустатор.

Я спросил, помнит ли она, как мы пили на брудершафт. Но она не расслышала – сильно гремело. Повернулась ухом ко мне, словно хотела похвастаться серёжкой. Маленькая такая изумрудинка посреди мочки. Я приблизился к уху, но повторять не стал, а потрогал серёжку губами.

Гвоздик-серёжка. Серьга-гвоздик. И с той стороны языком.

Бывший муж подарил?

А вот все ли он знал её уха тайны?

Отпустил. Откинулся на спинку стула. Она выпрямила спину и стрельнула глазами на Саш, занятых своим разговором, но тут же, словно пожалев об этом взгляде, криво – адресно – мне – усмехнулась, наморщив лоб.

«Что-то мне здесь не нравится». – «И мне тоже». Она: «Есть предложения?» Уже сегодня я слышал этот вопрос – сам её спросил: «Приглашаешь?» – «Да ты и мёртвого уговоришь».

Ха-ха, я ведь не уговаривал. Но правда: отметить встречу – это святое. Только нехудо бы мне позвонить.

Она спросила, есть ли у меня жетон. Тогда звонки по городу перевели на жетоны, при любой инфляции они оставались просто жетонами. Будка телефона-автомата стояла перед входом в «Пики».

У меня жетон был. Но я ещё не придумал, что сказать в телефонную трубку. Поэтому, встав из-за стола, я решил сначала зайти в туалет. Вход туда отгораживался тонкой стеной, со стороны зала украшенной изображением чёрных сердец – масть «пики». С той стороны к этой перегородке прикреплены две раковины с зеркалами. Стояла деваха, ждала. Я её не рассматривал, понял, что ждёт, и тоже стал, как бы заняв очередь.

Она действительно ждала, но не то, что я думал.

– Молодой человек, хотите минет?

Я – неподдельно:

– Прямо здесь?

Она показала пальцем на одну из дверей туалета и, сочтя мой вопрос за выражение согласия, нежно промурлыкала: «Десять баксов всего, и максимум удовольствия».

Из всех форм любви не признаю только продажную, сказал мой знакомый однажды, и я с ним согласен (судя по тому, что опыта покупки любви за деньги у меня до сих пор не было). Но где тут любовь? При чём тут любовь? Тут даже изменой не пахнет. Это что-то другое совсем. Аттракцион. Вроде комнаты смеха.

Она положила мне руку на плечо, у нас уже был контакт, «идём, идём, хорошо будет». И во мне возликовал демон абсурда, чей, впрочем, зов довериться ему и только ему, а не какому-то там объяснимому вожделению, тут же заглушили удары крыл богинь благоразумия и благонамеренности.

– Увы, – сказал, – неплатёжеспособен.

– А чё так? – спросила, теряя ко мне интерес.

Я открыл дверь в туалет и услышал брошенное в спину:

– Работать надо!

Весело было смотреть на свою жизнерадостную струю: молодость, никакого тебе простатита, никакой аденомы!

Вышел, мыл руки под краном. В зеркало видел её у стены, она отстранённо копалась у себя в сумочке, ожидая, когда этот козёл исчезнет.

Вернулся за стол. Настя о чём-то говорила с двумя Сашами. (Музыка стала тише?)

Увидев моё лицо:

– Приключение?

(Да, тише. Или слух у меня обострился?)

Но что же моё лицо выражало? А ничего такого особенного. Просто я, кажется, не играл, вот и написано на лице – читай не хочу.

Наверное, улыбался. Наверное, олицетворял собою нечто.

Наверное, верность.

(Хотел написать «супружескую», но нет, конечно, – надо брать шире.)

Коктейль, пока меня не было, она допила почти весь – готова была уходить.

Я наблюдал, как её коктейльная трубочка, послушная губам, осушает дно стакана, позвякивая о стекло остатками льда.

Не сдержался:

– Знаешь, там за перегородкой краса-дéвица оральным сексом промышляет.

Подняла глаза на меня:

– Да ты что? Ну и как?

Настя очаровательна.

– Сказал, что нет денег.

– Ага, ты это любишь – обманывать.

Напомнила:

– Ты хотел позвонить.

Точно. Встал и пошёл звонить – на улицу.

В будку вошёл. Опустил жетон, снял трубку. Или стоп. Что сначала – сначала трубку снимали или опускали жетон? Не важно.

Что сказать, я так и не придумал. Скажу, чтобы не ждала, не жди, потом расскажу, встреча тут у меня, не телефонный разговор. Как-то так, только не про сериал. Про сериал, когда домой приду. Будет как бы сюрприз.

– Рин, привет, всё хорошо?.. У меня тут встреча, потом расскажу. Ну ты не жди. Похоже, задержусь. У меня есть что тебе сообщить. Хорошее… Удивишься.

Трубка ответила голосом Рины:

– Знаю про твоё хорошее. Ты же весь на виду.

– В смысле это каком? – спросил, теряя роли рисунок.

– В прямом. Всё о тебе знаю.

Мог бы сморозить что-нибудь, если бы не раскрыла карты:

– Тебя в сериал взяли.

– Кто сказал?

– В новостях сообщали.

Это было так невероятно, что я даже поверил.

– Ну, сам подумай, кто мог сказать? Кирилл, кто же ещё. Вот – смеётся… Всю правду о тебе рассказывает…

– Не понял, Кирилл – у нас?

– У вас! – передразнила Рина. – У тебя, а ты где-то шляешься.

Кирилл никогда у нас не бывал. А тут здравствуйте. Это впервые. Понятно, он раньше отснялся, ушёл прежде меня, потом позвонил нам домой, меня ещё нет, застал Рину, которая пришла с работы, рассказал ей, какую оказал мне услугу, напросился в гости – со мной обсудить итоги дня и творческие планы на будущее.

Всё это очень хорошо, но мне не понравилось. Кирилла у нас никогда не было, а тут здравствуйте.

Она даже не спросила, когда я приду. Моё отсутствие воспринимала как должное.

Не понравилось.

Я сказал:

– Ждите.

Вернулся в «Пики».

Настя сразу догадалась, что не так что-то.

– Планы меняются?

– Есть проблемка. В общем, там дома кран прорвало, надо ехать спасать. Ну, мы встречу с тобой потом отметим. В следующий раз.

– Встречу? – усмехнулась (о, эта усмешка мне хорошо знакома). – Нет уж, – сказала, – теперь проводы. Иди. До поминок.

– Почему же поминок?

– Потому что коньки откинешь, сам знаешь.

И вновь отвлеклась на Саш. Разговор у них был о Тарковском.

– Это да, – вспомнил я о продюсерском замысле.

– Ладно, ступай. Фортинбрас.

Ну и при чём тут Фортинбрас, думал я, выходя на улицу. Просто решила меня поддеть Фортинбрасом.

Как-то коряво получилось, плохо «кран прорвало» изобразил. Глупо, глупо. Да потому что она меня знает как пять пальцев. Ну так что же, всё к лучшему. Нет, правда. Два раза куда там нельзя войти? В реку? Ага. И нечего в гости ходить, когда у самого гости. В магазин просроченных продуктов я сегодня не пойду точно. Самая дешёвая просрочка – в подвале расселённого дома за Центральным рынком. Позавчера я там побывал впервые. Купил банку сайры. Не помню, сказал ли Рине про срок годности, но суп получился вполне. Вполне сносный. Обычный рыбный суп. Из консервов.

Платёжеспособный гражданин-потребитель, я посетил «стекляшку».

Купил фруктов, сардельки, замороженную фасоль и бутылку молдавского коньяка.

На ящиках, именуемых стеклотарой, сидели перед «стекляшкой» бабуси. Они разложили свой товар на парапете у бывшего памятника – кто солёные огурцы продавал, кто сушёные грибы, кто вязаные носки, одна предлагала комнатные растения. Был у неё в небольшом горшочке непонятный суккулент с распустившимся цветком, похожим на миниатюрную астру. За отсутствием других цветов купил этот. Весна!

3

Никогда не мечтал о Гамлете. И вовсе не потому, что этот Гамлет мне не по плечу; между нами, актёрами, сыграть Гамлета может каждый. Если что и мешает, так только одно – зрительские стереотипы, навязанные кинематографом. Толкотня в Эльсиноре меня мало трогает. По необходимости, или скромнее скажу: по стечению обстоятельств, – я бы, конечно, от Гамлета не отказался, было бы предложение, но положа руку на сердце мне нравится в этой истории только роль Фортинбраса. Вот это моё. Явиться в конце, торжественно объявить о том, что все мертвы, возвестить о будущем и, подведя черту, сорвать аплодисменты. За всех! За весь спектакль! Блеск. Просто блеск! Люблю. Восхищаюсь. И дело вовсе не во мне, не в моём желании славы или моём желании поживиться за счёт чужого успеха – это в природе самой роли. Фортинбрас – это последнее слово. Это Тот, кто забирает Всё.

Клара Келлер попала в точку, пригласив меня в «Стулья» на роль глухонемого оратора. Определённо, это моя роль. Глухонемой оратор – тот же Фортинбрас, но безъязыкий: приходит в конце и всё объясняет – мыча. Он, как Фортинбрас, – последнее слово, но только мычанием. И есть великая справедливость в том, что, пока старик со старухой, выпрыгнувшие в окно после полуторачасового господства на сцене, ещё не явились на поклон из метафизического пространства, безъязыкий оратор первым встречает аплодисменты публики подобно Фортинбрасу, приказавшему убрать трупы.

На всей эльсинорской суете изначально лежит тень Фортинбраса. Холодная тень Фортинбраса, предупреждающая о роковой развязке! Но кто из них тогда думал о Фортинбрасе – о том, что придёт Фортинбрас и кончится этим?! Фортинбрас – великая роль. «Войскам открыть пальбу!»

Я шёл по улице, совершенно счастливый, и слушал в себе Фортинбраса.

«А я, скорбя, своё приемлю счастье; На это царство мне даны права, И заявить их мне велит мой жребий».

Перевод Лозинского.

У Пастернака не так – у него мягче, глуше, деликатнее: «В недобрый час мне выпадает счастье…»

Нет здесь дерзкого вызова, как у Фортинбраса Лозинского – «А я, скорбя, своё приемлю счастье!» – вот тут на грани наглости. Вот это по-моему!

Ну не верю, не верю я в глубокую Фортинбрасову скорбь.

А в счастье – да!

Неподдельное счастье на фоне протокольной скорби!

Обладатель новых земель, Фортинбрас, палец о палец не ударивший, чтобы добиться победы: «Возьмите прочь тела!»

Конец истории – той! – и трупов не надо. Прочь их, прочь их отсюда!

Всё в прошлом!

И замечательно, что «Гамлет» завершился салютом. Призыв к пальбе – как вызов аплодисментов.

4

Было так. Я открыл дверь и увидел его выходящим из кухни.

– Милости просим! Будьте как дома! – Шутку сию он сопроводил раскатистым хохотом.

Есть у него манера переигрывать. Любит он демонстрировать перепады настроения. Способен внезапно расхохотаться, когда, казалось бы, ничего не предвещает веселья. Или наоборот, резко оборвать убедительный смех и совершить что-нибудь патетическое, как сейчас, когда он полез ко мне обниматься, похлопывая меня по спине. Можно подумать, мы с ним не виделись два часа назад. Он словно провозглашал всем своим пафосным видом: «Мы молодцы! Мы сделали это!»

Принимая от меня цветок, молвила: «Оригинально!» – и подставила для поцелуя губы.

– Шампанское пьёте, – догадался я по вкусу Ринкиных губ, даже ещё не войдя в комнату.

– А ты будешь играть первого любовника?

– Это он так сказал?

– Кто знает, кто знает?! – воскликнул Кирилл. – Неисповедимы замыслы автора!.. Господи, – возвёл к потолку очи, – подари вдохновение Марьяне Огарь! – И мне: – Твоё явление состоялось!

Если кого состоялось явление, так это его собственное. Окна у нас выходят на запад; в лучах заходящего солнца он был похож на пришельца из потустороннего мира. Античный герой в неродной одежде.

Рина поставила горшочек с цветком рядом с недопитой бутылкой шампанского. Фужеров было три на столе (хозяина не забыли); я достал рюмки. Проходя с тарелками мимо меня, поцеловала на ходу в щёку.

Гость произнёс:

– Чтобы умереть в этой серии, ты должен себя проявить, заинтересовать зрителя, а иначе, Кит, жертва тобою бессмысленна. Жди хорошую роль. Возможно, тебя застукает муж Бережковой прямо в момент прелюбодеяния! Тебе будет что поиграть. Увидишь!

– Муж Бережковой… в момент прелюбодеяния? – переспросила Рина. – Так там что, Бережкова?

– Только у неё нет мужа, – сказал я. – Кого ты слушаешь? Никто никого не застукает.

– Я бойфренд её, – представился Кира. – Вам мало?

Бред какой-то. Язык без костей. Он и здесь преувеличивал – по-моему, просто приятель, вместе учились, но я промолчал.

– Да ладно, – Рина сказала, – в «Мухе-Цокотухе» она неплохо держалась. У неё низкий голос, красивый. Нам ли не знать Бережкову?.. Но почему, почему тебя надо сразу убить? Это же сериал!

Кира заговорил афоризмами:

– Все жить хотят, не у всех получается.

Себя он в этом предприятии видел фигурой незаменяемой. В масштабах сериала – бессмертной.

Он дал нам с Риной это почувствовать, когда наконец определились втроём за столом и, допив шампанское, приступили к молдавскому.

Тут наш гость и заговорил. Заговорил, заговорил и разговорился.

Прежде всего он поведал нам, как высоко его ценит продюсер, и не только за то, что роль у него ключевая – вторая по значимости в перспективе развития, – но за то ещё, на что никто у них не способен, – дать единственно верный совет в критический момент предприятия. Но, конечно, не только в критические моменты отличался Кирилл («такое, поймите правильно, не часто бывает»), но и просто по ходу обычной рутины Кирилл проявлял себя незаменимо; это он меня сегодня рекомендовал Буткевичу.

– Спасибо, Кирилл, – сказала Рина серьёзно. – Этот, – сказала она про меня, – уже лапки сложил. Уже веру в себя потерял. Ладно, пускай его сразу прикончат, всё равно хорошо, что востребован, без царя в голове… очень своевременно вы его… Спасибо, Кира. За тебя, дорогой!

«Этот» – ладно, «без царя в голове» – пусть, а про веру в себя мне не очень понравилось. Возразил, чокаясь:

– Я и слов таких не знаю – «вера в себя». Какая вера ещё? Где я в себя что потерял?

– Не ворчи. – Рина сказала. – Радуйся шансу.

На втором курсе мы изображали животных. Кирилл был павлином. В образе павлина он был гениален. Беда в том, что он так и не вышел из роли. Вернее, он из неё, конечно, выходил, но ненадолго, она его опять догоняла – он всё чаще и чаще её исполнял. А потом образ этой замечательной птицы и вовсе его себе подчинил. Дай только волю, и он распустит свой хвост.

Вот и сейчас. Видите ли, он что-то знает такое… такое… чего не знают в съёмочной группе другие актёры – и даже сам режиссёр. Видите ли, Кирилл посвящён в некоторые тайны этого производства. Он бы нам рассказал, но не имеет права. Тут не просто кино. Тут дела покрупнее.

Демонстрация собственной важности – его конёк. Надо никогда не забывать об этом, слушая Кирилла. Но с другой стороны, съёмки, чего не отменишь, действительно странные. Где это видано, чтобы сюжет изобретали прямо на ходу? Почему не написали сценарий заблаговременно? Почему спешка такая? Как можно снимать, не зная, что будет дальше? Что за таинственная сценаристка, вокруг которой все скачут на задних лапках? В чём секрет отношений?

Кирилл отвечал, снисходительно улыбаясь:

– Где нет секрета, так это здесь. Просто год потеряли на всякие бла-бла-бла-обсуждения, а когда клюнул жареный петух, тогда закрутились.

Весь фокус в том, что это частный проект.

Кстати, молдавский коньяк назывался «Белый аист». (Надо было сразу сказать.) В то время он весьма ценился. Ну так вот.

По словам Кирилла, сценарий был готов уже в январе. А началось ещё прошлой весной, когда Буткевич вышел на крупные деньги, или, точнее, крупные деньги нашли Буткевича. Выделялись они под сериал о современности, сиречь о жизни: зрители должны узнавать себя на экране – себя и свои проблемы. Герои обязаны полюбиться народу. Больше любви, радости, слёз. Таков был заказ. До сих пор Буткевич ничего подобного не продюсировал, он вообще-то по опыту работы – телередактор новостного канала (о себе, если что, говорит «креативный редактор»), но об этом распространяться не надо, тут важно единственное: ему и только ему доверяет инвестор. Буткевич окружил себя помощниками и консультантами, кто-то из них порекомендовал ему сразу трёх столичных драмоделов, работающих бригадой и умеющих надувать щёки. Они придумали героев, наметили сюжетные линии, внушили Буткевичу, что это хорошо, и стали, не торопясь, работать над сценарием. О размерах аванса Кирилл не осведомлён, но, судя по темпам работы, им ещё платили повременную. Буткевич, набирая команду, рассказывал всем, что у него уже готов гениальный сценарий. Возможно, он сам в это верил. Ему уже музыку сочинял композитор, а он всё ещё не мог определиться с режиссёром – оно и понятно, дело тонкое, возьмёшь самовольного корифея, а он и подомнёт под себя. В последний момент остановился на Юре Дуднике, уже год сидевшем без работы; про него говорили, что он съел собаку на постановках телеспектаклей. Актёров чувствует исключительно тонко. Буткевич с ним договорился где-то за неделю до съёмок, когда уже арендовал аппаратуру и согласовал с актёрами график. Юра Дудник ознакомился с хвалёным сценарием, и у него встали волосы дыбом: хуже этого он никогда не читал – диалоги чудовищны, характеров нет, снимать нечего. Буткевич перепугался не на шутку. Не знал, что делать. Где взять сочинителей? Консультанты тык-мык, а сказать нечего: ни бе ни ме в ху из ху в современной литературе. Хорошо, Кирилл о проблеме узнал, он только один и смог посоветовать. Есть такая Марьяна Огарь. Молодая, талантливая, пьесу её хотят поставить в Саратовской драме, диалоги пишет блестящие. Буткевич тут же к ней на такси помчался, бросился в ноги и пообещал гонорар неслыханный для наших краев, и представьте себе, она переписала за ночь первую серию, вернее, написала новую первую – но на тех же актёров. Чуткое ухо. Острый глаз. Королева диалога. Мастер сюжета. И мы должны ей все помогать – подбрасывать идеи, делиться впечатлениями. Жизнь удивительна, а мы в одной лодке.

Я спросил:

– Так это твоя знакомая?

– Чем ты слушал? – скривился Кирилл. – Да, это моя креатура.

Я зачем-то спросил про тех трёх, из Москвы, – что с ними?

– Ничего. – (Мрачно.) – Они своё получили.

– Довольны? – зачем-то спросила Рина.

– Довольны, – ответил (мрачно) Кирилл.

Нагонять многозначительность он всегда умел. Особенно когда разговор касался тем отвлечённых.

«Жду вопросов по существу» – читалось на лице Кирилла.

Ринка воскликнула:

– И кому это надо? Кто платит?

Сняла с языка.

Кира мгновенно надулся:

– А вот тут уже дело серьёзное. Одно могу сказать – его зовут Феликс. И ещё: денег у Феликса немерено.

О Феликсе я уже слышал. Кроме того, что Феликс за главного, я больше ничего о сериале не знал. Спросил, сколько серий всего. Я даже не знал этого.

– Тебе зачем? Тебя убивают в четвёртой.

– Не хами! В лоб дам, – заступилась за меня Рина.

– Серий будет столько, сколько потребуется Феликсу. Купят всё. Запустят в прайм-тайм. Они короткие. По двадцать четыре минуты. И ещё дополнительно – пять минут после каждой на выступление специалиста.

– Какого специалиста?

– Специалиста по конкретной проблеме. Но я вам этого не говорил.

А ещё он нам не говорил (но сказал), что никто толком не знает, что такое этот самый Феликс; лишь знает Буткевич. Но мы не Буткевич, и многое нам знать не положено. Известно о Феликсе, что он человек очень большой, очень влиятельный и очень решительный.

Рина предположила:

– Бандит?

(Понятие «бандит» было столь же обыденным, сколь и сакраментальным для конкретно этого времени.)

– Без комментариев, – отозвался Кирилл.

А ещё он сказал, почему в каждой серии, начиная с пятой (а сегодня узнали – с четвёртой), должен кто-нибудь умирать.

Потому что на то у Феликса особого рода причины.

Для тех, кто не понял с первого раза: особого рода причины.

Финансовой прибыли в обычном понимании слова от сериала не будет. Сериал для Феликса – это расходы. Телеканалу он отдаёт продукт почти забесплатно. Сериал нужен Феликсу – как средство.

– Как средство чего?

– Как средство чего-то, – ответил Кирилл.

Некоторое время мы молчали. А что тут скажешь? Надо помолчать, поразмышлять. Отдаю ему должное, он мастерски организовал паузу.

И вдруг спохватился будто бы (словно сообразил, что наговорил лишнего):

– Мы тут пьянствуем, расслабляемся, а наш автор… твой автор, Кит… она пришла домой – и за работу. Мы тут пьём, бла-бла-бла, а она вкалывает, и все мысли её – о нас!

И надо же, он икнул; я убеждён – специально. Чтобы важно продемонстрировать обращённый к потолку указательный палец, дескать, «во!» – все мысли Марьяны о нас!

– Вы удивительно похожи, – сказала Рина, с чем оба мы, естественно, не согласились (и это правда не так).

А когда мы чокнулись и выпили за неё (нет, за Марьяну), Кирилл обратился ко мне:

– Ты бы помог автору! Она ведь ждёт от нас от всех идей. Ты бы ей рассказал про того продавца колбасы, который ходил по квартирам… Это же про тебя. Вам надо мотив! Так вот он! Мотив твоего появления!.. Так ты за тем и пришёл – принёс колбасу ворованную. Усекаешь?

Я с изумлением посмотрел на Рину. Пожав плечами, она изобразила улыбку, отражающую ничтожность провинности. Если бы у нас ещё оставалось, я бы сказал, что ей достаточно.

– Это я ему про Федю-колбасника говорила.

Потрясающе! Обалдеть! Пришёл на двадцать минут раньше меня, и за это время они успели мало того выдуть полбутылки шампанского, но ещё и обсудить историю моего брата.

Нет, мой брат никакой не Федя-колбасник.

Но сначала – о Феде.

Федя – колбасник, это да. Потому он колбасник, что работал на колбасном заводике (в городе много колбасных заводиков; раньше был один большой-большой колбасный завод, а потом стало много маленьких, впрочем, я ничего в этой сфере не смыслю), короче, Федя разносил вечерами по квартирам ворованную колбасу, полукопчёную; её покупали охотно. Мой младший брат жил вместе с нашими родителями как раз в доме, который опекал Федя. Стыдно признаться, но мои родичи покупали ворованную колбасу. Отец, заслуженный изобретатель РСФСР, утверждал, что берёт её не потому, что дешёвая; он оправдывал покупки двумя доводами: 1) видите ли, он был принципиальным противником частной собственности на средства производства и полагал, что Федя, экспроприируя колбасу, борется с эксплуатацией человека человеком; и 2) левая, ворованная колбаса, по общему мнению, должна быть лучше той, что попадает в продажу.

Как бы то ни было, я даже мысли не мог допустить на съёмках сегодня, что мой «инфернальный» приход способен соотноситься каким-то боком с деятельностью Феди-колбасника. А деятельность его… но тут я должен сосредоточиться: Кирилл стоит рядом с тумбочкой, прислоняет к уху телефонную трубку, и номер набран уже.

– Марьяночка, это я, Кира… Ты вся в трудах, поди?.. А я знаешь где?.. Я у Никиты… Ага, которого сегодня приводил… Да, он очень талантливый… Он тебе хочет идею подбросить… Для серии новой… Зачем он пришёл и что он принёс… А знаешь зачем?.. Он принёс ворованную колбасу!.. Сейчас сам тебе скажет…

Подошёл к тумбочке, взял трубку из рук Кирилла.

– Марьяна, виделись уже… добрый вечер теперь…

– Здравствуйте! – И голос усталым её, чуть раздражённым мне показался (ей бы сейчас отдохнуть…).

– Кирилл говорит, вы приветствуете идеи, предложения… Есть человек один, он занят на колбасном производстве…

Рассказал в двух словах про Федю-колбасника: как ходит тот по квартирам.

– Ясно, – сказала Марьяна совершенно безрадостно. – Ну да, ворованная колбаса… – Мне показалось, она зевнула от скуки. – Пищевые добавки, красители… Тяжёлый портфель… с колбасой… Выйти надо нам на проблему… а на какую?.. Опять мелкотемье… Опять мелкотемье… – Говорила, похоже, сама с собой, бормотала невнятно. – Конечно, можно покрутить… с колбасой… Хотя… Нет, знаете, это не в стилистике сериала…

– Фокус в том, – продолжил я, – что ворованная колбаса была для него прикрытием. Он приглядывался к жильцам, высматривал молодых людей, с некоторыми знакомился… Он был вербовщиком… Понимаете, агитатор-вербовщик?.. Он подрабатывал этим… Он представлял, по-видимому, разные фирмы… – Я запнулся, не понравилось слово. – Разные корпорации… Вы знаете, что такое Французский Иностранный легион?..

– Что-то читала.

– Это войсковое соединение. Там служат иностранцы. Этот человек завербовал моего брата.

– Да вы что! – оживилась Марьяна.

– Вот вам и «что»!.. А началось с колбасы, с того, что в квартиру впустили… А теперь мой младший брат затрубил на службу во Францию!..

– Так, так… колбаса как прикрытие…

– Ворованная колбаса!

– Понимаю… Здесь что-то есть… Не обязательно Иностранный легион… Но колбаса как прикрытие… что-то есть…

– Ворованная!

– Да, да, спасибо, Никита… Я обязательно подумаю… Что-то есть… Спасибо, спасибо!

Какая умница! Как схватывает на ходу! – подумал я, вешая трубку.

Кирилл глядел на меня ошалело – потом перевёл взгляд на Рину:

– А ты ничего не рассказывала про Легион…

– Так я не успела.

– Кит, это правда? Твой брат… в Иностранном легионе?

– Во Французском.

– Брат?

– Ты сам всё слышал. Уже полгода.

5

Брат мой Петя вот уже полгода в Иностранном легионе. По характеру он холерик, думаю, там ему нелегко. Он меня младше на три года. Отношения у нас по-разному складывались – в раннем детстве он мне во всём подражал, ходил за мной хвостиком, повторял, как попка, всё, что я говорил, а подрос и делать всё стал так, чтобы на меня не быть похожим. В десятом классе я курил открыто, иногда с отцом из одной пачки, баловался с друзьями портвейном, а он, семиклассник, стал закаляться, обливаться по утрам холодной водой, отжиматься, подтягиваться, беспрестанно талдычил о здоровом образе жизни, пил морковный сок, который себе производил в соковыжималке, подаренной нашей маме на сорокапятилетие, и это потому только (уверен!), что я морковный сок не переношу – натурально, физически. То же с театром. Я лицедействовал едва ли не с пелёнок, меня и дразнили «артистом» – ну и додразнились, прямо скажем. Братец мой Пит мечтал открыть новый химический элемент, доказать теорему Ферма (к счастью, это длилось недолго), стать психотерапевтом вроде Кашпировского, он, вообще говоря, легко увлекался – всем, чем угодно, но только не театром. В семье полагали, что антипатии к театру нашего Пети связаны с детской травмой – всему виной новогодняя ёлка. Он плохо помнит, а я хорошо. Я учился во втором, знал правду о Деде Морозе и мог бы уже на это представление не ходить, но мама повела нас обоих. Мы с ним сидели в первом ряду. Всё это происходило в Доме культуры железнодорожников. Деду Морозу и Снегурочке с их благими намерениями мешала целая прорва мелкой нечисти, возглавляемая Бабой-ягой. У Бабы-яги был длинный многогорбый нос и большие зелёные ресницы; свои гадкие помыслы она декларировала с откровенностью, пугающей малышню. Исполнительница, похоже, переусердствовала – мелкота действительно перепугалась, а наш расплакался, закрыл глаза ладонью и наотрез отказался смотреть на сцену. Мама вместе с другими родителями стояла где-то в дверях, так что мне первому пришлось его успокаивать, говорить, что это всё театр, всё понарошку и всё такое. Напрасный труд, с ним просто произошла истерика. Мы, кажется, не дождались подарков, так и ушли – точно! – судя по тому, что я дома ужасно злился на него, так и было. Хотя успокоительная компенсация нам от родителей перепала какая-то: шоколадки-медальки да вафли… хотел соврать про чупа-чупс, но вспомнил, что тогда нам в страну эту штуку ещё не завозили… А вечером родители ожидали гостей; мама наводила макияж, красила ресницы, Пит угрюмо наблюдал за ней со стороны и вдруг сказал: «Не делай так!» – «Как?» – «Как Баба-яга». И она смыла косметику.

Вот он и вырос таким, он всем недоволен. Только он всё это держит в себе, он скрытный; что ему не нравится, я уже давно не понимаю. Он интроверт, я, «артист», экстраверт. С некоторых пор он стал стесняться моего «артистизма», ну, что ли, моей открытости. А что до нелюбви к театру (пожалуй, это всё же сильнее равнодушия), так откуда ему знать, что она за штука – сцена? Возможно, что-нибудь вроде «Волшебника Изумрудного города» его заставили посмотреть в малолетстве, но не более этого, вот разве ещё из вежливости побывал на нашем курсовом «Вишнёвом саде», где я изображал Фирса. Очень ему не понравилось. Он сказал, что театр завтра умрёт, всё это пустое. Я сказал, ты просто не любишь театр. А он сказал, ты сам не любишь театр. Ну конечно – я не люблю. Он считал, что я случайно стал актёром, и даже не стал, а всего лишь просвистел свой срок в Театральном, да и поступил-то туда случайно. Ага, «случайно», а ты поступи!.. Мне он в актёрских способностях отказывал, считал меня вообще по жизни неудачником (и это ещё не в самое трудное время) и с характерным юношеским максимализмом смел утверждать, что я занят не мужским делом.

На мужском у нас и произошло с ним охлаждение – это случилось за год до этого.

Я тогда на втором курсе учился и привёл домой подружку. А мы с ним в то время вдвоём жили в квартире, родители в Ригу уехали. Он в своей комнате сидел безвылазно, это нас никак не касалась, нам с ней было где – у меня; девушка, ну да, была без комплексов, я любил таких, с ними проще. Потом мы с ней пошли на кухню варить пельмени, у нас была бутылка вина, я позвал его пообедать, он пришёл нехотя, как одолжение делал. Вина не пил, чем произвёл на гостью сильнейшее впечатление. Посидели, разошлись по комнатам. А когда мы с ней потом лежали и когда балакали о третьем-десятом с пепельницей на моём животе, откуда-то эта тема проклюнулась – невинность моего младшего брата, она сказала «да нет проблем», я пошел к нему и спросил его, что он об этом думает. Спросил деликатно, клянусь. Я как лучше хотел. Чтобы по-братски. А он психанул. Стал кричать на меня, вспомнил обиды, не имеющие отношения к ситуации, потом вскочил и вообще убежал из квартиры. Неадекват. И она тоже сказала, что с моим братом всё ясно. Ну, она-то, по-своему, задета была – пренебрежением, но я сам задумался. Вот после этого у нас и наступило с ним в отношениях охлаждение. Причём это он, а не я, это он стал обозначать дистанцию.

Тут можно разное вспомнить. Например, в детстве никогда не играл в солдатиков. Фильмы про войну не любил. Зато гербарии собирал. От армии откосил, допустим, без усилий, почти само получилось – в год призыва государство наше великое развалилось практически вместе с армией – в известных пределах, ну и вот. Да это ладно, но всё равно удивительно: в своей не служил, а в чужую подался. Самое невероятное, его туда взяли, вот что меня поражает. Монастырь ему лучше бы подошёл, чем Иностранный легион Франции.

Но я был неправ. Или не совсем прав. Я уже институт окончил – он нашёл женщину. Даже не знаю, как зовут её, никогда не видел. Знаю, что старше была. И что градус драматизма там был очень высокий. Она его прогнала, в общем. А он не умеет проигрывать.

Он из той категории – «назло мамке уши отморожу».

Если что-то не получается, будет делать себе хуже. И тем наказывать Вселенную.

Даже когда с ним в детстве в морской бой играли и он чувствовал, что проигрывает, начинал специально бессмысленные ходы делать – чтобы себе хуже было.

Иностранный легион – это из той же серии.

Случилось как?

Я тогда жил в другом конце города. Позвонил отец, сказал, что Петя домой возвращается, у него проблемы, похоже, – не хочу ли заглянуть вечером? А проблемы у Пети – это значит все должны быть виноваты. Когда-нибудь он руки на себя наложит – в укор человечеству. Позже мы узнали, что у него действительно была (не вполне последовательная, впрочем) попытка суицида из-за той женщины. Но в этот вечер он мне не показался подавленным. Я застал их за столом, чай пили – батя наш, Петя и ещё один хмырь лет тридцати, некто Фёдор. Отец мне обрадовался, сразу достал свою хреновуху из холодильника и две рюмки, нам с ним, потому что эти двое непьющие – они и общую тему нашли себе сепаратную: здоровый образ жизни, дыхательная гимнастика, и всё такое. Положение до моего прихода, полагаю, было за столом напряжённое – ну я разрядил, как умею: рассказал анекдот в лицах; отец посмеялся. Вышли мы с ним покурить на балкон. Отец говорит, плохо дело, похоже. А я ему: не похоже, что похоже. Он: да нет, похоже, похоже. А кто этот Фёдор, спрашиваю. «Просто к столу позвал, он у нас по квартирам колбасу разносит, дешёвую, в полцены, – ты попробовал, ну как тебе, ничего?» А мне что «ничего»; ну, попробовал, ну, колбаса, ну, нормальная. Полукопчёная. На столе из еды ничего, кроме колбасы, не было. Шучу: «Ты его специально за стол позвал, посмотреть, будет ли сам есть?» – «Ладно, – отец отвечает, – не первый раз покупаем». – «Так она что – ворованная?» – «Откуда я знаю, – он говорит, – может, и так». Стал я подтрунивать над ним: уважаемый человек, а с шаромыжником связался. «Ты вот не знаешь, – отец говорит, – он недавно с войны, где-то воевал с кем-то – солдат удачи». – «Наёмник, что ли? Что-то не похож на наёмника». – «Между тем», – ответил отец.

И вот пока мы так с ним разговаривали на балконе, за какие-то три-четыре минуты этот Фёдор сумел нашего Петю распропагандировать. Петя, брошенный любимой женщиной, с пол-оборота согласился вступить в Иностранный легион, осталось им обсудить детали и разобраться с инструкциями. Но это позже.

Ситуацию того застолья мы уже потом реконструировали. А тогда ни о чём таком даже знака нам не было.

Мы вернулись за стол – Фёдор домой засобирался.

Отец об Иностранном легионе вообще ничего не знал, я краем уха что-то слышал. Тогда всё, что угодно, в стране могло происходить. Было кому и в чужую армию зазывать. В нашей общегородской газете объявления о призыве в Иностранный легион, с контактным телефоном, печатали в разделе «Работа», сам видел. А почему бы и нет, если в том же разделе могли себя предлагать с формулировкой «готов к работе, связанной с риском»? А в разделе «Отдых» разные предъявители сексуальных услуг обоих полов рекомендовали свои возможности, причём с учётом специализации.

Что бы я ни говорил нашей сценаристке, но самому мне кажется маловероятным, что поквартирная распродажа ворованной колбасы могла быть естественным прикрытием для агитации в Иностранный легион. Колбаса и агитация, мне кажется, Фёдора занимали как независимые направления. Хотя, надо отметить, в данном случае они, по крайней мере, в одной точке нашли соприкосновение: наш брат и сын попал в расставленные для него сети.

Скоро я узнал, что Пит собрался в турпоездку во Францию. За границу он выезжал впервые. Так и выехал с билетом в один конец. В Париже он по известному ему адресу добрался до вербовочного пункта и произнёс по-французски волшебную фразу, заученную наизусть. Его взяли.

Дома он, не иначе как в подражание самоубийцам, оставил записку с объяснениями и извинениями. Позже продублировал её письмом родителям; содержание мне его неизвестно. На мой день рождения прислал открытку из Франции с незамысловатым текстом: «Поздравляю, брательник, будь здоров и счастлив!»

6

Кира – всё сдерживаю себя, чтобы не сказать это, – но если начистоту, Кира – просто дурак. Может быть, не стоило так прямым текстом, но дурак, он и есть дурак. Подробности чуть позже, когда буду рассказывать, как мы поссорились. Сам того захотел – разорвать со мной отношения. И поскольку, я надеюсь, он исчезнет из моего повествования, коснусь одного момента – якобы нашей похожести. Как там Рина сказала? «Вы удивительно похожи». Ну так вот (чтобы к этому больше не возвращаться).

Это всё чушь.

Рина – человек достаточно проницательный, но её представления о людях меня часто изумляли. В том учебном спектакле, где мы на втором курсе играли птиц, мне досталась роль пеликана. Почему-то именно отсюда Рина впервые вывела заключение о нашей с Кириллом похожести. Ей привиделось какое-то сходство между павлином и пеликаном. Видите ли, павлин и пеликан сильно отличаются от других птиц. И что? Страус и колибри наглядно и одинаково сильно отличаются, допустим, от попугая, но говорит ли это о взаимном сходстве колибри и страуса? Трудно придумать пеликану бóльшую противоположность, чем павлин. Пеликан, в отличие от павлина, не заботится о своём облике, не зацикливается на своей исключительности, все знают, как он кормит детёнышей, недаром его считали символом благотворительности и любви, причём жертвенной. О павлине же, полагаю, распространяться нет необходимости. Конечно, при желании можно найти формальное сходство между любыми птицами, даже между пеликаном и павлином, и вероятно, сходства между этими двумя яйцекладущими будет действительно больше, чем различия между любым из них и, скажем, каким-нибудь утконосом, или ехидной, или, если не забывать про птиц, чижиком, трясогузкой, рябчиком – да хотя бы даже вороной (на пеликана с павлином она мало похожа), но это сомнительный аргумент, и переносить его на человеческие отношения вообще никуда не годится. Нет возражений?

Так что вот.

Рина была на курс младше меня, в том спектакле (он назывался «Птицы») она не участвовала. Кстати, из птиц ей более всего симпатичны именно вороны. Я тоже в известных пределах уважаю и терплю ворон; уважаю – за интеллект и неоспоримое чувство юмора, скорее, даже чёрного юмора (много раз наблюдал их абсурдистские выходки), а терплю, потому что иного не остаётся: у нас во дворе воронье гнездо. А соседство с вороной – это ещё то испытание. Каркать она начинает в четыре утра. Лучше бы кричал петух. Петух прокричит и замолкнет, а эта сволочь каркает подолгу и с издевательской методичностью. Каркнет раза два-три-четыре и помолчит десять секунд, потом снова, как будто её никто не услышал.

Я понимаю Николая II. Кто только не поиздевался над его дневником! В стране события, Россию лихорадит, трясёт, а он зациклен на отстреле ворон. Но, господа-товарищи, дневники бывают разные, бывают и специальные дневники – дневник погоды, дневник болезни, дневник наблюдений за звёздным небом, почему бы не быть дневнику отстрела ворон, тем более когда эти вороны представляют проблему? В Царском Селе собиралось великое множество ворон. Вы просто не знаете, что такое вороны. Меня доставала только одна, нещадно каркая по утрам, а в Царском Селе их были сотни и тысячи. Можно ли решать государственные задачи, если в ушах с четырёх утра их неугомонное карканье? Что меня поражает в дневнике Николая, это выдержка и хладнокровие, я бы так не смог, меня бы, наверное, перехлёстывали бы эмоции, веди я такой дневник.

К тому же (есть у меня подозрение) вороны тогда были попроще. Умнеть они стали по мере освоения благ технического прогресса. Со времён царских отстрелов сменилось порядка тридцати – сорока поколений ворон. Постоянно проживая рядом с человеком, птицы эти кое-чему научились. Сегодня мир ворон достоин того, чтобы именоваться цивилизацией. Убеждён, они знают больше о нас, чем мы о них. Вороны стремительно умнеют, тогда как человечество стремительно глупеет. Оно глупеет даже на протяжении одной человеческой жизни от поколения к поколению – то есть у нас на глазах.

Двор нашего дома, то есть дома, где Рина жила (а я в тот год – с ней у неё), был довольно просторный – детская площадка, полтора десятка деревьев. Окна, как я уже говорил, выходили на запад: наблюдать заход солнца за горизонт мы, конечно, не имели возможности, но заход за крышу двухэтажного дома зрелище было обычное. Светолюбивый столетник на подоконнике, судя по числу стеблей, чувствовал себя сносно. Комната принадлежала Рине, но на птичьих правах. Это был ведомственный дом электромеханического завода. Рина – последняя, кто получил здесь жилплощадь, случилось такое несколько лет назад в конце так называемой перестройки, когда советская власть, уже порядком поступившаяся своими принципами, ещё не во всём изменила своим обычаям. Рину, выпускницу Театрального, взяли на предприятие руководителем народного театра. Ей предоставили комнату в небольшой коммунальной квартире с одним соседом, тихим алкоголиком Андреем Гаврилычем. Рину он уважал, потому что позволяла ему держать большую бутыль браги на кухне и против самогонного аппарата, который он прятал под своим столом, тоже ничего не имела. А вот меня он порицал за отсутствие большой любви к самогону, хотя и мне доводилось участвовать в дегустации. Он меня называл «недрожжелюбным». Выделю отдельным абзацем это необыкновенное слово:

«недрожжелюбный».

Никогда и нигде больше не встречал, похоже, он сам придумал. «Ты недрожжелюбный, брагой брезгуешь». В остальном у меня с ним установились вполне приятельские отношения, даже, было время, вполне деловые – не о всех совместных делах наших, правда, вспоминать хочется.

За последние три года предприятие дважды меняло хозяина. Зарплату здесь не платили уже четыре месяца. Однако народный театр худо-бедно существовал, и Рина им продолжала руководить – не столько из любви к искусству или преданности коллективу, сколько из-за нежелания потерять жилплощадь.

Разговоры о том, что новое руководство прогонит жильцов ведомственного дома, не казались беспочвенными, так же как и слухи о предстоящем покрытии задолженности по зарплате натурально продукцией, выпускаемой предприятием. Такое тогда широко практиковалось. Пять месяцев назад уже выдавали зарплату нереализованным товаром, а именно амперметрами. Продажей приборов должны были озаботиться сами работники. И это ещё ничего. На смежном предприятии за Уралом, слышал я, вместо зарплаты выдали по электродолбёжнику, попробуй-ка продай такое, он килограммов сорок весит, да и вообще, любителей механического долбления неизмеримо меньше было в стране, чем интересующихся электротехникой. Так что нам ещё повезло. Амперметры можно было продавать в электричках, чем я и занимался в ту пору. Конечно, они шли не так хорошо, как полиэтиленовые корочки для паспорта, карты звёздного неба и тому подобное, но и на них в конечном итоге находился свой покупатель. Тут многое зависит от актёрского дара продавца. Как он донесёт до пассажира электрички мысль о необходимости приобрести в собственность амперметр со стрелочной головкой.

А не рассказать ли мне, как мы с Андреем Гаврилычем гастролировали по районным центрам нашей области и измеряли на площадях и перекрёстках электрическое сопротивление тел прохожих, проявлявших интерес к сему параметру?

Может быть, как-нибудь расскажу.

Это я всё к тому, на что жить приходилось.

На всякое. Были и похуже у меня предприятия. Но ворованную колбасу никогда не продавал. Этого от меня не отнимешь.

Стоп. Не так. Этого мне не припишешь!

Совсем о другом хотел. Эко куда понесло. Пеликаны, павлины, вороны… Механическое долбление…

А хотел я сказать про Кирилла. Как с ним порвал.

7

Это случилось за день до съёмок четвёртой серии.

Ещё не поднес трубку к уху, а уже услышал ор какого-то сумасшедшего, и кричать он там начал, похоже, ещё до подключения связи.

Абсолютно не помню, чем был занят в то утро; вряд ли спал, но запомнилось одно неприятное ощущение: меня разбудили.

Телефонная трубка отяжелела в руке (кто помнит предмет, он действительно походил на гантель). Я ошеломлённо молчал, ещё не веря в то, что узнал голос; я так и не проронил ни слова, я слушал взбесившегося глухаря (отнюдь не павлина). Не помня себя, взахлёб, глотая окончания слов, он меня обвинял, сколько можно было понять, в предательстве и вероломстве. А перед тем, как бросить трубку, обозвал кукушонком и клещом.

Ёкарный бабай, умереть не встать, и что это было? Не ударило ли его по тыкве доской разделочной? Не укусил ли его бешеный боксёр – в смысле собака; да хотя бы и человек?.. А точно ли это он? Ведь не представился. И мне ли звонил? Мог ли Кирилл промахнуться номером телефона?

Больше всего меня поразило, что я кукушонок. Оскорбление «кукушонок» из Кирюшиных уст посильнее звучало, чем «клещ».

А впрочем, в одну цену.

Убедительнее было бы, если бы что-нибудь одно выбрал.

Но всё равно, получалось, с какого ни подойди края, – на меня будто вылили ковш дерьма. Но за что? За какие заслуги?

Воздадим и мне по достоинству: вовремя подставил зонтик.

Лучше так: просто отступил в сторону.

Иными словами – не подчинил рассудок афронту.

А какие могут быть обиды, когда у человека крышу снесло? Кирилл Петрович, ты здоров?

Набрал его номер – он не взял трубку.

Придурок. Надеюсь, не выпрыгнул из окна.

Ну и что это было? Что за спектакль?

Снова лёг на диван (sic! – всё-таки спал, но если так, то в одежде), стал газету читать (тогда читали газеты); читаю и не понимаю читаемого – представляю, как мог бы ответить ему, но без аргументов и слов, а только удивлённым мычанием. Когда выбивают из седла, самое то – помычать. Хорошо, ничем не занимался дельным, а то бы пропал весь труд. Некоторые про меня говорят, что у меня скверный характер, а где же скверный, когда я не отвечаю злобой на злобу? Только отвечаю желанием человека понять.

Кстати, где Рина была?

Вспоминаю. Не вспомнить.

Зазвонило. В смысле: звонок.

В дверь.

Пошёл открывать. Мне роль принесли. Прямо так физически – чтобы вручить в руки. Всё по-взрослому. Таков порядок: за день до съёмок разносят актёрам распечатки их эпизодов – прямо по домам, если можно такое представить. Вот и я удостоился высокой чести. Мерси.

Курьер ушёл, а я с листочком в руках к окну подхожу.

Моё. Моего того продолжение, чем со мной закончилась третья серия. Это чтобы к завтраму в роль вошёл, знал слова.

Учить, в общем-то, нечего. Диалога – на полстраницы. Ожидал большего.

Удивился, конечно. Стал читать. Ну и зачем же я приходил… в квартиру Хунглингера?.. Вижу, что разговор наш с Марьяной не был впустую – по сценарию я пожаловал в тот дом действительно с колбасой.

В прошлой серии – непонятно зачем приходил, а сейчас, когда серия начинается с того, чем прошлая закончилась, понятно зачем. Я им принёс колбасу.

Прихожая. Настя. Глядит на меня вопросительно. Сообщаю о месте работы (на колбасном предприятии, но без названия). Хвалю полукопчёную, предлагаю купить. Михаил Тихонович (а это всё начало четвёртой серии) выходит из комнаты, он согласен взять килограмм («Дело хорошее»), а Настя, дочь его, задаёт мне вопрос – прямо в лоб: «Когда своровали?» Отвечаю с ремаркой (уклончиво): «Время не спит». Потом говорю – с ремаркой (в пространство): «Кажется, я здесь когда-то бывал». – «Вам это только кажется». Получив деньги, ухожу, перед этим сказав: «Будем встречаться».

Всё.

Один-единственный эпизод. А где остальное? И главное – где главное? Где кончина героя?

Решил, что курьер не всё принес. Передал не тому, забыл где-нибудь… Надо звонить автору.

И вот ещё удивительная деталь: в те годы номера телефонов записывались в телефонные книжки! Я всё говорю: телефон, телефон – а понятно ли, что телефон проводной? Правда, уже кнопочный, без циферблата. В общем, я ей позвонил.

– Марьяна, это Никита. Мне эпизод принесли, но, во-первых, только один, а во-вторых, очень короткий. Не затерялось ли что?

– Всё правильно, – отвечала Марьяна довольно сурово. – А вы как хотите? Герой ваш не прост. С двойным дном. Сами так предложили. Думаете, это легко? Я не двужильная. Я как белка в колесе. Вас много, а я одна.

– Марьяна, – сказал я как можно ласковее, – я всего лишь к тому, что со мной собирались радикально расправиться…

– Смотрите. – (Хотя было бы уместнее «слушайте».) – Вот вы пришли, фиксируем. – (Словно рисовала мелом на доске.) – Уже стоите в прихожей. Пришли, ушли. Новая ситуация. Тем, кто остался, надо её отыграть. Допустимо ли покупать ворованное?.. Спор, конфликт… Моральный аспект… Семья… На большую тему выходим… Вы не один, понимаете?

– Понимаю. Не понимаю, надо ли ещё учить что-нибудь. Это роль? Одну страницу всего принесли… Текста чуть-чуть.

– Учите, что есть. Это роль. А со вторым дном и прикрытием будем потом разбираться… Я пятую серию начинаю.

Духом воспрянул:

– Так вы меня не грохнули? Я не умер?

– А вам хотелось?

– Готовился.

– Нет, вы не умерли.

– Марьяна, спасибо!

– Умер Кирилл, если вам интересно.

– О господи… Кирилл Барсуков? Вы пошутили.

– С этим не шутят.

Вот это поворот!.. Всем поворотам поворот. Так вот почему он взъелся на меня!..

Ледяным голосом, с характерной для неё хрипотцой, Марьяна молвила:

– Мы обсудили с Буткевичем ситуацию, и я приняла решение.

Был потрясён, так и сказал:

– Потрясён… Кирилл… Слава небесная… Так вот оно что… Теперь ясно… Вы бы слышали, как он орал на меня. Он только что звонил.

– Главное, себя не вините. Я вас отлично понимаю, Никита. Он же вас привёл в сериал. Но так получилось… Мне тоже звонил. И тоже орал.

– Так и вас он привёл.

– Куда?

– В сериал.

– Нет, это я его привела.

Ну и как такого жалеть?

– А мне говорил, что это он вас нашёл… – И я добавил: – Где-то.

– Ну-ну. «Нашёл…» Нисколько не удивлена. Когда Буткевич на меня всё повесил, я придумала Кирке роль, второстепенную, но с перспективой. Потом сама пожалела. И Буткевич пожалел, что взял. Кира – псих. И урод. Сейчас на меня такого вывалил!..

– И на меня, Марьяна!.. Честно, не ожидал от Кирилла…

– Вы просто его не знаете.

– Это я не знаю?.. А вы-то давно с ним знакомы?

– С рождения.

Реплика по очерёдности должна была быть моей, такова динамика диалога, но у меня челюсть отпала. Окаменел. Она легко воспользовалась этим, для неё совершенно очевидным, состоянием моей окаменелости, сказала: «Подождите секунду» – и ушла за сигаретами. Через минуту вернулась:

– Мы брат и сестра. Я Дева, он Скорпион. Знаете, Никита, я ему ничем не обязана. Мы совершенно разные люди. Девочки, когда растут, им в старшем брате хочется увидеть защитника, что-то такое. Тут другой случай. Он отламывал руки моим куклам. Воровал мои карманные деньги. Ябедничал – только это не то слово. Слепите статую с него и напишите: «Зависть» – лучшей аллегории не придумать… А какие он закатывал истерики!.. Как спекулировал своим синдромом дефицита внимания!.. Вы не представляете, сколько раз он мне подкладывал свинью. За ним такое числится, что в принципе не прощается… Извините, сейчас заведусь… А как вы с братом? У вас один? В Иностранном легионе который? И всё? А сестры нет?

– Только этот, – сказал я, удивляясь логике разговора. – Больше нет никого… Мы с ним… ничего общего. Во всём отличаемся.

– Вот!.. А жаль! Жаль, что ничего общего… Зато между нами много общего. Это сарказм, – пояснила Марьяна. – А насчёт Иностранного легиона, здесь есть вопросы. Буткевич тоже таких решений не принимает, он хотел у Феликса спросить, что тот скажет, всё-таки дела международные, не всё просто. Но идея прикрытия нам очень нравится. Только без политики. И без шпионов. Колбаса колбасой, а что-то у вас там своё на уме… Может, квартиру оттяпать хотите?.. Или Настю во что-нибудь вовлечь?.. В тоталитарную секту, нет?.. Хорошо, буду думать над этим. От мелкотемья уйдём, не переживайте.

– Марьяна, объясните загадку: зачем умирать персонажам?

– Ох, как мне это не нравится… Если по-честному, мне всё не нравится… А вот это больше всего не нравится. А вы не знали разве? Кира не говорил?.. Феликс завязан на фармацевтику, у него компания своя. Вроде бы они там что-то разработали прорывное… или это им от военных досталось… Но с этим – к Буткевичу.

– А умирать-то зачем?

– Затем, чтобы зрители получили квалифицированные рекомендации. Великий замысел Феликса. Зрители будут взволнованы уходом полюбившихся им героев, а тут им и рекомендации готовы. После каждой серии выступит специалист.

– Он так собирается продвигать свои…

Не дала закончить:

– К Буткевичу.

Пресекла, и мне понравилось – как.

Голос у неё выразительный, без хрипотцы и глубокий, да и хрипотца, когда появлялась, придавала своего рода шарм. Хорошо получилось: «К Буткевичу»!

Тихий ангел пролетел, иначе сказать

пауза.

Почему я не пишу пьес? У меня бы наверняка получилось.

Курит. Молчит. Вместо пепельницы представляю крышечку от какао. Разговор не прекращён, и мне даровано право сменить тему.

– Скажите, Марьяна, а написать пьесу – это трудно?

Пауза.

– Хорошую – да. Очень хорошую – почти невозможно.

Оба молчат.

– Что труднее – пьесу или роман?

– Хорошую пьесу труднее, чем хороший роман. Но я не писала романов.

– А по-моему, очень легко.

– Что вы! Это только так кажется. Там своя технология, её надо чувствовать, не только знать. Пьеса просто так не получится. Пьеса не пустой разговор. Это не то, что у нас с вами сейчас. Великие пьесы мы можем пересчитать на пальцах.

Оба молчат.

– «Кругом лежит и стынет прах убитых». Вам, Марьяна, больше нравится перевод Пастернака, не сомневаюсь. А скажите, как вы относитесь к Фортинбрасу?

Пауза.

– Никак.

Оба молчат.

– Совсем никак?.. А вот ещё хотел спросить. У вас разные фамилии. Огарь – это по мужу?

– Южнорусская.

– Или украинская?

– Как вам ближе. Да, от мужа осталась.

– Огарёв, – вспомнил я Огарёва.

– Почти. Только Огарь.

Звук лопнувшей струны, замирающий и печальный.

Она сказала:

– Никита, вы Фирса играли, помните, учебный спектакль на четвёртом курсе, я к вам приходила на «Вишнёвый сад», ещё подумал: какой молодой – и Фирса играет!.. Меня Кира позвал, у него роль была… этого… как его… И ещё до этого, когда Кира всю группу у себя собирал, я тогда тоже вначале была. Вы не помните, конечно. С длинными волосами была. Шестнадцать лет, девятый класс.

Не помнил. Но решил сыграть.

– Чёрт! Марьяна!.. Ну конечно, длинные волосы!.. А веснушки?.. Куда дели веснушки?

– Никуда не дела. Они и сейчас. Неужели вы помните?

– Конечно, помню! Столько было веснушек!

Поговорили о её веснушках. Она действительно обладает некоторым числом пигментных пятнышек на лице, небольшим, однако заметным для внимательного терцелота (а я внимателен). Я сказал, что веснушки ей чертовски идут. Она повеселела и рассказала мне содержание своей пьесы.

Ну да, пьеса.

Я, кажется, тоже повеселел. Впрочем, у меня и так настроение было радостным. Мы ещё поговорили о разных вещах, но давай, наш Никита, свой отчёт на этом закончим. Ей надо было к врачу, к ортопеду (не знаю зачем). Мы попрощались.

Лёжа на диване, вспоминал диалог наш в деталях.

Она мне сказала спасибо! Вот так: спасибо за наш разговор – что-то ей стало понятнее в характере моего героя. Да и развлёк.

Кирюшу я не жалел – после «кукушонка» ему не снискать моего сочувствия.

Жалел, что промолчал о Фирсе; осталась какая-то недоговорённость. Наверняка думает, что своим воспоминанием доставила мне актёрскую радость; это не так.

Я не то чтобы не люблю эту роль – у меня сложное отношение к Фирсу.

Фирс, Фортинбрас…

Формальное сходство отрицать невозможно, но только формальное!

Да, и тот и другой завершают спектакли; оба подводят черту. Но как они не похожи! По существу, антиподы. Фортинбрас – Владелец Судьбы. Фирса самого потеряли.

Я больше скажу. Фирс – пародия на Фортинбраса. Имя Фирс образовано из имени Фортинбрас путём вычёркивания лишних букв. Это моё открытие. Хорошо бы написать искусствоведческую статью, да вряд ли соберусь когда-нибудь.

А что до Кирилла, братец Марьяны закономерно играл у нас Гаева. Идеальное попадание. «Дорогой, многоуважаемый шкаф!» – он родился для этого.

Внезапно подумал, что мы с ней теперь повязаны его убийством. Тут же успокоил себя: вся вина лежит на Марьяне, моё участие косвенное. Наши герои даже не пересеклись.

Правда, оставалась одна возможность… И она сильно мне не понравилась.

Пищевое отравление напрашивалось в сюжет.

Не надеясь застать дома, опять позвонил; она ещё не ушла. Я спросил прямо: не отравила ли она Кирилла моей колбасой?

– Был такой замысел, – призналась Марьяна. – Не вышло. Слишком вы поздно у нас появились. Поберегу ботулизм для другого случая.

– И всё-таки он – от чего?

– По первоначальному плану, – сказала Марьяна. – Инфаркт миокарда вследствие спазма артерии…

«На фоне стенокардии», – вспомнил я.

И вздохнул всей грудью.

8

Промотать года четыре назад; я ехал в междугородном автобусе. Тогда было не ясно, как даже страна называлась и в каких существовала границах. В проходе лежали рюкзаки и сумки, не поместившиеся в багажном отделении. Кто-то вёз рыболовную сеть – бредень; когда заносил её, все наклоняли головы. По обе стороны дороги горели торфяники, стоял равномерный белёсый дым. Едва проступал совсем обесцвеченный диск солнца. Тащились медленно при такой никудышной видимости, в общем потоке. Наконец и вовсе остановились. Захотелось курить, мало нам дыма. Водитель желающих выпустил. До сих пор автобус молчал. Ехали молча. В безмолвии – до остановки. Вот не знаю, кто начал, где первым сказано было – на обочине или в салоне, но вдруг взорвалось: заговорил весь автобус. Кто-то всего-то что сделал, сказал «дон Альберто», и – как детонатор – мгновенно сработало. Прав был, прав дон Альберто! Почему не прислушались к старику?! Сын его Луис Альберто ну просто очень наивен, нельзя же так ревновать! А Мариана? Бедняжка, бедняжка. Но как это можно, ребёнка кому-то отдать – даже когда в голове помутнение?! А что вы хотите, если стерва Эстер сумела его охмурить?..

Так и запомнил: блёклое марево, тусклого солнца едва различимый пятак, автобус стоит на шоссе, и бурные, страстные речи – про то, что ждёт Мариану и Луиса Альберта, будет ли счастье им наконец.

У нас парламент бодался с президентом, бунтовали окраины, крошилась экономика, попахивало гражданской войной, но мексиканская мыльная опера надёжно объединяла народ.

Три дня в неделю – вторник, среда, четверг – из буден превращались в праздники: «Богатые тоже плачут» – за вечер сразу две серии. Я слышал, как дама одна признавалась, что перед телевизионным просмотром надевает лучшее платье.

Я до сих пор (до нынешних пор) был уверен, что, когда Вероника Кастро, исполнительница главной роли, посетила нашу страну, её принимал лично Ельцин, сам президент. Нет, уточнил – другой высокий политик, и тоже в Кремле, – госсекретарь (надо же, такая должность была!).

А где наши победы?

Выражение «современный российский сериал» (в середине 90-х) могло означать что-то совсем небывалое.

Потому что не было таковых вообще.

Во-первых, дорого. Во-вторых, рискованно. Где гарантия, что купит канал? Отсюда и в-третьих: зачем нам своё, когда до хренища чужого, уже прокатанного, испытанного на людях?

Хотя нет. Был свой какой-то. Транслировался. Лично я его совсем не заметил. Но кто-то смотрел. Было, было, вспоминаю, где-то даже читал содержание эпизода – наверное, в телевизионной программке (я ж интересовался предметом), – так там один представительный муж раскрывает другому, кажется, в офисе компании, принадлежащей этому, тайну рождения их повзрослевших детей – случилась подмена в роддоме, – в общем, всё как надо: измены, разводы, коварство, аффекты, перепутка с новорожденными – одним словом, мыльная опера. Но своя. А тогда на телеэкране господствовало всё заграничное. Бесконечная «Санта-Барбара» шла. Шла, шла, шла и всё до середины дойти не могла, хотя число серий к четырёхзначному выражению уже приближалось (а впереди было ещё больше!). В тени этого американского вполне жизнеспособного чудовища уныло чахла та отечественная сороконожка, хотя серий у неё набиралось, отдадим должное, за пятьдесят. Кто-нибудь помнит её? Как хотя бы называлась? Странно, что она вообще появилась на свет. А! Так это же главный по ту пору телевизионный канал её заказал на свой страх и риск! Тогда понятно.

В общем, не в счёт.

А наш – в счёт, сериал?

И наш не в счёт. Наш тем более не в счёт. Но наш Буткевич, похоже, искренне верил, что не в пример образцам и аналогам у нас изготовится нечто подлинное, высокохудожественное. Во всяком случае, он в этом всех уверял.

Наш продукт Буткевич называл «многосерийным кино», далеко не всегда «сериалом» даже, а от словоупотребления «мыльная опера» ответственно просил воздерживаться.

Знал ли он, что должно получиться? Нет, конечно. Но был убеждён: что-нибудь обязательно выйдет, причём значительное. Убеждённость эта зиждилась на гарантированном финансировании и вере в гибкий талант Марьяны, всё остальное, полагал Буткевич, дело техники. Актеры, режиссёр – это всё хорошо, но главное, живые диалоги. По мне, так он прав – главное, было бы что играть. Между тем всё делалось с колёс, четвёртая серия, а они до сих пор с жанром не могли разобраться – мелодрама ли это, бытовая ли драма с психологической прорисовкой характеров, а может быть, чёрная комедия, нет? Считалось, что герои определены, характеры заданы, ну и пусть теперь живут себе, держатся под камнепадом проблем. На радость зрителю, узнающему в них себя. Зритель не сможет их не любить. Обязательно полюбит и отождествит с собой. Так говорил Буткевич.

Мечты его сбудутся в чужом проекте.

В конце 90-х выйдет на экран милицейская сага – снятый на свой страх и риск, её пробный вариант со скрипом допустят к показу, и она, вопреки опасениям руководства канала, прогремит, покорив умы и сердца. Вот тогда и поставят у нас на поток производство продукта многосерийного.

Но это будет праздник не нашей команды.

9

Итак, во вторник снимали четвёртую. Эпизод со мной был первым, и я пришёл вовремя, к девяти, раньше других актёров. Остальные, бывалые, не демонстрировали пунктуальность, но откуда же мне было знать, что технические приготовления затянутся более чем на час?

В этот раз я увидел хозяина квартиры Хунглингера. Это был постоянно жмурящийся старичок, низкорослый, худой, лысоватый и одновременно длинноволосый, седой, похожий не то на чудаковатого профессора, не то на мастера оригинального жанра, ветерана эстрады. Заметив меня, он подошёл и сказал, как старому приятелю: «Наконец вставлю зубы». Я понимающе кивнул, и, пожав руки, мы друг другу представились. Зубы у него, на мой беглый взгляд, были в целом на месте – во всяком случае, передние. Вряд ли я был здесь единственным, кого он посвящал в свои планы.

Гримёрша Татьяна Матвеевна озаботилась моим лицом. Для её занятий был оборудован угол в прихожей. Работая кисточкой, она, между прочим, сказала:

– Какой фактурный лоб! И с таким лбом дать дуба? Как я рада за вас! Я всё знаю.

Татьяну Матвеевну я видел второй раз в жизни и первый раз в жизни (как, впрочем, и последний) слышал похвалу своему лбу. Но больше меня удивила осведомлённость гримёрши в перипетиях вновь испечённого сценария. Позже я узнал, что и она, и Хунглингер были родственниками Буткевича.

– Это всего лишь отсрочка, – ответил я.

– Понятно, что отсрочка. Все под Богом ходим, – сказала гримёрша.

Режиссёр и оператор обсуждали ракурсы и мизансцены, мне показалось, они спешили обо всём договориться до появления продюсера. Буткевич приехал к десяти и привёз Марьяну, он нарочно заезжал за ней, предчувствуя вынужденные отклонения от разработанного сюжета, – её присутствие на съёмках ему внушало уверенность.

Чуть раньше пришли Мих Тих и Настя. Я на кухне ел бутерброд. Настя, войдя, холодно поздоровалась и тут же заговорила с Мих Тихом о дожде, который кем-то обещан, о разведении патиссонов. Меня словно не было. Вышел, дожевав.

Когда Буткевич упирается кулаком в стол, он генералиссимус. Хорошо, генерал. Ладно, полковник. При этом он может привставать на цыпочки.

– Сейчас начнём, – и как-то так на меня покосился оценочно, словно что-то во мне различил, никому не известное.

Ещё бы. Он мне вынес приговор, а получилось, что запланированный смертник увернулся, с того света вернулся. Здравствуйте, Роман Михайлович!

Сцену сняли легко.

Четвёртая серия с того начиналась, чем завершилась третья, – с моего явления в этой квартире. Я продал ворованную колбасу Мих Тиху, отцу Насти, в её присутствии и к её неудовольствию, вполне натуральному даже. Реальной Насте (не героине фильма) этот сценарный ход и в самом деле не нравился.

– Ну что, доволен? – спросила она меня, когда режиссёр сказал «снято».

Можно подумать, я в самом деле провернул коммерческую операцию.

– А ты, вижу, не очень.

(Тем, что я жив, – имел я в виду.)

Ничего не ответила. Трудно отделаться от мысли, с которой уже свыклась, а я тем не менее жив. Ей не сказали ещё, что сегодня Кирюшу, её дружбана закадычного, вместо меня ждёт приступ сердечный.

Другим я понравился.

– Даже оригинально получилось, – произнёс режиссёр, как бы призывая всех согласиться.

– По-моему, ни на что не похоже, – сказал оператор.

– Да нет, как раз на жизнь очень похоже, – сказала гримёрша. – У нас в садоводстве бюстгальтеры по домам разносят, тоже ворованные.

Я вмешался:

– Точно ворованные? Может, там зарплата бюстгальтерами. На электромеханическом, я знаю, зарплату амперметрами выдают.

– Амперметры никому не нужны, их воровать незачем. А бюстгальтер – полезная вещь, его и своровать не грех.

– Танюша, – укорил свою родственницу Буткевич (о родстве я ещё не догадывался), – ну что ты несёшь, в самом деле?

– Да потому что жизнь. Это жизнь!

– Когда жизнь, очень хорошо, – сказал Буткевич. – Отлично, если жизнь у нас получается. Только что дальше? Дальше-то что?.. Или так и повиснет вставным эпизодом?

– Не повиснет, – сказал режиссёр. – Будет камертоном. Ко всей серии камертон.

– Камертон! – закатила глаза Настя. – Камертон! Не смешите меня – «камертон»!

Она засмеялась довольно фальшиво, будто бы действительно кем-то рассмешённая, и, почувствовав неестественность своего смеха, подошла к окну поглядеть на кактус.

Что тут сказать? Если бы меня прихлопнули в этой серии, как и задумывалось вначале, ей бы, я понял, было приятнее. Обманул ожидания? Ну конечно, я всегда обманывал её ожидания! Свойство личности моей – обманывать ожидания. И самому обманываться. Я, когда шёл сегодня к Хунглингеру, конечно, догадывался, что с её стороны повеет на меня холодком, но не лютостью всё же! Я вполне допускал, что мы по-хорошему отметим нашу встречу, без посторонних помех, не как в прошлый раз. Ну и ладно, Настя, это твой выбор.

Кактус пышно расцвёл – редкость, наверное. Она разглядывала жёлто-алый цветок. Ну-ка потрогай пальчиком.

Никто не спросил, чем недовольна.

А чем она недовольна?

Тем, наверное, что отец её Мих Тих, если спросят, купил ворованную колбасу? На сердитых воду возят, мадам.

– Интересно всё-таки, что думает автор, – сказал режиссёр.

– Автор думает, – ответил Буткевич, кивнув на закрытую дверь. – Думает, и этого вполне достаточно.

На этом обсуждение отснятого эпизода завершилось – по крайней мере, при мне. Буткевич отвёл меня в сторону и дал мне конверт, сказав «спасибо».

В эту официальную минуту он обратился ко мне на «вы».

– У вас появилась заступница. Что ж, автору виднее. Но ничего обещать не могу. Пока идей нет. Посмотрим.

– А прикрытие? – спросил я. – Она вам говорила о прикрытии?

– Вербовка и Иностранный легион исключаются. Никто не поверит.

– Взято из жизни, – сказал я.

– Не всё, что из жизни, похоже на жизнь.

С этими словами он вернулся к своим; народу в квартире набралось порядком, режиссёр давал актёрам установки к следующему эпизоду, это меня не касалось.

В принципе, я мог уходить. Да и встречаться с Кириллом желания не было, а он вот-вот подойдёт, скоропостижная смерть ему назначена перед обедом. Но хотелось перекинуться с автором парой слов.

Марьяна отсиживалась у себя в комнате, ясное дело за компьютером, – съёмочный процесс её не интересовал абсолютно, так что она не видела, как я работаю перед камерой. Жаль. А вдруг бы ей что-нибудь в моей игре подсказало?

Они всё готовились к следующему эпизоду, а я к Марьяне постучал и зашёл.

Так и есть, за компьютером. На экране – не помню, как называлась, – игра: на клеточном поле взорвётся бомбочка, когда откроешь не тот квадратик.

Сердита. Очень сердита. Но не на меня.

Сел рядом. Она на клеточки курсор наводит.

– Колбаса продана, – отчитываюсь. – Актёр подтвердил игрой возможность второго плана.

(Это я о себе.)

Молчит. Клеточки зажигаются. Смотрю.

Так минут пять молча смотрел, как у неё на экране дела продвигаются.

Вдруг неожиданно – и жестковато:

– Вас очень много.

– Нас?

– Вас – лично.

Вот те раз! Где меня много? Здесь? Или она это в другом смысле сказала – не в том, как иногда говорят? А мне действительно говорят – не часто, но иногда, – что меня много…

Хорошо, пусть. Я сделал вид, что не понял. (А я действительно не понял: где много?)

– Марьяна, хотите, расскажу – может быть, пригодится, – как мы с другом измеряли электрическое сопротивление тела жителей районных центров нашей области?..

Я и договорить не успел, а она отрезала:

– Не хочу.

И она не одна. Никто не хочет. Почему-то никто не желает слушать эту дивную историю, весьма занимательную и поучительную, – про мой прежний (правда, эпизодический) заработок.

Кстати, странно всё это. Мне никакого труда не стоит добиться внимания публики. Когда я говорю, другие молчат, это профессиональное. Я бы смог заставить аудиторию слушать содержание четырёхзначных математических таблиц В. М. Брадиса, ей-ей (кто в школе учился со мной, тот знает), я в «Стульях» мычал восемь минут, держа в напряжении зрителей, – но я не могу рассказать того, что никто не желает слушать, а почему-то никто не хочет, чтобы я рассказывал, как мы измеряли за деньги всем желающим электрическое сопротивление тела…

– Никита, вот ответьте мне, ответьте… Зачем он сюда меня привозит? Мне дома нечем заняться? Я измотана. Я не принадлежу себе.

Успел только сказать:

– Может, это любовь?

Сострил, что ли?

И не успел ничего больше; дверь отворилась, вошёл Буткевич и трагическим голосом ответил сам, зачем она здесь:

– У нас беда. Выручай, автор!

А случилось вот что. Кирилл отказался участвовать в съёмке, с ним только что говорил Буткевич по телефону.

Наотрез отказался. Сказал «сами играйте». То есть: «меня – сами играйте»! («Меня» – это «его».)

– Возмутительно! Это нарушение договора!

Почему-то я не удивлён. Хотя с договором наш продюсер погорячился, конечно, – я уже говорил об этом, никаких договоров здесь не подписывали. «Уговор», а не «договор». Но в остальном я Буткевича понимаю. Кирилл – это Кирилл. И ведь снова о нём! Не хотел его пускать в повествование – распрощался, уверен был, что без него обойдусь!

Вот она говорит, меня много, а кого из нас больше, уже я спрашиваю, кто из нас одеяло на себя перетягивает?

Законный повествователь (то есть я) или второстепенный персонаж, который необязательный эпизод со своим даже заочным присутствием норовит превратить в ключевой?

«Необязательный» – потому что я вообще хотел о другом. Не об этом рассказывать.

Ну что ж, сцена яркая будет, обещаю.

Буткевич стал просить Марьяну позвонить брату и по-родственному повлиять на него – пусть приезжает и снимается в эпизоде.

– Вы шутите? – спросила Марьяна.

– Какие тут шутки?! Пусть помрёт сначала по-человечески, а потом что хочет делает!..

Только он потому и отказался сниматься, что не захотел умирать по-человечески.

Марьяна ответила, по-моему, остроумно:

– Не сторож я брату моему.

Буткевич крякнул с досады. Вошёл режиссёр.

– Не хочет, – сказал Буткевич.

– День потеряем, с ритма собьёмся, – сказал режиссёр.

– Ну ничего, он ещё пожалеет, я с него вычту, я его на счётчик поставлю!

(Очень популярным было в те времена выражение это – «поставить на счётчик».)

Режиссёр сказал:

– А я говорил.

– Все говорили, – сказал продюсер.

(И кстати, я – я! – говорил; не знаю, что они говорили, а что я говорил, всё выше сказано.)

– Можно подумать, что я не говорила, – сказала Марьяна. – Вас предупреждала, или не помните?

– Марьяночка, это я виноват, один только я! – посыпал голову пеплом Буткевич. – Привык доверять людям. Сколько раз меня жизнь наказывала! Он меня кинуть решил? Он? Меня?

– Роман, ты заводишься, – сказал режиссёр.

– Марьяна! Давай так поступим. Перепишем-ка ту сцену, а? Прямо сейчас. Пусть то же самое будет, но без него, пусть закадрово умирает.

– Прямо сейчас – невозможно, – сказала Марьяна.

– Нет невозможного! Ты всё можешь!

– Невозможно! Там надо всё переделывать!

– А ты без перфекционизма!..

– Да, да, – подхватил режиссёр, – без перфекционизма, пожалуйста!

Тут случилось, что в прошлый раз мне уже было показано: продюсер бухнулся перед ней на колени.

Я к этому моменту дошёл до двери, а сейчас понял – надо быстрее сваливать.

Услышал позади себя ещё одно «бух», это режиссёр последовал примеру Буткевича – вероятно, момент наступил, по их понятиям, критический. И ещё был её выкрик:

– Только без цирка!

Так я их там и оставил – без цирка и перфекционизма. И правильно сделал. Почему правильно? Ну как же. Это как день ясно. Иначе бы они малой кровью решили отделаться. Меня бы убили. По первоначальному плану. Самый простой выход.

Спускался по лестнице, боясь, что окликнут. Не оглядывался.

Вспомнил, как игра называлась.

«Сапёр».

10

Вот написал только что: вспомнил, как игра называлась.

«Сапёр».

А когда вспомнил?

Когда спускался по лестнице или сейчас, когда об этом рассказываю?

Разумеется, сейчас – когда это рассказываю. Но стороннему наблюдателю, под которым подразумеваю гипотетического читателя, может показаться, что я тогда вспомнил – когда спускался по лестнице. Но я тогда знал, как игра называлась. Это все знали. Это я потом забыл. Забыл – и сейчас вспомнил.

Вроде бы мелочь. Но наводит на мысли.

Во-первых, о свойствах памяти. Можно ли верить мне, когда я воспроизвожу те или иные реплики, дословно передаю обширные разговоры, отмечаю незначительные детали? Этот вопрос меня самого интересует. Однозначного ответа у меня нет. Но важнее другое. И это – во-вторых.

Во-вторых. Как я здесь выгляжу. Буквально: здесь. И буквально: выгляжу – как?

Знаю, каким видят меня лица, здесь упомянутые (вернее – видели), но каким я предстаю перед тем, кто видит эти буквы (речь не обо мне самом – сам я знаю, каков я)?

Кто я – блондин, брюнет, шатен, может быть, рыжий? – или волосяной покров моей головы альтернативный? Есть ли у меня борода? Хорошо, актёры в большинстве своём, не все, предпочитают бриться: да, у меня нет бороды, а очки, ношу ли я очки на носу? И что можно сказать о форме носа? Наконец, главное: какого я роста?

Поскольку по поводу роста я до сих пор не допускал намёков, легче всего предположить, что я роста среднего. А вот и нет!

Недаром она сказала «вас очень много».

Вот тут как раз и намёк.

Я довольно высок. Даже очень высок. Я – 1 м 98 см на момент призывной комиссии по окончании Театрального. Пониже, чем Пётр Великий, но всё-таки.

Я и в школе был выше всех. Дылда. Каланча. Дядя, достань воробышка. Клички не нашего поколения, наших родителей, но я знал это всё, держал в подсознании. Хотя лично у меня обидного прозвища никогда не было. Все по имени называли: Кит. Имя с прозвищем совпадало.

Я даже медицинское обследование проходил, подозревали непорядок с гипофизом. Ничего в голове моей не нашли. В смысле опасного.

Брат мой нормального роста, а я нет.

Ну и теперь как должен меня воспринимать зритель всех этих букв?

Таким ли хотел он меня представлять, смирившийся уже с тем, что предъявлено явно – с особенностями речи моей (на иной взгляд, лихорадочной, закорючистой, в чём-то ущербной (критик один так мне сказал))? Не изменится ли теперь что-нибудь в его (зрителя букв) меня восприятии?

Выше я написал: «Проходя с тарелками мимо меня, поцеловала на ходу в щёку». И никто не догадался, что означала фраза: Рина тоже высокая. Но не настолько, правда, чтобы не скрыть часть истины, – следовало бы дописать: «привстав на цыпочки»… или добавить, что я сам наклонился. А как было на самом деле, уже не вспомнить.

Мог не говорить об этом, но она сказала «вас очень много» (Марьяна то есть), и я решил сказать.

Ну вот, сказал. И как будто легче стало. А то как будто скрывал что-то.

А ведь это очень важный аспект, мой рост ненормальный.

Например, почему меня взяли Фирса играть? Потому что таких не было Фирсов. Были Фирсы-сморчки, а тут Фирс-великан, остальные на сцене мне по плечо, и такого большого забыли, оставили в доме, уехав. Что ли, ирония. Типа того.

Вот поэтому и не люблю эту роль – потому что выстроена была исключительно ради абстрактной концепции. От лукавого роль. Понимаете?

Другое дело, была бы роль Фортинбраса.

Фортинбрас – это я, и это моё. Он Фортинбраса для меня написал. Что же делать, если я рождён Фортинбрасом?

Особенно в переводе Лозинского.

Послушайте, Фортинбраса на сцене не больше, чем Фирса на сцене, а какая разница!

Я сочувствую маленьким людям, но цирк лилипутов – это (как зрителя) не моё. Так вот, когда я Фирса играл, я ощущал себя цирковым лилипутом. Я позволял эксплуатировать свой рост.

Фортинбрас – это не эксплуатация роста, это природа.

Вот он пришёл. Фортинбрас.

Так же, как Дед Мороз, к слову сказать. Это природа. Я приходил к детям на ёлки и читал в глазах каждого: верю!

Да, Дед Мороз я что надо, и Карабас-Барабас, наверное, получился бы, но я ж о высоком, о подлинном, о настоящем.

Глухонемой оратор в «Стульях» приходит в конце, он как Фортинбрас, но только мычащий. А кто-нибудь знал, о чём я мычал? Просто мычал? Нет, просто мычать – не бывает!

Слушайте: рост – это жуткая вещь! Мой брат был убеждён, что меня в Театральный взяли только за рост. Он так решил после Фирса.

Знаю, он не один.

С другой стороны, что я привязался к этому Фирсу? Дело прошлое, учебный спектакль. Забыть!

Надо забыть. Постараюсь забыть. Забывай! И забуду, забуду! Забыл.

А это неправда. За рост не берут в Театральный. Это вам не полк гренадеров.

Слышал историю о близнецах: поступили – мастер взял их, потому что на третьем курсе хотел поставить со студентами «Комедию ошибок». Ну поставил – с успехом. Надо же, действительно близнецы! А дальше? Какому театру нужны близнецы, да хоть с дипломами красными?

Пример исключительный (просто привёл). Пример подтверждает, почему так не получится с ростом.

Наоборот, рост только мешает. С такой особенностью, как высокий рост, ты должен быть исключительно одарённым.

И тем более чушь, будто я поступил по блату. Абсолютная чушь! Светка была подруга моя. Мы любили друг друга. Да я и не знал, что её мама декан. Это только те говорят, у кого нет ни малейшего представления, за что берут в Театральный.

Полгода длилось у нас. У неё Настя сестра. Настя, ага. Настя меня от неё увела. Такое бывает. Родная сестра. А вы говорите.

11

Часто слышал от Рины: «Не представляйся!.. Не актёрствуй!.. Не переигрывай!..»

То же самое, что сказать мне: «Не дыши воздухом!»

Перестал бы я дышать, и что – приятно тебе было бы смотреть на синюшный труп, завершивший все представления?

Представляю, представляю картинку. Ты мне делаешь искусственное дыхание. Поздно, поздно, голубушка. Отпредставлялся. Отыграл.

Как-то сказала, что знает, когда я Актёр Актёрыч, а когда нет.

– Ну и когда нет?

– Когда храпишь ночью.

А я думаю, что и храплю, если правда храплю (уверен, сила храпа моего сильно преувеличена), то храплю выразительно, артистично. Ибо и сны мне снятся театральные. Даже если я не связан на конкретном отрезке жизни со сценой. Во сне я играю ярче, чем наяву, – опасность, часто смертельная, заставляет прикидываться. В лесу каком-нибудь среди неантропоморфных существ или в очереди к парикмахеру с опасной бритвой. Всегда знаю во сне, что на самом деле играю (во сне же), вопрос в другом: кто этот я, который знает? И в театральных декорациях – буквально – часто мне дано представляться. Я вот на сцене, а в зале мои недоброжелатели, включая убийцу. Есть мнение, такого рода сны более всего на свете свидетельствуют о профессионализме. Я в настоящее время занят преимущественно тем, что пишу – занят изобретением текста, что требует, вам доложу, ещё того напряжения, но при том никакие буквы и фразы мне не снятся. Потому, что, возможно, это мой первый литературный опыт – и я не достиг необходимого уровня профессионализма как литератор. А вот мой литературный наставник, учитель и, кстати, добровольный редактор всего здесь написанного – С. А., он говорит, что видит тексты во сне, свои собственные, ещё не осуществлённые, впрочем, обречённые непременно забыться в момент просыпания. Считает, что подобные сны суть свидетельства профессионализма. Он, говорит, считать себя стал писателем не когда написал сколько-то книг, а когда вот такое во сне стал видеть.

Рина однажды меня разбудила – куда там храп! – я во сне мычал. Что снилось, не помнил. А тут и гадать не надо, это я глухонемым оратором мычал среди нагромождения стульев. Иного не дано.

Так что, если даже храплю, храп ни о чём не говорит. Может, самое идёт представление.

Ну перестал бы я представляться, актёрствовать, и что бы сказала?

Риночка, ты же меня полюбила как раз такого – представляющегося.

А хорошее представление – это праздник.

И разве у нас не был праздник с тобой?

Вот Настя, когда был с ней, объявила меня в конечном итоге энергетическим вампиром. Кто из нас вампир, это ещё можно поспорить. Не знаю, что там такое куролесило, ею за мой вампиризм принимаемое, но она мне это охотно прощала. Да и на донора-благотворителя Настя меньше всего была похожа. Допускаю, мы с ней оба вампиризмом грешили – по взаимно обусловленной необходимости. Так и переливали из тела в тело энергию, пока она не израсходовалась на обогрев Космоса.

Но ничего подобного не было между мною и Риной.

Я не получал (мне кажется) и не дарил, я просто дарился (сама не так ли сказала?).

Так однажды сказала:

– Знаешь, почему ты не умеешь делать подарки? Потому что сам себя ощущаешь подарком.

Про умение делать подарки спорить не буду, а что сам себя – это правда.

И что, разве плохо?

Ощущаю подарком себя – когда вижу радость, с какой принимают подарок.

Ну вот ты сама, Рина.

Не то ли любовь?

Сначала подарок. А потом глядь – уже дар.

Я, по-моему, идеал в этом роде. Меня, по-моему, просто любить. «Полюбить таким, какой есть» – это трудно, затратно, меня так не надо. Я и сам себя, какой есть, не люблю. И точно не знаю – есть ли я, какой есть.

Ты сама потом скажешь (я запомню), что нет меня вовсе.

Ну и что? А представление – праздник!

Мы праздники любим!

В тебе была наичудеснейшая черта – радоваться подаркам.

Может быть, не я тебя радовал, а ты мне радовалась.

Радовалась как подарку.

И разве плохо?

По-моему, хорошо.

И я тебе радовался. Хотя, как ты, не умею принимать подарки. Умею, но не как ты. Потому что ты в этом отношении совершенство.

И дарить – тоже.

Всё в прошлом. Всё кануло в Лету. А вот стал вспоминать – и целый спектакль. На сцене стою. Пусть в зале нет никого. Да и ты не услышишь. И себя со стороны не увидеть. Молод я или зрелых лет корнеплод? Тот я или этот?

Если придерживаться последовательности событий, день рождения Рины выпал конкретно на среду.

А в пятницу начались неприятности уже настоящие. Для начала у неё палец травмировался на ноге. Практически на ровном месте. При моём участии… Но до этого нам ещё надо дойти…

А в четверг тоже случилась у нас неприятность по-своему неприятная, но в моральном уже, а не физическом измерении – тогда я узнал, что сделал ей вчера не тот подарок.

Дело не в сковородке. С этим порядок. Она мечтала о тефлоновой. Мечта сбылась.

Теперь понятно, что зря выкинули ту – старую советскую неповторимо чугунную.

Ладно, не потеря.

Просто все были чокнуты на этом тефлоне. Он появился у нас года четыре назад – с приходом рыночной экономики. Тогда у всех на слуху было: конкуренция, рынок, волшебное слово «монетаризм»… Чаяли победы рынка – на всех фронтах, включая культурный. Рынок – не рынок наконец победил. Хотя всё равно подгорало. Если без масла.

А через несколько лет мы узнаем, в чём вред этих покрытий. Сковородки-убийцы, даже так назовут в какой-то статье. Не знал я тогда про убийц, а то подсказал бы Марьяне.

Не в сковородке дело. Наоборот, в том, что она – вместо другого.

День рождения, короче.

Рина вечер со мной провести захотела – без гостей, только со мной.

В эти часы, почти до утра, мы как-то особенно принадлежали друг другу.

Ну и что я сделал неверно? Замечал по глазам, что всё верно, что делаю всё хорошо. Ай молоток! И всё же чего-то не сделал. А этого не увидел в глазах.

12

Буткевич торопился. Он должен был показать Феликсу пять серий сразу. Феликс принципиально не отсматривал материал, чтобы не стеснять творческую инициативу. И правильно делал. С нашей точки зрения – правильно. Сам-то он потом пожалел.

Две серии в неделю мечталось изготовлять Буткевичу. Он бы и три мог отснять, но всё упиралось в производительность Марьяны.

Эта злополучная сковородка стала материальным символом чего-то мною упущенного. Не помню, в каких выражениях утром в четверг дала мне понять Рина, что она ждала другого подарка. Другой кто-нибудь, знавший её похуже меня, мог бы легко купиться на преувеличенный восторг, каким она сопровождала приготовление глазуньи, но я-то сразу почувствовал какую-то каверзу, а когда я так и спросил «что-то не то?» – услышал до обидного весёлое «проехали». Сказать, что меня бесило это «проехали», будет слишком сильно, но да, оно всегда уязвляло, а в её устах почему-то особенно. Вот почему: потому что ничего преднамеренного я себе не позволял, чтобы услышать «проехали». Но вопрос о непреднамеренности, будь то поступка или даже его отсутствия (как в нашем случае), выносился за скобки этим «проехали». Это как сказать «забудь», только поставить не точку, а многоточие. Проехать проехали, только вот колея…

И эта грустная улыбка, с которой она – легко, как никогда прежде, – мыла мягкой губкой ею же самой вожделенную сковородку, выражала какую-то недосказанность. Понятно, я сделал подарок самому себе: теперь жарка картошки и приготовление яичницы будут напоминать ей о моей досадной ущербности. И что главное, она будет с этим напоминанием стоически, почти жертвенно мириться.

Впрочем, здесь я ошибся: проехали, но далеко не уехали. Что значит это «проехали», я узнал от неё уже вечером (действительно за жаркой картошки).

А до того ничего не предвещало никаких объяснений.

Вечером мы даже потащились на представление. В полусамодеятельном театре на два десятка мест один наш знакомый демонстрировал себя в моноспектакле по рассказу Фёдора Сологуба – мне не понравилось. Ей тоже. Я знаю, что ей не понравилось, но всё же она мне возражала потом, и с одной целью: хотела в бесчувственности упрекнуть, в рационализме, да просто в чём-нибудь.

Вернулись домой, а нас в коридоре сосед встречает.

– Приходил один, принёс – про колбасу. Там тебе на кухне у раковины.

Это значит, он положил на наш стол, который, всё верно, на кухне у раковины (его стол у окна), – ну я пошёл на кухню посмотреть, что он там положил; взял. Всё правильно. Роль. На завтра.

Только ещё короче, чем прежняя.

И снова я приношу ворованную колбасу.

Даже соседа позабавило моё амплуа – не сумел удержаться, чтобы не признаться в своём любопытстве.

Ещё не было одиннадцати, решил позвонить Марьяне.

– Как дела, Марьяна? Не разбудил? Нет ли у автора ощущения, что сюжет пробуксовывает?

– Вы про своё, как понимаю? Опять роль плохая?

– Просто подумал, вдруг забыли. Всё это в предыдущей серии было.

– Почему я должна перед всеми оправдываться? Что вам не нравится? Пятая серия, вы у меня сюжетообразующий элемент. Расслабьтесь.

– Я и в четвёртой был таким же.

– Ничего подобного. Там, в четвёртой, к Мих Тиху пришли, а здесь в другой дом, если вы не заметили.

(Другой дом снимался в той же квартире Хунглингера, но в другой комнате.)

– Да, – говорю, – это существенно. Я заметил.

– Хотела вас не использовать в пятой, всё равно идей нет, но надо связочку сделать, как-то этим Денисовым сообщить, что умер знакомый, – и чтобы показать их реакцию. Ну вот вы и понадобились. Печальную весть принесли.

– Марьяна, там этого нет у меня.

– Как нет? Есть. Но вы на заднем плане появляетесь. Зритель по прошлой серии знает, что вы ворованную колбасу продаёте, а тут ремарка: «Говорит что-то». Вас показывают, как вы говорите что-то. В дверях. Вы ушли, а Зоя идёт в комнату, а Вера Степановна её спрашивает: «Опять ворованную колбасу принёс?» А Зоя говорит ей: «Кирилл умер». Реакция.

– Понятно. Умер всё-таки… Пришёл на съёмку? Сломался?

– Конечно, нет! Без него обошлись. Умер за кадром.

– И что – даже тело не предъявили?

– Всё за кадром. Вычеркнула я Кирилла – и живого, и мёртвого. Только в разговорах остался. И знаете, так лучше, гораздо лучше. Меньше внимания к себе привлекает.

Я сказал, что это правильно. Тузенбаха вынос тела тоже предполагался прямо на глазах публики, это по первоначальному плану, а в конечном итоге о гибели Тузенбаха просто отдельной репликой сообщается.

– Какого ещё Тузенбаха? – спросила Марьяна.

– Ну, барона Тузенбаха – в самом конце пьесы.

– Какой ещё пьесы?

– «Три сестры», – сказал я.

И озадаченный долготой паузы, счёл правильным уточнить:

– «Три сестры», Чехова.

– Ну да, – согласилась Марьяна.

– Тузенбаха застрелил Солёный. Дуэль была.

– Вы это помните?

– А вы нет? И это тоже? «В Москву, в Москву, в Москву!»

– Да кто же это не помнит?

«Ты не помнишь», – хотел сказать. «А читала?» – но зачем спрашивать, когда и так ясно: не читала она «Три сестры». Даже не знает про что там.

Но должна была бы видеть постановку какую-нибудь! Не могла же не видеть? Да тогда только все и говорили о спектакле Някрошюса!.. По телевизору показали…

Истинный драматург мнит себя реформатором театра. Он в театр не ходит. Спектаклей не смотрит. Пьес не читает. Я понимаю. Кроме своих.

Но как же так – я и сейчас не могу успокоиться, – у нас предмет был «История театра», я не драматург, а читал и то, и другое, и десятое, но она, она драматург! – её пьеса в театре идёт, и не знает, кто такой Тузенбах и что с ним случилось. Фантастика! Драматург – и «Три сестры» не читала? А «Дядю Ваню» читала? А «Чайку»?

– Никита, вы не представляете, как я устала. Сто раз пожалела, что подписалась на это мыло.

– Ну так бросьте, кто не даёт?

– Легко сказать «бросьте». Без меня всё развалится. Всё на мне завязано. А им не понять. Не понимают, какая каша в моей голове. Каша, каша, каша перловая!

Она отчётливо всхлипнула.

– Вам надо выспаться, – посоветовал я.

– Ладно, – сказала Марьяна, – спокойной ночи. Антон Палыч – не совсем мой театр.

Повесив трубку, я ещё стоял у аппарата с минуту (телефон, напоминаю, это был такой аппарат стационарный; у нас он стоял на тумбочке). Всё не мог представить, как она, драматург, смогла обойтись без Чехова. Но ведь на наш студенческий «Вишнёвый сад» она приходила и даже меня запомнила в роли Фирса (а как не запомнишь, когда у меня рост такой!)…

Вспомнил её слова о великих пьесах – что их можно пересчитать на пальцах. Наверное, одной руки, имела в виду. Ну конечно, больше пяти ей не назвать. Ладно, десять – десять великих читала. «Три сестры» к ним не относятся?

Вот почему, спрашивается, я? Я – такой умный, начитанный, многознающий? Почему мне всё интересно? Зачем я знаю, что в беловом автографе «Трёх сестёр» было? Я что, театровед какой-нибудь? Некоторые режиссёры убеждены, что актёр глупым быть должен. Вредно ему задумываться о природе своего дара и прочих тонких материях. Чувствуй, а не думай. Понимай, не мудрствуя. Но есть и умные в нашем цехе. Вот я. Я умный актёр. Даже очень, мне кажется. Категория – «редкость»…

Рина чистила картошку на кухне, я пошёл к ней и рассказал о нашем разговоре.

– Ну и что, – Рина сказала, – Толстой тоже пьесы Чехова недолюбливал.

– Толстой! Да он Шекспира выше сапог не ставил! А что он понимал в «Гамлете»? О Фортинбрасе знаешь, он что говорил?

Не знала, конечно. По правде, я сам не помнил, что он говорил о Фортинбрасе. Да и не важно. Наверняка ничего хорошего.

– Не слышала, чтобы ты Чехова так сильно любил.

– Сильно не сильно, я всегда уважал драматургию Чехова. Мне только некоторые роли не нравятся. Точнее, одна. Ты знаешь какая.

Ну вот почему, почему я такой умный?

Рина лопаткой-дощечкой помешивала картошку на тефлоновой сковородке, и мне показалось, что она слишком доверилась рекламным обещаниям неподгорания: подсолнечного масла можно было бы добавить побольше. Не вмешивался. Тут она и сказала, что тефлоновая сковородка – это вещь замечательная, спасибо, но всё же вчера, в день своего рождения, она просто уверена была, что я ей сделать хочу подарок другой – какой? (спросил я невольно), – другой (и помолчав): да ясно какой: руки попрошу, сделаю ей предложение.

Ошеломила.

Больше, чем Марьяна своим незнанием «Трёх сестёр».

Нет, правда. Мы же вместе и так живём, и нам вдвоём хорошо. Вот и вчера нам было даже очень хорошо, в твой день рождения, Рина, а уж вспомни-ка ночь. И ты была, говоришь, уверена? Но я о другом думал, и мысли у меня такой в голове не было. А если бы появилась мысль, что бы это поменяло, попроси я твоей руки действительно? Откуда мне было знать, что ты так это серьёзно воспринимаешь? И что именно вчера я должен был это держать в голове? Мне всегда казалось, что ты меня видишь насквозь. Помнишь, я тебя «мой рентген» называл? А ты совсем не представляешь, оказывается, что в моей голове, Рина. У меня там вполне приличные мысли, ну мысли как мысли, но и близко они не лежат с тем, что ты приписать мне, оказывается, готова. Вот тебе и рентген. Ну как же так, ну откуда же убеждённость такая? Я что, намекал как-нибудь на нематериальный подарок? На отношения наши в их плане формальном? И я теперь виноват? А в чём? В том, что ты напридумывала за меня, мне ничего не сказав, когда я и не знал ничего – чего ты напридумывала? Риночка, в чём претензия? Нет, я, конечно, тоже хорош. Мы с тобой так вчера, так хорошо, а я даже догадаться не мог, что на самом деле в твоей голове. Вот уж точно внезапность! А ты сама намекнуть не могла? Хотя бы. В день такой. Раз он такой. Но нет, всё равно не понимаю – такая разница в мыслях!

А всё опять к одному сводится – к фатальной невозможности понимать друг друга.

Всё к тому же – как мы друг друга воспринимаем. По-разному и неверно.

Думал об этом в смятении чувств.

– Сардельку сам сваришь. – Рина сказала, выключив газ. – Ешь.

И ушла в комнату.

13

Я театр на ногах, только надо подумать какой – Большой драматический или Малый? А может – комедии?

Кто во мне не спит никогда, это актёр. Он даже не спит, когда я сплю. Даже во сне (в моём сне) он не даёт мне забывать, кто я.

Иногда, чтобы обуздать его, я вынужден призывать на помощь внутреннего режиссёра.

А бывает – и художественного руководителя моего внутреннего театра. Этот способен давать стратегические установки. Твой спектакль, например, сегодня такой-то, играй то.

Иногда актёра полезно посвящать в репертуарную политику театра, пусть знает, что после спектакля «Кит-утешитель в гостях у женщины» последует «Кит-профан на пороге инициации».

В особых случаях, когда мне изменяет уверенность, меня выручает суфлёр, но это редко бывает: всё-таки прислушиваться к голосам – это из области шизофрении. А я себя контролирую.

А кто же зрители? Зрители – внешний фактор. С кем по жизни сталкиваюсь, те и зрители. В общем случае они не обязаны знать, что видят спектакль. Могут даже не догадываться о представлении. Это когда я подстраиваюсь под них. Сам-то я знаю, что это игра. Мне и достаточно.

Мне достаточно моих внутренних аплодисментов.

Но могу в соответствии с ролью, принятой на себя, вызвать и сильную реакцию.

Могу, например, удивить. Люблю удивлять.

Но сам я давно не удивляюсь.

Как-то отвык.

Могу сыграть удивление – могу для публики, могу для себя. Наверное, когда для себя, могу себя обмануть (при условии, что захочу обманываться). Но это будет всего лишь игра, что и будет мною успешно осознано – не без помощи внутреннего театроведа, которого, признаться, я недолюбливаю, пусть чаще спит, мне с ним скучновато.

Вот и сейчас, похоже, с помощью букв затеваю какой-то спектакль. Внутренний театровед мог бы объяснить какой. Только ну его к лешему. Актёры не любят театроведов. Они способны без них.

14

В пятницу после завтрака мы пошли в комиссионный магазин купить стул. У нас был стул и табуретка, а когда приходил кто-нибудь, надо было двигать стол к дивану или брать у соседа и (или) на кухне. Мебельный комиссионный рядом с нами – две автобусные остановки. Всё хорошо, ничего особенного. Купили, который ей давно приглянулся, – я стул несу, она рядом. И вот это на ровном месте случилось: вздумалось ей мне помочь, взялась рукой за ножку, а сама вперёд меня шагнула, лицом ко мне. Ну я и наступил на ногу.

Взвыла.

Я вес вешу.

На палец наступил, на большой. Пальчик у неё хоть и большой, но маленький.

Прыгала на одной ноге. Я переживал.

Рядом пустырь, скамеек нет, естественно. Поставили стул, села, на стуле сидит, ногу вытянула, ждём, когда боль пройдёт. «Лучше?» Плечами пожимает. Была даже идея распить бутылочку сухаря, чтобы не скучно сидеть было, – и это она (она!) сама предложила, похоже, от отчаяния или же с целью обмана злонамеренных демонов, готовых торжествовать: палец начинал пухнуть.

Взяли такси, поехали в травму.

Её спереди посадил. Сам со стулом – на заднем сиденье.

Там очередь.

Очередь. Осмотр. Рентген. Перелом пальца.

Приятного мало, но не смертельно. Гипсовую повязку наложили. Месяца полтора заживать будет.

Я взял костыли напрокат. Была там такая услуга.

Но палец этот ерунда по сравнению с тем, что дальше случилось.

Ей там укол сделали, и вот тут ситуация резко ухудшилась. Аллергия. Теперь уже стало пухнуть лицо, причём стремительно. И дыхание затруднилось, хватала воздух ртом.

Я растерялся. Помню, спрашивал: «Что это? Что это?»

Травматологи сами заволновались – «скорую» вызвали.

Вот тебе и сходили стул купить.

Приехала «скорая» – сделали ещё один укол, я нерешительно протестовал, помня о предыдущем, но мне сказали, так надо.

В машине ей не разрешили лечь, я рядом сидел, с её костылями. Она, красавица, на глазах превращалась в задыхающееся страшилище. Распухшее лицо пошло красными пятнами. Руки тоже распухли, я боялся коснуться её раздувшейся кисти, положил ладонь ей на колено. Колено было коленом, я гладил его.

Роль оптимиста («всё будет хорошо») сыграл для одного зрителя.

А скорее всего – сам для себя.

Дальше приёмного отделения меня пускать не хотели, но всё же я проник на отделение, потому что у меня были её костыли, а с её костылями меня не стали задерживать.

Она лежала в коридоре под капельницей. На классическом сквозняке.

Своё возмущение я усилил до гнева.

Я был Большой Человек, несомненно, Подкованный Юридически и Знающий, каким должен быть Порядок Вещей, а кроме того, Таящий Угрозу и Взыскующий Справедливости.

Ей нашли место в палате на четверых. Меня попросили уйти. Доктор сказал мне, что ему уже ясно, самого страшного не случилось и что сейчас она пойдёт на поправку. Просили принести завтра её личные вещи.

Про стул я забыл напрочь, он так и остался в травме.

Когда вышел на улицу, не мог сообразить, что делать дальше. Я никогда не слышал об этом – отёк Квинке. Сейчас он называется по-другому. Зачем я тяжёлый такой? Надо худеть.

Несколько часов бесцельно слонялся по городу.

Иногда мне хочется стать неодушевлённым предметом. Допустим, часами. Не испытывать волнений, страстей, я даже не уверен, что хотел бы исправно идти, может, лучше стоять на месте, чтобы от тебя отвязались.

И не надо меня заводить!

Сидел со старушками на скамейке – беспокойные, горячо обсуждали политику, предстоящие выборы. У каждой было по батону, и обе кормили птиц, причём одна благоволила голубям, другая – воробьям; политические предпочтения у них были тоже разные: у одной – Ельцин, у другой – Зюганов.

Видел, как от мусорных баков в щель под асфальтом последовал выводок крыс – рядом с гостиницей «Копенгаген», в прошлом здесь было колхозное общежитие.

У входа в парк аттракционов симпатичная девушка, как тогда говорили, аскала – просила денежку за красивые глаза, но ко мне почему-то не подошла. Зато пытались заговорить мормоны, держа в руках свою священную книгу. Ролевая кукла «китаец» – с огромной головой и глазами-щёлочками – указывала направление к китайскому ресторану.

Бродил Пётр Великий перед памятником себе же, оба скучали вместе с третьим – фотографом. Живой Пётр был ниже меня на полголовы, наши взгляды встретились: «смотри-ка» читалось в его ухмылке.

Первый курс, упражнение на узнавание. «Рассмотри людей». Это во мне машинально? Или кто-то – не знаю кто – ставит задачу?

Дома мне пришлось поручить себе внезапную миссию: успокоить ребёнка.

К соседу пришла его сестра с четырёхлетним сыном. Маленького Серёжу сильно напугала надутая резиновая перчатка на горловине огромной бутыли, в которой Андрей Гаврилыч держит брагу для самогона.

Пришлось изобразить Доброго Великана, которому подчиняются все странности этой квартиры – от скрипучей дверцы в кладовку до рукастой бутыли.

Потом они ушли вместе с соседом. Я хотел выпить стакан чайного гриба, но передумал. Я посмотрел глазами четырёхлетнего ребенка на надутую перчатку, на её толстые растопыренные пальцы – и мною овладел ужас. В этой квартире всё воплощало угрозу.

Я поторопился в комнату, быстро разделся и, нырнув в пустую постель, с головою спрятался под одеялом – широким, двуспальным, из какого-то якобы пуха.

15

Ох, во многом не хочется признаваться, но в этом легко: украл нарезку полукопчёной колбасы в первом нашем торговом центре. Понятно зачем?

Олигарх не обеднеет; собственность – кража; грабь награбленное.

А вот ещё аргумент: мода такая. Посмотреть на него – миллиардер долларовый, а сам готов зубную пасту слямзить с прилавка и в рукав засунуть – для остроты ощущений.

У меня не так. Я понятно зачем – для вживания в образ, для понимания роли.

Был у меня опыт, отчасти непреднамеренный.

Рина как-то домой пришла в потрясении. Деваха, лет девятнадцать; когда-то к ней на занятия ходила по сценической речи – ждёт срока, чтобы сделать аборт. Срок, боюсь соврать какой, но определённый. Видите ли, беременность – вещь полезная, оздоровляет организм, укрепляет иммунную систему за счёт гормонального всплеска, омолаживает. И в профилактических целях аборт полезен – от целого букета болезней спасёт. Она уже третий раз подряд подзалетает нарочно, чтобы сделать целебный аборт. Ошеломлённая Рина принялась разубеждать её, объяснять, что всё это чушь собачья, что не может быть никаких профилактических абортов – бред это. А та – ни в какую. Ей будто бы врач сказал. И на себе проверено. С каждым абортом себя бодрее и жизнерадостнее чувствует. Так теперь многие делают. А раньше от нас пользу абортов скрывали.

Рина настолько ярко в лицах разговор передала, что я сам потрясся. Я представил их разговор во множестве вариантов и проигрывал в голове одну за другой эти сцены.

Потом я становился одной из них двоих – конкретно Риной, и вот уже я – это она, что-то объяснить этой дуре желающая. Понимаю, что надо отвлечься, а не могу, монологи произношу в уме, горячусь.

Но это полбеды. Вот где беда. Я – это я той, той беременной стал, которая прислушивается к своему животу. Хотелось понять её – как она сама это всё себе представляет. Я так ясно вообразил себя в чужой плоти и в чужом сознании, что ощутил признаки токсикоза. Меня подташнивало. Ничего, успокаивал я себя, это пройдёт, это полезно – аборт исцелит, оздоровит, благоприятно скажется на цвете лица. Наконец устал быть идиоткой и попытался выйти из роли, вроде бы вышел, да не совсем – с моим животом действительно что-то происходило. Очень мне не понравилось моего живота состояние. Это сейчас беременный мужчина – образ обычный, не сказать заезженный, а в середине 90-х одна мысль о мужской беременности в ступор вводила. Как бы не доиграться до ложной беременности, в самом деле.

Есть такая – ложная беременность. В настоящую я всё же не верил.

Помню, когда я сказал Рине, что, кажется, знаю, что значит «нет месячных», – она посмотрела на меня с испугом: «Свихнёшься».

К счастью, это длилось недолго. Прошло.

(Что прошло? «Нет месячных»? Или я выражаюсь понятно?)

Вот такая эмпатия.

Выше я упомянул С. А., моего литературного наставника, как говорили раньше, или коуча, как говорят теперь, и одновременно редактора этого текста. Недавно, то есть на днях – через много-много лет после описываемых событий, зашёл у нас разговор в группе (пять человек, причём старше меня только один – шестой, руководитель) на тему личного опыта: должен ли писатель опираться прежде всего на пережитое им самим или достаточно богатой фантазии? Иначе говоря, пишет ли писатель фатально о себе, что бы он ни писал, или он расчётливый имитатор реальности? Мнения разделились. Что же до мастера нашего, С. А. сказал, что дело в этом: писатель прежде всего должен уметь перевоплощаться, уметь становиться другим; писатель – человек с патологически обострённым чувством эмпатии. Он может быть табуреткой, может – Жанной д’Арк, в зависимости от постановки художественной задачи; или собой, если в этом видит необходимость. Причём быть собой на письме гораздо труднее, чем табуреткой или Жанной д’Арк. Но коль скоро ты табуретка или орлеанская девственница, ты, перевоплощаясь в них, пишешь в большей степени «от себя» (чем когда о себе), потому что уж точно – никто лучше тебя не понимает этих субъектов (когда для себя ты можешь оставаться загадкой).

Я понимаю. Литературный труд родственен театральному, как в этом сам убеждаюсь. Писатель – он и режиссёр, и актёр в одном лице. Мы много говорим об этом помимо общения на занятиях. С. А. с большим любопытством читает мой текст (в чём сам признаётся). Вообще у меня отношения с ним не слишком формальные, что-то вроде бартера: он преподаёт мне основы литературного мастерства, а я ему – актёрского. Хочет исполнить в домашнем театре роль самого себя в пьесе на одного актёра, которая у него ещё не дописана (так же как у меня мемуар этот). У писателей свои причуды. Да и актёры не без того.

Ну и пример по ходу повествования.

На другой день, прежде чем занести в больницу личные вещи Ринины, я отправился в районную библиотеку посмотреть что-нибудь про отёк Квинке (компьютера у меня ещё не было, доступа в Интернет, соответственно, тоже, да и не уверен, что в тогдашнем Интернете можно было найти что-нибудь про это…).

Читал в медицинской энциклопедии и чувствовал, как у самого лицо отекает. На самом деле ложное ощущение, ничего такого не было со мной.

А когда пришёл на отделение и увидел Рину повеселевшую, с её обычным лицом и руками, камень с плеч упал. Она и на костылях скакала весело как-то. Сказала, что в понедельник, наверное, выпишут.

Так что поздний упрёк: «Я уродиной становилась, когда ты в это время…» – чересчур сильный, по-моему. Не совсем справедливый.

Выпишут через неделю.

16

В субботу и воскресенье занимались монтажом, и не только пятой серии, – предыдущие все, начиная с первой, тоже перемонтировали. Технических деталей не знаю. Знаю, что очень старались. И Буткевич был вроде бы доволен.

В понедельник у себя на квартире он показывал все пять Феликсу.

Во вторник с утра мы собрались у Хунглингера. Буткевич задерживался. Потом он позвонил и сказал, что скоро приедет, но съёмок не будет. Надо радикально переработать сценарий шестой серии.

Тогда и узнали, как прошёл просмотр. По большому секрету нам поведала это гримёрша Татьяна Матвеевна, в чью жилетку плакал Буткевич вчера, сильно расстроенный.

Оценка Феликса, увы, была убийственной, и выражалась она одним словом: «дерьмо».

Неизвестно, что он хотел увидеть, но увидел не то, что хотел.

И ладно бы «дерьмо» прозвучало как окончательный вывод – можно было бы с этим смириться, принять скрепя сердце как неизбежное поражение. Но хуже, гораздо хуже: мы узнали, что возгласами «дерьмо!» и «какое дерьмо!» глава фонда, хозяин продукта, местный олигарх Феликс, с неизменным постоянством сопровождал показ всех пяти серий.

Я так понимаю, его просто заклинило. «Дерьмо… Дерьмо… Какое дерьмо…»

– Не знаю, что будет, – сказала Татьяна Матвеевна, – но… – и осеклась: в квартиру Хунглингера ключом открывали дверь, это, значит, Буткевич идёт.

Вошёл вместе с Марьяной. На ней лица не было. Он ей уже всё рассказал в машине.

А сам ничего, выглядел бодрячком. Деловитым, собранным. Решил на людях изображать оптимиста, особенно когда убедился, что отзыв «дерьмо» – это секрет Полишинеля. Прочитал ведь по лицу Татьяны Матвеевны, о чём она говорила.

– Да, – обратился продюсер к народу, глядя почему-то на люстру, – есть замечания. В том числе стратегической важности. Будем думать, искать. Но есть и хорошие новости. Их три. Во-первых, проект не закрыт. Во-вторых, финансирование продолжается. В-третьих, всё в силе. Так что без паники – моя личная просьба. Что касается формы оценки, тут надо знать Феликса. Я знаю. Вы – нет. Вы не знаете, как знаю я, что он способен допускать определения, не всегда совпадающие… не всегда совпадающие, – повторил Буткевич, – поймите правильно меня, с их общепринятым содержанием.

Он замолчал, словно сам удивился сказанному. Взгляд, по-прежнему направленный в одну точку, озарился внезапным блеском – продюсер чувствовал необходимость развить мысль.

– Да, дерьмо. Конечно, дерьмо. Но не всегда это дерьмо в том смысле дерьмо, в каком привыкли мы понимать дерьмо. Там своя система обозначений. Сказал бы кто-нибудь другой «дерьмо», я бы расстроился. А так «дерьмо, дерьмо» – это не дерьмо, это призыв к работе, к творческому переосмыслению.

– Может, у них… у него… – забормотал звукорежиссёр Саша, – не помню, как называется состояние…

– Копролалия, – сказал я.

– Не знаю, – отозвался Буткевич и перевёл взгляд на меня: – Вы, кстати, ему понравились.

– Я?

– Вы и ваша роль. Поговорим отдельно. К остальным есть претензии. А больше всего – к автору.

– Пусть сам пишет, – сказала Марьяна.

– Ну вот, начинается.

– Пусть. Пишет. Сам.

– Марьяна! – встревожился Буткевич.

– Без Марьян.

Встала и вышла. То есть ушла.

В серванте дрожали стёкла – давно я не слышал, как хлопает дверь.

Буткевич произнёс с досадой «эх!» и устремился вслед за Марьяной.

Предоставленные сами себе, мы, злосчастные, пригорюнились.

Режиссёр сказал, что «без неё можно крест на сериале поставить».

Светлана Рыбак «из другой квартиры» (мы с ней не пересекались на съёмках) сказала, что «уже обо всём догадалась вчера, когда не принесли роль». А нам действительно вчера не разносили роли, дурной знак, и пришли мы сегодня играть вслепую, было бы что играть. Не столько на съёмку пришли, сколько на собрание коллектива.

Мих Тих в связи с этим признался:

– А я решил, меня расстраивать не хотят, поэтому курьера не прислали. Решил, что ждёт меня паралич.

Похожие мысли посетили многих вчера. Актёрам мерещилась персональная кончина сразу в шестой. Я сам под вечер напрягся: роль не несут – неужели скрыли? Но не стал Марьяне звонить. А другие звонили Буткевичу. Он успокаивал. Но в голосе его, как теперь выяснялось, каждый улавливал нотки сомнения. Потом он сам нас обзванивал. Звал сегодня прийти на съёмки, но опять же неопределённо как-то: «Там видно будет».

Полчаса прошло, а Буткевич не возвращался. Мы маялись, ожидая, – кто-то по квартире слонялся, кто-то жевал пирожки на кухне, другие молча сидели на диване и стульях.

– Пропал, – объявила Магда Заслонова, что, впрочем, и без того было понятно.

И тут она начала проповедовать. Сказала, что всё к лучшему. Сериалы вообще запретить надо, всё зло от них. Отупляют они население. Отвлекают они от книг.

– Очень своевременно, – заметила Настя.

Мне сразу же захотелось поддержать Магду Анатольевну, хотя полезность или вред сериалов были мне глубоко по барабану. Сказал:

– Когда мы читаем…

И вот уже я просветитель!

– Когда мы читаем, мы видим за буквами содержание – нам надо домысливать, представлять то, что лишь обозначено печатными знаками. Мы сами воображаем картины, характеры, действия. Наш мозг работает на полную катушку: ему необходимо увидеть. Читатель всегда соавтор. То есть личность творческая. А зритель? Когда мы глядим на экран, наш мозг прозябает. Нам уже всё показано. Домысливать ничего не надо. Смотри и не думай.

– И что? – воскликнула Настя.

– А то, что Магда Анатольевна права. Мозг – самый энергозатратный орган. Если он не нужен, природа на нём сэкономит. Зачем память, воображение, когда тебе уже всё предъявляется в чистом виде. Любой сериал – это человеко-часы отключённого мозга. Постепенно природа отберёт у нас мозг, а мы того не заметим. Да и ладно, не жалко.

Замолчал. Магда Заслонова, вероятно, не думала так, но была благодарна мне за поддержку. Мне так показалось.

Больше не разговаривали.

Буткевич вернулся минут через сорок, один. Плохой актёр – наглядно потирал ладони, демонстрируя готовность к работе. Подтвердил, что всё хорошо. Велел не расслабляться. Объявил о «творческой паузе» на три дня. Просил верность проекту хранить и не включаться в другие. Сказал, что «есть большой интерес к тому, что мы делаем», – и пальцем указал в потолок, но чей интерес, не сказал («пока не могу»).

Настя спросила, будет ли оплачен сегодняшний день.

– Послушайте, мы все в одной лодке. Не надо её раскачивать. Всем воздастся. Никто не будет обижен. Успех неминуем.

Всех отпустил.

Кроме меня.

Со мной задумал посидеть где-нибудь – покумекать, подумать.

17

Мы сидели в ресторане «Узловой» – место это пореспектабельнее «Бубей» (или «Пик»? – теперь уже путаю). От дома Хунглингера досюда было минут тридцать на машине, и всё это время Буткевич за рулём своего «Опеля-Вектры» нёс пургу на тему частного предпринимательства. Я узнал, что помимо продюсирования нашего сериала он продаёт одежду из кожи – у него есть «Вторая кожа», магазинчик в торговом центре: преимущественно кожа для женщин – если мне понадобится юбка из кожи, милости просим, отдаст без наценки. Рассказал, как обходят налоговую. Причину доверия отгадать я не мог, в какой-то момент мне показалось, что он хочет предложить стать его компаньоном. Он был обходителен (если так можно о том, кто за рулём). Его беспокоили мои колени, дважды интересовался, удобно ли им (ноги у меня длинные). Но вот заговорил о Феликсе, фонду которого сериал обязан съёмкой, – как легко разрулил этот Феликс, когда был наезд на Буткевича. И понял я, что героем двух-трёх часов будет Феликс.

Мы, говорю, сидели в «Узловом». Разглядывали меню. Представляю себя за этим столом в роли внимательного, заинтересованного слушателя, потребителя конфиденциальной информации, хотя роль моего визави была куда ярче. Ох как он важничал!

– «Абсолюта» ноль пять, печёную утку, салат с языком?.. Нет возражений? Так победим!

Можно и так. Я всеяден.

– Будьте спокойны, вызову человека, сядет за руль, отвезёт.

Величая официантку деточкой, Буткевич сделал заказ. Предложил мне «верблюда», реклама которого оживляла вид из окна перед нашим столом, и со словами «вы не девушка, я не педераст» протянул огонёк зажигалки. Тогда курить в общественных местах разрешалось.

– Не сомневаюсь, Никита, вы кое-что знаете о нашем предприятии неоглашаемое. А может, и нет, это не важно. Расскажу вам о Феликсе. Мы с ним когда-то вместе учились. Ездили в стройотряд. В Республику Коми. Я был, представьте, завхозом, а он мастером. Это штаб. Командир, комиссар, мастер, завхоз, – загибал пальцы Буткевич, – это штаб стройотряда. Плюс доктор. Остальные работают. То есть физически. А мы штаб. Давно это было. Но время быстро летит.

Я кивнул: время быстро летит.

– Ну вы, положим, не знаете, как быстро время летит, – усмехнулся Буткевич. – Вам и тридцатника нет. Это не возраст.

Я бы не стал ему сейчас возражать, а тогда хотел, но тоже не стал.

– Командира убили, – произнёс негромко Буткевич. – В позапрошлом году. Редкоземельные металлы. Опасный бизнес.

Невольно кивнул. Впрочем, он не заметил.

– А Феликс мастером был. Понимаете? Мастер – это тот, кто закрывает наряды. С этой стороны мастер, с той – прораб. Прораб ПМК.

Я внимательно слушал. Степень важности разговора задаётся, бывает, отдалённостью приступа, это известно.

– Знаете, что такое ПМК? Передвижная механизированная колонна.

Знал когда-то. Кивнул.

– Короче, мы знакомы давно. Пуд соли съели. Можно ли нас назвать друзьями? В известно степени да. Но мы друзья по деловым отношениям. «Деловые люди», помните? «Дороги, которые мы выбираем», так у О’Генри? Отличный рассказ. А какое было кино! Какие фильмы снимали! Это бессмертное: «Боливар не выдержит двоих». Прекрасно. Но не про нас. Это совсем не про нас. Наш Боливар выдержит всё.

Нет возражений. Оценил афористичность улыбкой признания. Он продолжал:

– Феликс – птица другого полёта. Прямо скажем, не я. Он стратег. Богатейший жизненный опыт. Феликс как Феникс – его истребишь, он вновь возродится. Из пепла! Фармацевтика – только одно направление. Но перспективное. Ты ведь знаешь. Тебе уже рассказали? Я знаю: ты знаешь. Да?

Я повёл головой неопределённо. Вряд ли знаю, но мы вообще-то о чём?

– Военные наработки. Космическая медицина. Точнее некуда. Усекаешь, ветер откуда? Уже достаточно, чтобы не распространяться. Нет, не всё развалилось, кое-что удаётся спасти. Спасти и развить. На таких, как Феликс, мир держится. А могло бы уйти за границу. Вот. – Он достал из внутреннего кармана пиджака. – Этой бутылочке цены нет. Три капли в день.

Маленькую такую держал в руке, без этикетки. Прозрачная жидкость заполняла пузырёк до половины. Крышка-пипетка.

– Год назад я выглядел стариком. Сейчас у меня молодая любовница. Ферштейн? Разумеется, между нами.

Я кивнул понимающе.

– Посмотрите цвет кожи – сравним у меня и у вас. Ничего не хочу сказать. Но не забывайте о возрасте. О номинальном!

Он поставил на стол бутылочку – между солонкой и пепельницей. Я подчинился: уставился на неё с показным интересом, потому что мне время отпускалось на это – Буткевич молчал. Он сам любовался ею.

– Этот пузырёк – как ты думаешь, сколько? Я скажу. Две тысячи зелёных. Нехило? А год назад стоил пять. Рокфеллер и миллион отдал бы, да где ж такое возьмёшь? Опытная партия. Практически штучный товар. Будет, конечно, дешевле. Производство наладится – подешевеет сильно. Феликс над этим работает.

Нам принесли графин с более традиционным и менее дорогим напитком, закуску. Буткевич по стопкам разлил.

– Бросил, но не совсем. Раз такой разговор, то я с удовольствием. За что, друг Никита? За здоровье? Нет, нет! За молодость! За молодость, чёрт побери! – воскликнул Буткевич и проворно со мною чокнулся.

Исполнили должное с подобающей моменту синхронностью.

– Эликсир молодости? – спросил я про то, что в бутылочке на столе, и угадал.

– В точку! Откуда ты знаешь?

– Так видно же. – Я пошутил.

– Эликсир молодости, он и есть. Военные разработки для членов Политбюро. Гриф «совершенно секретно» был. Чуть-чуть не успели, а то бы и сейчас Брежнев здесь правил. Теперь всем Феликс владеет. Вложился в оборудование, содержит лабораторию. Учёным зарплату даёт. Всё Феликс в руки взял. В свои! Это прорыв. Это тебе не газ там какой-то, не нефть. Это круче, гораздо круче! Наше достояние, наше! Как тебе товарный знак – «Эликсир жизни»? Что лучше: «Эликсир молодости» или «Эликсир жизни»? Не спорь. «Эликсир жизни». Так лучше, не спорь.

Я не спорил. Внимал.

– Кстати, алкоголь не возбраняется. Противопоказаний нет. Кроме возрастных ограничений снизу. Детям вреда не будет, но им пока что не надо. А взрослым главное – натощак. Три капли в день.

Я сморгнул недоверие – взгляд доверчивее стал. Буткевич заметил, оценил и продолжил:

– Не только для стариков. В принципе, чем раньше, тем лучше. Можно начать с двадцати четырёх – двадцати шести, например. Как витамины. Капля в день натощак – для профилактики.

– Чего, – я спросил, – профилактики?

– Как чего? Профилактики старости!

Я ещё раз голос подал.

– Круто, – сказал.

– Круче некуда, – ответил Буткевич. – Круче совсем не бывает. Феликс – гений. Изучил медицину, фармацевтику, микробиологию – сам. У него знаний на пять докторов наук. Добавь сюда предприимчивость. Добавь одержимость идеей. Тревогу за судьбы мира. Не представляю, какое спасибо должно будет сказать ему человечество. Да и нам, Никита. Мы тоже с тобою причастны. Я верю в успех сериала. Потому что сначала – для нас, для наших соотечественников. Они заслужили. Это нашей науки прорыв. И заметь – нашей культуры. А потом можно туда – за валюту. Нам есть чем гордиться. Что значит патриотизм. Истинный патриотизм, а не матрёшки разрисованные!..

Я уже приспособился есть и слушать одновременно, у меня получалось. Он продолжал:

– Мы живём в одном доме, видимся каждый день. У него квартира этажом выше моей, но это секрет. Чтобы сесть на дно, когда надо. Мало ли что. Оттянуться. Чтобы никто не мешал. А сколько домов у него и где, я тебе не скажу. Не спрашивай.

Ем, киваю – не спрашиваю.

– Сериал – моя идея. Это я его убедил. Давно мечтал снять. Что-нибудь между Штирлицем и Тарковским. Да, ты прав, у Тарковского нет сериалов. Так и у Бергмана нет, и у Феллини. Но мы о них помним. Это вехи для нас. Небольшой такой, серий на двадцать. Пока. А тут чудо-фонд прорывных инноваций. Он мне рассказал о своём эликсире, я ему сразу – встречный проект. Чудо-фонд, капитал и главное – зритель, зритель, голодный до здравого смысла. Зрителю хочется видеть себя на экране. Плакать, смеяться. Себя узнавать. Чтобы стал сериал частью жизни. А жизнь сложна. Сложна и опасна. Тут куда ни кинь камень, всё против нас. Депопуляция. Смертность. Он сказал: хорошо, я плачу, но как рекламировать будем? Я сказал: не прямо. Жизнь показать во всей её полноте. Моё ноу-хау – я придумал специалиста, такого не было ещё. Четыре минуты после финальных титров. Как бы в студии, за столом, обстановка приватная – объясняет проблему. Идея – как выжить. Ты понимаешь замах?

Да, понимал.

– Обсудили проблемы по сериям. Во всём должна быть постепенность. Первая серия – какая проблема? Разрыв поколений. Вторая – некоммуникабельность. Третья серия – как не лишиться квартиры. Здесь выступает юрист. Актуальная тема. В четвёртой – потеря работы. Тоже можно юриста. Ну и так далее, принцип понятен. «Дорожная карта» для сценариста. Но проблемы – не догма, можно варьировать. Как пойдёт. Здесь же в четвёртой – первая смерть. Как бы вводная. Спорно – да, допускаю. Возможно, он поспешил. Хотели с пятой начать. Но логика есть. Мы все смертны. В четвёртой смерть ещё не генеральная тема. А вот с пятой – пора. Пусть доктор что-нибудь скажет. Вот мы и обдумали план. Распределили по сериям. План приблизительный. Инсульт. Диабет. ВИЧ. Старческое слабоумие, дорогой мой Никита, или, как теперь говорят, деменция. Ну и так далее, ты всё понимаешь.

Он приподнял стопку, посмотрев мне в глаза, – я приподнял, мы выпили.

Мне захотелось рассказать, как я продавал амперметры.

– Хочу рассказать, как продавал амперметры…

– Амперметры – другое. Заметь, никакой прямолинейности. Всё опосредованно. Не в лоб. Допускаю и такую проблему: в чём смысл жизни, Никита? Марьяна на это пойдёт. Но что скажет специалист?

Нам принесли горячее.

– Можно священника пригласить. Почему бы и нет? С другой стороны, – возражал сам себе Буткевич, – церковь отделена от государства. Лучше философа.

С этим я внутренне согласился, одно меня беспокоило: при чём тут я?

Он словно прочитал мою мысль:

– Теперь о тебе.

Убрал пузырёк со стола.

– Пять серий, товар лицом. Продукт как на ладони. Это было ужасно, Никита. Он только не топал ногами. Не могу рассказывать. Сделаем скидку на то, что в этом деле не смыслит. Решил, что народ не поймёт. Слишком интеллигентно, одни разговоры. Послал меня в жопу вместе с Бергманом. Идиот. Извини, Никита, он гений. Но в нашем деле он идиот. И тем не менее.

Тут Буткевич опять предложил – в рабочем порядке, без всякого тоста.

– И тем не менее, – повторил, закусив. – Нам надо с этим считаться. Ты единственное, что ему понравилось. Единственное!

Не зная, как отнестись к этому, я плечами пожал.

– «Феликс, посмотри, какие герои!» А он мне на это: «Недоумки, бездельники, бестолочь, только один занят делом – это тот, с колбасой».

– Неужели?

– Ещё как неужели! Ты его восхитил. Особенно твой жест кистью руки. Когда первый раз появляешься, помнишь?

Я не помнил, что я делал рукой, когда первый раз появился.

– Ну как же? Неожиданно резко. Словно перевернул страницу. Как-то так… Не получается. Покажи.

– Так?

– Похоже… Похоже…

– Или так?..

– Так! И как-то мизинцем ещё…

Я попробовал. Получилось?

– Вот! То самое! Очень похоже! Не поверишь, он четыре раза смотрел, как ты это рукой… Вы не масоны? Шутка. Шутка, шутка, Никита. Я, конечно, многого не понимаю, но ты его восхитил. За что спасибо тебе. Когда бы не ты, боюсь, всё бы накрылось.

– Честно сказать, я поражён.

– Вот и я ждал чего-то другого. Тем не менее. В целом он прав. Надо больше динамики. Больше движений, поворотов, скачков. Но должна быть ещё и константная роль. Чтобы в ней ничего не менялось. Мир сотрясается, рушатся семьи, всё неопределённо и зыбко, и только ты со своей колбасой появляешься и проходишь. И взираешь на всё с высоты своего роста.

– В каждой серии? – Я не поверил.

– Разумеется.

– Это Феликс придумал?

– Феликс придумал. А я предложил ввести образ рассказчика. Немного кондово, но технологично. Старый добрый приём. Голос за кадром. Он всё объяснит. Свяжет несочетаемые эпизоды. Освободит от швов. Двинет сюжет. Свяжет прошлое с настоящим. Страшно продуктивный приём. Где раньше мы были? Надо было с этого начинать. А Феликс – гений, ты уж поверь. Сразу врубился – кого назначить рассказчиком. А ты? Ты врубился, кто рассказчиком будет?

– Кто?

– Ты, тугодум! Почему не врубаешься? Он назвал тебя сам!

– Меня, – хотел я уточнить, – или моего героя?

– Какая разница! Мы все заодно! Так это ж прекрасно, Никита! Действительно здорово! Ты появляешься в разных местах со своей колбасой, визуально обозначаешься, а потом – всю серию – твой голос за кадром! По-моему, блеск!

– То есть… весь сериал обо мне?

– Не весь! Но твоими глазами! Слушай! Не надо замыкаться на две-три семьи, расширим круг персонажей. Где бы ты ни появился, в различных домах или офисах со своей колбасой, везде что-то будет случаться…

– Вы не забываете, что она ворованная?

– Именно! Знак времени. Мы снимаем о сегодняшнем дне. Всё продаётся! Даже то, что плохо лежит! А эти пять серий – перемонтируем. Начнём с конца третьей – как ты появился впервые. Потом запишем твой голос закадрово. Марьяна придумает текст.

Он замолчал, спохватившись. Накрыл ладонью глаза и так сидел больше минуты. Потом стал резать ножом печёную утку.

– Поговори с ней, Никита. Верни её в сериал. У неё истерика. Я понимаю – нервы. Усталость. Мы будем ей помогать. Я сам кое-что способен придумать. Успокой. Она тебя слушает. Ты знаешь подход.

Голова кружилась моя, что у того чижика-пыжика.

– Не сегодня, – сказал.

– Сегодня нельзя. И ещё. С тобой хочет встретиться Феликс.

18

Рассказать о нашем первом занятии (четыре месяца назад – то есть через годы и годы после описываемых событий)?

С. А. прочитал нам вводную лекцию, маститый писатель сразу тайны раскрыл, о чём опасно писать.

– Поймите меня правильно, в литературе запретов нет, и наши классики потому и классики, что преодолевали запреты. И всё же я обязан вас предостеречь от ложных и опасных движений. Просто есть зоны риска – когда может не получиться. Во-первых…

(Тут мы приготовились конспектировать.)

Во-первых, не надо писать о собственных творческих кризисах. Тема исчерпана до самого дна.

Во-вторых, не надо писать про то, как вы пишете, и в частности про то, как вы пишете то, что пишется вами в данный момент. Процесс описаний письма описан сонмом писателей. Хватит.

В-третьих, не вздумайте описывать свою писательскую среду, если даже у вас что-то есть ей подобное. Скучнее придумать нельзя ничего.

В-четвёртых, избегайте описывать путешествия, если, конечно, вы не работаете над путеводителем. Травелоги приелись.

В-пятых, не вызывайте искусственно у читателя жалость, не мучьте в своих сочинениях детей и животных ради определённых читательских эмоций. Да и просто сказать – избегайте сильных эмоций, битья посуды.

И кстати, это в-шестых, если ваш герой не человек, а животное – кот, собака, петух, крокодил, черепаха, медуза, ворона, ягнёнок, – ни в коем случае не пишите от первого лица, это очень банально.

И вообще оставьте в покое этих несчастных животных. Про них уже всё до вас написали… Это в-седьмых.

А также детей.

Больше того, это в-восьмых (или в-девятых?) – от первого лица избегайте вообще повествований, даже если ваше я это я человека, а не, допустим, слона или котёнка. Всё равно никто не поверит.

В-двенадцатых: любовный треугольник – он всем надоел.

В-пятнадцатых: бойтесь попасть в зависимость от приёма.

В-девятнадцатых: остерегайтесь идей. Они способны подчинить себе художественную правду вашего сочинения. Иными словами, бойтесь тенденции.

В-двадцать вторых…

19

Плана у меня не было, думал разобраться на месте. А какой тут может быть план, когда надо лишь поговорить с человеком – успокоить, посочувствовать, похвалить, разделить печаль по случаю несовершенства мира, но и воодушевить по возможности, вдохновить, окрылить – как-то так в идеале… Интерес-то у меня, конечно, был свой (тут скрывать нечего), не хотел я закрытия сериала, да и к другим сценаристам на замену Марьяне, если таковые найдутся, заочно ощущал недоверие. Ясен пень, не сработаются они с Буткевичем. Про Феликса вообще молчу. Замыслы обоих относительно моей персоны – туман какой-то. Без Марьяны не прояснить. Она сможет. Ей ещё в радость пойдёт. Добросовестна и с фантазией, что ещё надо? Да то и надо одно – возвратить Марьяне интерес к работе и жизни.

То есть роль утешителя в этой конкретной жизненной ситуации мне казалась весьма заманчивой. Заманчивой – исключительно в творческом плане. Никаких иных побуждений за собой я не знал. Клянусь.

Нагрянул не то чтобы внезапно, но с посылом. То есть хочу сказать – с манифестацией неминуемости. Приехал к дому её и позвонил из телефона-автомата, сказал, что рядом оказался случайно, а не прийти ли мне в гости?

– Вас Буткевич послал?

Ответил дипломатично:

– И да и нет.

Вообще-то хорошая формула. Диалектичная и всепригодная. Всегда выручает, испытано.

Но требуется закрепить, нужна заклепка-эмоция:

– А Буткевич при чём? – С легкой досадой на недоверие.

И пока не нашла что ответить на лёгкую мою досаду, форсировал:

– Только не говорите, что сильно заняты. Я ненадолго. – И надо же, какая удачная мысль прямо по ходу пришла. – Я вам, – сказал, – колбасы принёс, ворованной! Для вас – бесплатно!

Засмеялась – вот и славно, удачно. Я бы и сам засмеялся на её месте.

Просила дать ей сорок минут на завершение каких-то там дел.

Позже мне сама сказала, что за эти сорок минут успела вымыть голову и высушить феном. И убрать комнату.

А я те сорок минут бродил по улицам. Купить палку колбасы не решился, хотя была мысль такая – оставаться последовательным до конца, – но нет, купил цветок, розу, а про колбасу, когда вошёл, сказал, что это пароль был и что здорово, что был он принят, потому что мы друг друга правильно поняли. Наверное, многозначительно звучит, но правду говорю, не было у меня никаких побочных замыслов. Просто хотел поддержать человека, и всё.

И у неё, говорила потом, ничего такого не было в голове, хотя голову мыла она, а не я.

Жила она в двухкомнатной квартире с попугаем, который, сама сказала, годился ей в отцы.

Попугай человеческих слов не знал, но мог напеть голосом две-три мелодии.

Принадлежал он ей на птичьих правах (да что же это у меня каламбуры всё с птицами!..). Но он был действительно не её, а подруги, как, впрочем, и вся квартира, которая, строго сказать, и не квартирой была, а мастерской – в то время ещё охотно давали в аренду мастерские от Союза художников за символическую плату, а подруга её, художник-керамист, едва получив мастерскую, уехала в Грецию, так что помещения эти были заставлены изделиями из керамики. Плюс попугай.

– Вот он, станок, на котором создаётся нетленка!

Это я про стол с компьютером.

Она спросила, буду ли кофе.

Сказала о себе, что кофеман.

Или кофеманка?

Тогда феминизмы в почёте не были. Не уверен, что и слово-то такое мы знали, другие были модны слова. Уж точно авторкой себя не называла.

Попугай, кстати, по удивительному совпадению, величался Кирюшей – без всякой связи с Марьяниным братишкой! Этак выходит, если он им обоим в отцы годится, наш Кирилл – Кирилл Кирюшевич в каком-то смысле, не так ли? Павлин – духовный сын попугая. Я тогда ей, конечно, этого не сказал. Напротив, пообщавшись с пернатым, сам обнаружил с ним родство, и точно духовное. Он мастер по гундосному завыванию в клетке, а я – тот, кто намычался уже сверх всякой меры, так никто, наверное, ещё не мычал на театральной сцене. Неплохой повод о себе высказаться. Ионеско и я. Или она «Стулья» тоже не читала?

Ей стало смешно.

– Зачем вы так, Никита? Всё я читала. Ну как я могла «Три сестры» не читать? Зачем вы себе это в голову вбили?

Не поверила, что я так могу думать.

Иными словами, попугай – это, значит, всегда есть тема для разговора. Гарант коммуникабельности.

Вот и сейчас я зацикливаюсь на попугае этом несчастным, всё о нём да о нём, потому что – а что тут ещё сказать? Да и сказать нечего. Случилось то, что случилось.

Короче, сначала всё было в рамках намечаемого. Разговор о всяком, с общими делами пока не связанном. Да вот о ручном попугае, с которым надо постоянно общаться, он привередлив, да о подруге-керамистке. Когда убежал кофе, варимый мне в джезве, она смешно выругалась и произнесла «извините», а я впервые разглядел черты её лица по-настоящему, с пристрастием, раньше они мне казались просто несколько грубыми – особенно крупный нос и эта костная часть под глазами (не знаю, как называется), чересчур, что ли, рельефная, отчего по первому впечатлению щёки могли показаться впалыми, – а теперь нет, всё было на месте, и всё со всем как-то правильно сопрягалось – потому, наверное, что лицо, особенно рот и глаза, было живым, и вообще от него веяло необъяснимо внезапным очарованием. Надо же, ей шла усталость! Я словно разглядел «изюминку», никак не связанную с веснушками, о которых у нас уже был с ней, помнится, разговор, сейчас я их не замечал вовсе. Подумал, что школьницей она была гадким утёнком, представил, что когда-нибудь старость покорит её нетипичные черты лица сразу и резко, быстрее, чем с другими случается это, – так мне показалось, – и тем легче сердце моё, пардон за клише, навстречу ей распахнулось – ну а как иначе сказать? – говорю, как умею.

Роль утешителя… Наверное, переусердствовал с этим немного. В силу заданной себе установки.

Разговор о работе пошёл, будто бы бывшей уже для неё. «Я не единственная, найдут кого-нибудь, без меня обойдутся». Ей надо было выговориться. Большую обиду на Буткевича накопила и на полумифического Феликса. Не могла простить Буткевичу то, что втянул её в эту авантюру. А я успокаивал: авантюра, по-нашему, есть приключение. Разве не интересно?

– Так он работать не даёт! Всё оригинальное рубит на ходу. Меня как верёвкой связали, только называют автором, а я не свободна, никакой не автор уже, я просто обслуга, «вот, Марьянушка, мы так решили, сделай из этого говна конфетку», а потом недовольны ещё, вмешиваются как хотят, а что хотят, сами не знают. Да пошли они…

Стала мне жаловаться на жизнь. А я ей – из солидарности.

А когда она братика вспомнила, взяла и расплакалась.

А чего братик? Жив он, здоров.

И у меня братик. Я ведь не плачу.

Я её обнял и по голове погладил. Так по голове и гладил её, по её вымытым для меня волосам. А она, уткнувшись лицом в мою рубашку, подаренную мне Риной на день рождения, всё «простите, простите» мне говорила. Ну в том смысле, что грузит меня. Терпеть себя заставляет. До последнего мы были на «вы».

Иногда, вспоминая характерные ситуации, я пытаюсь определить тот самый момент необратимости. Вот когда в этом случае черту перешли – когда она мне в рубашку лицом плакать уткнулась, надорвав моё сердце, или когда через минуту-две губы наши нашли друг друга?

В целом, конечно, тут банальность одна, одна банальность! Кроме, может быть, попугая – он запел, как по сигналу, в голос нашему грехопадению (ужасно меня напугав). Или и это в мировой культуре было уже? Надо было клетку тряпкой накрыть, но до попугая ли было?

А вот ружьё, если висит на стене, должно в четвёртом акте обязательно выстрелить, с этим понятно. Непонятно, когда в тексте предъявлена клетка и в ней попугай: что от попугая приходится ждать? Не выдачи ли секретов?

20

Одна из городских институций, которые сейчас называют «общественным пространством», приютило нашу студию прозы; имею честь посещать.

Повторюсь. Я профессиональный актёр, но литератор я начинающий. Эти записки – мой первый литературный опыт. Здесь они представлены в редакции С. А.

Надо, наверное, объяснить, что это значит.

Но прежде всего – одно замечание. За прошедшие (страшно подумать!..) двадцать шесть лет я подрос ещё (!) на пять сантиметров, хотя на самом деле, об этом надо сказать, лет десять назад рост мой окончательно остановился. Это радует. Ныне во мне 203 см – что абсолютно точно отвечает росту Петра Великого. Верьте не верьте, но это так.

Чем я занят в настоящее время?

Преимущественно работой с этими буквами, словами и фразами. Так в целом. А в частности – прямо вот в этот момент – закреплением одного из последних занятий, посвящённого конкретно техническому приёму, ещё мною не усвоенному на пять, но обещающему быть наиважнейшим для способа повествования, ниспосланному мне (да, да!), и откуда ж ещё, как не свыше?!. (Скажите иначе, если знаете, откуда это берётся.) О, как меня сильно захватывает!.. До учащения пульса, до покраснения, чувствую, щёк, до самозабвения и до забвения необходимости пообедать!.. Наверное, это и есть то самое, что называют вдохновением, – подумать только, я весь во власти его, даже когда говорю о технике письма!.. Дожил до седин (есть, есть немного), а не знал, чем отличается фабула от сюжета, что такое хронотоп, с чем едят остранение и чем опасны несанкционированные эффекты – скажем, несанкционированная комичность!.. Как бессмертный Жарден не знал, что говорит прозой, так и я не догадывался, что широко использую парцелляцию!.. А это моё, моё родное! Я неофит, я весь в этом. О, как меня волнует расфокусировка контекста!.. Самоусиление убедительности, гидроизоляция, обнажение приёма – причём последнее именно то, что я демонстрирую сейчас, и так ли важно, пусть в целях учебных! Но ведь не только в целях учебных, но и для решения определённой художественной задачи: необходимо рассказать о рассказчике – о себе нынешнем.

Итак, занимает оно («общественное пространство») бывшие корпуса печальной памяти электромеханического завода. Место в целом, конечно, молодёжное – всякие кафешки, образовательные модули типа нашего, салон красоты, спортивный зал… О прежнем назначении территории напоминает торчащая прямо из земли достопримечательная труба старой кирпичной кладки, секрет которой, говорят, ныне утрачен, и несколько артефактов вроде большого раструба вентиляционной системы, выставленного на бетонном пьедестале. Мы занимаемся на третьем этаже, как заявлено здесь, бывшего ремонтного корпуса, сидим в креслах-подушках типа «груша», расположившись в круг, иной мебели в этом обширнейшем помещении нет, потолки высокие, стены разрисованы стилизованными чертежами неведомых изделий, намекающими на производство в исторические времена чего-то совершенно особенного, вероятно, секретного. По знаменательному совпадению, из окна видна улица, на которой мы жили с Риной в ведомственной квартире, и новый громоздкий дом, построенный на месте нашего. Не скажу, что этот вид меня вдохновляет, но за душу чем-то берёт.

Студийцев нас пятеро, все моложе меня, некоторые существенно. То есть «все» – это все «кроме меня», сам я в эти «все» не вхожу, потому что не могу быть младше себя самого, а значит, всё же не «все», – это Ирочка придирается к точности фразы. Ей двадцать один. Самая у нас молодая и самая взыскательная; пишет смешные рассказы. Ближайшая по возрасту ко мне – немногим за сорок – это Наталья. Назову, если так, остальных двух студийцев – Дибир и Миша (хотя сам не знаю, зачем это сделал). Ну и всё-таки я, не забыть бы себя для комплекта. Плюс наш коуч С. А., с ним шестеро. Налицо половой перекос. Что странно. Пишут сейчас преимущественно женщины. Они же преимущественно читают.

Впрочем, я не такой ещё дедуля, как наш С. А., руководитель, корифей, мастер. Не достиг я и возраста, в каком на этих страницах являет себя беспокойный Буткевич. Иногда мне хочется списать-срисовать Буткевича, коль скоро о нём, с нашего преподавателя С. А., просто он перед глазами, бери и копируй, но, по правде, они мало похожи.

Я увлечён. Это совершенно новый для меня экспириенс – создавать текст.

Моя новая роль. Она требует самоотдачи. Роль начинающего литератора, причём с претензией. Нет, это действительно интересно. К тому же, судя по замечаниям С. А., у меня получается. Да я и сам вижу.

Ему понравилось начало. Он мне кое-что подсказал. Кроме того, он взял на себя труд редактуры. На моём примере (на примере первой главы) мы учились вычёркивать лишнее. Это не значит, что все читали всё, что здесь я пишу. Вовсе нет. Но две-три главы я по просьбе С. А. предоставил студии в качестве учебного полигона.

И между прочим, эту главу, как это ни странно!

Как раз на моём опыте мы рассматриваем проблему авторской мотивации. С. А. считает, что мой пример для этих целей чуть ли не идеальный случай. Я – актёр. Но не только поэтому. Честно скажу, не совсем понимаю – ещё почему.

Но!

Чем объяснить выбор способа говорения? Что заставляет рассказывать – и отчего именно таким голосом?

Вот на моём примере. Кто говорит? Я – мой герой, я тогдашний? Или я теперешний в роли того?

Казалось бы, ясно – неизбежно теперешний. Но в роли того.

А уж так ли ясно?

Может ли моё я быть в роли себя самого без меня – без теперь я который? Возможно ли самозабвение моё во мне настоящем, когда мною говорит я в прошлом?

Можно ли такому мне верить?

А не такому?

А можно какому? А нужно какому?

Какова дистанция между нами, между нашими я (не возрастная, с этим-то ясно)?

И наконец – зачем говорю? И зачем именно так?

Что побудило отвлечься? Насколько вески причины?

Обнажить приём – это риск. Насилие над восприятием. Нам С. А. разъяснял каверзы процедуры.

А с другой стороны… Взять и вломиться внезапно в свой текст со всей тяжестью авторского самоприсутствия, да ещё с куском повседневной действительности, – и обобщить? Это ль не праздник?

Кстати, вопрос: праздник или рутинная необходимость?

Мне как актёру это вдвойне интересно.

Поступаю, как поступаю, не без ученической робости (думаю, понятной другим), но и не без самоуверенности – последнее мне внушено всем ходом коллективного обсуждения этой главы.

Да, глава обсуждалась. Каждый вдосталь на ней порезвился, никто не пренебрёг приглашением к ролевой игре, похожей на кастинг с обратной связью. Варианты, советы, протесты… Осмеяние и похвалы. Странно, не так ли? Я же о личном, ничего, кроме личного, тут, ан нет, нашли что отутюжить – да ещё с каким увлечением! Мною побыть захотели. Роль меня на себя каждый примерил, как если бы я был не я, а свой же пиджак. И иная одежда. Сам я зрителя роль исполнял. Наблюдал клоунаду переодевания. Что тут скажешь? Самодеятельность, и ничего более.

Но поучительно. Как поучительна любая промывка мозгов. Взгляд со стороны необходим. С. А. спросил: «А где Фортинбрас?» – «В этой главе он не нужен». – «Вот оно что, – отозвался С. А. (он редко спорит со мной). – Если так, то конечно».

Увлекательно следить за приключением текста. От первоначального замысла всё куда-то ушло. Текст перетоптан, изрыт – ногами коллег, меня танцевавших. Потом разбирался – с учётом замечаний С. А. к многочисленным их замечаниям. Ну и вот.

Какой она получилась.

(Эта глава, имелось в виду.)

21

Знакомство состоялось на квартире Буткевича. Феликс, уже говорилось об этом, жил с ним в одном доме и даже в одном подъезде. Внизу вахтёр сидел. Дом не простой.

Пришёл я, как и договаривались, к семи, руководителя фонда ещё не было, продюсер усадил меня на кухне пить чай в компании своей старенькой мамы, ей 92 года. Бодрая, говорливая, сказала, между прочим, что тоже приглашена в сериал, «буду с вами сниматься».

Сын её всё время отлучался кому-то звонить.

Я заметил в квартире большое количество изделий из кожи – коврик у двери, тапки под вешалкой (в виде собачек), кожаные подушки на диване… Даже у мебели на ножках наличествовали кожаные подкладочки, чтобы не царапался пол.

В полвосьмого Буткевич открыл дверь человеку, явившемуся без верхней одежды и в кожаных тапочках (я видел из кухни, как он входил). Оба немедленно последовали в комнату и закрыли за собой дверь, а я ещё несколько минут говорил со своей сочаёвницей (на ней, кстати, был кожаный фартук, наверное, тяжёлый), пока наконец не появился Буткевич и не сказал:

– Час пробил.

Вместе вошли; человек в кожаных тапочках (на мне были такие же) поднялся с кресла, протянул руку и, опередив Буткевича, готового нас познакомить, резко произнёс:

– Феликс.

– Илларионович, – добавил Буткевич.

– Феликс, – повторил Феликс.

Я, естественно, сказал, что я Никита.

Феликс и Буткевич показались мне одного возраста.

– Вот и прекрасно. Общайтесь.

Хозяин вышел из комнаты. А мы, погрузившись в глубокие кресла, посмотрели друг другу в глаза да так и застыли – началась битва в гляделки. Расстояние между нами было метра полтора, не больше. Вызов мне бросил он, а я принял.

Внешность Феликса очень легко описать – достаточно сказать, что он похож на Лаврентия Павловича Берию. Только отсутствовало пенсне.

Одновременно Феликс был похож на одного возрастного актёра из нашего ТЮЗа, образовательные спектакли с которым специально посещала малолетняя шантрапа, чтобы целиться ему на лысую голову лазерной указкой.

Внезапное сострадание к той голове ни в чём не виноватого человека, честно исполнявшего свой профессиональный долг, спроецировалось на эту, на меня глядящую голову, ощущение было столь сильным, что мне померещился даже точечный след от лазерного прицела на гладкой коже этого лба – чуть выше оси моего прямого взгляда…

Мы продолжали глядеть друг другу в глаза, я дал себе установку не только выдержать, но и передюжить самоуверенный взгляд Феликса, и одновременно я не мог освободиться от мысли о том актёре, и в моём восприятии невольно рисовалась неотчётливым пятнышком притягательная для неведомых угроз мнимая цель на лысине Феликса. Он как будто сам почувствовал что-то неладное, потому что неожиданно резко, словно приговорил комара, провёл ладонью по голове, как раз по этому месту, смахнув точку прицела. Я перестал воображать её, а он отвёл глаза, достал платок и высморкался.

– Распознаю` с первого взгляда. Первое впечатление меня никогда не обманывает. Я не ошибся. Да, это так, с вами можно иметь дело.

Я, соглашаясь, опустил глаза.

– Где мы могли встречаться?

– Может, вы видели спектакль со мною?

– Нет, это исключено.

– Новогодние ёлки, массовые мероприятия?

– Вас много.

Вот это да! Давно ли те же слова слышал я от Марьяны?

Или это он имел в виду другое, не меня лично много, а нас – нас много – таких, как я?

Не рассказывал – было время, я подрабатывал Петром Великим на пристани. Это у нас называется «петрить» – навязываться приезжим туристам в образе Петра Первого для совместного фотографирования. Теоретически он мог меня видеть в зелёном камзоле, но вряд ли фотографировался со мной – во всяком случае, об этой странице своей творческой биографии я не стал сообщать.

– Вы меня в сериале видели. В третьей, четвёртой и пятой.

– Полагаете, у меня маразм? Если бы не видел, вы бы тут не сидели. Кстати, почему вас только с третьей задействовали?

– Вопрос не ко мне.

– Это ошибка. Я сказал Роману.

– Он, кажется, внял.

– «Внял»! Богатый язык, – похвалил Феликс. – У вас бывает дежавю?

– Редко.

– Естественно, редко. Если часто, значит, психически нездоров. А вы, несомненно, вменяемы. Я ценю адекватность. Вам Роман уже всё рассказал?

– Полагаю, не всё, но что-то.

– Вот это хороший ответ! Дружище, вас мало ценят. Роман, к сожалению, напортачил. Увлёкся бесцельным сюжетом. А я требую помнить о цели. У нас великая цель. Сериал – только средство. Одно из многих и не самое главное. Далеко не главное. Я полгода провёл в Экваториальной Африке, вот где надо было снимать сериалы. Документальные. Про наши успехи, победы. Не представляете, как им там повезло. Голод, гражданские войны, печень врага – и вдруг долгая жизнь, долгая молодость. Тут говорят, полгода не срок для таких испытаний? А если я вам скажу – по большому секрету! – что испытания идут с начала семидесятых? А сколько, по-вашему, надо испытывать субстрат, когда вы дело имеете с условным бессмертием? Всего-то и требуется политическое решение. И оно будет. У меня поддержка в Государственной Думе. Вы смотрите «Парламентский час»? Рекомендую. Глядите на лица. На манеру говорить, себя проявлять. Следите за изменениями. Не все там стареют. Некоторые – наоборот. Сами поймёте кто. Посмотрите внимательнее… Это мы всё проведём. А дальше – реклама, маркетинг. Вот тут сериал мог бы помочь. Роман! – Он громко позвал. – Сколько я серий обещал оплатить?

Вошел Буткевич.

– Феликс, двенадцать.

– Двенадцать. Дальше – на самоокупаемость. Чтобы не расхолаживались. Деньги – не проблема. Когда ставки такие! Проблема – в расхолаживании. И так везде! И так во всём! Роман, ты не согласен?

– Ну что ты говоришь? Конечно, согласен. Не волнуйся, исправим, скорректируем, переделаем, в конце концов. Никита будет ключевой фигурой, как ты хотел. Автор этим займётся. Она согласна.

Я не знал, что Марьяна согласна.

– Согласна? – спросил.

– Разговаривал утром. Согласна, не спорит. Да ты же сам её убедил. За что, кстати, спасибо. Никита молодец, дар у него убеждения, – обратился Буткевич к Феликсу.

– Предчувствия меня не обманывают, – отозвался Феликс. – А с авторами сам разбирайся, твоя территория. – Потом повернулся ко мне: – Никита, вы мне нравитесь. Ваше спокойствие, безмятежность. И тот жест рукой.

Я показал.

– Отлично! Что надо.

– Мне кажется, он даже слишком спокоен, – сказал Буткевич. – В некотором смысле, скрытен.

– Вот это и ценно!

– Как много, – сказал я, – узнаёшь о себе. – И чтобы опровергнуть их тезис о скрытности, позволил себе откровенность: – Скрытным у нас в семье считается мой брат. А я экстраверт. – Потом добавил: – Актёр.

– Да хоть стриптизёр, – сказал Феликс, – это не отменяет скрытность.

– Возможно. Я иногда никого не играю – так может показаться со стороны. Но это значит, что я скрываю саму игру. Считайте, что я играю Штирлица.

(Вероятно, я пытался играть Тихонова, играющего Штирлица.)

– Вот тебе сериал, а что ты снимаешь? – обратился Феликс к Буткевичу.

– Скрытный-то скрытный, – пробормотал Буткевич, – а потом как шарахнет бутылкой по голове.

– Это Мюллера, что ли? – спросил Феликс.

– Холтоффа, – сказал я.

– О как классику знает! Не помню за что?

Я тоже не помнил.

– А в вас что-то есть от Штрилица. Не пойму только, что именно.

– Так скрытность же! – воскликнул Буткевич. – Ничего, он ещё покажет харизму.

– По обстоятельствам, – сказал Феликс, – по обстоятельствам. Сознайтесь, Никита, вы не верите в нашу затею?

– В то, что получится сериал?

– Выше, выше! Сознайтесь, не верите в наши разработки?

– Ну почему же, – сказал я уклончиво.

Верю, не верю – какая им разница.

– Надо ему показать что-нибудь. Интервью с Маевским… У тебя есть кассета?

– Сразу вот так? Без подготовки?

– Пусть знает.

– Не испугается?

– Да вроде не трус.

В руках Буткевича образовалась кассета.

– Там немного о другом, – сказал Феликс, – но главное вы поймёте – насколько всё это серьёзно. Просто для общего понимания.

Он явно хотел произвести эффект.

Эффект на меня, чтоб не соврать, уже произвёл видак, по крайней мере, своим дизайном (видеомагнитофон, он же видик).

Буткевич открыл дверцу-панель и вставил кассету.

– Профессор Маевский, – сказал Феликс. – Наш мозг. Был. К сожалению, был.

– Катя тоже не с нами, – обронил Буткевич.

– Невелика потеря.

– Как сказать, как сказать…

Седобородый старик в белом халате и невероятно красивая девушка – оба сидели за столиком в помещении, напоминающем школьный кабинет биологии.

– …Условно бессмертных организмов уже выведено достаточно много. Проблема старения в экспериментальном плане в принципе решена, причём на биообразцах вполне себе высокоразвитых, даже на человекообразных, скажу вам по секрету.

– На человекообразных? Кто такой человекообразный биообразец? Подопытная обезьяна?

– Нет, я имею в виду как раз человека, но только бывшего человека. Не стареющего человека.

– А почему не стареющий – бывший?

– Потому что не стареющий, то есть условно бессмертный, – это уже не совсем человек. И чем дольше он будет жить, тем меньше будет напоминать человека.

– А кого он будет напоминать?

– Да кто ж его знает. Лет через двести посмотрим.

– На кого посмотрим?

– Есть на кого.

– Я через двести лет вряд ли посмотрю.

– Это да. Уж я-то точно нет. Но вы молодая, у вас всё впереди. Хотя вам, красавица, я бы пожелал не бессмертия, а естественного старения с традиционным финалом. Старость всё-таки так не оскорбляет красоту, как оскорбляет бессмертие. Уж очень оно безобразно.

– А что безобразного в бессмертии?

– Представьте, вы подписались на это дело… Нет, не будем о вас. Представьте меня для наглядности. К ста тридцати годам у меня на ногах вырастут лишние пальцы. Образуются два-три горба. К ста пятидесяти годам потеряю способность передвигаться. К двумстам годам превращусь в бесформенный организм, ничем на себя прежнего не похожий. При этом я не буду стареть, я просто буду видоизменяться, не теряя жизненных сил. За всё надо платить. За отсутствие старости придётся платить метаморфозами. Переродится всё, включая мозг. Возможно, я потеряю способность добывать пищу, тогда меня надо будет кормить, и ещё неизвестно чем, а иначе я умру с голоду. Я только от старости умереть не могу, а от голода или жестоких побоев – это запросто. От вируса какого-нибудь могу. Только от старости – нет. Потому мы и называем это бессмертие условным. Но некоторые и на такое согласны.

– И что… уже есть такие?

– Таких ещё нет, потому что из подписавшихся никто ещё и до ста лет не дожил. Всё у них впереди.

– Подписавшихся?

– Это я так их называю.

– Подождите, вы хотите сказать, что они действительно есть?..

– А что вас так удивляет?

– Среди нас?

– Среди нас кого только нет. Инопланетяне есть, а вы говорите…

– Да ладно!

– Ну а что тут такого? Они и сами не знают, кто они. Думают, что такие же, как мы. Живут себе и живут. А когда надо будет, их быстро подключат.

– Куда подключат?

– Туда подключат. Вот вы, может быть, инопланетянка как раз.

– С Альфа Центавры.

– Напрасно смеётесь. В вас есть что-то неземное, нездешнее.

– У меня есть родители. Я не инопланетянка.

– Наивность какая… Хотя признаю: инопланетянка – плохое слово. Иномирная.

– А вы случайно не подписавшийся?

– Подписавшийся. Но не прошедший. Попал в контрольную группу. Сейчас понимаю, как мне повезло.

– Я вам не верю.

– Вы даже представить не можете, какие секреты я выдаю. И не верьте. Не важно. Дайте… дайте коснуться вас… Очень хочу… Иномирная…

– Вы меня пугаете.

– Только руки… Или ноги… Это моё сокровенное желание. Коснуться – и ничего более.

Вот и весь сюжет. Финал невнятный, обрезанный. Оба на меня глядели, ожидая реакции. Ощущение было, что меня разводят, причём на уровне уличных напёрсточников. Я бы точно решил, что это два жулика-разводилы, если бы не моё собственное участие в затеянном ими проекте, вполне реальном, с выплатами за работу.

Понятно, что я, как и остальные члены команды, мелкий выгодополучатель, а разводка намечается других и на другом уровне, но какое дело этим двоим, верю я или не верю в их сказочный эликсир и всю галиматью в жанре научной фантастики? Мне даже стало неловко за них. Словно я взрослый ребёнок, знающий, что почём, а впавшие в детство дяди захотели порадовать меня Дедом Морозом. Покосился на одного, потом на другого – тю-тю, дяденьки! – и подумал вдруг, что они сами в Деда Мороза верить способны. Ну, положим, Буткевич точно верит в свои «три капли натощак», и молодая любовница подтверждает истинность веры его. А этот, неужели и он? С другой стороны, почему жуликом он должен быть стопроцентным? Разработки подобные, несомненно, велись. Результаты, допустим, достигнуты. В каких-то пределах, может, и правда возникает желанный эффект, есть же всякие тонизирующие средства, почему бы действительно этой водичке не замедлять старение? Но только прошу избавить меня от людей-тюленей, людей-медуз и прочих бессмертных.

– Вопросов нет, – констатировал Феликс, и в голосе его послышалась нотка разочарования: я не потрясся.

Но огорчать его не хотел, поэтому так ответил:

– Вопросов много, трудно сформулировать.

– Понимаю. Надо осмыслить. – Он охотно простил мне нерешительность.

Подумал, что в новых предлагаемых обстоятельствах мог бы показать три решения роли: 1) вольнодумство, резкое неприятие информации, неверие, протест; 2) заинтересованность, любопытство, при умеренном простительном скепсисе; 3) изумление, восторг познания, восхищение оказанным доверием и за него благодарность.

За какую-то пару секунд я испытал все три состояния – практически одновременно, – да, я так умею. Выбор сделал мгновенно: второе.

– А вот, – спросил, – состояние этих престарелых нелюдей – я правильно понимаю? – следствие употребления вашего препарата?

Он рад был мне объяснить:

– Видите ли, за долголетие приходится платить, это в любом случае. Вопрос, с какого возраста вести отсчёт долголетия. Я гарантирую молодость, или хотя бы полноценную бодрую жизнь, до ста пяти – ста десяти лет. Разве этого мало? Начнём с простого омоложения. Стукнуло шестьдесят, а по самочувствию – тридцать. При условии, что вы уже полтора года употребляете эликсир.

– Как я, – вставил Буткевич.

– Дозировку будут рассчитывать специалисты нашей клиники. Факторов много. Вес, объём лёгких, половая конституция, частота пульса…

– Электрическое сопротивление тела, – вырвалось у меня.

– Что? – не понял Феликс.

– Нет, я так… О своём.

– Вот эту идею и должен ваш сериал донести до народа. Не прямо, но опосредованно. В этом главная задача сериала, и здесь его сокровенный смысл. А дальше… дальше – как пойдёт. А пойдёт у нас, поверьте мне, с ветерком, с ускорением!

– Там было про инопланетян…

Он отмахнулся:

– Забудьте. Это не наша тема.

Буткевич встал и вышел из комнаты – похоже, ему был дан Феликсом знак, мною пропущенный. Мы остались вдвоём.

– Но я хотел поговорить о другом, – сказал Феликс. – У меня много направлений. Не могли бы вы мне помочь?

– Слушаю внимательно.

– Намечается важная встреча, скажем так, нетипичная. Хочу попросить вас на ней поприсутствовать. Вы будете сидеть рядом со мной, молчать и делать лицо, как тогда, в третьей серии, когда вы появились впервые. И ещё – как тогда – делать рукой, как бы между прочим, ненарочито. Сделайте… Вот так. Именно так! По моему тайному знаку. Условимся, я говорю «так», и вы делаете так рукой. Чтобы они видели. Для меня это важно. Согласны?

– Вы зовёте меня… на «стрелку»?

– Очень надеюсь, до стрельбы не дойдёт. Нет, правда, это не опасная встреча. Просто хочу, чтобы вы были рядом. Обсудим ваш гонорар. Хотите натурой? Как вам – на выбор: пузырёк эликсира или… ну лазерный принтер, к примеру?

– Лазерный принтер! – сказал я. – Правда, у меня нет компьютера…

– Зачем же вам принтер, если нет компьютера? Тогда пузырёк эликсира… Хорошо, разберёмся. Скажите… А есть ли у вас актёрская мечта? Назовите пьесу.

– Если честно, то «Гамлет».

– Разумеется. Из вас получится редкостный Гамлет, не сомневаюсь.

– Мне Гамлет не интересен, я про другую роль.

– Не Гамлета? А кого же? А! Ну конечно… Тень отца Гамлета!

– Фортинбраса.

– Отца Фортинбраса?

Я промолчал. Он соображал, однако.

– Тень отца Фортинбраса?

Подумал, что смеётся, прикалывается. Но нет: соображал – приближался к разгадке.

– Это который в конце?

– Ну да, Фортинбрас.

– Хороший выбор. Шекспир любую сцену украсит. А театр? Назовите театр, в котором вы бы хотели сыграть… Фортинбраса?

– В любом.

– Хорошо. Запишу: Фортинбрас.

22

Я по природе мирный. Не драчун. Со мной по жизни связываться остерегаются, а сам я по части драк не инициативен. Масса большая, могу не рассчитать. Был случай в девяносто втором, совсем по молодости, – замахнулся пустой бутылкой в одной пёстрой компании. Это я роль вздумал исполнить – Крутого-в-ярости. Был повод. О да, с моей комплекцией более чем убедительная сцена получилась. Более чем реалистичная – сюрреалистичная, без преувеличения! В первую секунду – всеобщий испуг, а во вторую – согласно замаху – бутылка полетела назад и попала в бюст Владимира Ильича, выставленный в этом кабаке для антуража. Бутылке с пивом хоть бы что, неоткрытой, а гипсовая голова раскололась. Моё выступление такой эффект произвело, что все, кто ссорились, немедленно помирились. Мне, правда, пришлось за бюст заплатить – немного, в те дни он ничего не стоил.

Сейчас мне не смешно – и по причинам, скорее, метафизическим. Хотел бы забыть эту историю. Но вспомнил, однако. (И записал.)

Да уж, это тебе не Штирлиц и Холтофф.

23

С. А. называет это «подмигиванием». Вот я сообщаю гипотетическому читателю (как сейчас), что если данная фраза действительно наличествует перед глазами, то С. А., будучи редактором, её пропустил, оставил. Если наш случай таков, что предыдущая фраза, равно как настоящая, отсутствует, то и рассуждать дальше об этом бессмысленно, бесполезно. И всё-таки первый вариант, по-моему, вероятнее – тем интереснее мне загадка восприятия С. А.

Надо понимать, что предыдущий абзац был им прочитан, как-то оценён и по какой-то причине не изъят.

– Вы где-то в начале пьёте водку «Распутин», хорошо помню такую. Всё верно, он там на этикетке подмигивал. Удостоверял подлинность. Чтобы подделки не было. А вам так зачем? Нравится подражать?

С. А. не признаёт «подмигивания» в любых вариантах – считает всё это малодостойным приёмом, но, по-видимому, конкретно сейчас, стерпел, что я нахально ему подмигнул, и даже терпит мои (теперь уже больше того) ужимки.

Вместе с тем он, вероятно, подверг эти пассажи в той же степени редактуре, что и весь до сего места приготовленный текст.

Иногда мне трудно себя узнать.

С. А. мне сказал, что редактировать меня ему интересно. Для него этот опыт весьма необычный. Вроде работы с чужими мозгами.

Я многословен, а он вычёркивает – слова, фразы, абзацы, перечеркнул две главы, изменив сквозную нумерацию (обе, кстати, со своим – С. А. – участием). Композицию в целом щадит.

Какое это имеет отношение к моим мозгам, не знаю.

Я согласен, так лучше. Гораздо. Но проблема в другом. Текст мой всё меньше походит на мой и всё больше напоминает по стилю сочинения моего увлекающегося руководителя. А как он пишет, мы знаем.

Когда я аккуратно ему намекнул на опасность подмены, он замотал головой:

– Нет, нет! Только не подумайте, что я претендую на соавторство. Вы можете оставить всё как есть. Но мне самому интересно, что с вами получится. Пишите, батенька, продолжайте.

Он сказал «с вами», а не «у вас».

Хотя вернее было бы – «с нами».

(Ау, многоуважаемый С. А.! Есть это здесь? – не вычеркнули?)

Не возникает ли эффект двойника?

Не проступает ли сюжет вытеснения?

А вот я позволю себе сопротивляться. Получится ли?

24

Встреч было две. Рассказываю о первой.

Эта была очень важной для Феликса, и он трусил. И мне ужасно не понравилась его показная самоуверенность. Не понравилось и то, что ехать нам пришлось на окраину – место переговоров можно было бы назвать «домиком лесника». Чем оно лучше других, не знаю. И то, что нас двое (водитель не в счёт), а тех три человека, мне не понравилось тоже. А более всего мне не понравилось, как он представлял мою роль в этом переговорном процессе.

Ещё в машине я пытался добиться от Феликса, кого мне надо изображать.

– Того же, кого тогда… ну когда там, в прихожей…

Я не стал ему говорить, что тогда играл «инфернального афериста», это могло бы внушить ему неуверенность в его собственном восприятии образов – он явно рассмотрел в моём герое что-то своё и этим впечатлением дорожил.

Но мне надо знать. Здесь не мой спектакль. Я исполнитель и хотел бы знать, что конкретно ждёт от меня заказчик. Кого играю? Того, кто способен достать пушку и хладнокровно перестрелять оппонентов, или я тот, кто готов достать из рукава убийственный аргумент, одна возможность чего должна у них заранее вызывать оторопь, или я, может быть, человек-зеркало с предварительно заданной кривизной, заставляющий ту сторону осознавать ущербность своей позиции? Феликс, выслушивая мои профессиональные вопросы, только и повторял «интересно, интересно», но при этом объяснить словами предполагаемую концепцию не мог, он доверял интуиции. Его пленил рисунок моей прежней роли безотносительно моего существования в новых предлагаемых обстоятельствах. Он сам не совсем понимал, что от меня хочет. Думал, что это я понимаю. Приходилось выпытывать сверхзадачу, помогая наводящими вопросами. Сочинять её самому. Спросил наконец:

– Тайное могущество и снисходительность?

– Именно так! – воскликнул Феликс.

Для себя я решил: этот мой спектакль будет называться «Инфернальный аферист-2, или Игра по чужим правилам».

(Вариант: «…для чужого дяди».)

Феликс не был уверен, должен ли быть я при кейсе. Кажется, чемоданчик мог пригодиться, но «как у Тарантино» он не хотел. Ввиду его собственного одеяния проблемка мне показалась надуманной.

Да, что касается дресс-кода. Одет был я, как при первом моём появлении в сериале. Воля Феликса на то; ему захотелось меня видеть таким – в бежевой рубашке навыпуск. Его же собственный прикид был, на мой взгляд, вызывающе двусмысленным – типичный для «новых русских» малиновый пиджак странным образом сочетался с кричаще неуместными, немыслимыми для мужской моды тех лет подтяжками, которые, распахнув пиджачные борта, Феликс демонстрировал с почти наглым пренебрежением к неписаному этикету и господствующим стереотипам. Меня самого обескуражили эти глупейшие подтяжки, когда я их увидел на Феликсе, – признаться, мне было бы спокойнее, если бы он нацепил на шею золотую цепь, непременный атрибут «новых русских»; правда, сейчас я думаю, эти подтяжки были тоже по-своему убедительны: возможно, они отсылали к Чикаго 30-х годов. А может, наоборот, Феликс изъявлял так своё миролюбие (нет пушки под пиджаком), но тогда тем зловещее, надо думать, смотрелась моя персона.

Если наша одежда действительно выражала какой-либо месседж, задуманный Феликсом, то, я полагаю, такой: от этих ребят можно ждать всего, чего угодно.

Переговорщики с той стороны (трое в строгих костюмах), на мой неподготовленный взгляд, тоже что-то внешним видом транслировали – думаю, идею незыблемости каких-то принципов и одновременно с этим принадлежность к некой могущественной корпорации, а также серьёзность намерений.

С кем, про что, для чего – какие там детали! – Феликс по существу этой встречи вообще мне ничего не сказал определённого, и я ему благодарен за это: не знаю, как другим, а мне неосведомлённость только помогает выражать столь тонкие материи, как тайное могущество и снисходительность. Для меня эти переговоры так и остались ребусом. Одно могу сказать: обе стороны имели друг к другу некоторые претензии, и встреча эта была следствием каких-то прежних несообразностей. Всё, что говорилось, говорилось крайне туманно и со значением. Странные переговоры – вроде бы до чего-то хотят договориться, но главное остаётся – в недоговорённом, в недовыговоренном. За многозначительными фразами явно слышалось взаимное недоброжелательство, дело порой доходило до скрытых угроз, насколько я способен воспринимать – и даже не значения слов, но интонационные перепады. Говорящая голова, которую я сверлил взглядом, выдавала эмоции модуляцией голоса, тогда как мой Феликс, оставаясь нарочито сдержанным, придерживался стиля пугающей вкрадчивости. По-моему, у него был козырь. С той стороны, как понимаю, намекали на какие-то непреодолимые обстоятельства, по крайней мере, прозвучала фраза: «Так сложилось исторически», – на что Феликс незамедлительно ответил: «История подождёт».

Трудные переговоры, трудная роль. Практически бессловесная, но энергозатратная, выматывающая психологически. Глаза у их главного были бесцветные, пустые, без выражения, абсолютно не отвечающие его же манере темпераментно изъясняться – как будто два разных человека, совмещённые в одном теле, смотрели и говорили независимо друг от друга. Мой взгляд просто проскальзывал сквозь его глаза, не задерживаясь, и где-то за ними вял, расфокусировался, прекращаясь, – тот самый случай, когда трудно глядеть. Он старался не смотреть на меня, но я чувствовал, как его бесит мой взгляд, того гляди и сорвётся, но я не знал, допускался ли этот возможный эксцесс планом Феликса. Да и сам Феликс меня тревожил не меньше – откуда мне знать, что у него на уме? Что в критический момент можно ожидать от человека в малиновом пиджаке и нелепых подтяжках, известного своими безумными инвестициями? Хуже того, я сам себя опасался. Я опасался, что исполнителя заданной роли во мне победит внезапно проклюнувшийся импровизатор. Со мной бывает такое. Редко, но бывает. Театром второго порядка я называю это странное творческое состояние. Оно настигает меня в самый ответственный, самый рискованный момент – как этот. Это сродни внезапному желанию выпрыгнуть из окна – только потому, что открыл его и посмотрел вниз. Одно предчувствие этого пугает меня до мурашек на коже – своего торжества над собой.

Но ничего, ничего, обошлось.

Сделав подобающее лицо, я добросовестно смотрел в глаза их главному переговорщику и ждал, не отводя взгляда, сигнала «так». Понять, о чём они говорят, я бы не смог, даже если бы это странное желание во мне возникло. Но, разумеется, на моём лице отражалось будто бы понимание ситуации. Сам-то я понимал, что ощущать себя дураком не вполне честно, не вполне справедливо по отношению к себе же, поэтому подчинял себя целиком этой игре, лишь на первый взгляд простой, нехитрой, малозатратной. И всё равно в какой-то момент у меня возникло ощущение, что я объект коллективного розыгрыша. Что это они меня вместе дурачат, по причудливой прихоти Феликса.

Секундное ощущение – серьёзно говорить тут не о чем, – просто мелькнуло в мозгу что-то такое: новый сценарный ход, возможность сюжетного поворота. Не отвлекло. Я сыграл роль до конца. Дважды исполнил жест рукой по сигналу Феликса. И оба раза, кажется, к месту.

– Боюсь, так не получится, – сказал их главный, на что Феликс отреагировал мгновенно:

– Бояться – лишнее. – И добавил: – Так.

Я немедленно сделал жест – словно перевернул страницу – и сразу отметил, как напряглись наши партнёры. Они допустили ошибку: нельзя на переговорах произносить «боюсь».

Тут же Феликс выдал несколько звонких фраз, несомненно, означавших что-то важное, но только не для моего понимания, – я даже приблизительно не могу передать его внушительный монолог.

– Мы сожалеем о том досадном эпизоде, – пробормотал их главный, – но изменить начальные условия невозможно.

– Тогда ноль, – парировал Феликс. – Так.

Я повторил жест.

– Бить лежачих? – спросила та сторона, как бы шутя – насколько я это мог понять по выстраданной улыбке их главного переговорщика; да он просто съёжился под моим взглядом.

– Никто не просит откупных, – произнёс Феликс.

– Вопрос в другом, – сказал тот. – Третья сторона и гарантии.

– Два вопроса, – ответил Феликс.

– Разумеется, – согласился тот. – Два вопроса, один ответ.

– Секир-башка, – сказал Феликс.

– Секир-башка, – повторил их главный.

Я понял: они пришли к соглашению – и перевёл взгляд.

По знаку своего шефа его помощник достал из кейса коричневую папку, хотел было передать её Феликсу, но дал мне, потому что указательный палец моего патрона резко сориентировался в моём направлении.

– Возвращаем с благодарностью, – сказал их предводитель. – Даже не открывали.

Мне не понравился его язвительный тон. Папка была старосоветской, в коленкоровом переплёте, и что удивительнее всего, она была перевязана крест-накрест обыкновенной верёвочкой. Что имело, по-видимому, значение: эта идентичная верёвочка свидетельствовала о неприкосновенности объекта с тех давних времён, когда ею воспользовались.

Я убрал папку в кейс, который мне перед встречей выдал Феликс, заранее предугадавший счастливый итог переговоров. На этом таковые и завершились.

В машине Феликс забрал у меня кейс и положил себе на колени – он сидел рядом с водителем. Проверять содержимое папки не находил нужным. Был очень доволен.

– Вы их убили, Никита. Убийственный результат. Будут локти кусать. Их право.

Он, конечно, знал, о чём говорил, а я и сейчас не знаю, что это было.

25

Казалось бы, всё хорошо складывается. Чем плохая неделя? Вот эта «стрелка» прошла как нельзя удачно – допустим, о её выдающемся успехе, меня мало касающемся, я могу судить только по реакции Феликса, но всё равно, здорово же, что без эксцессов!

Я получил от него гонорар – флакон эликсира. Вручён мне был этот чудесный предмет с самым серьёзным видом. И напутствием: «При вашей телесности – четыре капли на голодный желудок – не более». Ну и прекрасно – поблагодарил и положил его в карман сумки, которую обычно таскал с собой на плече, – в мой отдел забываемой мелочи. Деньгами, конечно, было бы предпочтительнее, на худой конец – лазерным принтером, но хрен с ним, работу свою, честно сказать, я не ценил высоко.

Главный итог: в пятницу выписка Рины, ну да – костыли, ещё недельку надо их потерпеть, перелом пальца дело такое – пока заживёт, но главное, что от тех безобразий и следа не осталось, отёка как не бывало – ни рук, ни лица! Я в честь её возвращения торт шоколадный купил, небольшой (большой нам не съесть). Красивая, жизнерадостная, здоровая – чего ещё надо?

А сам я на этой неделе, пока в больнице была, снимался три раза.

Марьяна в тонус вошла – и не остановить автора! И Буткевич как заводной. Едва за ней успевает.

А Феликс угомонился. Это ж прекрасно. Правда, по-прежнему он требует жертв. Но без огульной критики!

В эти дни, пока Рина в больнице была, мне стало казаться, что сериал получается. Новых трёх серий я теперь мог прочитать целиком сценарии. Нормально, нормально. Темы известные – отцы и дети, супружеские измены, скелеты в шкафу, тайны рождения и всё такое, наш ответ «богатым», которые «тоже плачут», клюква, конечно, но обусловленная рамками жанра, и даже не без иронии над собой, – в общем, вполне сносно. Отдельные эпизоды просто хороши. Задушевные разговоры, без пафоса, но которые трогают даже самое чёрствое сердце. Умеет Марьяна, умеет. Смерти, навязанные инвестором, тоже нашли у неё оправдание, хотя бы эмоциональное, – персонажи сами не могут понять, что происходит вокруг, удивляются этому (а когда герой удивляется, сразу же хочется верить ему): стал загибаться народ. Так это же правда. И мы все о том же. Смертность у нас действительно подскочила.

Буткевич задействовал свою престарелую маму, а Хунглингер дал на съёмки отца-старика, возвратив его с дачи и поселив в его же квартире, по сути, на съёмочной площадке (словно на съёмной жилплощади). Так образовалась чета старых родителей Мих Тиха, готовых отметить свою бриллиантовую свадьбу. Очень он удивился (реальный Мих Тих), когда узнал, что не сирота в своём пожилом возрасте. И были не правы те, кто думал, что вводят в сериал стариков как лёгких жертв капризов Феликса, наоборот, согласно его директивам, так задавалась тема долголетия. Марьяна придумала, как обозначить присутствие стариков в жизни других героев, и написала для них щадящий эпизод. Мама Буткевича бойко сыграла, почти с азартом, а папа Хунглингера немножечко плыл. Но голова у него в целом работала, он помнил из дореволюционного детства.

Мне как актёру, может быть, не хватало яркости в придуманной для меня роли. Но и в этой была своеобразная прелесть. Я в каждой серии являлся нежданно-негаданно – всегда с ворованной колбасой. Ставил героев перед нравственным выбором. Было во мне демоническое начало. Я персонаж-искуситель.

Мы много говорили с Марьяной об этом – обо мне – в смысле о моём герое – в смысле о герое, конечно, её, потому что она автор. Она вслед за Феликсом увидела в нашем Никите (так зовут персонажа) ключевую фигуру – но только безотносительно Феликсовых влияний и отношений. Герой был действительно наш, её и мой, он объединял нас, её и меня, в творческом поиске – говорю же, она схватывала на лету все мои подсказки и помыслы. К тому же её обещала увлечь идея с закадровым текстом. Марьяна лишь начинала делать наброски моих закадровых комментариев, а текст целиком я должен был начитать, когда сняли бы двенадцать серий.

Так что в творческом плане эта неделя прошла не бесцельно.

Но Рина, когда вернулась в пятницу, была немного разочарована моим участием в сериале.

– Что же у тебя одно и то же? Продавец ворованной колбасы… да и только. А где эволюция персонажа?

«Арка», теперь это так называют, она же «дуга героя». Мы такими терминами тогда не пользовались.

Тут дело такое, я особый – константный герой. Тот абсолют, относительно которого меняется всё остальное.

Но и здесь не всё так просто. Образ, который я создаю, не статичен. Движение есть. Это путь моего самораскрытия. Сам я внешне не изменяюсь, положим, но по мере развития действия раскрывается… нет, не мой характер, но значение моей миссии. И путь этот, надо отдать должное режиссёру, он угадал с первого раза, когда попросил меня играть «инфернального афериста». Просто в один прекрасный момент зритель вдруг догадается: я, продавец ворованный колбасы, – фигура действительно демоническая. Вот где прикрытие! Колбаса – прикрытие, а на самом деле я… я некто!

Душ покупатель… Не хотите такого?.. За ворованную колбасу…

Я попытался объяснить это Рине (резала торт, на столе стоял канделябр с двумя свечами).

– Думаю, она тебя просто прогонит.

– Кто?

– Да авторесса твоя. Даже не убьёт, как прочих, а просто упразднит.

– Это почему?

– Надоешь.

– Кому надоем?

– Всем надоешь. Ей, зрителю.

Хотел объяснить, почему видел это иначе. Но решил сменить тему.

26

Никогда не узнаю, откуда ей стало известно. Проницательность, должен признать, потрясающая. Даже думать об этом не хочу. И всё-таки.

И всё-таки думаю иногда.

Моя рубашка, допустим, была какое-то короткое время со следами туши – Марьяна, заплакав, уткнулась мне в плечо лицом, да, было такое, совершенно киношное, но ведь она тогда же и застирала на рубашке плечо, к утру высохло, никаких следов не осталось. А других улик я и представить не могу.

А то, что я не ночевал дома, Рина в больнице знать не могла. Да если бы знала, то что? Мало ли почему не ночевал дома. Я много раз не ночевал дома и не всегда даже позвонить мог – поросёнок, конечно, и это очень печально, но обходилось без катастроф, а всё потому, что доверие было, или лучше сказать – знание: ну вот знала она о моей, что ли, верности, если это так называть. При всём моём раздолбайстве!

Попугай вне подозрений. Хотя много позже, потом – в порядке психологической разгрузки (когда мне уж совсем скверно стало) – попугайский сюжет возникал в голове. Вот Кирюша, представить, улетел из мастерской на волю, не долго думая, жил себе среди голубей несколько дней на помойке и вследствие стресса обрёл способность по-человечески говорить, а тут возвращается Рина на костылях, ковыляет мимо мусорных баков и слышит речь, обращённую к ней, а по сути, донос.

Марьяна могла бы что-нибудь подобное вставить в сценарий. Странно, что попугай даже безотносительно нашего случая не появился ни разу в её сценарии. Казалось бы, бери прямо из жизни столь яркую деталь – любой бы украсила антураж (не касаясь даже изгибов сюжета).

На самом деле было мне не до шуток.

И ещё, замечу, на самом-то деле не очень-то я зацикливался на поисках истины. Не до того было мне.

Всё произошло неожиданно, почти мгновенно.

Мы нормально общались, я лежал на диване с книгой, а Рина вышла на кухню. Вернулась через полчаса в комнату. Телефон не звонил, никто не приходил к нам, соседа в этот час не было дома. Рина вошла, села на стул у окна, минуты две молчала, потом спросила, не хочу ли я в чём-нибудь признаться.

– Признаться?

Я правда задумался. Я честно не знал, в чём я должен признаться.

Потому, наверное, что никакой вины я за собой не чувствовал. Я даже не чувствовал никакой тайны за собой, которую был бы обязан скрывать согласно специфическому обычаю.

– Никита, – сказала она ледяным голосом, – подло не это, подло вот это, – и обвела пространство рукой, что-то, вероятно, под этим жестом подразумевая, совершенно недоступное стороннему интерпретатору.

Я чуть не спросил: «Откуда известно?»

Вот первый вопрос!

Не знаю, сыграл ли я удивление или искренне удивился, впрочем, последнее – вряд ли: я знал давно за собой, что мне не свойственно удивляться.

Она так сказала:

– Пошёл-ка ты вон.

Это уже серьёзно.

Это очень серьёзно.

Свесил ноги с дивана, отложив книгу. Нашёл ногами тапочки и уставился на них, словно они претендовали на роль свидетелей (очень мне не хочется сказать «зрителей»).

А не пожар ли это в моём внутреннем театре? Внутренний мой пожарный предусмотрен ли в штате? Может, оно и пожар, но, не замечая надвигающейся катастрофы, сразу несколько лицедействующих со своими ролями претендовали на незапланированный бенефис. Их предложения. Роль дурачка, не понимающего, в чём дело, роль оскорблённого недоверием, роль раскаявшегося грешника, хуже: преступника (всё же кающегося, наверное, – он ещё не раскаялся), – или нет: раскаялся уже, и теперь он сам горем убит. И прочие важные роли.

Только не надо думать, будто я думал обо всём об этом – оно само рождалось во мне рефлекторно – практически взрывообразно. И тут, в одно неизбежное мгновение, ничуть не отрицая прочих, властно образовался один, главный из главных, Тот Кто Больше Всех Изумлён.

ТКБВИ.

Я и в самом деле был изумлён.

И вовсе не загадкой разоблачения (хотя позже и этим).

Но тем, что это всё тянет на катастрофу.

Да, Рина, хотел я сказать, я чудовищно виноват, но если посмотреть непредвзято…

Я только сказал:

– Да, Рина…

И тут она закричала:

– Я не Рина тебе! Моё имя Марина! Ты даже имя у меня отобрал!

Вот здесь можно было бы и возразить.

Но она прочла в моих глазах: ТКБВИ.

А она знала, я лишён способности изумляться. Поэтому она так закричала:

– Хватит играть, идиот!

А это уже обида.

Съел.

Но права она ведь: идиот!

Я сказал:

– Прости идиота…

Идиот – иногда это удобно, иногда спасительно. Но не сейчас.

Она мне просто не дала говорить.

А было много сказать чего.

Сначала признаться в любви. То есть любовь подтвердить. Безоговорочно! Потом признать масштаб ошибки. Но именно ошибки, а не продуманного преступления. А если по правде (мы же начистоту?), тут не ошибка, тут стечение обстоятельств. Так ведь и было! Никакого расчёта! Просто воронка необратимости. Мы – нет, я («мы» некорректно сказать), я попал в неё, идиот, я попал в эту воронку! Вот в том и трагедия, что я стал идиотом. Жертвой игры богов, если в античном смысле…

Конечно, не такими словами, но по смыслу примерно так, я и попытался выразиться, призвав на помощь всё своё обаяние, всю красоту (общепризнанную) своего голоса, всю нежность, которую искренне испытывал к ней, и всё понимание её беды, нуждающейся всего лишь в элементарной коррекции.

Не получилось.

Хотя слёзы на глаза мои навернулись. А это признак – я не умею плакать.

Или, во всяком случае, не люблю.

Так ведь нет, говорю – не получилось!

– Ты – пустота! Тебя нет! Одни маски! Маски, маски на пустоте!

– Это неправда… Рина… Марина…

Я хотел успокоить её. Погладить по голове.

– Вон! Вон убирайся!

Хотел обнять её – не дала.

– Убирайся отсюда!

Но почему? Почему не поговорить откровенно? Почему не понять друг друга?

Я же её хорошо понимаю.

Я сказал, что никуда не уйду. Сейчас во всём разберёмся. Зачем же так жестоко – раз, и по живому?

– Тогда уйду я!

Я спросил:

– Куда?

Вот точно не так: «И куда ты пойдёшь?» Нет, это был бы невозможный вопрос. Но и «куда?» – не надо было интересоваться. Зря я. Потом уже думал, что зря.

А я ведь ещё и так спросил:

– На костылях?

Это выкрикнул ей, когда она уже была в коридоре.

Потому что действительно не поверил, что на костылях уковыляет.

Лёг, раз так. Лучше помалкивать, любая реплика будет мне самому во вред.

Лёг, и лежал, и слышал, как она в коридоре постукивает по полу. Думал, надо переждать немного. Подождать, когда в ней это само хотя бы чуть-чуть успокоится. А потом выйти.

И вдруг – тишина.

Я не сразу тишине этой поверил. Думал, на табуретке сидит. Вот подожду-подожду и выйду – и сяду перед ней на корточки. (Как тогда продюсер перед Марьяной сидел – мне запомнилась сцена.)

Вышел: нет её в коридоре, и на кухне, и в санузле совмещённом. Входная дверь не закрыта, а когда открывала, должен был щёлкнуть замок, я не слышал. Каким же местом я слушал, если прослушал дверь?

Не ушла – ускакала.

На костылях-скороскоках.

Всё произошло стремительно, я не был готов к таким скоростям.

Вот так взяла и, ничего не взяв, прочь – от меня. На костылях, взятых мной напрокат.

А я остался один.

27

Остался один, и надо же, мне стало жалко себя. Мне себя обычно не жалко. Да никогда не жалко. Вот, забегая вперёд, мне крепко досталось бы (скоро) – больно было бы, досадно было бы, врагу не пожелал бы такого, если бы случилось так, как придумал С. А. финал этой истории (моей, заметьте! – ещё расскажу, если не вычеркнет…), – но и тогда, даже к стулу скотчем примотанному, чтобы жалко стало себя, как такое придёт? – а никак не придёт!.. такому не прийти в голову!

Жалко себя стало, потому что даже попытки меня хоть как-то понять Рина-Марина себя лишила. Осуждённым на смерть и то слово дают. Не всем и не всегда, правда. Но всё-таки.

А тут предрешённое предубеждение…

Факт, я особой вины за собой не чувствовал. А если без экивоков, слово «особой» тут лишнее. Не скажу «на моём месте так поступил бы каждый», нет, это слишком. Только не знал я за собой вины – если по совести. По моей совести.

У Марьяны был друг. И случай наш был для неё потрясением. Комплекс вины, и всё такое. Но голову она всё-таки ради меня вымыла… Не важно. Важно, что всё у нас тогда и закончилось как бы. Почти. А иначе и быть не могло – без всяких «почти», без всяких «как бы». Если не вдаваться в подробности. А я не собираюсь вдаваться.

Так это же случай – её.

Но у меня-то не было комплекса вины никакого. И голову я специально не мыл.

Я уже не говорю, что у женщин и мужчин всё по-разному.

Короче, обидно.

Поэтому и жалко себя.

Рину мне жалко было не так. Иначе. Жалко – насколько её понимал я обиду. Да, ей обиднее, чем мне. Но это обида другая. Ситуативная. Вот верное слово.

Пусть я прелюбодей. Но ситуативный. Так что «каждый бы так поступил» грех говорить, но по ситуации это верно – в пределе.

Я же не отрицаю вину (что не мешает не чувствовать себя виноватым). Я бы правду сказал, не скрыл ничего. Попросил бы прощения. Даже клятву искренне дал бы – на будущее. Попросил бы дать шанс мне – последний. (И первый, и главное, первый, потом уж последний!) Да всё, что угодно! А толку? Она бы мне не поверила. Она бы сказала, роль играешь! Роль не роль, а что значит роль? Ну, роль. Или не роль. Откуда я знаю. И почему пустота? Где тут во мне пустота, когда я всем переполнен?

Всем!

То есть всеми.

Много меня. Да, много меня!

Но меня. А не моей пустоты.

Роль? Но моя! Не пустота никакая, наоборот – я каждый раз, каждый миг тот, чью роль в этот миг исполняю!

Вот уж не надо меня отрицать!

Не надо отрицать моего содержания!

И всё равно, пусть ты будешь права, пусть права ты будешь по определению, а я не прав по определению буду, но почему же не выслушать, почему не попытаться понять?

Жалко и то, что погасло важное что-то. Именно доверие, вот что. Залог свободы. Мы же по умолчанию предоставляли друг другу свободу. Мне так, по крайней мере, казалось. В силу доверия. И я им дорожил. Мы ведь без дураков любили друг друга. И любовь была выше случайностей всяких. Ну случилось бы что-то подобное, Рина-Марина, с тобой, я бы разве устроил сцену тебе? Я бы попытался понять. И понял бы, понял! И она бы меня поняла – моё понимание. Хотя, подумал, это всё же вопрос. Да, тут надо подумать. Нет, не в ревности дело. Если бы с Кириллом было бы так у неё, мне бы, честно скажу, не понравилось. Но могло ли с Кириллом так быть у неё? Нет, конечно. Вспомнил, как рванул я домой из того кабака, бросив Настю одну. Но это не ревность. И Рина тут ни при чём. Всё дело в Кирилле. Только в Кирилле. Я почувствовал, что завожусь, тот эпизод вспоминая. Но стоп. Я сказал себе: стоп. Сейчас о другом.

Я на курсе был единственным, кто прочитал «Анну Каренину». Стива Облонский в самом начале переживает, попавшись. Запомнились его представления о предполагаемой снисходительности жены. На полке стоял Толстой в шести томах – тогда были книжные полки в квартирах (или шкафы), книги на книжных полках стояли, – я подошёл, взял том с «Анной Карениной», вот, на третьей странице: «…смутно ему представлялось, что жена давно догадывается, что он не верен ей, и смотрит на это сквозь пальцы». Это Облонский. И далее: «Ему даже казалось, что она… – далее следуют её возрастные недостатки, их опускаю, – по чувству справедливости должна быть снисходительна. Оказалось совсем противное». Хоть эпиграфом ставь. «Должна быть снисходительна». И я, допускаю, должен. Оба должны. Если действительно любим друг друга. Те двое были нас значительно старше – Облонский, как понимаю, меня где-то на шесть лет, Долли его старше Рины моей даже на семь, по моим прикидкам, и я, в отличие от Облонского, который своей уже шесть лет изменял, всё же верность в целом хранил, при том, что мы вместе почти что год.

Это много. Немало.

Я уже не говорю о нашей принадлежности к так называемым артистическим сферам, богема и всё такое. Не аргумент. Не спорю. Но чувство справедливости разве не велит быть снисходительным?

И вообще, давай начистоту, как-то это провинциально, ты не находишь? Или мы не современные люди? Даже перед читателем как-то неловко, нет, правда – пускай даже перед гипотетическим…

И вот что скажу. Быть истеричкой стыдно, Марина. Стыдно и непродуктивно. Истерика бесполезна, вредна, она обнуляет чужую вину. Я бы мог осознать вину глубоко, мог страдать чувством вины, если бы не твоя, Марина, истерика. Меня бы плитой придавило твоё смирение, когда бы оно было возможно. Ты бы могла меня кротостью испепелить. Смирение и кротость – страшнее оружия нет!

А ты в истерику. Это ошибка.

И потом я не знаю источник. Насколько он достоверен, надёжен? Вдруг преувеличение было за гранью критической? Может быть, там содержался вообще клеветнический элемент? Может быть, мне вообще за другое попало? Кстати, да. За то ли, за что я думаю?

Эта мысль заставила вспомнить меня весь эпизод. Вот что могли значить её слова: «Подло не это, подло вот это»? Надо было спросить, что значит «вот это»? Почему оно подлее, чем просто «это», которое то? И что это «это» такое? Может быть, здесь недоразумение какое-то, и всего-то делов. Может, я оклеветан. Могла быть просто ошибка. Не просто – трагическая ошибка. И значит, зря я её упрекаю.

Но с другой стороны… взять проступка моего фактическую сторону… могла ли она сама по себе такую реакцию спровоцировать?.. Ты, наверное, Марина… но в это мне трудно поверить… Ты, наверное, подумала, что я нарочно?.. Нарочно тебе на палец тогда наступил?.. Чтобы тебя в больницу упечь?.. на несколько дней?.. а самому?..

Что – правда?..

Ты так подумать могла?

Но позвольте, это тогда вообще финал финалов. Тогда – антропологическая катастрофа. Любые разговоры о доверии тогда вообще бессмысленны.

А ещё (вспоминал я эпизод): «Ты даже имя у меня отобрал!»

Ого, имя у неё отобрал!

Во-первых, не отбирал. Рина это и есть Марина. Самой, что ли, не нравилось? Никогда не возражала. Рина и Рина. А во-вторых, почему «даже»? Кроме «имя отобрал» (самое последнее, что есть у тебя?), что ещё подразумевалось – за пределами этого «даже»?

Нет ответа. А я искал.

Вспоминая эпизод, прокручивал в себе нелепые перипетии, ещё с большей силой себя постигая – в изматывающей опустошающей роли реконструктора рокового скандала. Ужасная самоотдача.

По правде сказать, он мне ещё не виделся роковым. Как бы я ни затрачивался, мысль запасная в мозгу таилась: «Придёт». Ушла она без ключей, без документов. Мобильников не было у нас ещё, а то бы ушла без мобильного.

Но час прошёл, другой. Я понял вдруг – не вернётся. И что мне делать теперь – сидеть и ждать?

Коварство какое, она нарочно придумала это, чтобы я сторожил ключи. Чтобы не мог выйти из дома. Чтобы ждал. Чтобы ждал.

Но дверь ей сможет открыть сосед. Если придёт. А я если уйду.

Потому что – куда можно деться без паспорта и ключей?

К маме в другой город? К подруге? Я не знаю адрес подруги.

Не топиться же она собралась.

Я чувствовал – меня трясёт. Теряю контроль над собой. Надо отвлечься.

Хотел сесть за письмо. Написать брату во Францию – в Иностранный легион. Никогда ему не писал. Я даже не ответил ему на поздравление с днём рождения. Не думает ли он, что считаю его предателем Родины? У нас война на Кавказе. А он, понимаешь ли, там. Взял лист бумаги. Сел за стол. Как обратиться? Привет, братан? У меня ушла жена, ну не совсем жена, но подруга. Друг. Друг и любовница. Так! Прости, что бил тебя, когда ты был маленьким. А я всегда был большим. Тебя ещё не убили? Пошлют куда – в Ирак, в Экваториальную Африку? Либерте, Эгалите, Фратерните. Так? Не так. Всё равно не найти адрес.

Лучше – о Фортинбрасе.

(Это себе.)

Фортинбрас мой спаситель.

С первой мыслью о нём стало мне легче.

28

Задумался о Фортинбрасе, и стало легче сразу.

Вот Фортинбрас. Да, Фортинбрас. Вот я Фирса играл. Да, Фирс.

Говорил ли я, что в имени Фортинбрас зашифровано имя Фирс? Наверняка говорил – это моё открытие. О том я и думал: о буквах. О буквах и смыслах. В смысле – о правильных смыслах.

Потому что с ними, с буквами, как-то легче – отвлекают от неправильных смыслов. Потому что с ними тут такая история. Потому что, вычеркивая, их менять, буквы, местами абсолютно не обязательно – можно сохранить последовательность. Тогда – Фирс: 1, 5, 8, 10 (это номера русских букв в имени норвежского наследного принца), а в старой, причеховской орфографии еще и 11 (ять). Манипуляциям с этими числами, сразу оговорюсь, я посвятил в прошлом не один час, искал закономерность, но особых результатов не получил, оно и к лучшему – я не ценитель нумерологии.

Ладно. Но что получается? Фирс, получается, – это сокращённый Фортинбрас. Высушенный. Усохший.

Можно и так: Фирс – будущее Фортинбраса. Фортинбрас, которому восемьдесят семь лет. Отец Фортинбраса, тоже Фортинбрас, не дожил до Фирса. Так же, как отец Гамлета, тоже Гамлет. Старшие Фортинбрас и Гамлет сумели повоевать друг с другом. Старший Гамлет убил старшего Фортинбраса. Беспокойные были. Не дожить до старости у каждого на роду было написано.

Странно это: Фирс – моя первая серьёзная роль, как бы я к ней сам ни относился. Хорошее начало для актёрской карьеры: Фирс. Было бы красиво, начав с ветхого Фирса, завершить молодым Фортинбрасом.

Почему, когда я думаю о Фортинбрасе (вот сейчас прямо, годы спустя), у меня ноги цепенеют и я сам не свой? А что же было со мной, когда ни о чём другом я и думать не хотел, лёжа тогда на диване, – только о Чехове и Фортинбрасе – что для Чехова Фортинбрас означает.

Что означает для Чехова?

То, что фигурой был значительной, видно по Фирсу.

И всё же в каком масштабе?

Это тайна.

Ну давай разберёмся, давай разберёмся, Рина-Марина.

Давай разберёмся.

Лично к Фортинбрасу своего отношения Чехов в самом деле не выдал. Но есть у него о свите. О свите есть Фортинбраса.

Всё это я выписывал в серую тетрадь, она сохранилась, она и сейчас при мне (но я сейчас не о себе сейчасошнем, а о себе тогдашнем – который на диване лежал и кусал заусеницы).

Минута внимания. Минута спокойствия. То-то, Рина. То-то, Марина.

Два, говорю, мне известны упоминания. Оба, насколько помню, шутейные, иронические. Первое – в одноактной пьесе «Лебединая песня» (есть и такая у Чехова), там старый актёр сокрушается, что нет у него больше таланта, и в серьёзных пьесах он разве что в свиту Фортинбраса годится, да и то стар для этого.

Не правда ли, здесь уже слышится мотив Фирса?

Там так и сказано «в серьёзных пьесах» – во множественном числе. Речь идёт вот о чём: о числе драматургических приложений услуг этой свиты. Оно множественное, не единственное! Понимаете? Речь о многих «серьёзных пьесах», но никак не одной, которая называется «Гамлет»!.. Надо полагать, выражение «свита Фортинбраса» в чеховские времена стало нарицательным. (Кажется, слово «мем» ещё не было изобретено, когда я лежал на диване, думая о Фортинбрасе.)

Но можно и так понять: свита Фортинбраса всепроникновенна.

Ага!

И что интересно! Этого никто не замечает, а вот среди действующих лиц канонического «Гамлета» она отдельно не обозначена.

Она появляется по мере развития событий – под занавес: «Входят Фортинбрас и английские послы, с барабанным боем, знамёнами, и свита». Та самая свита Фортинбраса. Но больше о ней не сказано ничего.

Больше не сказано ничего…

Даже не сказано, велика ли она. Наверное, так велика, что, согласно чеховскому персонажу, способна проникать в другие пьесы. И это естественно, потому что Фортинбрас – оккупант, он экспансивен, и за ним – сила.

А второй пример – рассказ «Гость». И снова свита Фортинбраса – в шутейном контексте. Опять же старый провинциальный актёр. Он презрительно отзывается о столичном антрепренёре, дескать, у того слабый голос, которого актёры совсем не боятся. Не то чтобы там трагик или резонёр мог испугаться (а должны, должны!), но и «самый последний пискун из свиты Фортинбраса его не испужается». Как-то так.

Лежу. (Вижу, как я лежу: скоро сяду, но пока лежу.) Думаю о проблеме «Чехов и Фортинбрас».

Я заблуждался, когда утверждал, что Фирс – пародия на Фортинбраса.

Если кто-нибудь скажет, что Чехов презирает Фортинбраса или смеётся над ним, он ошибётся.

Тут всё сложнее.

Да, сказано «пискун». Из свиты Фортинбраса… Но нет ни малейшего пренебрежения к самому Фортинбрасу. Ничего подобного нет.

Ничего подобного нет.

Скорее, напротив. Чему бы ни случилось быть представленным…

Чему бы и случилось быть представленным на её выгодном фоне, свита,

состоящая из мелких пискунов,

предполагает присутствие,

не в пример ей самой,

чего-то совершенно особого –

значительного и могущественного!

Очевидно, это и есть сам Фортинбрас. Молодой, решительный, не знающий пока, что когда-нибудь станет Фирсом.

Но почему пискуны?

Но почему пискуны?

Но почему пискуны?

По Шекспиру, свита молчит, хочется сказать – молчит по умолчанию. По Шекспиру, свита Фортинбраса – коллективный глухонемой.

Не сродни ли загадочный писк, о котором ненароком обмолвился провинциальный актёр из рассказа Чехова, метафизическому мычанию глухонемого оратора из пьесы Ионеско?

Писк – который услышался где-то в глубинах подсознания провинциального задрюченного актёра?

Фирс «плохо слышит». (Это Гаев сказал – в первом акте «Вишнёвого сада».)

Он почти глухой, но и немота рядом – невнятен.

«…А тут ещё Фирс этот ходит, бормочет разные неподходящие слова» (вот тебе, Кит дорогой, свидетельство Яши, акт третий!..).

А эти ремарки?.. Их много!.. Ты должен знать, Кит: до Чехова не бормотали на сцене. Вспомни, как ты бормотал!..

«Бормочет про себя» – «Слышно только, как тихо бормочет Фирс» – «Бормочет» – «Бормочет что-то, чего понять нельзя».

Последняя особенно важна, здесь финальное появление Фирса.

Последние тринадцать слов – членораздельные, он произносит их, лёжа на старом диване, они всем известны. «Я полежу… Силушки-то у тебя нету, ничего не осталось, ничего… Эх ты… недотёпа!..»

Им предшествует бормотание.

Им предшествует бормотание.

Долго ли длиться ему, автор, кажется, не дал прямых указаний. Похоже на то. Но вчитаемся в ремарку внимательнее… Что это – «что-то, чего понять нельзя»? Что «понять нельзя», публика способна убедиться лишь в одном случае: если будет пытаться вникнуть в этот бубнёж и, как следствие, осознает всю тщетность своих попыток. А значит, бормотать он должен достаточно долго. Логика чеховской ремарки требует долгого бормотания.

Я не понимал этого, но интуитивно вёл себя верно на сцене.

Фирс бормочет, конечно, о главном.

Конечно, о главном.

Конечно, о главном.

Он ещё сидит на диване. Прежде чем лечь, он, прекратив бормотать, вымолвит знаменитое: «Жизнь-то прошла, словно и не жил…»

Вы никогда не узнаете, что бормотал Фирс. Его финальное бормотание, не расслышанное вами, – завещание нам всем, своего рода последнее слово Фирса.

И вот что замечательно.

И вот что замечательно.

Оратор из «Стульев» тут обнаруживает с ним родство.

Один бормочет, чего понять нельзя. Другой мычит, пытаясь быть понятым.

А вот Фортинбраса не понять невозможно.

Я, когда Фирса играл, о «Стульях» не думал. А когда в «Стульях» играл, забыл о Фирсе.

О Фортинбрасе и вовсе тогда не мечтал.

Мог ли понять я тогда, что место бормотанию Фирса в одном звуковом ряду между мычанием глухонемого оратора и артикулированной речью торжествующего Фортинбраса?

Каждый себя изъявляет в конце представления.

Каждый себя изъявляет в конце представления.

Оратор – Фирс – Фортинбрас.

Вот ряд смысловой.

Вот ряд смысловой.

Я уснул. Я, как Фирс забытый, лежал на диване. Мне приснилось, что я на сцене – в финале «Гамлета». Свита моя молчаливая, и всюду трупы лежат. Прислонясь к дверному косяку, я, Фортинбрас, стою и бормочу – что-то, чего понять нельзя. Что со мной? Я пьян? Я же знаю текст. Я же помню слова. Я замычал, я мычу.

Меня будит сосед.

Он вернулся. Обоняя запах первача, догадываюсь, что это не последействие сна, но реальность квартиры, проникшая в сон и внушившая мне ложное опьянение.

– Вставай. Вечер ещё. Чего мычишь-то? Идём на кухню. Готово.

29

– Машина работает, всё как надо. Праздник праздников, как ты говоришь.

Я и близкого не говорил ничего, и не было праздника никакого, и аппарат у него примитивный, на базе простой скороварки, и буднично стояла она на плите, но была у него манера – вставлять «как ты говоришь» к месту и не к месту, причём когда дело касалось чего-то хорошего.

– Огурчики солёные. Хлебушек.

Я, со своей стороны, достал рыбные палочки из холодильника.

– Заживём, – сказал Андрей Гаврилыч. – А где Марина?

– Ушла.

– Тем более.

Знал, по-видимому, что ушла, иначе бы не стал занимать без разрешения кухонный кран и раковину.

Две резиновые трубки обеспечивали проточной водой эмалированное ведро, исполняющее роль холодильника. А я какую роль исполняю?

– Оцени, – протянул мне с растёртой каплей ладонь, которую первым понюхал сам.

Я тоже понюхал.

– Ну, ацетон.

– Сам ты ацетон, уже нет запаха. Ладно, солью`, не переживай. Не будем спешить… А ты рыбки пожарь, как ты говоришь.

Я достал сковородку и вспомнил о Рине, поставил на газ к скороварке соседкой, растительного масла плеснул, не веря в чудо тефлона, бросил рыбные палочки, темнело уже за окном – и сколько я спал, интересно, – треска в панировке, перевернул все ломтики деревянной лопаткой, спросил:

– Давно у станка?

– Не, минут пятьдесят.

– Быстро, однако.

– А ей зачем тормозить, в ней браги пять литров, не больше, я ж для себя, для нас, для души.

Это верно, больше всего он любит процесс. Он и гонит ради процесса.

Значит, я спал около часа.

– А не взорвётся?

– Пьяного Бог бережёт. Но мы не спешим. Мы терпеливы, потерпим. Скоро начнём. Видишь? Чище пошёл… как ты говоришь.

И верно, захотелось напиться.

Он спросил:

– Скоро придёт?

Жду уточняющего вопроса. Откуда мне знать, про какой он приход?

Больше не спрашивает. Понятно.

Про что.

– Ушла, – отвечаю.

– А скоро придёт?

Не стал ему повторять.

– На костылях?

Да. Но молчу.

– Или не скоро?

– Совсем, – говорю.

– Совсем – это значит чего?

– Ушла совсем, ты не глухой?

– От тебя?

– Не от тебя же.

– А я ещё думаю, чего это он уснул вечером…

– При чём тут уснул? Я просто уснул.

– Даже не знаю, что и сказать.

– Ключи оставила.

– Значит, придёт.

– И паспорт.

– О, даже так!

– Всё оставила. Убежала – и всё.

– А сказал, что ушла.

– А что, не ушла?

– Убежала – ещё не ушла.

– Не надо меня утешать. Я сам умею.

– Просто понять хочу. «Ушла». «Убежала». В общем, ясно. Психанула, короче. Да ты сам псих. Помнишь, как мы долги вышибали?

– Слушай, я не люблю эти истории.

Он заговорил о змеевике, медном – это с завода. Там у них на электромеханическом трубы к скороваркам мастера подводят. Вот только не надо агитировать за вторую перегонку, она убьёт весь аромат. У них вообще мужики первач ценят, он сильнее всего бьёт по мозгам. Но мы учёные, жить долго хотим. Другой вопрос, малый выход у скороварки. Так, баловство. А что Марина ушла, с кем не бывало.

– Спорим, придёт?

– За ключами и паспортом. Надеюсь.

– Это как нарочно зонтик забыть.

– Неправда. Ты не знаешь её. Абсолютно другое. Может, и не придёт – ни за ключами, ни за паспортом, ни за чем не придёт. От неё всё ожидать можно. Она и с моста бросится – чтобы мне стыдно стало. У меня брат такой. Придурочный.

– Пари?

– Я судьбу не испытываю.

Театрально получилось, заметил сам. И по его ухмылке заметил, что и он заметил.

Не в том дело, что «театрально», а в том, что «не верю». Вопрос, кому не верю. Себе? Не себе? Себе – через его восприятие? Не себе – если сам я не сам, – то кто тогда я, кому я не верю?

Андрей Гаврилыч демонстрирует, как горит хорошо.

Хорошо.

По стаканам.

Выдохнуть прежде.

– За счастье!

Обожгло горло. Жар спускался по пищеводу, я был как изделие гигантского стеклодува.

Со своей стороны, Андрей Гаврилыч радостно крякнул.

– Градусов семьдесят.

– Да уж.

– Лучше, чем палёную из киоска.

Он прав. Я обобщил:

– И лучше, и полезнее!

– Это точно, полезнее. От палёной один только вред. Меньше вреда – значит, больше пользы.

– Вот! Я так и сказал.

– Одно понять не могу, – сказал, подумав, сосед, – жилплощадь на ней, а остался ты. Ты, что ли, выгнал её?

– На костылях, да? Соображаешь, что говоришь? Я теперь пленник этого места, вот она кем меня сделала! Я заложник её – с её ключами и с её паспортом!

– А я на что? Я что – дверь не открою? Гуляй!

– Где ты откроешь? Тебя и дома-то не бывает.

– Всё тебе не нравится, Никитыч, ты меня избегаешь, я всё замечаю, а как у нас было с тобой триумфально!

– Это чем же я тебя избегаю? Тем, что самогон обычно не пью? Ну так я вообще не сильно пьющ, ты сам знаешь.

– При твоей комплекции, что характерно. Как красна дéвица ты.

– Я?

– Ты, ты.

– Ты мне тут зачем ты-ты и при чём тут комплекция?

– Ты стал, говорю. Как красна дéвица. Будто красна дéвица, а не ты. Не пьёшь.

– А кто с тобой пьёт – вот сейчас? Вдруг это я?

– Забыл, забыл! Как амперметры продавали. Забыл…

– Я забыл?.. Как мы амперметры?..

– Но по отдельности. Ты в одних вагонах, я – в других. По вагонам ходили.

– Это ты мне рассказываешь?

– Ты спросил, помню ли.

– Это ты спросил, помню ли.

– Я не спрашивал.

– И я не спрашивал.

– А параметр как измеряли? Вместе уже.

– Не уже. А ещё.

– Ещё – уже. Без разницы.

– Электрическое сопротивление тела.

– Точно. Тестером.

– Твой был.

– Почему «был»? Лежит в шкафу. ТТ-3, семьдесят второго года выпуска. До двух мегаом, как ты говоришь. Правда, погрешность высокая. Зато надёжность!

– В Богдановке. В Красной Горке, – вспоминалось мне, как мы гастролировали.

– По области, – сказал он.

– Ну было такое, – подвёл я было черту, но сосед взялся рассказывать:

– Мне особенно в Скуделицах понравилось, в Старых. Стоим на площади у входа на рынок. Столик, на нём тестер, две медные пластинки к прибору подключены. А на площади местные на гитарах наяривают. День города, так? У них зрителей человека четыре, а все к нам в очередь выстраиваются. Всем хочется узнать, как ты говоришь, это… электрическое сопротивление тела. Своего тела. Заплатить… сколько там стоило?.. мелочь какую-то… положить ладони на пластины медные и посмотреть на стрелку. А мы им говорим, значит, сколько у них килоом у каждого. Семьдесят. У вас нормальное. А у вас пятьдесят пять. Остерегайтесь ударов током, для вас это особенно опасно. Мы оба в белых халатах были. Тебе белый халат был маловат. Был халат – ему маловат. Здорово: в рифму! Зато – артист! Как ты был убедителен! Как ты был убедителен! И голос у тебя – убедительный. Доверие внушал. Ко мне бы одному никто не подошёл бы. А ты большой, высокий. Защитник. Униженных и оскорблённых. И правду им говоришь, ничего не скрываешь – об их электрическом сопротивлении тела. И потом – действительно правда! Никакого вранья! Я до сих пор не понимаю, почему это так интересно – узнать про электрическое сопротивление своего тела… И главное, вопросов не задавали. Уходили в задумчивости. Это лучше, чем долги выбивать, я согласен. Долги выбивать – напряжённее… Помнишь, старичок один сказал, что у него сопротивление тела с возрастом только растёт. Знал, о чём говорил. Почему растёт, интересно? Усыхаем, наверное, с возрастом. Кровь гуще. Ты молодой, у тебя всё впереди. А мне сороковник скоро. А всё потому, что верят у нас в науку. Вернее, недавно верили, а теперь уже нет. Кому наука нужна? Никому не нужна. Наука и техника. Наука и жизнь. Всё – как отрезали. Знание – сила. Пропал интерес. Скоро знать не будут, в чём сопротивление измеряют. Что такое закон Ома. Ом это что. Сколько ом в килооме. Мегаом это как. Что на резисторе мелкими циферками написано. Успели мы с тобой, успели. Могли прозевать. Согласись, это я придумал так зарабатывать. Это я тебя подбил. Приятно вспомнить. У них там рок-группа на площади… а все к нам стоят. И мы под музыку, под музыку. Под ламбаду. Столик, прибор. Тело сопротивляется. Ты спишь?

– Нет. Не понимаю только, зачем ты мне это рассказываешь.

– Вспоминаю.

– Когда я пытаюсь рассказать про это, никто не слушает. Я привык, чтобы меня слушали. Меня всегда слушают, когда я рассказываю. Но только не это. Почему я тебя слушаю? Загадка.

– Потому что это тебя касается лично. А что тут не понять? Про себя слушать приятно.

– Врёшь. Неприятно. Плохо рассказываешь. Без огонька. Всю историю загубил.

– Расскажи лучше.

– Я что, идиот?

– Никитыч, я при деньгах. Ты богат? Не богат? Короче, идея. Давай вызовем проституток.

– Опять за своё? Хватит. Не пью больше. Себе вызывай.

– Хочешь бросить меня одного?

– Да на кой мне проститутки твои, очнись! У меня подруга-красавица. Ушла от меня. Ты не знаешь её. Ну на кой ты циник такой, Гаврилыч?

– А я вызову.

– Да тебя отметелят, что косой вызываешь. Ты же косеешь. И правильно сделают.

– Кто меня отметелит?

– Охрана.

– Видно сразу, не пользуешься услугами. Богема вшивая.

– Ну ты и циник. Ну ты и циник. В душу мою залез. У меня беда, горе. Ну ты и циник. Какой ты всё-таки негодяй. Сам жри свой самогон.

Я ушёл к себе в комнату.

К себе ли? Есть ли у меня право сказать: к себе?

Сел брату письмо писать, вспомнил, что уже сегодня писал, и опять передумал.

Потом лёг, лежал без света. Легендарных вспоминал мастеров сцены, как они, сильно датые, гениальную игру выдавали. А мы что? – самогона примешь для вкуса и уже потерялся. Где я? Кто я? Существую ли я сейчас?

Физиологически существовал, безусловно. Грустный упрёк своего организма, что с ним совсем не считаюсь, ощущал натурально, но и благодарность была – за то, что я не запойный.

Хотя кто кого благодарил, это как ещё посмотреть…

Иногда я забывался. А забыться в моём случае – это забыть, что Рина ушла. Рина-Марина. Что с нами случилось – с ней и со мной. Вот это забыть. Тут я приходил в себя, вспоминал, и меня била дрожь.

Дрожь, дрожь, дрожь… Вот оно, неподдельное. Вот тебе настоящее. Вот она, подлинность!.. (Одно время увлекался Гротовским…)

Всё-таки я, наверное, забылся – в смысле снова уснул. Во всяком случае, он снова заставил меня пробудиться.

– Ты тут моим продуктом брезгуешь, а я для тебя с лялей договорился… Если быстро, она за полцены соглашается…

Я толкнул его.

Вскочил и толкнул.

Вскочил, и толкнул, и выбежал из квартиры.

В тапочках?

Вряд ли в носках.

Почему-то помчался наверх. Там к люку на чердак лестница металлическая, ступеньки прутьями.

Дверца была на замке, уперся головою в неё, а ногами при росте моём на площадке стою – ступнями обеими, руки продел за ступеньку.

Брат мой, брат, тебя в Ираке убьют! В Республике Чад! В болотах Ботсваны!

На первом дверь открыли – или это входная?

Публика места` занимает.

– Кто это? Кот?

– Похоже, кот на чердаке… Не человек же.

«И не попугай», – мелькнуло в мозгу.

– Брысь! Брысь!

Кит, а не кот, идиоты!

Но подниматься не стали. (Охрана?)

Я знал, что молчу – уже не мычу, не вою. Кусаю кулак.

30

Как-то обсуждали на занятиях проблемы изложения от первого лица.

С. А. сказал, между прочим, что современный читатель перестал воспринимать различия между рассказчиком и автором. Достоевский начальную редакцию «Преступления и наказания» написал от первого лица (есть в подготовительных материалах) и отказался от этого отнюдь не потому, что испугался подозрений в убийстве двух женщин. Но попробуйте-ка сегодня вести рассказ от своего героя, вам непременно скажут, что вы пишете о себе.

– Имейте в виду, – обратился ко мне персонально.

– А я и пишу о себе.

– Но не до такой же степени.

– До такой.

Промолчал. Не верит.

– Вы театрализуете сам акт письма, – сказал С. А. – Кстати, зачем вам С. А.? На меня он все равно не похож. Ну и к чему эти манипуляции в реальном секторе?

– Это потому что я ничего не выдумываю.

– В смысле?

– Правду пишу.

– Ну да, конечно.

– Правду так правду. Но тогда проблема скорее этики, а не эстетики. Текст как поступок.

Я приготовился слушать.

– Вот я, доверчивый читатель, дочитал ваше будто бы правдивое повествование до соответствующего эпизода. И у меня возникает вопрос: зачем вы заложили Марьяну? Почему я, добропорядочный человек, должен себя ощущать соучастником вмешательства в частную жизнь конкретного лица? И прощать вам это вмешательство? Какое мне дело, с кем вы лично и когда переспали?

– Позвольте, я всё изменил… Имя, детали… всё до неузнаваемости.

– До неузнаваемости – в правдивом повествовании. Это мило. Ну да ладно. То есть вы хотите сказать, что вы не подлец?

– В том понимании, в каком вы рассматриваете, по-моему, нет.

– Но откуда мне, читателю, знать, что вы там всё изменили? Вы ж декларируете своё правдолюбство. Откуда я могу догадаться, что вы меня решили поводить за нос? Я просто вижу мелкую подлость.

– А если включить в общий текст наш разговор?

– Зачем?

– Всё сразу станет понятно.

– Как редактор, обязательно вычеркну. Он неуместен.

– Это уже ваш поступок. Я, пожалуй, включу.

– Вычеркну, вычеркну.

Включил.

Вроде оставлен.

Стало быть, так.

31

А ещё говорили о текущих событиях, о войне.

Вспомнил, что Фортинбрас напал на Польшу и отхватил кусок.

А Данию и завоёвывать не надо было. Там все сами себя поубивали.

32

Сказал тогда Гаврилычу, что не люблю эти истории – как долги вышибали.

Он любит рассказывать, а я это всё не люблю.

До амперметров ещё и до сопротивления тела. И задолго до сериала. (Меньше года, впрочем, это «задолго»…)

Три эпизода, и всё.

Не было насилия. Только внушением.

Роль была у меня.

Крутой вышибала долгов.

Представляем картинку. Кит Крутой.

В чём интерактивность перформанса? А в том, что назначенный жертвой, хочет он того или нет (конечно, не хочет), активно вовлечён в этот спектакль, он и есть главный герой представления. Моя задача – его напугать.

Автор идеи – сосед. Он же отвечает за драматургию, но это не его конёк – наш расчёт на импровизацию. Андрей Гаврилыч ещё и актёр, его роль «второй вышибала» (я больше похож на главного) особой самоотдачи не требует. Всего важнее, он ещё и антрепренёр, организатор спектакля. Это он выискивает незадачливых кредиторов и убеждает их согласиться на нашу помощь.

Мы, конечно, мелкота и дело имеем с мелкотой. Главный расчёт на мои внешние данные. В более «серьёзной пьесе» я бы мог отступить на второй план, дав порезвиться другим исполнителям, но думаю, моё молчание было бы красноречивее их дерзких выступлений. Тот случай, когда я не побрезговал бы местом в свите Фортинбраса. Только не Фортинбрасово дело выбивать долги.

Плохая роль, признаю. Стезя выбивания – не моя. Не профессионал. Но могу профессионально сыграть профессионала. Большего от меня не требуется.

Он мне сказал однажды:

– Никитыч, я знаю человечка, которому другой тысячу баксов должен. Он уже не верит, что получит когда-нибудь. А давай навестим должника. Просто навестим по-хорошему, у меня адрес есть, скажем, что дурно ведёт себя, невоспитанно, ты брови насупишь. Этого достаточно будет. Оба они интеллигенты бывшие. Кредитор в безнадёге, он нам сорок процентов готов отдать.

Мне роль не понравилась, так и сказал ему.

А он уверял меня, что все разговоры на себя возьмёт, от меня лишь суровое выражение лица требуется – при моей-то комплекции. Уговорил, решил я себя испытать и в этой роли. Но с двумя условиями. 1) Никаких паяльников и бит при себе, просто чтобы в гости пришли. 2) Чтобы никакой иной публики там не было – ни соседей, ни родственников, ни собак, ни кошек, ни рыбок в аквариуме; может ли мне Андрей Гаврилыч гарантировать их отсутствие? Андрей Гаврилыч гарантировал.

Всё оказалось действительно просто, проще гораздо, чем я ожидал. Рассказывать подробности желания нет. Перепугали какого-то бедолагу лет пятидесяти. Говорили с ним в самом деле исключительно «по-хорошему». Вернее, Андрей Гаврилыч говорил. А я ни одного слова не произнёс. Но он на меня взглянуть боялся. Сказал, что «нет проблем», что «всё понимает», что «больше не заставит напоминать». И надо же, подействовало. Я думал, в бега бросится. Нет, на другой день вручил мне Андрей Гаврилыч обещанный гонорар.

Честно сказать, мне понравилось. Редкое удовлетворение роль принесла.

Соседу тоже понравилось, но он оставался при мнении, что мы совершили ошибку. Надо было самим купить долг у кредитора за те безнадёжные шестьсот, а с этого ещё и процент содрать, раз оба лохи, – надо учесть на будущее. Нет, я ему отвечал, ты губу не раскатывай, я не собираюсь менять профессию. (Хотя мне было прикольно.)

Кстати, тысяча баксов – это те деньги, за которые тогда убить могли не моргнув глазом.

Рине я не рассказал, как заработал.

Через месяц Андрей мой Гаврилыч отыскал ещё одного подходящего должника – понятно, что нам не всякий должник подходил, мы выбирали попроще, понадёжнее, ну и чтобы ехать никуда не надо было разыскивать и чтобы кредитор был покладистый, готовый отстегнуть от возвращаемой суммы. А то иные ещё и с процентом хотели своё получить. Этот, второй наш объект, должен был дальней своей родственнице в рублях сколько-то, не вспомнить сколько, надо было пересчитывать с учётом инфляции, а он два года долг не возвращал, так что сосед мой находил правильным его наказать штрафом – в нашу пользу. Какой-то предпринимателишка хилый, пустой человек. Постановили мы его визитом порадовать. С учётом прошлого опыта обязанности распределили: Андрей Гаврилыч будет говорить слова необходимые, а я говорить ничего не буду, но буду в отличие от прошлого раза время от времени мычать, как будто немой, это у меня превосходно выходит, мастер жанра. Как будто немой, а не глухонемой, важное замечание, – решили, что буду слышать человеческую речь, это отчасти для того, чтобы избавиться от необходимости изъясняться пальцами на глазах должника, – так даже лучше: потому что немота при здоровом слухе вообще необъяснимое что-то – может, меня говорить не научили, может, мне язык отрезали?.. Представляем вместе: к вам приходит такой Дядя Стёпа со зверским выражением лица и зловеще мычит, выражая нетерпение поскорее разобраться с проблемой в своё удовольствие, и вы понимаете, что договориться с таким невозможно – страшно же ведь, я бы сам испугался! Ирреальное сильнее пугает, чем чему объяснение есть. Я как тот из «Криминального чтива», который в чёрной коже с заклёпками сидел на цепи и тоже выл, что-то там предвкушая невообразимое, только тот хилятиком был, а я верзила, и мычание у меня тоном пониже, посолиднее, пострашнее, это не визг… И всё опять получилось. Наш фрукт, правда, пытался лепетать всякое, у него свои оправдания были, но стоило мне помычать для начала чуть-чуточку, он сразу же стал соглашаться и пообещал найти деньги до заката солнца (Андрей Гаврилыч требовал эпично, именно так: до заката солнца – а дело утром было). И нашёл. Заметим, кроме моего мычания, никакие угрозы не демонстрировались, просто Андрей Гаврилыч объяснил ему ситуацию – «Смотри в глаза и слушай, что скажут!» – вот он и смотрел мне послушно в глаза, пока я ему честно мычал в его испуганные глаза неплательщика, и был заранее со всем согласен.

Спрашивается, кем я был в эти минуты, чью роль играл? Явно не обыкновенного вышибалы долгов, не простого коллектора (тогда и слова такого не произносили). Был я сам Закон – Неписаный, Неизреченный. Был я сама Необходимость. Непредсказуемость, вот кем я был.

Третий раз не зашло. На третьем всё и закончилось.

Если бы не та девочка, всё бы на ура проскочило, как первые два раза. Но она на кухню вошла в самый кульминационный момент. Папа её на табуретке сидел, руки за спину (но свободные!), я перед ним на корточках, он принуждён мне в глаза смотреть, и тут она входит. Оторопел. Что такое ещё, мы так не договаривались! У папы в глазах ужас, и у меня, думаю, ужас, я от папы взгляда не отвожу, а её боковым зрением вижу. Мычать перестал. А она: «Никита Витальевич, это вы?» И тут я понимаю, что год назад вёл у них в школе кружок сценической речи, недолго, четверть всего. Пердюмонокль (как говорить любила Рина моя). Вмиг спина у меня вспотела. Сказать ей человеческим голосом: нет, девочка, ты ошиблась, иди отсюда? А папашу трясёт всего, он не понимает, что его дочь сказала, он только мою реакцию видит, и она в дрожь вгоняет. А я повернулся, на девочку смотрю и подмымыкиваю – как можно нежнее, негромко: уходи, мол, девочка, я другой дядя. А папаша её на русский меня переводит: Машенька, иди в комнату, Машенька, иди в комнату. И просит нас, меня главным образом, дочь не трогать, девочку бедную… Меня… О йо! Мать, мать, мать, мать, мать!.. Что вы делаете со мной?! Я быстрым шагом вон из квартиры, прочь, прочь!.. Мать, мать!.. Гаврилыч меня на улице догнал. – Ты чего? – Это я чего? Это я чего? Ты обещал, никого не будет! – Ну прости, говорит, непредвиденные обстоятельства, в школе, наверное, карантин, откуда я знал, говорит, что у него дочь есть, что с ним вместе живёт, что вы с ней знакомы? – Не подходи, убью! – Он знает, что не убью, знает, что добрый, а я действительно убить мог, так меня всего заколбасило. – Ну чего ты расстроился, ты же профессионал, а пошло бы на сцене что-то не так, не по плану, вот партнёр твой стал бы икать или текст забыл, ты бы что, тоже ноги сделал из театра? – Замолчи, полоумный! Ты мне ещё про театр будешь рассказывать? – Ох как меня взбесило тогда!.. про театр будет рассказывать – мне!

Мы поссорились, но ненадолго. Через день деньги. Принёс. Мне. Не надо было брать, я отказывался. – Благотворителем стал? – он спросил. Я взял. Не надо было. Но взял.

Взял. Взял.

33

Написать брату письмо. Да, мне часто хотелось.

(Написать брату письмо хочется часто.)

Попросить прощения – за всё. Прости, брат, что я тебя бил иногда, я был старше, сильнее. Доставалось тебе от меня, плохо это. Ты дразнил меня, выводил из себя. Я не сдерживался. Нехорошо.

Мама мне всегда говорила, что старший брат должен быть защитником младшего. А что, я не играл роль защитника, когда требовала ситуация? Но ты зачем-то дразнился. Отрицал очевидное, говорил, например, что мой рост самый обычный, что я среднего роста. Тогда как я был больше тебя и сильнее. И старше.

Или, противореча сам себе, говорил, что у нас в роду таких крупных нет и никогда не было и что меня подменили в роддоме.

И даже когда мы выросли, ты продолжал в том же духе. Всем рассказывал, что меня не взяли в армию, потому что я симулировал гигантизм. Симулировать гигантизм – это бред сивой кобылы. В армии нет ограничений по высокому росту. По низкому – есть, а по высокому – нет. Совершенно естественно, что меня направили на обследование гипофиза. Допустим, это действительно открывало возможности. Но, во-первых, братишка, ты сам отрицал мой актёрский талант. А во-вторых, всё то же: это не симуляция гигантизма. Симулировать гигантизм невозможно. Неужели это следует объяснять?

И что в Театральный я поступил, потому что подружка моя была дочь декана, это неправда. Не из-за этого я поступил в Театральный. А ещё бы тебе понравился мой Фирс, когда ты не забыл мои прежние роли – палача, когда я тебе выкручивал руки, надсмотрщика, когда запирал в чулане! Просто ты злопамятный, вот и всё.

Ты даже к имени моему придирался, говорил, что «кит» – это по-гречески «морское чудовище», хотя Кит – всего лишь сокращение от моего полного имени. Между прочим, «победитель» – так с греческого Никита. И никому, кроме тебя, не приходила мысль, что Кит – это чудовище. Просто я родился крупным ребёнком, а кит-рыба в нашей традиции – это добряк, а никакое не чудовище, это основа основ, земля на таких держится.

А сколько раз ты говорил, что у тебя нет брата, что я не брат тебе… Может, ты прав был? Может, тебя нет, брат? Нет и не было? А кто был?

Гражданин Французской Республики… Свобода. Равенство. Братство. Поди, дорожишь победами Бонапарта?

34

В качестве вставной главы, предвосхищая события, уместно, по-моему, запечатлеть недавний разговор с коучем нашим С. А.

– Зря вы мне показали финал. Ну забежали вперёд, так и держали бы при себе.

А разговор был приватный.

С. А. категорически не понравился финал (он впереди, мы ещё не дошли до финала).

Справедливости ради, редактура С. А. касается стиля, композицию он оставляет неприкосновенной. Но критикует нещадно.

– Был бы я автором, поступил бы в финале иначе. У меня бы к вашему герою нагрянули серьёзные люди спортивного вида. Он хоть и могуч у вас, но они бы нашли способ нейтрализовать его и примотать скотчем к стулу, так бы он и сидел с кляпом во рту и мешком на голове. И было бы ему очень некомфортно. «Бешеные псы» как пример можно вспомнить или другое кино про бандитов. Представляете? В общем, они бы у меня потребовали бумаг от него, о каких он не имеет представления даже.

С. А. прохаживался взад-вперёд, заложив руки за спину. Он входил в роль. В роль меня – автора.

– Папка коричневая!.. Сознайтесь, вы про неё сами забыли. А тут бы она и пригодилась для сюжетного поворота. Её, сколько помню, забрал Феликс. Там что-то на переговорах о какой-то третьей силе упоминалось. Вот ребятки и пришли обработать Никиту вашего – документы им подавай, какие-то там бумажки. Представители третьей силы, той самой, не хвост собачий. Так он сам ситуацию понимает, к стулу скотчем примотанный…

С. А., коуч наш, судя по блеску глаз, вообразил эту сцену довольно отчётливо, а мне удобнее перенести его выступление в пространство довольно условное – на фоне чёрного портального занавеса, например. И пусть он в роли меня будет не в свитере, а в трико!.. В белом гриме и с красным носом (в последнем не уверен – может, и лишнее).

– Всё-таки ваш герой – не герой в высоком понимании слова, да и надо ли ему страдать за интересы этого Феликса? Он, конечно, расколется: папка у Феликса. Больше ему и сказать нечего. Но чего от него добиваются, сообразит не сразу. Пусть себя почувствует на месте собственных жертв. Здесь побольше рефлексии дать. Каково это других терроризировать…

– Мы никого не связывали, – сказал я. – Кляпа тоже не было.

– Ну да, конечно. Но потерпеть придётся, придётся… Не уверен, что электрическим утюгом на вас бы воздействовали или, ещё хуже, паяльником… Подождите, а ведь у вашего соседа наверняка паяльник есть, раз он электротехник по образованию…

– Нет у него паяльника.

– Я к тому, что боль…

– Боль – единственная реальность, в которой нельзя сомневаться, – перебил я его.

– Даже так?

– Глупость и боль.

– Вот я и говорю, вам будет о чём подумать… в таком положении. Это хорошая тема… Простите, только не «вам», а «ему» – мы о вашем герое. В общем, он рад расколоться, лишь бы завязать поскорее с этой «единственной реальностью» – когда ему кляп вынимают… на некоторое контрольное время… А им не понять, про что речь, о каком Феликсе он, о Железном, что ли? Не смеётся ли над ними в таком положении? Ну берегись, фраерюга, ужо тебе!.. А он и адрес им… Как на духу!.. Представляете? В общем, оставят его с кляпом к стулу примотанным, а сами уйдут. И здесь я вижу, как вашу любимую тему – тему мычания – можно развить хорошо. От первого лица ужасно убедительно было бы.

Он позволил себе так увлечься, что сам попробовал замычать, но сразу же осёкся: не те способности.

– Пропустим промежуточные события. Вас, то есть вашего Никиту, освободят как-нибудь. Но интересно, что с Феликсом будет. А он вместе с папкой сбежит, когда узнает, что к вам нагрянули. Сбежит и, само собой, закроет проект. Вот по этой причине, а не по той, у вас какая. В общем, капут сериалу.

Нет, не поклон. Ложный конец выступления.

– Это не всё. Слушайте дальше. Тут самое главное. Время прошло. Вы, уже порядком очухавшись, пьёте пиво с соседом на кухне. Самогона, пожалуй, достаточно, не надо больше. Пиво, с рыбкой вяленой. И допустим, так. Он вам под мусор дал какие-то листы бумаги, уже ненужные, использованные, там на них напечатано что-то. Вы на эти бумажки чистите чешую и видите там какие-то печати, какие-то подписи. И по какому-то ключевому слову догадываетесь, что к вам те заявлялись вот за этими бумагами, а вы им про папку Феликса впаривали. А Феликс вообще в данном случае ни при чём. Тут надо придумать, как эти документы у вашего соседа оказались. Например, на электромеханическом заводе был рейдерский захват, а сосед ваш в это время в кабинете директора чинил проводку, ну и прихватил в суматохе зачем-то бумаги со стола. Наиважнейшие! Он ведь с работы, как я понимаю, всё домой тянет, ну это понятно. Детали придумать нетрудно. Главное, что к нему приходили, а не к вам. Ошибочка получилась. Как поворот? По-моему, здорово!

Он радовался, как ребёнок.

– Феликс ваш с перепугу тогда и сбежал. Понимаете? Так и закрыли ваш сериал!

Я молчал.

Мне стало грустно. Этот человек нам рассказывал о ложных концовках, о самоидентификации повествователя, предостерегал нас от авторского самозабвения, от лютых эффектов…

– Неужели не нравится?

– Чувствую, вы никогда триллеров не писали.

– Скажете, у вас лучше развязка? Убедительнее?

– У меня такая развязка, какая была на самом деле.

– Будете по-прежнему меня уверять, что в самом деле о себе написали?

– А есть сомнения?

– Какие сомнения? Просто не верю. Не верю.

35

А как там с Мариной?

Да, в общем, всё просто. По правде, рассказывать нечего. Если коротко, так.

В милицию пошёл на второй день, да и то зря: встретили меня насмешливо, заявление принимать отказались – а что я хочу, собственно, чтобы объявлен был всероссийский розыск?

К родителям в Пензу она отправиться не могла. Подруг её я не знал телефонов. У одной мы были в гостях когда-то. Съездил, нашёл дом и квартиру, положившись на память. Не знала ничего, ничего не слышала. Потом сама обзванивала знакомых.

Когда уходил из дома, записку вставлял в щель у входной двери. Возвращался – оставалась нетронутой.

А на третий день пришёл некто. Лет двадцати трёх человек.

За паспортом и ключами и какими-то вещами по списку.

Звонок был в дверь, открыл ему.

Он спросил, не Андрей ли я Гаврилыч.

– Я сосед Андрея Гаврилыча.

– Вот как. Марина сказала, что вас не должно быть дома. Странно, что вы всё-таки здесь.

– Интересно, если бы меня здесь не было, кто бы открыл дверь? Андрей Гаврилыч тут редкий гость.

– Гость? Всё-таки, наверное, хозяин. А гость это вы. Мне надо забрать вещи.

Он уверенно направился по коридору в комнату.

– Раз вы знаете, кто я, может, сами представитесь?

– Владимир. За Марину не беспокойтесь, всё с ней в порядке. Я войду?

Забавно: он хотел постучать, но одумался и только потом задал этот вопрос.

И вошёл.

По-моему, бесцеремонно.

Я сам дал ему ключи, паспорт, сумочку. Он называл разные предметы, я выдавал. Он знал, где что лежит из одежды, сказал, что возьмёт. Сам шкаф открыл. Я промолчал, хотя там были и мои вещи.

– Если она ощущает себя хозяйкой, что ей мешает прийти самой?

– Возможно, ваше присутствие.

– Ого! Моё присутствие! При том, что моё здесь присутствие для некоторых неожиданность! «Его здесь быть не должно…» А вдруг? А вдруг?

Он не ответил. Сухо попрощался и направился к выходу.

Выпуская на лестницу, я сказал ему:

– Слушай, Вова, без дураков: у неё есть телефон?

– У меня нет телефона.

Спустя час я покинул это жилище – перебрался к отцу, по моему прежнему адресу. Он жил с женщиной, которую звали Галина Осиповна.

Я сказал, что поживу в комнате моего брата.

36

Роковое. Об этом наконец.

Роковое – это был у нас разговор.

Центральное событие этой драмы мой первый психотерапевт назвал эксцессом. С тех пор я тоже говорю об этом: эксцесс.

Разговор – роковой разговор – запомнился на удивление чётко. А то, что было до, и то, что было потом, – почти как в тумане. Периферийные события настолько незначительными оказались, что память моя сочла благоразумным на них отдохнуть, отоспаться, расслабиться: туман, туман, если не мрак забвения.

Что несомненно – мы готовились ко второй встрече, я опять помогал Феликсу. То есть чем помогал? Помогал убедительностью своего присутствия (самоприсутствия, как говорит С. А.). Мы располагали временем более часа и почему-то очутились в каком-то баре, где кроме нас не было ни одного человека, даже бармена за стойкой (запомнил только уборщицу, когда уходили, но кто-то ведь обслуживал наш столик? – не скатерть же самобранка его покрывала?). Скорее всего, заведение в этот час было закрыто, но не для Феликса. Не хозяином ли этого бара он был? Если так, мне вообще не понятно, почему я живой. Почему живой Феликс, тоже вопрос, но с другой стороны. Вот я и говорю, нам повезло обоим.

И ещё это: Феликс мне тогда признавался, что на переговорах ему со мной значительно проще, легче – легко; не так с драйвером, который как раз ждал нас в машине. Нам, вижу сейчас, предоставлялась возможность для важного разговора с глазу на глаз – что-то вроде сверки часов перед ответственной встречей. А что до водителя – кроме того, что водитель, он ещё был и отдел безопасности. Прежде участвовал в переговорах. Молчаливо – как я. А теперь уже нет. С моим появлением надобность в его умении делать лицо совершенно пропала. Конечно, не ему со мной в этом тягаться. Феликс, между прочим, тогда повторил, что уже приходилось мне слышать: видите ли, от меня передаётся, кому надо (то есть непосредственно Феликсу), уверенность и спокойствие, а неуверенность и тревога – тоже надо кому, но другой стороне. И это прекрасно.

Примерно в таком ключе он мне тогда признавался.

Почему-то нам захотелось перед началом переговоров поесть (избегаю говорить «перед стрелкой»), и вовсе мы не собирались ограничиться чашечкой кофе, определённо – мы ели. Не помню, что я (возможно, рататуй какой-нибудь), но что он, помню отлично: охотничьи колбаски с грибами, тогда как я не любитель грибов, не мною собранных. На столе стояла корзинка с лавашем, ещё был фарфоровый сливочник почему-то с кетчупом и почему-то неоткрытая минералка – боржоми (абхазско-грузинский конфликт позади, а до запрета напитка в нашей стране – временного, впрочем, – лет десять примерно, и чуть больше до войны с Грузией…). Может, это был грузинский ресторанчик? Но нет, вряд ли. Кстати, ел я, вспомнил, кажется, – борщ. Впрочем, не важно. Феликс по левую сторону стола сидел, рядом со мной лицом к окну, а я лицом к барной стойке, за которой, в чём уверен сейчас, никого не было – и не висел ли там, вспоминаю, портрет председателя Мао?.. Да откуда же взяться ему? Может, китайский был ресторан? Да нет же, нет. Портрет председателя Мао я видел только однажды и в другом ресторане, определённо китайском, не здесь (а в Питере – на Марата!). Но не важно, не важно.

Такова экспозиция, такова мизансцена.

Многое мне сейчас кажется странным.

Но самым странным был наш разговор.

Вот он запомнился хорошо.

(Я, кажется, повторяюсь.)

Казалось бы, перед ответственной встречей надо было бы и дискурс вести поответственнее, а Феликса потянуло вдруг на культурологию.

О да, слово «дискурс» – обязательно с ударением на первом слоге – было страшно модным в те годы.

О театре ему захотелось.

После знакомства со мной он, оказывается, не сидел сложа руки.

– Перечитал я вашего «Гамлета». Да, мне понравился.

Сказано было так, словно похвала относилась ко мне лично.

– Во-первых, немногословен, во-вторых, ненавязчив, в-третьих, предельно спокоен. В-четвёртых, человек-победитель, быть победителем – в природе его.

– Вы о Гамлете, о принце Датском?

– О Фортинбрасе. Мы о нём говорили. Хотели бы быть на его месте?

– Что значит «быть»? – Я не понял вопроса.

– Быть – значит быть, а не быть – значит не быть.

Смотри-ка, философ, – мелькнуло в мозгу.

– Я актёр, – напомнил я Феликсу.

– Мне кажется, каждый, кто видит на сцене этого актёра, хочет быть на его месте.

– «Этого», простите, это актёра какого?

– Какой Фортинбрас.

– Я правильно понимаю: каждый, глядя на актёра, играющего Фортинбраса, тоже хочет сыграть Фортинбраса?

– Хочет стать Фортинбрасом. Оказаться на его месте.

– На сцене?

– В жизни, конечно.

– Стоп, – попытался я вникнуть в его мысль, – не то же это самое, что сказать: каждый хочет оказаться наследным норвежским принцем?

– Фортинбрасом.

– Да, Фортинбрасом, принцем Норвежским?

– Я не спорю. Мы говорим об одном.

– Я вообще не понимаю, о чём говорим.

– Возможно, я высказываюсь неубедительно, – обидчиво проговорил Феликс. – Я далёк от театральной жизни. Это неправильно. И иногда сам задумываюсь, а не поднять ли мне на сцене… Из классики что-нибудь. Самому.

– Поднять в смысле поставить?

– Ну я не конкретно…

– В смысле профинансировать?

– Я не конкретно. Должна быть большая идея. Вы в этом, конечно, лучше разбираетесь. Просто хотел поделиться впечатлением.

– Я понял, вы прочли «Гамлета», и вам понравился Фортинбрас.

– Пример бессмертного героя.

– Они все бессмертные. И Гамлет. И Офелия. И Полоний. И даже Йорик со своим черепом.

– Нет, нет, эти все умерли. В отличие от Фортинбраса.

– Так и Фортинбрас умрёт когда-нибудь.

– Кто вам сказал?

– А разве нет?

– Там про это ничего не говорится.

– Но опыт подсказывает.

– Чужой.

– Чужой не чужой – общечеловеческий. А вы думаете, нет?

– Мой опыт подсказывает, что Фортинбрас жив. Фортинбрас бессмертен.

– Что-то подобное я слышал о Достоевском.

– Мы о Шекспире, – весомо произнёс Феликс.

В аллюзии на Булгакова я не стал признаваться.

– А Шекспир? – спросил я. – Он живой?

– Шекспир в могиле.

– А Фортинбрас нет?

– Вы читали пьесу? – спросил Феликс.

– Блеск. – Я терял самообладание. – Нет, просто блеск! Конечно, не читал! А надо? Мне бабушка рассказывала содержание… Советуете прочесть?.. Ладно, ладно, – попытался себя успокоить. – Так что же… если в художественном произведении… в романе, в трагедии, в поэме, например… любой, кто остаётся живым, так он уже и бессмертен?

– Мы не о любом, мы о Фортинбрасе.

– Чем же в этом смысле Фортинбрас отличается от любого другого вымышленного персонажа?

– Всем!

– Да чем же, чем?

– Просто вы не понимаете Фортинбраса.

– Я не понимаю?.. Блеск. Блеск! Я не понимаю Фортинбраса!

– Он бессмертен. Он отменяет смерть. Ну как же? Там прямым текстом говорится!..

– Что говорится? Там про бессмертие нет ни слова!

– Здравствуйте! Он приказывает унести мертвецов. Смерть перечёркнута. Он – воплощение жизни во всей её полноте! Он молод. Пушки – салют! А далее – открытая бесконечность!.. И мы – в ней!.. Вы что же, не чувствуете?..

– Нет никакой бесконечности!.. Нет ни вечности, ни бесконечности!.. Где вы видите бесконечность?..

– Везде! И Фортинбрас в неё смотрит!

– А Горацио? Он тоже остаётся живым… И свита Фортинбраса, она тоже состоит из бессмертных?

– Это всё мелочь. Главное – Фортинбрас. Он – воплощение.

– Чего воплощение? Бессмертия?.. Отстаньте от Фортинбраса! Не приставайте к нему!.. Он вам не нужен, он не ваш…

– Чей Фортинбрас, он бы сам вам ответил… жаль, что не может.

У меня перехватило дыхание.

– Что это? – недоумевал я вслух. – Зачем я спорю? И о чём, главное, о чём спорю? Вы пародия на меня. Зачем я здесь?

– Да и на сцене тоже, – проговорил Феликс.

– Что на сцене?

– Мы говорили с вами: в жизни или на сцене. И на сцене тоже. Почему бы и нет? Я бы сыграл.

– Фортинбраса?

– Он мне понятен и близок. Яркая роль.

– Вы в драмкружке занимались?

– Высокомерие вам не к лицу, – назидательно проговорил Феликс. – Будете играть Фортинбраса, держите в уме меня. С меня срисовывайте. Просто совет. Мы похожи.

– А что на Лаврентия Павловича вы похожи, вам никто не говорил?

– А Лаврентий Павлович, если вы о нём, он сам почти Фортинбрас. Ему только не дали сыграть. А то бы сыграл.

– Ого!

– Вот вам и «ого». Просто мне не безразлично, что из вас на сцене получится, поэтому говорю. Конечно, получится, тут не о чем спорить, но не такой, не бессмертный.

– Ну конечно, конечно.

– Не бессмертный, а бренный.

– Во как! Бренный Фортинбрас!..

– Потому что вы актёр.

– Неужели?

– Но, чтобы понять, о чём я говорю, надо быть меньше всего актёром. Актёрство… как вам сказать…

– Да уж скажите, скажите…

– То, чего нет в действительности.

– Нуль?

– Нет, мнимая величина.

– А вы сами-то есть?

– Есть. И буду.

– Во веки веков.

– Я не играю, не актёрствую. Я живу.

– Игра, актёрство – это жизнь моя, Феликс. Это серьёзно. Без актёрства меня нет.

– Может, как раз наоборот, вы есть, когда не актёрствуете?

– Когда я не актёрствую, я, знаете ли, действительно исчезаю. Любимая женщина так сказала, прежде чем взять и уйти. Зря вы об этом… Да, Феликс, у меня страх исчезнуть. Не быть.

– Хочешь сказать, ты просто актёр и ничего больше?

Он перешёл на «ты». (И засмеялся!)

– Я не хочу ничего сказать, не хочу говорить ни о чём! Ни просто, ни сложно! Это вы ко мне пристаёте!.. Вы все – ко мне пристаёте!..

– Подожди, а кто ты сейчас?

– Кто, кто! Тот, кто сейчас разобьёт тебе голову!

Когда я потом вспоминал эпизод, у меня перед глазами возникало на его лысом кумполе прицельное пятнышко лазерной указки. И ведь не скажешь о руке, что прожила эту секунду без участия мозга, был между ними какой-то сговор. Неоткрытая бутылка с минеральной водой опустилась ему на голову и разлетелась осколками.

37

Первая встреча с Феликсом: часто её вспоминал и сейчас вспоминаю, – тогда вошёл Буткевич в комнату, и они перекинулись двумя фразами о моей скрытности. Нашли достоинство. У меня есть достоинства, и, полагаю, оных немало, но вот уж никогда бы не подумал, что к их числу можно отнести скрытность. Примерно так им и ответил. А действительно, что мне скрывать? В чём моя скрытность? Всегда считал себя человеком открытым, я экстраверт. Это братец мой скрытен. Себе на уме.

В общем, задумался.

И по некоторому размышлению понял, что Феликс прав. Ты скрытен, конечно, но сам того не замечаешь. Скрытность твоя рефлекторна.

А как не быть скрытным, когда тебя готовы принять за умалишённого – скажи только, что думаешь о мироустройстве?

Я чувствую кожей: вся моя жизнь – это спектакль. И в макромасштабе, и в измерении повседневности. Вопрос такой: для кого я играю? Кто зритель мой? И как тут скрытным не будешь, если ответ: мой зритель – Вселенная.

Или никто.

Сам себе я не так интересен.

«Театр для себя» – это всё не моё.

Нет никого – значит нет никого. Никто – это не зритель. Никто – отсутствие зрителя как такового.

Кто же видит мою игру? Кто же мог бы единственно её оценить? А попробуй выскажи вслух, что это Вселенная!

Не надо думать, что я молюсь на Вселенную. Я нисколько не идеализирую мироздание наше. Вселенная мне не представляется совершенством.

Трагедия моя в том, что игру мою она понять не способна.

По-моему, это великая глупость – неудержимо расширяться, да ещё с ускорением!

Ладно. Вселенной я не судья.

Но кроме неё нет никого, кому предназначен мой спектакль.

Иногда мне кажется, что она сама для меня выступает, я зритель её.

Мне не нравится её представление.

А как ей моё?

Наверное, никогда не узнаю. Но другого зрителя у меня, по существу, нет.

Вселенная несовершенна – Вселенная неблагодарна.

Это не значит, что я хотел бы от неё какого-то особого признания. Мне не нужны вселенские аплодисменты. Цветов от Вселенной не надо. Не надо знаков внимания. Не надо ни «браво», ни «бис». Второго спектакля не будет.

Даже если попросит.

А я бы сыграл. Но ей всё равно. В том-то и дело, что ей всё равно. Но хотя бы тепла. Не холода, но тепла. И ничего больше.

Тепла чуть-чуть. Самую чуточку.

Вселенная! Если моё сознание, как и любого из мне подобных, лучшее, что есть у тебя, если оно итог тринадцати миллиардам лет твоей эволюции, почему ты не ценишь его, почему пренебрегаешь им?

Вселенная глупая. Она ничего не понимает. Ничего не знает ни о пространстве своём, ни о том, что такое есть время. Ей некому объяснить. Она меня просит: Кит, расскажи мне о времени – что это такое? Единица времени – чья-то жизнь?

38

Случилось, что случилось.

В некотором смысле ничего не случилось.

Это была моя вторая мысль, потому что не могло этого случиться никак. Никак не могло.

А первая мысль, какая была, я не знаю, не помню, не мог я знать, потому что её полностью подавил тяжёлой плитою навалившийся ужас.

И третья мысль: это не сон.

Потом я понял, как повезло – и, по сути, нам обоим. Тут разбивается что-то одно – или голова, или бутылка. Повезло и в том, что бутылка была не пустая – оказывается (по крайней мере, так говорят знатоки), пустой бутылкой проще разбить голову, чем содержащей жидкость. Вернее, так: полная разбивается при меньшей силе удара. Короче, чтобы разбить бутылку, надо сильнее ударить, если она пустая. Парадокс или нет парадокса? Но не хочу думать об этом.

Мне достаточно зрелища из одного артхаузного фильма: безбашенный актёр Сергей Пахомов, войдя в раж, разбивает по-честному, без бутафорских кунштюков о свою единственную голову настоящую бутылку водки и, не замечая крови, продолжает произносить безумный монолог – у него так и осталась потом рана на голове, но, к счастью, голова не раскололась.

Интернет на запрос «бутылкой по голове» предлагает целую коллекцию соответствующих видеозаписей, где разного рода экстремалы, преимущественно пьяные, демонстрируют на камеру разбитие бутылок о свою голову.

Понимаю. Согласен. Одно дело, когда себя, и другое – когда кого-то.

Имеем в виду не технический аспект, но нравственную проблему.

Так я же не спорю. Это был позор мой, и всю глубину его я осознал позже.

А в те секунды всё во мне подавлял ужас.

Феликс глядел на меня круглыми глазами, и я сейчас, годы спустя, вижу их, эти вытаращенные глаза, в которых мой собственный ужас переотражался помноженным на его не поддающуюся описанию ошеломлённость – чем-то невероятным и необъяснимым.

Крови не было, но голова была мокрой.

Мокрая голова, а он говорит-говорит-говорит:

– Это не считается, это не считается, это не считается…

Я не мог – как я мог? – я не мог этого сделать по множеству причин – да хотя бы потому, что он значительно старше меня и наверняка слабее. Услышав «это не считается», я чуть не поверил ему: всё хорошо, ничего не было. И тут же: нет, это не сон.

Я залепетал:

– Феликс Элеонорович, простите меня, Феликс Элеонорович…

Наверное, я сказал: «Это не я».

Ну не мог я, не мог!.. Это кто-то другой! (И верно, по большому счёту – другой, не я… я ли то был?..)

И тут он стал есть. Быстро-быстро поедать охотничьи колбаски одну за другой, держа двумя пальцами каждую…

Оттого, что он ел, молча, уставившись в тарелку, невероятно быстро, спеша, мне стало ещё страшнее. И я повторял «Феликс Элеонорович, Феликс Элеонорович» уже про себя, боясь повредить его горячечному аппетиту и не замечая, что перевираю отчество.

Вдруг он перестал есть и с полным ртом, не жуя, поднял глаза на меня, замер.

Если бы у меня был пистолет, я бы сейчас же при нём застрелился.

У меня было другое.

Дрожащими руками (не думая ни о чём!) я достал из сумки нетронутый пузырёк с эликсиром, отвинтил крышечку и, задрав голову, кося на него, насколько это возможно, взглядом, влил жидкость в себя – целиком, бульк за бульком.

На вкус она была никакой, разве что сладкой.

Так я покончил с собой. Наверное, только это мог означать мой поступок.

Ужас, читавшийся в его глазах, исходил теперь от него самого и только – ничего моего персонального в этих глазах больше не переотражалось.

– Это не считается, – сказал он.

И верно, я оставался живым и невредимым – пока.

Вошёл водитель.

– Это не считается, – обратился к нему Феликс, предупреждая сердитый вопрос, изобразившийся на лице вошедшего.

– У вас мокрая рубашка, Феликс Илларионович.

– Это не считается, – повторил Феликс.

Тут он вскочил и стремительно снял с себя рубашку, обнажив волосатый торс.

– Планы не меняются? – спросил водитель, обведя взглядом пол: лужа, осколки стекла…

– Высохнет, – ответил Феликс. – Где мой пиджак?

Пиджак висел на спинке стула.

– Едем, – и, напялив малиновый пиджак на голое тело, устремился на выход.

Я, раздавленный чувством вины, поторопился за ним: это «едем» было сказано мне. Последнее, что я видел в помещении, – материализацию вооружённой метлой и совком уборщицы.

Только подойдя к дверце машины, я сообразил, что несу его мокрую рубашку.

Не помню, о чём я думал, когда мы ехали, – не о том ли, что меня везут на место моей заслуженной казни? Но не только об этом. О тебе думал я, Рина-Марина. Это ты, это ты меня довела!.. Всю дорогу Феликс молчал.

Перед нами четыре бугая в кожаных куртках. Мы за сдвинутыми столами. (Это следующая картинка.) Феликс произносит фразы, смысл которых мне недоступен (и я не уверен, что в них содержится смысл). Вижу, вижу, как они смотрят на нас – как на пришельцев из другой реальности. Их словно что-то пугает – нечто такое, зияющее в наших глазах: это бездна, в которую мы только что заглянули.

Они согласились без спора и обсуждения.

И я не хочу знать с чем.

На обратном пути Феликс повторял только две фразы: «Как хорошо!» и «Это не считается…»

Я попросил высадить меня около планетария. Вряд ли могла там быть такая афиша, но почему-то перед глазами она: «Итоги сингулярности».

Купил билет, но идти передумал. Пошёл домой.

Больше я никогда Феликса не видел.

39

Вот человек приезжает куда-то, не важно куда, не важно откуда – например… а не надо примеров!.. может, он никуда не уехал, просто выходит из дома и вдруг понимает – что вокруг него ад, царство мёртвых и что сам он тоже натуральный мертвец: умер в самом буквальном значении слова, возможно, даже тлению предаётся. Это не я придумал такое. Это болезнь. Это клинический бред. У него есть имя – бред Котара, так он называется. Человек убеждён, что он не живой, мёртвый.

А с этим бредом как-то связан бред бессмертия, есть и такой. Человек уверен в обратном – что никогда не умрёт.

Мне тут как-то подумалось, когда себя перечитывал, что, вообще говоря, мир литературных героев иному безумцу мог бы представиться загробным царством для реальных людей, покинувших наш белый свет. С этой точки зрения, литературные образы, создаваемые писателями, суть вместилища душ реально усопших. Они ими одушевляются. Ведь их мир теперь – это и есть тот свет, не этот, не наш. Гений ты или графоман, автор, не изменяй призванию – пиши, создавай ячейки спасения! Ради этого только и надо сегодня писать – создавать вакансии, которые ещё пригодятся. О нет, это не я так думаю. Это я, человек в целом здоровый, подумал, что кто-нибудь так мог бы мыслить болезненно. И ведь наверняка кто-нибудь так бредит, потому что вряд ли я единственный, кому это пришло в голову.

С. А. мне сказал недавно: «Не могу разобраться, кто чья тень – кто из нас тут Фирс, а кто Фортинбрас». Я не понял постановки вопроса. Или это примерка? Что он хотел этим сказать? Что в голове у редактора моего текста и, выше возьмём, – у моего, по сути, учителя?

Не понимаю, почему его так беспокоят пустоты. Он их повсюду выискивает. Я не вижу никаких смысловых пузырей. По-моему, всё на месте. Я догадываюсь: он полагает, что окончательный текст будет восприниматься, как покалеченный непосредственно им, моим редактором. Будто он много лишнего вычеркнул, ребёнка выплеснул вместе с водой. Ну что мне на это ответить? Милейший С. А., вы не виноваты ни в чём. И честно сказать, мне странно, что вас беспокоят такие детали. Как Рина узнала. Я тоже не знаю как. А надо нам знать?

Вот вам-то зачем? Мне безразлично, а вам-то зачем? Что это знание даст, на что повлияет?

Говорите, вопрос технический. Редакторский. Вопрос правдоподобия.

Вам не понятно: была на кухне, ничего не знала и вдруг приходит и всё уже знает. Как это?

Так я ж человеческим языком объяснял: мне это неведомо.

Что в том неправдоподобного, что мне это неведомо?

Или я должен непременно соврать?

Хорошо. Варианты. Ей там откровение было. Не подходит? Сторонний голос ей подсказал. Нет? Я в глубокой задумчивости сам проболтался. Марьяна позвонила и попросила прощения. Нет? Не годится?

Мог бы вообще не рассказывать. Мог бы иначе как-нибудь рассказать. Просто сказать: «Рине стало известно…» И никаких бы вопросов не было. Да почему вообще такие вопросы возникают, не понимаю? Я вообще хотел о другом. Зачем прицепляться?

А выдумать – дело нехитрое. Но я не хочу выдумывать.

Так же, как с Настей.

С. А. интересуется, куда она делась. Никуда не делась.

Ну делась. И что теперь? Вставлять дополнительный эпизод, чтобы уравновесилась композиция?

Показать проводы в ФРГ, на которых я не был?

Кремацию в Гамбурге на сорок втором году жизни?

Не дождётесь, в этом повествовании нет реальных смертей.

Да, между прочим, – прошу обратить внимание: в моём романе реально не умирает никто. У меня все живы. Много ли вы знаете таких романов? Без реальных смертей.

(Поздняя вставка: там впереди милиционера током убьёт, но это не я рассказываю, а мне рассказывают…)

Шекспир не считается. Если я вспоминаю Шекспира, так то у Шекспира. А у меня все живы.

У меня все живы.

40

Потом говорили, что он подался будто бы в Индию, что будто бы он увлёкся каким-то эзотерическим учением. Поговаривали, что он мелькал на Балканах, что будто бы он возглавлял какую-то секту. Мне говорили потом, что его именем названа звезда шестой величины, но как раз в этом ничего удивительного нет – не знаю, как сейчас, а ещё недавно какими-то околоакадемическими жуликами продавались якобы официальные сертификаты на всякие звёздные переименования.

Не знаю, не знаю.

Знаю одно.

Между нами – так оно и осталось, это.

Всё, что между нами произошло. Между мною и Феликсом.

Жаль, что закрылся проект. Не сразу, но всё же закрылся. И никто, кроме меня, не знал почему.

Помню, как утром позвонил Буткевич и осторожно поинтересовался, не известно ли мне, что могло вчера произойти с Феликсом.

– А что-то не так? – спросил дрогнувшим голосом.

– Нет, всё в порядке. Просто хотел узнать, не делился ли он жизненными планами.

Хорошее дело, «всё в порядке»… А «жизненными планами» – ещё лучше.

Я тогда ждал наказания – в любой, самой немыслимой форме. Не допускал, что такое могло бы сойти мне с рук. Позже, спустя годы, я всё более и более приходил к мысли, что Феликс просто не понял, что тогда стряслось. Я переключил его. В одно мгновение сделал другим человеком. Он стал другим и не понял сам почему.

И тут же уехал. То есть исчез.

О своём внезапном отъезде не предупредил даже Буткевича. Проект по инерции ещё продолжался – говорили, что профинансированы были все двенадцать серий, но на последнюю, двенадцатую, денег не хватило ввиду перерасхода. Так или иначе, одиннадцатую мы всё же сняли, уже без Феликса – в режиме экономии. Гонорар получили сильно урезанный. Буткевич объяснял это чрезвычайными обстоятельствами, связанными с деловыми проблемами директора фонда.

У меня была некоторая надежда на двенадцатую серию – Марьяна собиралась придать образу моего героя весомость, как-нибудь сыграв на многозначительности, – это было бы нелишним в перспективе возможного продолжения. Намечалось пищевое отравление, давно уже замышляемое Марьяной, причём жертвой ботулизма должна была стать Настя. Предполагался намёк на мой злой умысел. Увы, выстрелить по-чеховски в двенадцатой серии колбасе так и не случилось, всё закончилось на одиннадцатой. Я так и завис недоделанным продавцом ворованной колбасы в предпоследней, а на самом деле последней главе нашего сериала.

О закадровом тексте даже речи не было. До этого не дошло.

То же со специалистами. Вроде бы двоих-троих сам Феликс ещё ангажировал комментировать печальные проблемы героев сериала, но так и не успели снять ни одного довеска. Знаю, что Буткевич, уже без Феликса, примерялся к старой видеозаписи профессора Маевского (не к той, которую видел я) на предмет экспертного послесловия касательно долголетия, – в девятой серии престарелая мама продюсера вместе с Хунглингером-старшим обозначили тему, но всё равно из этого ничего бы не получилось: Маевский стилистически не вписывался в проект. К тому же от долголетия отвлекла другая тема – Марьяна одарила Мих Тиха, пожилого сына этих престарелых родителей, прогрессирующим параличом, о возможности которого он и сам раньше догадывался, – мера вынужденная, потому что реальный Мих Тих добровольно уходил из команды: его привлекали к предвыборной кампании Б. Н. Ельцина, чья поддержка населением была на тот момент минимальной.

В последних числах июня Буткевич получил какую-то весточку от Феликса. Тут же обзвонил каждого, с кем мог связаться, и вдохновенно сообщил о неотвратимости второго сезона: деньги есть, заинтересованность велика, телевизионные каналы негласно борются за право показа. Задача наша – сохранить творческий коллектив. Он всем что-то обещал необычное, мне, например, – главную роль в увлекательнейшем продолжении, чуть ли не выдвижение моего героя в перворазрядные киллеры. Какие киллеры, какой новый сезон, когда и прежний-то не завершён и всё повисло в воздухе? Команда мгновенно распалась, но все оказались при деле. Себя уважающие актёры уже топили за действующего президента – здесь раздавалось щедро наличными. К одной из газет про то, что если не он, то концлагерь, легко примкнула Марьяна. Постоянно мелькал на экране с одной и той же ключевой фразой величественный Мих Тих, наша городская легенда. И даже ветхий Хунглингер-старший предъявил фотогеничное лицо в галерею сторонников всего хорошего. Да и Буткевич не остался без дела, уж он-то тем более. Задержку в нашей «главной работе» он объяснял не исчезновением Феликса, но как раз тем, что «сегодня мы все в одной лодке».

Лично мне довелось петь куплеты. Нашу агит-группу возили по области. Лишь один раз во мне узнали измерителя электрического сопротивления тела. В Красной Горке после выступления ко мне подошёл тот самый старик, который однажды поведал нам с Гаврилычем, что его электрическое сопротивление с возрастом только растёт. Наверное, бывший электротехник. Он сказал, что у них в магазине незаземлённый холодильник убил милиционера с первого раза, а вот сколько раз его било током от этого холодильника – и хоть бы что.

41

Что стало за эти годы с героями, сведениями по большинству не владею.

Маме Буткевича должно быть порядка ста двадцати. Папе Хунглингера примерно столько же.

Буткевичу не менее девяноста.

Надеюсь, приём трёх капель натощак им всем помог.

Давно уже нет передачи «Парламентский час», но к бывшим депутатам того созыва у меня устойчивый интерес: некоторые очень недурно выглядят, почти не стареют.

Им тоже, надеюсь, пошло на пользу.

Я вот выпил тогда зараз всю бутылочку и не умер, остался жив. А сколько было предупреждений!

И всё же на меня, полагаю, эликсир тоже подействовал. Хорошо выгляжу. Относительно хорошо, разумеется. А мог ведь коньки откинуть прямо тогда.

Если этому верить.

Только как же не верить, когда бесспорен главный эффект.

Жизнь – промелькнула.

Можно вспомнить минуты, часы, какие-то сутки… как набулькал в себя эту сладкую воду… ну набулькал, и вот результат: пропасть, временна́я дыра, лишь моргнул – и вот я какой. А годы-то где? Что за годы, когда годы – минуты?

Это понятно про годы – жизнь быстротечна, мы знаем, но всё ж не настолько!

Не настолько, как в моём случае!

Время моё быстрее летит. Только спорить не надо.

Ну и будет сто двадцать, допустим, мне лет, а толку-то что?

Что толку, если так же буду репу чесать: что это было?

И было ли что?

Жить надо текущим моментом. Так я и делаю.

Психоневропатолог, первый ещё (когда всё случилось), посоветовал не уходить из профессии. Если я перестану актёрствовать, так может случиться, что я потеряю себя. Или наоборот – обрету. В моём случае это одно и то же. И то и другое для меня одинаково нехорошо.

Я не ушёл.

То есть как не ушёл?.. Всякое было… Вот, например, я последние годы, главным образом, «петрю» (как теперь говорят). Изображаю Петра Великого. Если не халтурить, надо выкладываться – роль не простая. Да и человек был не простой. Но у меня данные…

В этом амплуа я достаточно хорошо известен. На пристани, в парке у памятника, на площадях я уже давно не выступаю. Меня приглашают на торжества. Редкое массовое зрелище проходит без моего участия. Иногда зовут в другие города даже.

На личность Петра у меня свой, особый взгляд. Я Петра, мне кажется, хорошо понимаю, он изнутри мною прочувствован. Может быть, поэтому я не желал бы встречи с ним, окажись я в восемнадцатом веке, в начале. Иногда я представляю себя историческим Петром, настоящим, который глядит на меня, облачённого в бутафорский мундир, и тогда нам обоим становится страшно. Мне кажется, я сумел бы роман написать – «Пётр I», если бы он не был написан раньше. Собственно, я и пишу в известном смысле о нём – о себе. Правда, другую историю.

Пора её завершать.

Клара Келлер к нам приезжала, наша испанка. Я с ней встречался. Сколько же лет мы не виделись? – Ой, сказала, давай не будем считать.

Это было в феврале двадцатого, за месяц до объявления пандемии, сказала, что ей к лицу медицинская маска, у нас ещё никто не думал о масках, мы сидели за столиком в кафе «Изумруд», не хотела снимать.

Потом, конечно, сняла.

– А ты всё такой же. Стал ещё крупнее как будто?

Это верно. Я немного подрос. Уже будучи взрослым – на пять сантиметров.

– Полное совпадение с ростом Петра, представляешь?

– Я в тебя верила, Кит.

Показывала сына и внучку. Ещё она любит снимать закаты. Обо мне не расспрашивала, рассказывала о себе. Слышала, что я преподаю актёрское мастерство. Я сказал: да, в частном порядке. Одному литератору.

Я и сам, между прочим, пишу. О чём?

– О нас с тобой, Кларка, хотел написать. О нашем сумасшедшем романе! Как возили спектакль в Обнинск… Как Мужикян едва с ума не сошёл, когда ты со мной поселилась…

– Молодая была – экспериментировала.

– А не пошла за меня, я предлагал…

– А как тонули на том плоту… из бутылок пластмассовых?

– Да, да, да! Уже стал писать… Только отвлёкся на первой же странице, и понесло меня про другое!..

Спросил, не собирается ли возобновить «Стулья»? А то бы я помычал.

– Ты прекрасно мычал! Так никто мычать не умеет.

– Мерси.

«Гамлета» хочет поставить – у нас. Приглашает наших общих знакомых, с кем уже приходилось работать. Нет Офелии. Сам Гамлет, конечно, забит. (Неплохо сказал?..) Сын у неё – звезда восходящая, вылитый Гамлет.

– А кто Фортинбрас?

Ещё не решила. Кирилл себя предлагал.

Жив Кирилл, жив-здоров, правда, без почки одной, жив, но только:

– Да какой Фортинбрас из Кирилла? Ты шутишь? Кирилл – Фортинбрас? Не хочу интриговать, но лучше меня не найти Фортинбраса.

Объяснил, почему это так. Разволновался немного.

У меня с Фортинбрасом по жизни, как с той же ворованной колбасой: у меня Фортинбрас – та же константа!.. Но как объяснить?..

– Хорошо, хорошо, я не спорю, ты лучше… наверное… Ты, говорят, давно не играл… Не знала, что в форме… Слушай, а как насчёт тени отца?..

– Отца Фортинбраса?

– Гамлета! Почему Фортинбраса? Она же вылитый ты… Сто процентов. Там, правда, текста побольше…

– Кларушка, солнце моё, ты думаешь, я умею только мычать?.. Дай мне Фортинбраса, не пожалеешь.

– Кит, прости. Для Фортинбраса ты слишком велик. Под себя весь финал подомнёшь. Вот если в начале… А там нет Фортинбраса. Только тень отца Гамлета… Это лучше. Зачем вообще Фортинбрас? Если честно, мне Фортинбрас только мешает. Довесок какой-то. Раньше многие вообще без него обходились. Да и сейчас выкидывают. Он же агрессор, завоеватель, на всех нападает. Зачем на Польшу напал? У нас не любят его, без него лучше. Нет, правда. Не решила ещё, так ли он нужен.

– Ну ты, Клара, даёшь! «Гамлет» без Фортинбраса? Вы все с ума посходили.

Я рассказал ей о значении образа. О том, как с ним генетически связан чеховский Фирс. О своих изысканиях. Всё это было открытием для неё. Ничего вообще о Фортинбрасе не знала. Даже засомневался, читала ли она «Гамлета».

Она ничего не знала даже про глухонемого из «Стульев», сама же которые ставила, причём со мной.

– Ты у меня в спектакле мычал и думал при этом о Фортинбрасе?

– Я тебе всё расскажу…

Выслушала меня с изумлением.

– Ну что ты заводишься? Я боюсь такого тебя. Вы оба не годитесь. Возраст не тот. Фортинбрас – ровесник Гамлета. Вот и весь разговор.

– Но и Гамлет не мальчик…

– Перестань. Гамлет всегда молодой.

– Речь, однако, о Фортинбрасе…

– И Фортинбрас молодой…

– В чьём смотря исполнении…

Господь ей судья. В итоге действительно взяла молодого.

Всё равно спектакль не вышел. Из-за этого коронавируса все проекты скоро сошли на нет. В начале апреля мы попрятались по домам. С перепугу это называли словом «самоизоляция». Смертность выросла позже. Тогда уже перестали беречься.

Теперь война.

Вчера был в аптеке, и в окно влетел голубь.

Мой психотерапевт боится ядерной катастрофы. Полчаса мне рассказывала о своих тяжёлых предчувствиях.

Знакомая сказала ей, что не время сейчас писать акварелью (она рисует).

Ещё напугала её ночная передача об уходе из жизни знаменитых артистов. Все они одинаково встретили старость – больные, обворованные, брошенные детьми. Спрашивала: как же так? – и называла имена. Спрашивала меня, правда ли это… Нет, Зинаида Яковлевна, правда или неправда, вопрос в другом – зачем вы такое вообще смотрите? Вами манипулируют. Нормальный человек не будет. Это смотреть – как ходить в морг из любопытства. Нормально, по-вашему?

Будет, как будет.

Всё хорошо будет. Мы все вселимся в героев книг.

Знаю человека, построившего бункер на даче.

Я не понимаю, я не понимаю, что происходит.

Подумать трезво, Клара права. Фортинбрас – преференция молодости.

«Возьмите прочь тела».

Но был ещё другой Фортинбрас. Король Норвегии Фортинбрас. Отец того Фортинбраса.

Мне стало казаться, мой подлинный образ – это он, Фортинбрас-старший.

Надо же, Феликс был прав, но не когда нёс про бессмертие Фортинбраса, а при нашем знакомстве, когда меня спрашивал, о какой роли мечтаю:

«Отца Фортинбраса?»

А мне казалось, придуривается…

Только Фортинбрас-отец так и не появился на сцене.

А как ему появиться, если давно уже мёртв?

Получается, и здесь был Феликс прав, когда спросил меня:

«Тень отца Фортинбраса?»

Вижу: это моё.

Тень отца Фортинбраса.

Это и есть моя тайная роль.

42

Однажды Настя (Настя ещё) так мне сказала:

– Знаешь, Кит, а ты ведь актёр плохой…

Я тогда ей ответил:

– Всё может быть. Зато настоящий.

Content

Сергей Носов
Фирс Фортинбрас

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42