Луиза Мишель

Коммуна

Librarium

LOUISE MICHEL

LA COMMUNE

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

Предисловие автора

Когда толпа, сейчас немая,

Начнет, как океан, роптать,

На смерть себя приготовляя,

Тогда пора Коммуне встать.

О, мы пройдем толпой бессчетной,

О, мы по всем путям придем;

Придем, как мести дух бесплотный,

И к ней друг друга призовем!

Смерть впереди под сенью стяга,

Знамена черные и кровь…

Цветов багрянцы солнца влага

Прольет в распаханную новь.

«Песни тюрьмы»

Л. М.

Коммуна стала историей.

Факты на расстоянии четверти века группируются и вырисовываются в их истинном свете.

На горизонте нынешнего дня сгрудились тучи событий в очертаниях почти тех же, как и тогда. С той лишь разницей, что тогда пробуждалась главным образом Франция, теперь – весь мир.

За несколько лет до своей «кончины» империя, корчась в предсмертных судорогах, стала цепляться за все, за пучок травы так же, как за скалу. Но низвергались и скалы, а империя все цеплялась своими окровавленными руками… Под ней разверзалась уже пропасть, – но она все еще держалась.

Только пора жение явилось той горой, которая, рухнув, раздавила ее.

Между Седаном[1] и нашими днями протекли события, кажущиеся призрачными, и мы сами – как привидения, видевшие такую гору трупов.

Эпоха Коммуны – пролог к той драме, которая передвинет ось социальных отношений человечества. Наш несовершенный язык не может передать все величие и весь ужас того прошлого, которое отходит, уступая место грядущему. В этой книге я попытаюсь воскресить трагические события 1871 года.

То было время, когда на обломках старого мира, переживавшего свой последний час, рождался новый мир.

Да, наши дни очень напоминают конец империи; только теперь репрессии возросли в своей ярости: наше время сумело превзойти кровавые ужасы, погребенные в жестоком прошлом.

Как будто можно чем-нибудь воспрепятствовать извечному стремлению к прогрессу. Нельзя убить идею картечью, так же как нельзя заковать ее в кандалы.

Тем скорее достигнем мы цели, чем яснее будет реальный идеал, более мощный и прекрасный, чем все те утопии, которые ему предшествовали.

Кроме того, чем тяжелее наша эпоха будет для масс, тем скорее будут они стараться изжить ее.

Написать эту книгу – значило вновь пережить те страшные дни, когда свобода, задев нас крылом, отлетела прочь, не выдержав грубой бойни; написать эту книгу – значило разрыть окровавленную могилу, где уснула Коммуна, в пламени пожаров повенчанная со смертью красным мученическим венцом.

Величие смерти! За храбрость героев Коммуны в последние часы ей прощены будут все слабости, все колебания, происходившие от ее глубокой честности.

В битвах грядущего мы уже не встретимся с великодушными предрассудками прошлого: потому что после каждого поражения из народа выпускают кровь, как на бойне.

Мы встретим в грядущем один лишь неумолимый долг.

Со стороны Версаля пала лишь ничтожная горсточка людей, и в жертву каждому версальцу принесены были тысячи жизней коммунаров. Последние падали безымянные, без числа. Определить количество трупов никто не сумел бы; по официальным спискам, выходило тридцать тысяч, но ближе к истине было бы сказать: более ста тысяч.

Трупы увозили возами, но новые горы их появлялись на месте убранных. Вся земля усеяна была телами мертвых, точно огромное поле, усеянное зерном во время посева. Трупные мухи тучами кишели над бойней: число их испугало самих палачей.

Было мгновение, когда мерцала надежда на мир и свободу. О прекрасная мечта наших отцов! Ты укрепляла дух, тобой жила земля и живет!.. Как запоздало твое осуществление! Но пускай – тем прекраснее ты воссияешь в грядущем!

Суровые этапы проходим мы; но не вечно будем идти по ним. Вечен лишь прогресс, зажегший на горизонте маяк нового идеала, в ту минуту, когда был достигнут тот, который еще вчера казался несбыточной утопией.

Ведь и наше отвратительное время показалось бы райским тому, кому приходилось вести борьбу с хищными зверями за пищу и берлогу.

Пещерные времена прошли; отойдет в тень забвения и наша эпоха. Не сегодня, так завтра и та и другая эпохи будут одинаково в прошлом.

В бессонные ночи, стоя под ружьем, мы любили говорить о битвах за свободу. Так и теперь, в чутком ожидании нового жерминаля[2], мы будем рассказывать о днях Коммуны и о тех двадцати пяти годах (не дольше ли целого столетия тянулись они?!), о четверти века, протекшей с гекатомбы 1871 года до занимающейся ныне зари новых дней.

Наступают героические времена. Как пчелиные рои весной, сплачиваются массы. Рождаются барды новых эпопей. Не накануне ли мы нового боя, когда придет весна и призрак Мая укажет нам путь…

Лондон, 20 мая 1898 г.

Часть первая

Агония империи

I

Пробуждение

Ужасная ночь Второй империи окутала Францию после декабрьского переворота; страна казалась мертвой. Но в эпохи, когда нации кажутся мертвыми, жизнь растет и крепнет в тишине. События перекликаются, как эхо; так струны своим дрожанием заставляют согласно дрожать другие струны.

За этой кажущейся смертью обычно следует могучее пробуждение; все вдруг в результате незаметной и медленной эволюции как-то сразу преображается.

Источник сил начинает бить из недр человечества. Люди группируются и действуют под влиянием этих сил так, что поступки кажутся опережающими самые стремления; события обгоняют друг друга; в этот час сердца закаляются, как сталь мечей в горниле.

Проносятся циклоны; небо и земля сливаются в сплошную ночь; как человеческие груди, волны хрипят и яростно хватают скалы белопенными своими когтями; кажется тогда, что живешь в глубине веков во власти разнузданных стихий.

Но нет, – в революционную пору все стремится к грядущему, все идет вперед…

Над миром пролетала свобода, и за границей раздавались громкие призывы к борьбе за обездоленных, и были эти голоса уже интернациональными.

При Бонапарте паутина полицейских заговоров начинает обнажать свои хитросплетения: удушение Римской республики, отвратительная подоплека китайской и мексиканской экспедиций, воспоминание о жертвах государственного переворота – все это следовало как тень за тем, кого Виктор Гюго назвал Наполеоном Малым. Он купался уже в крови по брюхо своей лошади.

Болотные испарения нищеты поднимались отовсюду, и не милостыне «Общества имени наследного принца» под силу было осушить это болото. Однако Париж платил крупные налоги в пользу этого общества и еще задолжал ему миллиона два.

Страх, окружавший веселье Елисейского дворца, традиции Первой империи, пресловутые семь миллионов голосов (вырванных путем застращивания и подкупа) – все это окружало как будто неприступной стеной Наполеона III.

А он, косоглазый, надеялся и дальше так царствовать, хотя стена давала уже трещины, пока через Седанскую брешь не хлынула наконец революция. Поистине, никто из нас не мог себе и представить, что могло бы сравниться с преступлениями империи!

По выражению Рошфора[3], то время и наше походят друг на друга как две капли крови. В то кошмарное время, как и сегодня, поэты воспевали эпопею будущей жизни и смерти: одни – в пламенных строфах, другие – с горькой усмешкой.

Как наши тогдашние песни были бы своевременны и теперь!..

Бросая властям в лицо обвинения в гнусности, в словах не стеснялись. Песня «Баденгетт»[4] вызвала глухую ярость императорской шайки…

Одним из веселых тюремных воспоминаний рисуется нам эта песенка, пропетая однажды вечером хором всеми узниками Версальской тюрьмы. Две коптилки освещали наши тела, распростертые на земле вдоль стен.

Для стороживших нас солдат империя и в 1871 году все еще была в силе. И они приходили в ярость, а вместе с тем и в ужас от нашего пения. Они угрожали, что нас строжайше накажут за оскорбление его величества императора.

Другой припев, популярный в массах в конце империи, тоже выводил из себя наших «победителей».

За пару су – пакет:

Баденге и Баденгетт!..

Убеждение в прочности империи было еще столь велико в рядах версальской армии, что в приказе о моем предании суду, врученном мне в исправительном доме, я (как и многие другие, конечно) прочла следующее:

Вследствие отношения докладчика и заключений Императорского Комиссара касательно предания 6-му военному суду и т. д.

Правительство не ломало себе головы над изменением формулы.

Долгое время возмущала нас терпеливая готовность масс к страданиям в последние мучительные годы правления Наполеона III. Мы, энтузиасты свободы, предугадывали ее ранее масс, и наше нетерпение было несравненно сильнее…

О, как давно уже хотелось нам вырвать окровавленное сердце из груди и бросить его в лицо императорскому чудовищу!

Как давно уже с холодной решительностью повторяли мы стихи из поэмы «Возмездие» Виктора Гюго:

Пора, пора пришла, Гармодий[5]:

Спокойно можешь ты злодея поразить.

У тирании была тогда всего одна голова. Нас обволакивала светлая греза о будущем, и виновник декабрьского переворота казался нам единственным препятствием на пути к свободе.

II

Похороны Виктора Нуара

Тысяча восемьсот семидесятый год открывается трагически: Пьер Бонапарт[6] убивает Виктора Нуара[7] в своем доме в Отейле, куда тот отправился вместе с Ульриком де Фонвьелем как секундант Паскаля Груссэ[8].

Это хладнокровное убийство довело до предела отвращение, внушаемое Бонапартами.

Как дрожит на арене бык, двигая кожей, утыканной копьями, так дрожали от бешенства массы.

На похоронах Виктора Нуара взрыв казался неминуем. Это убийство было одним из тех роковых событий, после которых падают самые крепкие тирании.

Почти все отправившиеся на похороны собирались вернуться домой уже при республике… или не возвращаться вовсе.

Вооружились всем, что могло пригодиться в бою, от револьвера до циркуля.

Казалось, что наконец чудовище империи будет схвачено за горло.

Что касается меня, у меня был с собой кинжал, украденный у дяди в то время, когда я бредила Гармодием. Я оделась мужчиной, чтобы никого не стеснять и не стесняться. Бланкисты[9] и большая часть революционеров, по крайней мере все монмартрские, были вооружены; в воздухе чувствовалось дыхание смерти, предвиделось близкое освобождение.

Империя стянула все свои силы; со времени декабрьского переворота не видели еще такого движения на улицах.

Шествие растянулось на далеком пространстве, сея вокруг себя своеобразный ужас: время от времени по толпе пробегали странные ощущения; несмотря на холод, глаза горели, как пламя. Казалось: мы – сила, против которой ничто не устоит; думали, что торжество республики обеспечено.

Но милый старый Делеклюз[10], сумевший через несколько месяцев умереть героем, вспомнил вдруг про декабрь и из опасения бесполезных жертв, которые могли исчисляться тысячами, уговорил Рошфора отказаться от мысли провожать тело в Париж и присоединиться к мнению тех, которые хотели нести его прямо на кладбище. Кто может сказать, бесполезны ли были бы жертвы? Все считали, что империя начнет нападение, и держались наготове.

Часть делегатов синдикальных камер стояла за то, чтобы нести останки в столицу и идти к конторе «Марсельезы»; другие высказывались за то, чтобы следовать прямо на кладбище.

Луи Нуар, про которого думали, что он полон жажды мести за убитого, решил вопрос, заявив, что он не желал бы для брата кровавых похорон.

Однако те, кто хотел нести тело в Париж, не уступали.

Разногласия дошли до того, что был момент, когда по толпе проходила зыбь: человеческие волны готовы были ударить одна о другую. Между ними образовывалось уже пустое пространство…

Опустив голову, мы возвращались… все еще в империю, не в республику. Некоторые даже собирались покончить с собой, но раздумали: они поняли, что чем больше преступлений совершит империя, тем сильнее будет и общее стремление к освобождению.

Один из поводов к этому, и притом превосходный, был, правда, упущен, но в конце концов восторжествовало мнение, что единственным результатом такой отчаянной попытки восстания было бы его подавление, ибо империя успела мобилизовать все свои силы.

Варлен[11], не менее храбрый, чем Делеклюз, писал из тюрьмы, что если бы сражение было дано в тот день, самые горячие солдаты революции погибли бы. Он поздравлял Рошфора и Делеклюза с тем, что они присоединились к этому взгляду.

Пьер Бонапарт был предан суду в июне 1870 года в Туре. Суд был чистейшей комедией, и приговор – уплата смехотворного штрафа 25 тысяч франков для обеспечения семьи Виктора Нуара – еще более усилил всеобщее возмущение, вызванное преступлением…

III

Война. – Официальные телеграммы

Наполеон III, 2 декабря проделавший свое «18 брюмера»[12], желал иметь и свой Аустерлиц[13]: вот почему с самого начала все поражения назывались победами.

Тогда все, подвергавшиеся избиениям за то, что бесстрашно взывали к миру; все те, кто писал: «Поход на Берлин – это не военная прогулка», поднялись, как один человек, не желая допустить вторжения.

Народное сочувствие было с ними, под официальными вымыслами угадывали правду, которая впоследствии выплыла на свет при опубликовании правительственных телеграмм.

Официальное следствие о войне 1870–1871 годов осветило истину, правда, неофициально известную и раньше.

Вот какие сведения посылались из восточных департаментов в военное министерство, которое уверяло, что в армии нет недостатка ни в чем, вплоть до пуговиц на гетрах, и что все дешево:

Мец, 19 июля 1870 г.

– Генерал де Файи доносит, что 17 батальонов его корпуса прибыли. Тут же передаю его депешу крайне срочного характера.

– Запасов никаких, в казначействах нет денег, так же как и в корпусах; жду звонкой монеты. Нуждаемся во всем и во всех отношениях. Пришлите несколько повозок для штабов, здесь их нет вовсе. Пришлите также походные кухни.

Двадцатого июля генеральный интендант Блондо, заведующий хозяйственно-административной частью военного министерства, писал в Париж:

Мец, 20 июля 1870 г., 9 ч. 50 м. утра

– В Меце нет ни сахара, ни кофе, ни риса, ни водки, ни соли; мало сала и сухарей. Спешно вышлите по крайней мере миллион пайков в Тионвилль.

Генерал Дюкро в тот же день писал военному министерству:

Страсбург, 20 июля 1870 г., 7 ч. 30 м. веч.

– Завтра останется едва полсотни людей для защиты крепости Неф-Бриссак и форта Мортье. Птит-Пьер и Лешлямбер тоже оставлены без гарнизона: это следствие приказаний, отданных нам. Кажется, можно положительно утверждать, что пруссаки уже владеют всеми проходами Черного Леса.

В самом начале августа количество защитников на границах не превышало 220 000 человек.

Мобильная гвардия, которой до сих пор пользовались только при усмирении мятежников и которая в мирное время существовала лишь в ведомостях военного министерства, была теперь приведена в боевую готовность.

Вдруг до Парижа долетело – неизвестно, каким путем – известие, что какой-то генерал не мог найти своих войск. Подобной шутке никто не верил. Однако, читая следующие строки в официальном следствии о войне 1870 года, приходится признать, что дело было именно так:

Генерал Мишель – Военному министерству в Париже

– Приехал в Бельфор, не нашел своей бригады, не нашел начальника дивизии. Что мне делать? Не знаю, где мои полки.

Согласно тем же официальным депешам, запасы, срочно вытребованные генералом Блондо 20 июля, не прибыли в Тионвилль еще 24-го, как об этом свидетельствует донесение командира 4-го корпуса Главному штабу в Париж:

Тионвилль, 24 июля 1870 г., 9 ч. 12 м. утра

– У 4-го корпуса нет до сих пор ни кухонь, ни лазаретов, ни повозок для штабов и войск; все в полном расстройстве.

Невероятная «забывчивость» продолжается.

Интендант 3-го корпуса – Военному министерству

Мец, 24 июля 1870 г., 7 ч. вечера

– 3-й корпус выступает завтра, а у меня нет ни лазаретных, ни хозяйственных служащих, ни походных коек, ни сена для лошадей, ни обоза, ни весовых инструментов, а в 4-й кавалерийской дивизии – даже ни одного интендантского чиновника.

Серия таких депеш продолжается без перерыва – весь июль и август. Что это: роковое стечение обстоятельств, растерянность, неосведомленность? Телеграммы говорят о вопиющей халатности:

Помощник интенданта 6-й дивизии по продовольственному снабжению – Военному министерству, Париж

Мезьер, 25 июля 1870 г., 9 ч. 20 м. утра

– В Мезьере сейчас нет ни сухарей, ни солонины.

Начальник артиллерийского парка 3-го корпуса – начальнику артиллерии, Военное министерство, Париж

– Снаряды для орудий не прибывают.

Начальник штаба – Военному министерству, Париж

Мец, 27 июля 1870 г., 1 1/4 ч. ночи

– Войска продолжают прибывать без патронов и палаток.

Начальник штаба – Военному министерству, Париж

Мец, 29 июля 1870 г., 5 ч. 60 м. утра

– Нет сухарей, чтобы двигаться вперед.

Маршал Базен – генералу Ладмиро, в Тионвилль

Буле, 30 июля 1870 г.

– Вы должны были получить бюллетень за № 5, в котором вам сообщалось о больших передвижениях войск по направлению к Саоре и о прибытии прусского короля в Кобленц. Вчера я видел императора в Сен-Клу. Ничего еще не решено относительно операций, которые должна будет предпринять французская армия.

Кажется, склоняются к наступательным действиям 3-го корпуса.

Как раз в это время Руер[14] говорил своему повелителю:

– Благодаря вашим заботам, государь, Франция готова.

Не прошло и дня, как почувствовали, что ничего не готово: не готово и десятой части того, что требовалось.

Пока шел обмен этими секретными, конечно, депешами, горсточка людей, рассыпанных на всем протяжении границ, отступала перед полчищами Вильгельма.

Сорок пруссаков, следуя по берегам Лаутера, встретили там слабые отряды и быстро рассеяли их; это была дивизия генерала Дуэ.

Во Фрешвиллере Мак-Магон[15], опираясь, с одной стороны, на Рейхсгофен, а с другой – на Эльзангаузен, спокойно дожидался генерала Файи, который не приходил, не замечая, что маленькими группами пруссаки мало-помалу собираются в долине. (Это была армия Фридриха Прусского.) Когда их набралось до 100 тыс. с 400 орудиями, они перешли в наступление, обрушившись сразу на оба крыла французов.

Так был захвачен Мак-Магон с его 40 тыс. корпусом; тогда, как и некогда, пожертвовали собой кирасиры; это дело вошло в историю под именем рейхсгофенской атаки.

В тот же день имело место поражение Второго корпуса при Форбахе.

Разгром шел быстро.

Депеши следовали друг за другом, все более и более печальные.

Помощник начальника дивизии – начальнику дивизии в Меце Верден, 7 августа 1870 г., 5 ч. 45 м. вечера

– В Вердене недостает продовольствия: вина, водки, сахара, кофе, сала, сухих овощей и свежей говядины; просьба спешно снабдить оружием 4000 человек мобильной гвардии.

Но посылать было нечего, как показывает следующая телеграмма:

Интендант 6-го корпуса – Военному министерству,

Париж

Шалонский лагерь, 8 августа 1870 г., 10 ч. 52 м. утра

– Получил от главного интенданта Рейнской армии просьбу о 500 000 походных пайков.

У меня совершенно нет сухарей и других продуктов, за исключением сахара и кофе.

Рассказ генерала Фроссара не оставляет никакого сомнения в бедственном для нас положении вещей:

«Общее число наших войск достигало вначале едва 200 000 человек; по приходе различных частей оно могло быть доведено до 250 000, но никогда не превосходило этой цифры. Генеральный штаб насчитывал к 1 августа 1870 г. 243 171 человека».

«Организация материальной стороны была явно недостаточна; командующие корпусами не имели понятия об общем плане кампании. Мы знали только, что встретимся с германскими силами, равными приблизительно 250 000, и что в весьма короткий промежуток времени число это может быть удвоено».

В книге подполковника Прево «Французские крепости в войну 1870 г.» читаем не менее убийственное показание:

«Когда Пруссии была объявлена война, ни в одном из городов, расположенных вокруг немецкой границы, не было подходящего вооружения – в особенности же не хватало лафетов; нарезные стволы и новые орудия были там редкостью; так же обстояло дело с боевыми припасами и провиантом и со всякого рода снабжением».

В трудах генерала Паликао[16] находим такое письмо одного из высших офицеров:

Прибыв в Страсбург (тому около 12 дней), я был поражен слабостью военной администрации и артиллерии. Вы, вероятно, не поверите, что в Страсбурге, этом крупнейшем арсенале на восточной границе, невозможно было найти штыков, круглых щитков и коробок для ружей.

Первое, что говорили все батарейные командиры, это: надо беречь снаряды, потому что их нет.

Действительно, в сражении 7 августа батареи митральез и другие должны были надолго оставить поле сражения и отправиться за снарядами в резервный парк, который сам был весьма скудно снабжен.

6-го, когда был отдан приказ взорвать мост, во всем корпусе – ни в его саперных, ни в артиллерийских частях – не нашлось лишнего пороха.

Пруссаки вошли во Францию одновременно через Нанси, Туль и Люневиль.

Фридрих шел на Париж, преследуя Мак-Магона, а последний, недалекий и упрямый, не мог придумать ничего лучшего, как молиться Реймской Божьей Матери; или, быть может, в трогательном согласии с Евгенией, которая называла этот злосчастный ряд поражений «своей войной», он молился какой-нибудь андалузской Мадонне[17].

Молодой Бонапарт, которого мы называли «маленьким Баденге», а старые «кожаные штаны» заранее величали Наполеоном IV, забавлялся тем, что после сражений подбирал на полях пули, в возрасте, в котором столько детей-героев сражались в майские дни как взрослые.

Смешное примешивалось к трагическому.

IV

Ля-Виллетское дело. – Седан

Только республика могла спасти Францию от гибели, смыть с нее позор двадцати лет империи, открыть настежь двери к будущему – двери, заваленные грудой трупов.

В Монмартре, Бельвиле, в Латинском квартале революционеры – и больше всех бланкисты – призывали к оружию.

Военные поражения были всем известны, хотя правительство сознавалось только в одном – в неудаче кирасирской атаки.

Все знали, что четыре тысячи трупов и несколько тысяч пленных – это все, что осталось от корпуса Фросара.

Знали, что пруссаки утвердились на французской территории. Но чем ужаснее было положение, тем больше росла вера. Республика залечит все раны, вдохнет мужество в сердца.

Республика! Недостаточно жить для нее, за нее хочется умереть.

Вот при каком состоянии умов произошло ля-виллетское дело 14 августа 1870 года.

Бланкисты надеялись, что им удастся провозгласить Республику еще раньше, чем рухнет прогнившее здание империи.

Для этого надо было иметь оружие, а так как его было недостаточно, то решено было начать с взятия казармы пожарных, помещавшейся на бульваре Ля-Виллет № 141, кажется; там можно было бы раздобыть оружие.

В казарме было много хорошо вооруженных людей, но полиция, неизвестно кем предупрежденная, напала на революционеров. Подкрепления, прибывшие с Монмартра, увы, слишком поздно, увидели на пустом бульваре, где с шумом захлопывались ставни, карету, в которую бросили арестованных Эда[18] и Бридо[19], окруженных шпиками и глупцами, которые кричали им вслед:

– К пруссакам!

И на этот раз все было кончено, но случай должен был представиться вновь.

Шестнадцатого августа род частичного успеха, достигнутого Базеном в Борни, был намеренно раздут правительством для успокоения доверчивого населения, между тем как он, по-видимому, только еще более замедлил продвижение французской армии.

Бои при Гравелотте, Розенвилле, Вионвилле и Марс-ля-Туре были последними сражениями до соединения двух прусских армий, которые окружили французскую полукольцом.

Скоро круг должен был замкнуться. Правительство продолжало сообщать о победах.

Этот шум «побед» способствовал скорейшему осуждению на смерть Эда и Бридо. Даже некоторые радикалы называли ля-виллетских героев бандитами. Так, Гамбетта[20] потребовал немедленной расправы с ними – без суда. Ля-виллетский заговор был в течение некоторого времени очередным пугалом для буржуазии.

Однако революционеры не были одиноки в своей правильной оценке положения вещей и людей.

Даже в самой армии было несколько офицеров-республиканцев. Один из них, Натаниель Россель[21], написал отцу (того же 14 августа, когда была сделана попытка провозгласить Республику в Париже) следующее сохранившееся в его посмертных бумагах письмо:

С начала войны у меня было много довольно странных приключений, но – любопытная вещь – меня ни разу не посылали на линию огня. Если я иногда и отправлялся туда, то лишь по собственному желанию; вообще я мало подвергался опасности.

В Меце я не замедлил убедиться в бездарности наших начальников, генералов, штабных, неизлечимой бездарности, открыто признанной всей армией, а так как я привык доводить свои выводы до конца, то еще до 14 августа я стал подумывать о том, как бы прогнать всю эту шайку.

Я придумал для этого способ, который казался мне неплохим. Помню, мы прогуливались как-то вечером, я и мой товарищ X., благородный и решительный человек, вполне разделявший мой образ мыслей, мимо шумных отелей улицы Клерков, где с утра до вечера толпились экипажи, верховые лошади, сновали интенданты в расшитых мундирах – словом, блистал вызывающе нарядный и оживленный штаб. Мы осмотрели все входы и выходы, расположение дверей, думая о том, как легко было бы с полусотней решительных людей захватить этих молодчиков… И вот мы стали искать этих пятьдесят человек, но не могли найти и десятка…[22]

Замечательная вещь! В то самое время, когда деспоты завершают свое гнусное дело, люди, совершенно незнакомые друг другу, мечтают почти одновременно: одни о том, чтобы провозгласить Республику-освободительницу, другие – о том, чтобы избавить армию от наглого и развратного офицерства императорских штабов.

Между тем депеши громко трубили о победах (на деле это были поражения), и Эд и Бридо были бы, конечно, без всяких проволочек казнены, если бы этому не помешало письмо Мишле[23], покрытое тысячами подписей – протестов против задуманного преступления.

Какой-то ураган трусости охватил Париж в эти последние дни агонии империи; дело дошло до того, что некоторые лица, давшие охотно свою подпись, изъявляли желание снять ее, говоря, что они не хотят рисковать своей головой.

Так как дело касалось головы наших друзей, Эда и Бридо, то должна сознаться, что я не сняла ни одной из подписей с тех листов, которые были у меня на руках.

Нам троим – Адели Эскирос, Андрэ Лео[24] и мне – поручено было отнести объемистую петицию парижскому губернатору, генералу Трошю[25].

Нелегко было к нему проникнуть, но рассчитывали на женскую смелость, и, надо сказать, рассчитывали с полным правом.

Чем больше уверяли нас, что проникнуть к губернатору нельзя, тем настойчивее становились мы.

Мы почти силой ворвались в приемную, уставленную скамейками вдоль стен.

Среди комнаты мы увидели столик, заваленный бумагами. Тут-то посетители обыкновенно ожидали губернатора; мы были одни.

Нас хотели вежливо выпроводить, но мы, усевшись на одной из скамеек, заявили, что мы пришли от имени парижского народа для передачи в собственные руки генерала Трошю бумаг, о содержании которых он должен быть поставлен в известность.

Слова «от имени народа» произвели известное впечатление; нас не посмели выгнать, но с изысканной учтивостью стали предлагать положить нашу петицию на стол; однако добиться этого от нас было невозможно.

Тогда один из присутствующих вышел и возвратился с каким-то человеком, которого назвал секретарем Трошю.

Последний вступил с нами в переговоры, заявив, что в отсутствие Трошю он уполномочен принимать все адресованное генералу; он согласился расписаться в получении адреса, который мы ему вручили, после того как убедились, что нас не обманывают.

Секретарь, казалось, не был нисколько возмущен нашим ходатайством и находил вполне естественными все принятые нами меры предосторожности.

События не ждали и, несмотря на уверения секретаря, что парижский губернатор питает величайшее уважение к воле народа, мы жили в постоянном страхе и опасении услышать вдруг, что казнь приведена в исполнение в какой-нибудь момент приступа правительственного бешенства.

Так как по течению Мааса спускались немцы, то французская армия расположилась у Седана. По этому поводу в официальном рапорте генерала Дюкро – того самого, который должен был «вернуться или мертвым, или победителем», однако не вернулся ни тем, ни другим – читаем следующее:

Крепость Седан имела свое стратегическое значение, ибо, соединяясь со всеми другими нашими позициями через Мезьер и разветвления Гюзона, служила единственным коммуникационным пунктом для снабжения армии, действующей на север от Меца; между тем она была очень слабо защищена, не имела ни провианта, ни снарядов, ни вообще каких-либо запасов; у некоторых орудий было по 30 снарядов, у других – по 6, а большинство совсем не имело банников.

Первого сентября французы были окружены здесь и истолчены, как в ступке, германской артиллерией, занявшей высоты.

С нашей стороны пали два генерала: Трейяр (убит) и Маргерит (смертельно ранен).

Тогда Боффресон по приказанию Дюкро бросил все свои дивизии против прусской армии. Тут были полки: 1-й гусарский и 6-й стрелковый – из бригады Тильяра; 1-й, 2-й и 4-й полки африканских стрелков – из бригады Маргерита.

Эта Седанская атака была ужасна и вместе с тем героически прекрасна.

Зрелище было столь величественно, что сам старый Вильгельм воскликнул:

– Какие храбрецы!

Резня была такая, что город и поля были усеяны трупами.

В этом море крови французский и германский императоры могли вволю утолить свою жажду.

Второго сентября в вечернем тумане армия-победительница, расположившись на высотах, пела хвалебные гимны богу войны, к которому в то же самое время взывали и Бонапарт с Трошю.

Мелодические голоса немцев звучали так мечтательно, так сентиментально над обагренными кровью полями.

Наполеон III не нашел в себе мужества отчаяния: он и с ним более чем 80-тысячная армия сдались в плен. Он сдал все свое оружие, знамена, 100 тысяч лошадей, 650 орудий.

Империя рухнула и была погребена так глубоко, что о возрождении ее не могло быть и речи.

Герой декабря, кончив Седаном, увлек за собой в пропасть всю свою династию.

От империи остался только пепел легенд.

Седанских пленников увели в Германию.

Шесть месяцев спустя комиссия по ассенизации полей сражения приказала разрыть ямы, куда в спешке грудами бросались трупы. Их облили смолой и, обложив ветвями лиственниц, подожгли.

Затем, чтобы уничтожить все следы, посыпали место пожарища известью.

В тот год негашеная известь была великой пожирательницей людей.

Часть вторая

Республика 4 сентября

I

4 сентября

Сквозь ужас, который вкушала империя, мысль о том, что ей приходит конец, распространялась по Парижу, а мы, энтузиасты, мы бредили социальной революцией в широчайшем и возвышеннейшем смысле этого слова.

Те, кто прежде кричали во все горло: «В Берлин», – продолжали, правда, утверждать, что французская армия всюду побеждает. Однако уже в их речах начинали проскальзывать позорные намеки на возможность капитуляции; но им бросали их обратно в лицо, говорили, что Париж скорее умрет, чем сдастся, и грозили, что будут бросать в Сену тех, кто распространяет подобные предположения. И они тихонько отходили в сторону.

Второго сентября вечером слухи о победе, исходившие из подозрительного, т. е. правительственного, источника, внушили нам мысль, что все потеряно.

Волны народа весь день наполняли улицы, а ночью толпа возросла еще больше.

По требованию Паликао, заявившего, что он получил важные телеграммы, 3 сентября состоялось ночное заседание Законодательного корпуса.

На площади Согласия толпились группки людей; такие же группки стояли на бульварах, оживленно переговариваясь друг с другом: в воздухе чувствовалась гроза.

Рано утром какой-то молодой человек, прочитавший одним из первых правительственное сообщение, пересказывал его с жестами крайнего изумления; его тотчас же окружили с криками «пруссак!» и свели к посту Бон-Нувель, где на него набросился какой-то полицейский агент и смертельно ранил его.

Другого, утверждавшего, что он только что прочел сообщение о поражении, убили бы на месте, если бы один из нападавших, человек, как видно, добросовестный, случайно не поднял глаз и не заметил на стене следующую прокламацию, которую в эту минуту читал весь Париж, пораженный как громом.

Совет министров – французскому народу

Великое несчастье постигло родину. После трех дней героической борьбы, которую армия маршала Мак-Магона вела против трехсот тысяч неприятелей, 40 тысяч наших были взяты в плен. Генерал Вимпфен, принявший командование армией вместо маршала Мак-Магона, тяжело раненного, подписал капитуляцию; этот жестокий удар не поколеблет нашего мужества.

Париж находится теперь в состоянии обороны; военные силы страны организуются; не пройдет и нескольких дней, как под стенами Парижа будет новая армия.

Другая армия формируется на берегах Луары.

Ваш патриотизм, ваше единение и ваша энергия спасут Францию.

Император взят в плен во время боя.

Правительство, в согласии с общественными властями, принимает все меры, которых требует важность происходящих событий.

Совет министров

Граф де Паликао, Анри Шевро, адмирал Риго де Женуйи, Жюль Брам, Лятур д’Овернь, Гранперре, Клеман Дювернуа, Мань, Бюссон, Бильо, Жером Давид

Как бы ловко ни была составлена эта прокламация, никому и в голову не приходила мысль, что империя могла пережить подобную сдачу целой армии со всеми пушками, оружием, обозом, со всем тем, что требуется для борьбы и победы.

Париж не стал беспокоиться о судьбе Наполеона III: Республика, еще не провозглашенная, уже существовала в сердцах.

И вопреки позору поражения, позору, павшему на империю, на лицах сиял свет Республики, ее отблеск; будущее открывалось в лучах славы.

Море людей заполняло площадь Согласия.

В глубине выстроились в боевом порядке последние защитники империи: муниципальная гвардия и городская полиция, считавшие своим долгом повиноваться дисциплине отходящего режима, хотя все прекрасно знали, что его не удастся воскресить из мертвых.

К полудню на улицу Ройяль стали прибывать вооруженные национальные гвардейцы.

Тогда муниципальные гвардейцы обнажили сабли и построились тесным строем; вместе с полицейскими они отступили, как только национальная гвардия двинулась вперед в штыки.

По толпе пробежал крик. Как буря, к самому небу взвился возглас: «Да здравствует Республика!»

Городская полиция и муниципальная гвардия окружали здание Законодательного корпуса, но напирающая толпа придвинулась вплоть до решеток с криками:

– Да здравствует Республика!

Республика! Это звучало как греза! Наконец-то!

В воздухе сверкнули сабли полицейских. Решетки были разбиты; толпа вместе с национальной гвардией хлынула в Законодательный корпус.

Шум прений доходит до площади; время от времени воздух рассекает крик: «Да здравствует Республика!»

Вошедшие бросают в окна бумажки с именами предполагаемых членов временного правительства.

Толпа поет «Марсельезу». Но империя осквернила этот гимн, и мы, революционеры, больше его не поем.

Песенка о крестьянине-простаке разрезает воздух своим волнующим припевом:

Простачок, простачок,

Косу ты наточи.

Мы чувствуем, что мы и есть мятеж, и мы жаждем его.

Продолжают сыпаться билетики с именами; некоторые из них, например Ферри[26], вызывают ропот, но другие говорят:

– Что за беда?! Раз у нас Республика, всегда можно будет сменить тех, кто не подходит.

Списки составляются депутатами. На одном из них значатся Араго[27], Кремье[28], Жюль Фавр[29], Жюль Ферри, Гамбетта, Гарнье-Пажес[30], Глэ-Бизуен[31], Эжен Пельтан[32], Эрнест Пикар[33], Жюль Симон[34], парижский губернатор Трошю.

Толпа кричит: «Рошфор!» Его вносят в список; теперь командует толпа.

Гул голосов у ратуши. У здания Законодательного корпуса было прекрасно, но там будет еще прекраснее. Толпа поворачивает к ратуше. Сегодня она в зените блеска и власти.

Члены временного правительства[35] уже там. Только один из них в красном шарфе: это Рошфор, только что выпущенный из тюрьмы.

Новые крики: «Да здравствует Республика!»

Все полной грудью вдыхают воздух свободы.

Рошфор, Эд, Бридо, четверо несчастных, осужденных по ложному доносу агентов за участие в ля-виллетском деле, о котором они ничего даже не знали, осужденные по процессу в Блуа и другие узники империи, – все получили в тот день свободу.

Пятого сентября Бланки[36], Флотт, Риго[37], Т. Ферре, Брейе, Гранже, Верле (Анри Плас), Ранвье[38] и другие ждали выхода Эда и Бридо: Эжен Пельтан только что подписал приказ об освобождении их из тюрьмы Шерш-Миди.

Верили, что Республика принесет и победу, и свободу.

Тот, кто заговорил бы о сдаче, был бы растерзан на месте.

Под сентябрьским солнцем высились 15 фортов Парижа, подобные боевым судам со смелыми моряками. Какая армия могла бы взять их штурмом?!

К тому же вместо долгой осады предстоят массовые вылазки: ведь нет больше Баденге, теперь у нас Республика.

На небе встает огневом

Вселенской республики лик,

Народы покрыл он крылом,

Как мать ребятишек своих.

Заря на востоке горит —

Не видишь гигантской зари?

Восстань же скорее, кто спит,

Великое дело твори.

Правительство клялось, что никогда не сдастся.

Все были преданы родине беззаветно; каждый хотел иметь тысячу жизней, чтобы принести их в жертву.

Революционеры были повсюду, и число их все возрастало; в каждом чувствовалась огромная жизненная мощь. Казалось: вот, здесь сама революция.

Как будто выступала живая Марсельеза, вместо той, которую профанировала империя.

«Долго это не продлится», – говорил старик Мио[39], помнивший 1848 год.

Однажды у дверей ратуши Жюль Фавр сжал в своих широких объятиях зараз Риго, Ферре[40] и меня, называя нас своими дорогими детьми.

Что до меня, то я его знала давно; он был, как и Эжен Пельтан, председателем общества содействия начальному обучению; там-то, на улице Отфейль, где были эти курсы, крики «Да здравствует Республика!» раздавались задолго до конца империи.

Я думала об этом в майские дни, проведенные мною в Сатори[41], перед кровавой лужей, в которой победители мыли свои руки. Только эту воду давали пить заключенным, лежавшим под дождем в окровавленной грязи двора.

II

Национальная оборона

Неужели власть так изменила героев сентябрьских дней! Они, которых мы видели такими смелыми перед империей, были охвачены ужасом перед революцией.

Они отказывались сделать разбег, чтобы перепрыгнуть через пропасть, они давали обещания, клятвы, обсуждали положение, но и не думали о том, чтобы из него выйти.

Мы отдавали себе отчет в положении совсем по-другому, с иными чувствами.

Вильгельм приближался – тем лучше. Париж стремительным натиском отразит врага. Провинциальные армии соединятся, – разве у нас не Республика?

А по заключении мира Республика не будет воинственной, агрессивной по отношению к другим народам. Интернационал завоюет весь мир в горячем порыве социального Жерминаля.

С глубоким сознанием своего нрава и долга население требовало оружия, а правительство отказывалось его выдать. Может быть, оно опасалось вооружить таким путем революцию, а может быть, оружия действительно не хватало: во всяком случае, ограничивалось одними обещаниями. Пруссаки продолжали продвигаться вперед, они достигли уже конечного пункта железной дороги, ведущей в Париж, и с каждым днем подступали все ближе и ближе.

Но в то же самое время, как газеты сообщали о продвижении пруссаков, появилось официальное сообщение о запасах продовольствия в Париже, вполне успокоительного свойства.

В парках, в Люксембурге, в Булонском лесу 200 тысяч баранов, 400 тысяч быков и 12 тысяч свиней умирали от голода и тоски – бедные животные. Но зато на них с надеждой останавливались глаза тех, кто беспокоился о судьбе города.

Муки, вместе с запасами пекарен, было более 500 тысяч центнеров[42]; кроме того, было до 100 тысяч центнеров риса, около 2000 центнеров кофе, от 30 до 40 тысяч центнеров соленой говядины, не считая огромного количества товаров, подвозимых спекулянтами; эти товары стоили, конечно, в сто раз больше настоящей цены; но ведь в случае кризиса они поступят вместе с другими запасами в общее пользование.

Вокзалы и все общественные склады были переполнены продуктами.

В здании Новой Оперы, вчерне законченном, архитектор Гарнье приказал пробуравить слой бетона, на котором покоился фундамент, – и оттуда вырвался источник, бравший свое начало с Монмартра: значит, будет и вода.

Лучше было бы, пожалуй, если бы ничего не было: тогда временное правительство в первые дни своего существования не заморозило бы героический порыв Парижа, и наступление неприятеля было бы победоносно отражено!

Некоторые из мэров действовали в полном согласии с парижским населением. Малон[43] в Батиньоле и Клемансо в Монмартре открыто принадлежали к революционерам[44].

Мэрия Монмартра с помощниками Клемансо – Жакларом[45], Дерером[46] и Лафоном – временами приводила в трепет реакционеров.

Но скоро они успокоились. Что могли поделать смельчаки-революционеры, когда старая бюрократическая машина империи, хотя и под новым именем, продолжала давить бедняков!

Пруссаки подходили все ближе и ближе; 18 сентября они уже достигли фортов, 19-го заняли Шатильонское плато. Но Париж решил скорее сгореть, как когда-то Москва, чем сдаться.

Начали циркулировать слухи об измене правительства. Между тем оно было только неспособно. Власть делала свое извечное дело. Она будет его делать до тех пор, пока привилегии будут поддерживаться силой.

Если бы в это время правительство повернуло против революционеров жерла своих пушек те не были бы нисколько этим удивлены.

Но чем хуже становилось положение, тем сильнее была жажда борьбы.

Порыв был всеобщим; все чувствовали необходимость дать ему выход.

Даже «Век»[47] 7 сентября напечатал статью под заглавием «Призыв к смельчакам»…

И смельчаки явились толпой, их не надо было звать: ведь на то была Республика. Скоро, однако, волокита бюрократического аппарата, унаследованного от империи, парализовала все.

Ничто не изменилось, разве только то, что все колеса и винтики получили новые ярлыки. Надели маску – вот и все.

Фальсифицированные продукты, запасы, существовавшие только на бумаге, недостаток во всем необходимом для военных действий, скандальные барыши поставщиков, нехватка оружия – все говорило за то, что дело шло по-старому.

По признанию самого военного министра, единственный батальон, находившийся в полной боевой готовности, был батальон чиновников министерства.

– Не говорите мне об этих пустяках, – заявил генерал Гюйяр лицам, интересовавшимся вопросом о ружейных затворах.

Впрочем, самые плохие солдаты могли оказаться полезными, если бы ими командовали решительные люди, которые сумели бы заставить их с мужеством отчаяния бороться за свою свободу.

Феликс Пиа[48], чересчур недоверчивый (правда, он имел право быть таким, ибо достаточно в прошлом поплатился), и те, кто пережил вместе с ним июньскую и декабрьскую бойню, как бы вновь переживали их; революционеры, надеясь победить без правительства, обращались к парижскому населению главным образом через наблюдательные комитеты и клубы.

Страсбург, осажденный 12 августа, 18 сентября все еще держался.

В этот день в Париже чувствовалось подавленное настроение; агония Страсбурга, израненного, бомбардируемого со всех сторон, но не желавшего умирать, привлекала к нему всеобщее сочувствие – и некоторым из нас, по большей части женщинам, пришла в голову мысль вооружиться и идти напролом на выручку Страсбурга: помочь ему или умереть вместе с ним.

И вот наша маленькая группа направилась к городской ратуше с криками: «В Страсбург! В Страсбург! Добровольцы, на защиту Страсбурга!»

На каждом шагу к нам подходили новые манифестанты, женщины и юноши, в большинстве случаев студенты. Скоро собралась значительная толпа.

На коленях статуи Страсбурга лежала открытая книга, и мы подошли к ней расписаться в нашем добровольном вступлении в армию.

Оттуда мы молча направились к городской ратуше. Нас была целая маленькая армия.

Пришло много учительниц; некоторые с улицы Фобур-дю-Тампль, и с этими я часто виделась впоследствии; среди них я впервые встретила Венсан, которая идею женских союзов, быть может, почерпнула именно из этой манифестации.

Андрэ Лео и я были отправлены делегатками требовать оружия.

К великому нашему удивлению, нас приняли без всяких возражений, и мы уже считали, что наша просьба будет исполнена, когда нас отвели в пустую обширную залу, уставленную одними скамейками, и заперли за нами дверь.

Там уже были два пленника: студент, участвовавший в манифестации и носивший, если не ошибаюсь, фамилию Сенар, и некая старушка, переходившая площадь, держа в руках бутылочку прованского масла, только что купленного ею, и арестованная неизвестно почему: ни она сама, ни те, кто ее задержал, ничего об этом не знали. Она так дрожала, что масло выливалось из бутылки ей на платье.

Так прошло три или четыре часа, пока появился наконец какой-то полковник, который должен был нас допрашивать. Но мы отказались отвечать, пока не освободят бедную старушку.

Ее испуг, бутылка с маслом, дрожавшая в руках, достаточно ясно говорили о том, что она не участвовала в манифестации.

В конце концов, дело уладилось – и старушка вышла дрожащей походкой, стараясь не уронить склянку, из которой продолжало капать масло.

Тогда приступили к нашему допросу, и так как мы воспользовались случаем повторить нашу просьбу о вооружении батальона добровольцев, то офицер, видимо ничего не понявший, с идиотским видом воскликнул:

– Что вам за дело до гибели Страсбурга, когда вас самих там нет!

Это был плотный мужчина с правильными и глупыми чертами лица, широкоплечий, крепко скроенный, типичный экземпляр золотопогонника.

Что было отвечать на это? Мы только молча посмотрели ему в глаза, а так как я вслух произнесла номерок его кепи, то он, может быть, понял, что сморозил лишнее, и ушел.

Через несколько часов один из членов правительства, приехавший в ратушу, велел выпустить на свободу студента, Андрэ Лео и меня.

Манифестацию рассеяли, прибегнув частью ко лжи, частью к насилию.

В этот самый день Страсбург пал.

Много говорили о Луарской армии; уверяли, что Вильгельм будет раздавлен этой армией и одновременной вылазкой парижан.

Доверие к правительству падало с каждым днем, его считали неспособным (как, впрочем, всякое правительство), но надеялись, что дело спасет общий порыв парижан.

А пока что каждый находил время для упражнений в стрельбе в бараках. Я сама сделалась в ней довольно искусной, как это обнаружилось впоследствии в маршевых ротах Коммуны.

Париж, желая защищаться, был настороже.

Федеральный совет Интернационала заседал в Кордери-дю-Тампль. Там же собирались и делегаты клубов. Таким образом, сформировался Центральный комитет 20 округов, который, в свою очередь, в каждом округе создал «наблюдательные комитеты» из ярых революционеров.

Одним из первых актов этого Центрального комитета было изложить правительству волю Парижа. Последняя была выражена в немногих словах на красной афише, которая была сорвана в центре Парижа сторонниками «порядка»; наоборот, в предместьях ее приветствовали. Правительство по глупости приписало ее прусским агентам; последние были родом навязчивой идеи у этого правительства. Вот эта афиша:

ПОГОЛОВНОЕ ОПОЛЧЕНИЕ!

НЕМЕДЛЕННОЕ ВООРУЖЕНИЕ!

ВВЕДЕНИЕ ПАЙКОВ

Под нею стояли следующие подписи: Авриаль, Белэ, Брион, Шален, Комбо, Камелина, Шардон, Демэ, Дюваль, Дерер, Франкель, Т. Ферре, Флуранс, Жоаннар, Жаклар, Лефрансэ, Ланжевен, Лонге, Малон, Уде, Потье, Пенди, Ранвье, Режер, Риго, Серрайе, Тридон, Тейсс, Тренке, Вальян, Варлен, Валлэс[49].

В ответ на эту афишу, которая совершенно правильно выражала волю Парижа, правительство, идя по стопам империи, стало распространять слухи о победе и о близком приходе Луарской армии.

Но вместо Луарской армии прибыла весть о поражении при Бурже и о сдаче Меца маршалом Базеном[50], отдавшим неприятелю стратегический пункт, который еще никогда никем не был взят, форты, боевые припасы, 100-тысячную армию и оставившим без защиты и север, и восток.

Четвертого сентября, когда мы с Андрэ Лео вышли на улицу, какая-то дама, пригласив нас в свою карету, рассказала нам, что в армии приходят к концу все припасы, снаряды и прочее. И, как бы предупреждая обвинение, которое она ожидала услышать от нас по поводу состояния Меца, она заверила нас, что Базен никогда не пошел бы на предательство.

Это была его сестра.

Может быть, он был более трусом, чем предателем – пусть так; результат был один и тот же.

Газета «Борьба», орган Феликса Пиа, 27 октября поместила известие о сдаче Меца. Новость, заявляла редакция, исходит из достоверного источника; в самом деле, ее принес Рошфор, который был навязан толпой в члены правительства 4 сентября; он не мог, не делаясь соучастником измены, молчать и сказал об этом Флурансу[51] – командиру бельвильских батальонов. Тот передал известие Феликсу Пиа, который и опубликовал его в «Борьбе».

Известие было тотчас объявлено ложным, и типографские станки «Борьбы» были разбиты сторонниками правительства; но каждое мгновение приносило все новые доказательства его истинности.

Пельтан тоже не сумел сохранить в тайне сдачу Меца.

Остальные члены Правительства национальной обороны, подстрекаемые своим злым гением, карликом Футрике[52], вернувшимся в Париж (после того как он подготовил к сдаче Парижа всех европейских государей), продолжали отрицать факт: до того их свело с ума это поражение в связи с народными волнениями.

Заметка, появившаяся в «Правительственной газете», сообщала о том, что возбужден вопрос о предании Феликса Пиа военному суду…

На следующий день, 29 сентября, правительственное сообщение было напечатано в «Борьбе» со следующим примечанием:

Предательство Базена было в интересах общественного спасения раскрыто мне гражданином Флурансом, сказавшим, что он получил эти сведения непосредственно от гражданина Рошфора, члена временного Правительства национальной обороны.

Феликс Пиа

Официальное сообщение, расклеенное в Париже 29 октября, в крайне осторожных выражениях объявляло о падении Бурже; около этого рапорта, подписанного Шмидтом, полицейские могли услышать немало замечаний, не особенно лестных для правительства.

Нашлись, однако, глупцы, утверждавшие, что сообщение подложно, и сторонники порядка поспешили для выигрыша времени поддержать эти нелепые слухи. Тридцатого сентября вечером новое сообщение уже признавало поражение при Бурже почти в том виде, какой оно имело в действительности.

Утром следующего дня появилось объявление, в котором сообщалось о капитуляции Меца и об оставлении Бурже…

Итак, в катастрофе признались, полив ее, как водится, святой водицей. Что сталось с грозными трибунами, боровшимися против империи! Они попрятались, как белки в клетку, и завертели то самое колесо, которое до них вертели другие и которое будет так же вертеться и после них.

Это колесо – колесо власти, которое всегда давит обездоленных.

III

31 октября

Известия о поражениях, невероятная таинственность, которой окутывало их правительство, решимость Парижа ни в коем случае не сдаваться и уверенность, что его тайком сдадут, – все это было подобно действию ледяного ключа в раскаленном вулкане: в воздухе чувствовался огонь, и люди вдыхали его.

Париж, не желавший ни сдаваться, ни быть сданным, Париж, которому надоела официальная ложь, – восстал.

Четвертого сентября кричали: «Да здравствует Республика!» Тридцать первого октября раздался клич: «Да здравствует Коммуна!»

Те, кто 4 сентября направлялись к палате депутатов, шли теперь к ратуше. Иногда по дороге попадались ослы, рассказывавшие, что прусская армия едва не была разрезана на две или три части, уже не помню кем; другие плакались, что французские офицеры не знали маленькой тропиночки, которая привела бы их в самый центр неприятельского расположения; а некоторые еще прибавляли: все дороги в наших руках. В действительности, эти три части были три германские армии, как раз и державшие в руках все дороги. Глупцы, подстрекаемые шпиками, продолжали горланить перед правительственными сообщениями, что это ложные телеграммы, что их фабрикуют Феликс Пиа, Рошфор и Флуранс, чтобы вызвать панику и поднять восстание перед лицом неприятеля. За все время войны, с самого ее начала, это была обычная фраза в устах этих людей, которая формально вела к тому, что ослабляла наше сопротивление и сводила на нет все благородные порывы.

Людской поток стремился к ратуше, отталкивая в сторону шпиков и крикунов; человеческое море все росло.

Национальная гвардия толпилась перед решеткой; пестрели плакаты:

ДОЛОЙ ПЕРЕМИРИЕ!

КОММУНУ!

СОПРОТИВЛЕНИЕ ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ КРОВИ!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЕСПУБЛИКА!

Толпа аплодировала и временами, как бы чуя врага, издавала грозные крики: «Долой Тьера!» Казалось, она требует крови. Многие из тех, кто раньше был обманут, кричали громче других: «Измена! Измена!»

От первых делегатов отделались обычными клятвенными обещаниями, что Париж никогда не будет сдан.

Трошю пытался говорить, утверждая, что теперь остается одно: бить и гнать пруссаков оружием патриотизма и единения.

Ему не позволили продолжать, и опять, как 4 сентября, к небу поднялся лишь один крик: «Коммуна! Да здравствует Коммуна!»

Какой-то мощный толчок бросает манифестантов к ратуше, лестницы которой охраняют бретонские[53] мобили. Ле-франсэ[54] проталкивается через их ряды, а старый Белэ[55], подняв на плечи Лекура, члена синдикальной камеры союза переплетчиков, помогает ему пролезть через окошечко их главного подъезда; туда устремляются добровольцы Тибальди; двери распахиваются настежь и поглощают столько людей, сколько может войти.

Вокруг стола в главной зале восседали Трошю, Жюль Фавр, Жюль Симон, у которых представители народа сурово потребовали отчета в действиях правительства.

Трошю, прерываемый криками негодования, объясняет, что ввиду настоящих обстоятельств для Франции было выгодно оставить позиции, занятые накануне германской армией.

Упрямый бретонец продолжает говорить, но вдруг бледнеет: ему подали бумажку, на которой были сформулированы требования народа:

НИЗВЕРЖЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА!

КОММУНА!

СОПРОТИВЛЕНИЕ ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ КРОВИ!

НИКАКОГО ПЕРЕМИРИЯ!

– Франция погибла, – заявляет Трошю тоном глубочайшего убеждения.

Он понял, наконец, то, что ему не переставали твердить в продолжение многих часов: он понял, что народ требует низвержения Правительства национальной обороны.

Молча срывает он с себя какой-то орден и передает его одному из офицеров бретонских мобилей.

– Это сигнал! – восклицает Чиприани[56], товарищ Флуранса.

Почувствовав, что его жест разгадан, Трошю осматривается по сторонам и, заметив, что реакционеры начинают собираться в большом количестве, по-видимому, успокаивается.

Члены правительства удаляются на совещание и просят Рошфора объявить о назначении выборов в Коммуну, ибо никому другому уже не верят. Рошфор подходит к окну и передает толпе обещание правительства, а затем кладет на стол свое заявление об отставке и дает революционерам увести себя в Бельвиль, где, по их словам, его давно ждут.

Между тем вокруг Трошю собираются бретонцы, такие же упрямые и наивные, как он, охраняя его, как свою мадонну в приморских ландах; они ждут его приказаний, но он молчит.

В это самое время несколько членов правительства, пользуясь доверчивостью Флуранса и национальной гвардии, под разными предлогами выбрались из ратуши и хорошо использовали время для подготовки нападения.

Пикар приказал бить сбор, и 106-й батальон национальной гвардии, целиком составленный из реакционеров, под командой Ибоса (храбрость которого была достойна лучшего применения) выстроился у решетки ратуши.

Он разразился криками «Да здравствует Коммуна!» и был беспрепятственно пропущен внутрь.

В скором времени 40 000 солдат окружили здание ратуши, и спутникам Флуранса было предложено «во избежание конфликта» (как выразился Жюль Ферри) и ввиду «достигнутого соглашения» удалиться.

Менее наивный, чем остальные, капитан Грефье арестовал Ибоса. Но Трошю, Жюль Фавр и Жюль Ферри снова обещают выборы в Коммуну и, сверх того, клянутся, что всем будет гарантирована свобода, каков бы ни был исход событий.

Члены правительства, оставшиеся в ратуше, столпились в амбразуре окна, откуда было видно, как строились солдаты 106-го батальона.

Милльер[57], заподозрив вдруг ловушку, хочет созвать национальную гвардию предместий, но Флуранс возражает, говоря, что это лишнее, раз правительство дало честное слово. Милльер, согласившись с ним, отсылает и свой батальон, который выстроился было на площади.

Толпа успокаивается, читая в этот момент расклеенную афишу, возвещавшую о предстоящих выборах в Коммуну; вернувшиеся домой доверчивые граждане на следующий день с великим изумлением узнали о новом обмане правительства.

Ферри, присоединившийся к Пикару, вернулся во главе многочисленных войск, выстроившихся в боевом порядке.

В то же самое время подземным ходом, соединявшим казармы Наполеона с ратушей, подходили новые подкрепления бретонских мобилей. Они шли, ибо так приказал им Трошю.

Это была настоящая западня. Газ был потушен, и бретонцы со штыками наперевес пробирались подземным ходом, в то время как батальоны «порядка» под командой Жюля Ферри входили через решетку.

Бланки, не подозревая, что можно так вероломно нарушить свое честное слово, передал через Констана Мартена[58] приказ послать в мэрию первого округа доктора Пильо[59] на место мэра Тенаиль-Салиньи. У дверей мэрии солдат преградил ему путь штыком. Тогда Констан Мартен отнял у него ружье и вошел со своими друзьями в зал совета. Мелин[60] в ужасе бросился за мэром, не менее его испуганным; печать и касса были переданы посланцам Бланки. Но в тот же вечер мэрия была взята обратно. Флуранс вышел из ратуши со стариком Тамизье[61], пройдя между двумя рядами солдат; за ним вышел и Бланки с Милльером, так как правительство еще не решалось показать, что оно плюет на свое честное слово.

В тот же вечер 31 октября в здании Биржи состоялось собрание офицеров национальной гвардии в связи с событиями последних трех дней.

В тот момент, когда снаружи раздался крик «Офицеры, по местам!», – какой-то человек с белой афишей в руках вбежал в залу.

Афиша содержала в себе декрет о назначении на завтра выборов в Коммуну.

– Да здравствует Коммуна! – крикнули в ответ присутствующие.

– Лучше было бы, – произнес чей-то голос, – чтобы сами массы учредили революционную Коммуну.

– Все равно, – воскликнул Рошбрюн, – лишь бы она помогла Парижу защищаться от нашествия!

Он высказал тогда ту же мысль, которую несколькими неделями раньше выражал Люлье[62], а именно, что в каждом отдельном пункте осаждающие Париж пруссаки смогут сосредоточить не более нескольких тысяч человек, и что поэтому вылазка 200 000 парижан может и должна увенчаться успехом.

Раздались крики одобрения; хотят назначить Рошбрюна начальником национальной гвардии, но он отвечает:

– Сначала Коммуну!

Вдруг кто-то из вновь пришедших бросается к трибуне и рассказывает, что 106-й батальон освободил правительство, что афиша лжет, что Правительство национальной обороны солгало, что теперь больше, чем когда-либо, в полной силе план Трошю, в котором предусмотрены одни поражения, и что Париж должен как никогда быть настороже перед возможной опасностью внезапной капитуляции.

Раздаются крики: «Да здравствует Коммуна!»

Какой-то толстяк, неизвестно почему оставшийся на площади, подходит к национальным гвардейцам и пытается выразить свое мнение:

– Всегда нужно начальство, – говорит он, – и всегда нужно правительство, которое руководило бы вами.

Это, видимо, оратор реакционного лагеря; ни у кого нет времени его слушать.

Да! Афиша солгала! Правительство солгало!

Париж не получит от него Коммуны.

Все, кого приветствовали накануне, были отданы под суд: Бланки, Милльер, Флуранс, Жаклар, Верморель[63], Феликс Пиа, Лефрансэ, Эд, Левро[64], Тридон[65], Ранвье, Разуа[66], Тибальди, Гупиль[67], Пильо, Везинье[68], Режер[69], Сириль, Морис Жоли, Эжен Шатлен.

Некоторые из них уже сидели в тюрьме. Феликс Пиа, Везинье, Верморель, Тибальди, Лефрансэ, Гупиль, Тридон, Ранвье, Жаклар, Бауер[70] были уже арестованы. Тюрьмы наполнялись не только революционерами, но и людьми, задержанными по ошибке и не сделавшими ровно ничего.

Такие люди фигурируют в каждом восстании.

Некоторые из них впервые таким образом узнают, откуда берутся революционеры.

Дело 31 октября было представлено судьями Правительства национальной обороны как покушение, целью которого было возбудить гражданскую войну, вооружив одних граждан против других, и к этому присоединены были еще вымогательства и незаконное лишение свободы.

– Неужели это империя возвращается? – спрашивали наивные люди.

В действительности она никогда и не исчезала: ее законы продолжали существовать, они стали еще строже. Но обратное течение волн делает бурю еще страшнее.

Генеральным прокурором был назначен Леблон (тот самый Леблон, который защищал когда-то одного из подсудимых перед верховным судом в Блуа; правда, он старался умалить свою роль, заявляя, что он только поверенный Жюля Фавра и Эммануэля Араго).

Префект полиции Эдмон Адан подал в отставку, не желая производить предписанных ему арестов.

А в ратуше бретонские мобили, устремив вдаль свои голубые глаза, спрашивали себя, скоро ли г. Трошю избавит Францию от преступников, натворивших столько бед, чтобы они могли снова увидеть свое море, гранитные скалы, твердые, как их собственные черепа, степи с реющими над ними коршунами, и плясать на просторе в праздничные дни.

IV

От 31 октября – к 22 января

От 31 октября – к 22 января.

Да, это действительно была империя. Переполненные тюрьмы, страх и доносы изо дня в день; поражения, которые в правительственных сообщениях превращались в победы.

Вылазки были запрещены; именем старого Бланки пользовались, как пугалом на огороде человеческой глупости.

Генералы, столь робкие перед лицом неприятеля, обнаруживали достаточно храбрости, когда нужно было действовать против толпы.

На горизонте маячили июнь и декабрь, но еще более страшные, чем пережитые.

Жюль Фавр, которого никак нельзя заподозрить в сгущении красок к выгоде революционеров, так описывает положение дел в армии:

«Генерал Дюкро, охранявший (31 октября) ворота Майо, узнав о затруднительном положении правительства, не дожидаясь распоряжений, приказал своим войскам вооружиться, запрячь пушки и двинуться маршем к Парижу; он вернулся только тогда, когда все успокоилось».

На этот раз Дюкро не опоздал; правда, дело шло о народных массах.

В той же книге Жюль Фавр, по поводу теории Трошю относительно покинутых позиций, высказывается следующим образом:

«Что касается потери Бурже, то генерал заявил, что она не имеет никакого стратегического значения и что население Парижа совершенно напрасно волнуется. Занятие нами этой деревни произошло без распоряжения свыше и вопреки общему плану, принятому парижским правительством и Комитетом обороны: все равно позицию пришлось бы очистить»[71].

Это был тот самый Жюль Фавр, который во времена империи храбро заявлял:

«Процесс этот можно рассматривать как обломок разбитого зеркала, в котором страна видит себя всю целиком». (Дело шло о подкупности императорского режима.) Но нет человека, которого не испортила бы власть. Надо, чтобы она была уничтожена.

Сентябрьская Республика держалась общим голосованием. Однако всякое голосование благодаря запуганности и невежеству населения всегда дает большинство, благоприятное правительству, которое этот плебисцит устраивает, и противное истинным интересам народа.

Солдаты, матросы и беженцы из окрестностей Парижа голосовали по-военному; может быть, к ним присоединились еще 300 000 парижан, воздержавшихся от голосования, в результате чего Правительство национальной обороны получило 321 373 положительных ответа.

Слухи о победах не прекращались. Генерал Камбриель совершил столько подвигов, что не верили уже ни одному.

Ходила легенда, что «преступники 31 октября» унесли из ратуши серебро и государственные печати.

После плебисцита 3 ноября правительство объявило, что оно исполнит свои обещания и приступит к муниципальным выборам.

Тем временем люди, арестованные по делу 31 октября, все еще находились в тюрьме, но когда они три месяца спустя предстали перед военным судом, последнему пришлось оправдать всех; им было предъявлено обвинение «в том, что они враги империи», но так как суд происходил при Республике, то обвинение падало само собой. На этот раз Констан Мартен был позабыт; о нем вспомнили лишь двадцать шесть лет спустя.

Часть обвиняемых была выбрана в виде протеста в различных округах Парижа; республиканские мэры и их помощники были переизбраны.

Мэрами и помощниками мэров были избраны, между прочим, Ранвье, Флуранс, Лефрансэ, Дерер, Жаклар, Милльер, Малон, Пуарье, Элигон[72], Толен[73], Мюра, Клемансо, Ла-фон. (Ранвье, Флуранс, Лефрансэ, Милльер и Жаклар все еще сидели в тюрьме.)

Население Монмартра и Бельвиля, их мэрии, наблюдательные комитеты и клубы были пугалом для «людей порядка».

В народных кварталах обычно не особенно много думают о правителях. Их ведет свобода, а она не капитулирует.

В наблюдательных комитетах собирались люди, безусловно преданные революции, которым не страшна была смерть. Там закалялось их мужество. Там чувствовали себя свободными, смотрели в прошлое без желания копировать 1793 год и смотрели в будущее, не боясь неизвестного.

Сюда влекло людей с характером, гармонировавшим с общим настроением, энтузиастов и скептиков, всех фанатиков революции, желавших видеть ее прекрасной, идеальной, великой.

Когда собирались в доме № 41 по шоссе Клиньянкур, где согревались больше огнем идей, чем дровами или углем, и только в редких случаях, в связи с приходом какого-либо делегата, бросали в камин стул или словарь, – то расходились оттуда неохотно.

Собирались обычно к пяти-шести часам вечера, обсуждали проделанную за день работу и ту, которая предстояла завтра; болтали, оттягивая время до последней минуты, – до восьми часов, когда каждый отправлялся в свой клуб.

Но иногда скопом врывались в какой-либо реакционный клуб – вести там республиканскую пропаганду.

Свои лучшие часы за дни осады я провела в монмартрском наблюдательном комитете и в клубе «Отечество в опасности»; там жили более быстрым темпом, чем в других местах, там радовались, чувствуя себя в напряженной борьбе за свободу как в родной стихии.

В некоторых клубах председательствовали члены наблюдательных комитетов: так, в клубе «Белой Королевы» председателем был Бюрло, в каком-то другом – Авронсар, в клубе «залы Перо» – Ферре, в клубе здания мирового суда – я. Два последних клуба назывались клубами революции «Округа больших каменоломен» – название, особенно неприятное людям, усматривавшим в нем отзвуки 93 года.

Тогда слово председательствовать означало не только исполнение почетной обязанности, но и принятие на себя всей ответственности перед правительством, которая выражалась и в отбывании тюремного заключения, и в обязанности оставаться на своем посту, отстаивая право свободы собраний от реакционных батальонов, позволявших себе врываться в залу и осыпать оскорблениями ораторов.

Обыкновенно я клала перед собой на стол маленький старый пистолет без собачки, так чтобы он всегда был у меня под руками; схватывая его в нужный момент, я часто останавливала «друзей порядка», начинавших стучать об пол прикладами своих ружей.

Клубы Латинского квартала[74] действовали в полном согласии с клубами народных округов.

Один молодой человек говорил 13 января на улице Ар-раса:

– Положение отчаянное, но Коммуна будет взывать к мужеству, к знанию, к энергии, к молодости. Она победоносно отразит пруссаков; но если последние признают социальную республику, мы протянем им руку, и тогда настанет эра счастья народов.

Несмотря на настойчивость, с которой Париж требовал вылазок, только 19 января правительство согласилось разрешить национальной гвардии попытаться взять обратно Монтрету и Бюзенваль.

Эти местности были заняты, но люди, увязнув по щиколотку в жидкой грязи, не смогли втащить орудия на холмы и должны были отступить.

Там полегли сотни, храбро отдавая свою жизнь: национальные гвардейцы, люди из народа, художники, молодежь. Земля впитала в себя кровь первой парижской гекатомбы; впоследствии она должна была пресытиться ею…

V

22 января

Вечером 21 января делегаты всех клубов собрались в клубе «Белой королевы» на Монмартре, чтобы принять последнее решение, пока не наступило еще окончательное поражение.

Роты национальной гвардии, возвращаясь с похорон Рошбрюна, отправились в тот же клуб с криками: «Долой правительство!»

Национальные гвардейцы предместий условились явиться в полном вооружении на следующий день к 12 часам на площадь перед ратушей.

Их должны были сопровождать женщины для протеста против нового хлебного пайка. Скудость его готовы были терпеть только в том случае, если бы это было нужно для освобождения.

В знак протеста я, по примеру товарищей, решила захватить с собой ружье.

Мера подлости и позора переполнилась: противников завтрашней демонстрации для предъявления требований правительству не нашлось.

– Хлеба хватит, – объявило последнее, – только до четвертого февраля, но мы не сдадимся, хотя бы пришлось погибнуть с голоду или дать похоронить себя под развалинами Парижа.

Делегаты Батиньоля обещали привести с собой к ратуше мэра и его помощников при всех знаках его достоинства.

Делегаты Монмартра сейчас же отправились в свою мэрию. Клемансо там не было, но его помощники обещали прийти и действительно явились.

Между наблюдательными комитетами, делегатами клубов и национальной гвардией установилось полное единодушие.

Заседание закрылось при криках: «Да здравствует Коммуна!»

Двадцать первого января днем Анри Плас, известный тогда под своим псевдонимом Верле, Чиприани и многие другие бланкисты отправились в тюрьму Мазас; Грефье попросил разрешения повидать надзирателя тюрьмы, с которым познакомился во время своего заключения.

Его пропустили вместе с сопровождавшими его лицами; он заметил, что у главного входа стоит один только часовой.

Направо от этой двери находилась другая, меньших размеров, стеклянная, через которую и проходили в тюрьму и возле которой днем и ночью стоял сторож.

Напротив – караульное помещение, занимаемое национальными гвардейцами «партии порядка»: это был пост. Дойдя до круглой площадки, Грефье спросил у сторожа самым равнодушным тоном, где находится «старик». Так друзья называли Гюстава Флуранса; так же называли уже давно и Бланки, который действительно был уже стариком.

– Коридор Б, камера девять, – ответил, ничего не подозревая, сторож.

Действительно, направо тянулся коридор, обозначенный буквой «Б».

Осмотрев все, что им было необходимо, и поговорив кое о чем другом для отвода глаз, Грефье и его спутники отправились обратно.

В десять часов вечера на улице де Курон в Бельвиле к ним присоединились 75 вооруженных людей.

Этот маленький отряд, зная пароль, разыгрывал из себя военный патруль и перекликался с другими патрулями, встречавшимися на пути его следования к тюрьме.

Заговор мог удаться только при исключительной быстроте действий.

Первые 12 человек должны были обезоружить часового, четверо других – справиться со сторожем, охранявшим стеклянную дверку.

Тридцать человек должны были ворваться в караульное помещение, рассыпаться между ружейными козлами и походными койками, на которых спали гвардейцы, взять перед ними ружья на изготовку и тем помешать им сделать хоть малейшее движение.

Остальные 25 заговорщиков должны были подняться на круглую площадку, арестовать шесть сторожей, заставить их открыть камеру Флуранса, запереть их туда, затем быстро спуститься, запереть на ключ стеклянную дверь, выходящую на бульвар, и удалиться.

Этот план был исполнен с математической точностью.

– Только начальник тюрьмы, – рассказывал Чиприани, – оказал кое-какое сопротивление; но когда к его лицу приставили револьвер, он уступил, и Флуранс был освобожден.

Из Мазаса отряд, начавший так удачно, отправился в мэрию 20-го округа, где Флуранс только что был выбран помощником мэра; там они ударили в набат, и два десятка человек провозгласили Коммуну; но никто не отозвался, опасаясь новой ловушки со стороны «партии порядка».

В ратуше шло ночное заседание членов правительства; не было ничего легче захватить их там.

Но Флуранс, сидя в тюрьме, был лишен возможности наблюдать рост революционного движения; он возразил, что имеющихся сил недостаточно.

Но первый отважный удар ведь удался. Отчаянная решимость производит действие, подобное действию пращи на камень: такова ее сила.

Утром 22 января свирепая афиша Клемана Тома, заменившего Тамизье в качестве командира национальной гвардии, была расклеена по всему Парижу. Эта афиша объявляла революционеров вне закона; они рассматривались как виновники смуты, и все сторонники «порядка» призывались уничтожать их.

Афиша начиналась так:

Вчера вечером горсть бунтовщиков взяла штурмом тюрьму Мазас и освободила своего вождя Флуранса.

Затем следовали ругательства и угрозы.

Взятие Мазаса и освобождение Флуранса привели в ужас членов правительства; в ожидании повторения событий 31 октября они обратились к Трошю, который и набил всю ратушу своими бретонцами.

Командовал ими Шодэ: его враждебное отношение к Коммуне было достаточно хорошо известно.

В полдень огромная толпа, по большей части безоружная, заполнила площадь перед ратушей.

У очень многих национальных гвардейцев ружья были без патронов; монмартрские гвардейцы были вооружены.

Молодые люди, забравшись на фонари, кричали: «Долой правительство!»

Курчавая голова весьма оживленного Бауера мелькала среди них.

Время от времени раздавались крики.

Там были не только те, кто обещал прийти: явились также и многие другие; было много женщин: Андрэ Лео, Блен, Экскофон, Пуарье, Данге.

Национальные гвардейцы, не захватившие с собой патронов, начинали сожалеть об этом.

Предстоял жаркий день – в этом нельзя было сомневаться. Что-то будет завтра? Ратуша еще накануне была набита мешками с землей; бретонские мобили, которыми она кишела, скучившись у оконных амбразур, пристально смотрели на нас своими голубыми глазами с отливом стали; лица их были бледны и неподвижны.

Для них это было началом охоты на волков.

Трошю сказал друзьям, живущим в Ансени:

Друзья мои,

король несет нам лилии[75] свои.

Толпа все прибывала, как и 31 октября.

За решеткой перед фасадом стояли подполковник бретонских мобилей Леже и комендант ратуши Шодэ, который не пользовался доверием.

– Те, кто сильнее, – сказал он, – расстреляют других.

Сила была на стороне правительства.

Были отправлены делегаты заявить, что Париж еще раз подтверждает свою волю ни в коем случае не сдаваться; тщетно добивались они, чтобы их впустили: все двери были заперты. Бретонцы по-прежнему толпились у окон.

В эту минуту ратуша напоминала корабль среди океана, зияющий открытыми пушечными люками: толпы людей вначале вздымались подобно валам, затем затихли и ждали.

Никто не сомневался более, каким образом правительство собирается встретить тех, кто не желает сдачи, которая привела бы за собой Баденге на буксире у Вильгельма; но если бы даже она грозила только позором – и это было для Парижа неприемлемо.

Вдруг Шодэ вошел в ратушу.

– Сейчас, – заговорили в толпе, – он прикажет стрелять в нас.

Тем не менее была сделана попытка проникнуть за решетку, где стояли офицеры, осыпавшие толпу бранью.

– Вы не знаете, что вас ожидает за противодействие воле народа, – сказал им старый Мабиль, один из стрелков Флуранса.

– Плевать мне на это, – ответил офицер, только что выпустивший заряд ругательств, и направил свой револьвер на соседа Мабиля, который, в свою очередь, ринулся на него.

Через несколько минут после того, как Шодэ вошел в ратушу, за одной из дверей раздался звук, похожий на удар рукояткой шпаги; затем раздался одинокий выстрел.

Менее чем через секунду прозвучал дружный залп, очистивший площадь.

Пули цокали, как летний град в грозу.

Вооруженная часть толпы стала отстреливаться, бретонцы стреляли холодно, без остановки; их пули косили толпу; вокруг нас падали прохожие, любопытные, мужчины, женщины, дети.

Некоторые из национальных гвардейцев впоследствии признавались, что целились не в тех, кто расстреливал нас таким образом, а в стены; на стенах действительно остались следы от пуль.

Я не была из их числа: действуя так, мы вечно терпели бы поражение с грудами трупов, с непрекращающимися страданиями или даже изменами.

Стоя перед этими проклятыми окнами, я не могла оторвать глаз от этих бледных лиц дикарей, которые стреляли в нас без всякого волнения, совершенно машинально, как будто мы были стаей волков. Я думала: «Когда-нибудь вы будете с нами, солдаты, ибо вы убиваете, но верите в свое дело; вас обманывают, но не покупают, а нам нужны неподкупные».

И рассказы старого дедушки проходили перед моими глазами, рассказы о тех временах, когда беспощадно бились герои с героями, когда крестьяне Шаретта, Кателино, Ларошжакелена[76] сражались с войсками Республики.

Близ меня перед окнами были убиты высокая женщина в черном, похожая на меня, и сопровождавший ее молодой человек. Мы так никогда и не узнали их имен, и никто не знал, кто они.

Два высоких старика, стоя на баррикаде, воздвигнутой на авеню Виктории, спокойно стреляли, напоминая две статуи гомеровских времен: это были Мабиль и Малезье.

Эта баррикада, воздвигнутая из опрокинутого омнибуса, некоторое время выдерживала огонь ратуши.

Когда Чиприани проходил по этой улице с Дюсали и Сапиа[77], ему пришло в голову остановить часы ратуши; он выстрелил и разбил циферблат; было пять минут пятого.

В это мгновение пал Сапиа, сраженный пулей в грудь.

У Анри Пласа была перебита рука. Но, как это обычно бывает, большинство жертв пало на совершенно невинных людей, случайно попавших под пулю.

Шальные пули убивали прохожих и на соседних улицах.

Продержавшись сколько можно было (отстреливались из-за маленьких построек на углу площади), мы вынуждены были отступить.

Защищая в первый раз свое дело оружием, так уходишь в борьбу, что кажется, сам становишься взрывчатым веществом, снарядом.

Вечером мы увидели папашу Малезье все в том же широком сюртуке, изрешеченном пулями наподобие мишени.

Дерер, на одно мгновение захвативший в единственном числе двери ратуши, вернулся в мэрию Монмартра, все еще опоясанный красным шарфом.

– Нужно страшно много свинца, чтобы убить одного человека, – говорил Малезье, старый боец июньских дней.

Для него действительно потребовалось столько свинца, что все пули кровавой недели пролетели мимо него; возвратившись из ссылки, он сам покончил с собой: буржуа нашли его слишком старым для работы.

Преследования за 22 января начались тотчас же.

Правительство, по-прежнему клянясь, что никогда не сдастся, попыталось заставить замолчать наблюдательные комитеты, федеральные камеры и клубы. Тогда все стало клубом, улица стала трибуной, камни мостовой – и те, казалось, заговорили.

Было отдано несколько тысяч приказов об арестах, но задержать удалось только несколько человек: мэрии отказывались производить аресты, говоря, что это может вызвать новые мятежи.

Часто спрашиваешь у себя, почему из всех членов правительства ни один не оказался на высоте положения. Особенное отвращение Париж чувствовал к Жюлю Ферри: причиной тому было его ужасающее двуличие…

Один писатель, сочувствующий Правительству национальной обороны и знающий образ мыслей буржуазии, делает следующее откровенное признание по поводу репрессий за 22 января:

«Пришлось ограничиться заочными смертными приговорами Гюставу Флурансу, Бланки и Феликсу Пиа»[78].

Понял ли Жюль Фавр, что отнять у Парижа оружие было бы бесполезной попыткой, которая привела бы к верной революции, или у него настолько сохранилось чувство справедливости, что он считал невозможным отнять оружие у национальной гвардии, – но только он никогда не возбуждал вопроса о разоружении, хотя его сообщение от 28 января объявляло о перемирии, против которого Париж неизменно восставал.

Перемирие было верным признаком капитуляции, и оставалась неизвестной только дата, когда неприятельская армия вступит в преданный город.

Те, кто так долго утверждал, что правительство никогда не сдастся, что Дюкро вернется или мертвым, или победителем, что ни пяди земли, ни одного камня крепостей не будет уступлено неприятелю, увидели наконец, что их обманывали.

Вот как обходились с арестованными 22 января и с теми, кого перевели в Венсенн и кто поэтому не мог быть освобожден революционерами, как Флуранс: «Несчастные, – говорит Лефрансэ, – которых перевели в Венсенн, пробыли там восемь дней без огня; через окна замковой башни, куда они были заперты, падал снег; они лежали как попало на пространстве приблизительно в 150 квадратных метров, в самой отвратительной грязи».

Один из них, арестованный за 31 октября, гражданин Тибальди, вынесший всякого рода физические и нравственные пытки в Кайенне[79], где империя держала его 13 лет, заявлял, что ничего подобного он никогда не видел.

Потом их перевели из Венсенна в тюрьму Сантэ, где они две недели оставались в нетопленных камерах, по стенам которых стекала вода, так что белье и простыни никогда не просыхали; затем их перевели в Пелажи, где им еще два месяца пришлось ждать приговора военного суда.

В числе задержанных 22 января был Делеклюз, брошенный в этот ад, как и все, только за то, что был редактором закрытой газеты «Пробуждение». Делеклюз, 65-летний старик, слабый, страдающий острым бронхитом, был полумертвым выпущен из тюрьмы; на выборах 8 февраля он был избран в Законодательное собрание в Бордо.

Один рабочий, гражданин Мань, был арестован по дороге из своей мастерской домой.

Он был уже болен и через месяц умер в Пелажи, замученный вконец режимом этой тюрьмы[80].

Вечером 22 января был расклеен декрет о закрытии клубов в Париже…

Бомбардировка Парижа психологически успокаивала в том смысле, что все-таки оставалась еще надежда на последний бой.

Когда после 28 января она прекратилась, население почувствовало, что его предали; оставался один исход: умереть, если только восстание невозможно.

Как! Все мертвецы, лежащие грудами, одни на полях, другие – на камнях мостовой; старики, умершие от бедствий осады, – все это не послужит ни к чему, кроме как к народному унижению, и слово «Республика» будет только маской!

Как! Так это и есть то, что издали рисовалось в лучах славы!

Всякий республиканец был объявлен врагом Республики.

Жюль Фавр, Жюль Симон, Гарнье-Пажес объезжали департаменты; Гамбетта успел задушить лионскую и марсельскую Коммуны, вызванные революцией 4 сентября, с той же развязностью, с какой он на следующий день после 14 августа требовал смертной казни для ля-виллетских бандитов.

VI

Женщины 1870 года

Среди самых непримиримых борцов, которые сражались с завоевателем и защищали Республику, эту зарю свободы, было немало женщин.

Из женщин захотели образовать особую «касту», и под давлением силы и обстоятельств произошло наше обособление: нас не спрашивали, хотим ли мы этого, и нам не с кем было посоветоваться. Новый мир соединит нас с освобожденным человечеством, в котором каждое существо найдет себе место.

Мария Дерезм храбро боролась за права женщин, но исключительно с идейной стороны; в профессиональных школах работали жена Жюля Симона, Полен, Жюли Туссен. Школа для маленьких детей, которую устроила Пан-Карпантье на улице Отфейль, так близко примыкала во время империи к обществу первоначального обучения, что наиболее активные труженицы участвовали во всех группах сразу. В этом деле нам помогал Франколен из Общества первоначального обучения, которого, вследствие его сходства с учеными эпохи алхимии, мы в товарищеском кругу называли «доктор Франколинус».

Он основал почти без посторонней помощи бесплатную профессиональную школу на улице Тэвено.

Там занимались вечером. Те из нас, кто работал там, могли таким образом отправляться на улицу Тэвено, кончив занятия в своих классах. Почти все мы были воспитательницами; с нами была и Мария Ля-Сесилия, в то время молодая девушка; директрисой была Мария Андре; несколько женщин вели преподавание. Я читала три курса: литературу, где так легко можно было отыскать цитаты из прекрасных авторов, подходящие к настоящему моменту; историческую географию, где названия и исследования прошлого приводили к именам и открытиям нашего времени. Читая эти курсы, так уместно было рисовать картины будущего на развалинах прошлого. Я с наслаждением отдавалась этой работе.

По четвергам я вела еще класс рисования, который как-то посетила императорская полиция, оказав мне честь тем, что посмотрела портрет Виктора Нуара на смертном одре, сделанный мелом и растушеванный пальцем на черной доске, что производило мягкое и глубокое впечатление.

Когда события стали осложняться, курс литературы я передала Шарлю де Сиври, а курс рисования – своей товарке по классу и подруге, мадемуазель Потен.

Все женские общества, думая только о бедствиях переживаемого времени, соединились с обществом помощи жертвам войны, в котором буржуазные дамы – жены членов Правительства национальной обороны, которое так плохо обороняло страну, – выказали себя в самом героическом свете.

Говорю это без всякого кружкового «патриотизма», ибо сама я чаще бывала в клубе «Отечество в опасности» и в наблюдательных комитетах, чем в комитете помощи жертвам войны.

В этом последнем царил благородный дух широкой терпимости: помощь оказывалась, правда крохами и чтобы хоть немного облегчить все страдания и таким образом поддерживать веру, что капитуляции не будет.

Если бы кто-нибудь в комитете помощи жертвам войны заговорил бы о сдаче, его выставили бы за дверь не менее энергично, чем в клубах Бельвиля или Монмартра.

Парижские женщины были одинаковы в этом отношении как в городе, так и в предместьях; мне вспоминается Общество первоначального обучения, где я сидела на ящике со скелетом в маленьком кабинете направо от канцелярии; в Обществе же помощи жертвам войны мое место было на табурете у ног мадам Гудшо, своими белыми волосами походившей на маркизу из далекого прошлого. Порой она с улыбкой охлаждала мои пылкие мечты.

Почему я там была на положении привилегированной? Не знаю. Быть может, потому, что вообще женщины любят бунтовать. Мы не лучше мужчин, но власть еще не развратила нас.

Факт в том, что они меня любили, и что я любила их.

Когда после 31 октября я была арестована Крессоном[81], не столько за участие в демонстрации, сколько за то, что сказала: «Я была там для того, чтобы разделить опасность с женщинами, не признающими правительства», – госпожа Мерис от имени Общества помощи жертвам войны явилась требовать моего освобождения в ту самую минуту, когда того же требовали от имени клубов Ферре, Авронсар и Крист.

Чего только не предпринимали женщины 1871 года! Прежде всего мы устроили походные лазареты в фортах, и так как Правительство национальной обороны, вопреки обыкновению, согласилось принять нас по этому делу, то мы уже начинали верить, что наши правители серьезно собираются сражаться, между тем как они в это самое время послали туда массу молодых людей, совершенно бесполезных, невежд и крикунов, испускавших крики ужаса даже тогда, когда форты были в сравнительной безопасности; после этого мы поспешили подать в отставку и стали искать себе более полезного дела. В прошлом году я разыскала одну из наших храбрых лазаретных деятельниц – мадам Гаспар.

Где только мы не работали! Лазареты, наблюдательные комитеты, мастерские при мэриях, в которых, особенно на Монмартре, мадам Пуарье, Экскофон, Блен и Жарри сумели, одна за другой, так поставить дело, что заработки всех были приблизительно равны.

Революционный «котел», где во время осады мадам Ле-мель[82] из синдикальной камеры переплетчиков, уж не знаю каким образом, сумела спасти от голодной смерти такую массу людей, – этот «котел» был подлинным чудом ума и самоотверженности.

Женщины не спрашивали себя, возможно ли известное дело, но полезно ли оно; в последнем случае они тотчас же брались за его осуществление.

Однажды мы решили, что на Монмартре недостаточно лазаретов, и вот я с одной подругой из Общества первоначального обучения, совсем молоденькой в ту пору, принялась за устройство нового лазарета. Девушка эта была Жанна А.

У нас не было ни гроша, но для образования фонда мы придумали следующее.

Мы брали с собой высокого национального гвардейца с лицом, похожим на гравюру 1793 года; он шел впереди с примкнутым к ружью штыком. Опоясанные широкими красными шарфами, с сумками в руках, специально связанными для этого случая, мы все трое с мрачным видом отправлялись к богачам. Начинали с церквей: национальный гвардеец шагал посередине, стуча ружьем по плитам. Каждая из нас обходила одно крыло церкви и собирала пожертвования, начиная со священников у алтаря.

Богомольные дамы по очереди, бледнея от ужаса и дрожа, опускали деньги в наши кошельки; некоторые это делали довольно охотно, священники давали все. Потом настала очередь финансистов, евреев или христиан, без различия; затем просто добрых людей; один аптекарь из Монмартра предложил в наше распоряжение свой материал. Госпиталь был основан.

В мэрии Монмартра было много смеха по поводу этой экспедиции, которую никто бы не одобрил, если бы рассказали о ней до ее успешного завершения.

День, когда Пуарье, Блен и Экскофон пришли за мной в школу, чтобы основать женский наблюдательный комитет, остался у меня навсегда в памяти.

Это было вечером после занятий. Сидели они у стены: Экскофон, с растрепанными белокурыми волосами; мамаша Блен, уже старуха – в суконной шляпе, а Пуарье – в красном ситцевом капюшоне. Без комплиментов и колебаний они мне просто сказали:

– Вам надо идти с нами.

И я им ответила:

– Иду.

У меня в классе в это время было почти двести учениц, девочек от 6 до 12 лет, с которыми занимались я и моя помощница; были еще совсем маленькие мальчики и девочки от 3 до 6 лет, с которыми занималась моя мать и которых она очень баловала. Старшие девочки моего класса помогали ей, то одна, то другая.

Малыши, дети крестьян, искавших убежища в Париже, присланы были ко мне Клемансо; мэрия обязалась кормить их; у них всегда были молоко, конина, овощи и очень часто – какие-нибудь лакомства.

Однажды молоко опоздало. Самые маленькие, не привыкшие ждать, принялись плакать, и моя мать, утешая их, плакала с ними. Не знаю, как пришло в голову мне пригрозить им, что, если они не замолчат, их отправят к Трошю.

Тотчас они закричали в ужасе:

– Барышня, мы будем послушными, не посылайте нас к Трошю!

Эти крики и терпение, с каким они стали ждать молока, укрепили меня в мысли, что у них дома парижское правительство не пользовалось большим уважением.

Часто говорят о том, что воспитательницы чрезвычайно ревнивы друг к другу; я лично никогда не испытывала этой ревности; до войны мы менялись с моей ближайшей соседкой Потен, которая давала за меня уроки рисования, а я за нее – уроки музыки; время от времени мы возили наших старших питомиц на курсы на улице Отфейль. Во время осады, когда я сидела в тюрьме, она вела мой класс.

Часть третья

Коммуна

I

18 марта

Орель-де-Паладин[83] командовал национальной гвардией Парижа, которая не желала ему повиноваться и выбрала своим вождем Гарибальди[84].

Двадцать восьмого января Брюнель[85] и Пиацца[86] были также избраны командирами; военный суд приговорил их к двум годам тюрьмы, но в ночь с 26 на 27 января они были освобождены.

Правительству больше не повиновались: когда оно послало артиллеристов на площадь Вогезов за пушками, им отказались выдать последние, и они не посмели настаивать; пушки были увезены на Шомонские высоты.

Газеты, которые реакция обвиняла в сговоре с неприятелем: «Мститель» – Феликса Пиа, «Крик народа» – Вал-леса, «Мо-д’ордр» – Рошфора (основанная на следующий день после перемирия), «Пер-Дюшен», издававшийся Вермешем, Эмбером, Марото и Вильомом, «Железные уста» – Вермореля[87], «Федерация» – Одисса Баро и «Карикатура» – Пилотеля, все они были запрещены начиная с 12 марта.

Газеты сменились афишами – и солдаты защищали от полиции листки, призывавшие их не душить Парижа и помогать защите Республики…

Семнадцатого марта вечером на стенах Парижа были расклеены правительственные воззвания, с таким расчетом, чтобы их прочитали как можно раньше; но восемнадцатого утром никто уже не интересовался ими…

Воззвание Тьера произвело на население не большее впечатление, как если бы оно исходило от короля Дагобера.

Все знали, что орудия, «украденные» якобы у государства, принадлежат национальной гвардии и что отдать их значило бы содействовать реставрации монархии. Господин Тьер попал в собственную ловушку: ложь была слишком очевидна, угрозы – слишком ясны.

Жюль Фавр с той безотчетностью, которая свойственна власть имущим, рассказывает, как подготовлялась провокация.

«Винуа[88], – говорит он, – хотел прекращением уплаты жалованья национальной гвардии добиться того, чтобы та начала открытую борьбу; мы считали, однако, этот путь опаснее прямого вызова».

Решено было поэтому действовать путем открытой провокации, хотя неудачное нападение на Вогезской площади должно было, казалось, научить осторожности.

С другой стороны, 31 октября и 22 января показали, на что способны буржуа, напуганные красным призраком.

Слишком памятны были также Седан и капитуляция, чтобы солдаты, с которыми обитатели Парижа братски делились всем, согласились бы идти за теми, кто хотел использовать их для репрессий. «Но все чувствовали, что без решительных и быстрых действий, – как говорит Лефрансэ, – Республике и свободе грозит такая же участь, как второго декабря».

Армия заняла предместья в ночь с 17-го на 18-е, но, несмотря на несколько выстрелов, произведенных жандармами и блюстителями порядка, солдаты побратались с национальной гвардией.

На холме был расположен пост 61-го полка, расквартированного в доме № 6 по улице Розье. Я отправилась туда для поддержания связи по поручению Дарделля[89] и там осталась.

Два подозрительных субъекта, пришедшие туда вечером, были отправлены под охраной в мэрию, на которую они ссылались, но где никто их не знал. Их задержали, но утром во время атаки они исчезли.

Третий подозрительный субъект, некий Суш, явился под каким-то неопределенным предлогом в конце ночи. Он стал рассказывать всякие небылицы, которым никто не верил. Решено было не выпускать его из виду. Вдруг часовой Тюрпен пал, сраженный пулей. Пост был захвачен, хотя холостого выстрела из пушки, который должен был в случае атаки предупредить нас о ней, мы не слышали.

Но и без того чувствовалось, что день не кончится этим.

Мы с маркитанткой разорвали белье и сделали перевязку Тюрпену: в это время пришел Клемансо, который, не зная о том, что раненого уже перевязали, просил принести бинтов. Дав честное слово вернуться и подкрепив его обещанием Клемансо, я спустилась с холма, пряча ружье под плащом и крича: «Измена!»

Сформировалась колонна, весь наблюдательный комитет вошел в нее: Ферре, старый Моро, Авронсар, Лемуссю, Бюрло, Шнейдер, Бурдейль. Монмартр просыпался, били тревогу, я возвращалась, сдержав свое слово, но не одна, а с теми, кто шел отбивать холмы.

Подымалась заря, звуки набата прорезали воздух; мы шли, зная, что наверху найдем армию, готовую к бою. Мы мечтали умереть за свободу.

Нас словно что-то поднимало над землей. Пусть мы умрем, зато восстанет весь Париж. Бывают такие моменты, когда толпа становится авангардом человечества.

Холм был окутан белым светом, дивной зарей освобождения.

Вдруг я увидела мою мать возле себя и почувствовала, как дрогнуло мое сердце. Она пришла сюда в страшном беспокойстве и с нею много других женщин. Не знаю, как это случилось… Но не смерть ждала нас на холмах, где армия уже запрягала орудия, чтобы присоединить их к батиньольским пушкам, похищенным в течение ночи. Нас ждала неожиданная победа народа.

Между нами и армией на пушки и митральезы бросаются женщины, а солдаты остаются неподвижны.

Как только генерал Леконт скомандовал открыть огонь по толпе, из рядов вышел унтер-офицер, встал перед своей ротой и громче Леконта крикнул:

– Приклады вверх!

Солдаты повиновались. Этот поступок совершил Вердагер, который был расстрелян за это версальцами через несколько месяцев.

Революция совершилась.

Леконт, арестованный в тот момент, когда он в третий раз приказывал стрелять, был отведен на улицу Розье, где находился уже Клеман Тома, узнанный, несмотря на штатское платье, в котором он занимался изучением монмартрских баррикад. По законам войны они должны были быть расстреляны.

В Шато-Руже, главной квартире Монмартра, генерал Леконт подписал приказ об эвакуации холмов. По пути из Шато-Ружа на улицу Розье оба генерала нашли себе непримиримых врагов в лице своих собственных солдат. Пытки, которые военная дисциплина заставляет выносить в молчании, делают людей безжалостными.

Монмартрские революционеры, быть может, и спасли бы генералов от столь заслуженной ими смерти, хотя приговор над Клеманом Тома был произнесен уже давно теми, кто помнил об его июньских подвигах; капитан гарибальдийцев Эрпен Лакруа хотел даже рискнуть собственной жизнью, чтобы защитить их, несмотря на то что виновность обоих была совершенно очевидной. Но возбуждение против них все росло, раздался выстрел: ружья, казалось, сами стреляли.

Клеман Тома и Леконт были расстреляны около четырех часов дня на улице Розье. Клеман Тома умер с достоинством.

На улице Гудона один офицер ранил солдата, отказавшегося стрелять в толпу, за что сам был убит на месте.

Жандармы, скрытые за бараками, на внешних бульварах, не могли там удержаться, и Винуа бежал с площади Пигаль, потеряв, как говорят, свою шляпу.

Победа была полная; она была бы и прочной, если бы на следующий же день мы всей массой тронулись на Версаль, куда бежало правительство.

Многие из нас погибли бы в пути, но реакция была бы задушена в собственном логовище. К сожалению, законность, всеобщее голосование – все те предрассудки, которые губят революцию, взяли, как это обыкновенно бывает, верх.

Вечером 18 марта офицеры, взятые в плен вместе с Леконтом и Клеманом Тома, были отпущены на свободу Жакларом и Ферре: старались избегать как послаблений, так и бесполезной жестокости.

Через несколько дней умер Тюрпен, сказав, что умирает счастливым, так как видел революцию; он просил Клемансо позаботиться о его жене, которую он оставляет без всяких средств к существованию.

Возбужденная толпа провожала прах Тюрпена на кладбище.

– В Версаль! – кричал Теофиль Ферре, взобравшись на погребальную колесницу.

– В Версаль! – повторяла толпа.

Казалось, что мы уже идем туда. Промедление казалось Монмартру невозможным.

Но Версаль пришел к нам, а не мы к нему: вернее, его привели к нам наши собственные предрассудки, наша нерешительность.

II

Ложь Версаля. – Действия центрального комитета

Девятнадцатого марта Брюнель с отрядом национальной гвардии занял казарму принца Евгения, а Пенди[90] и Ранвье – ратушу. В то время как некоторые группы населения оплакивали смерть Клемана Тома и Леконта, – к ним принадлежали политехники и небольшая группа студентов, до тех пор неизменно находившаяся в авангарде, – Центральный комитет, собравшись в ратуше, объявил, что так как его мандат исчерпан, то он останется у власти только до провозглашения Коммуны.

О, если бы эти честные люди питали меньше уважения к законности, как прекрасно могли бы они провозгласить Коммуну по дороге в Версаль!

Манифест Центрального комитета правильно излагал события 18 марта, в противовес правительственным сообщениям, которые продолжали извращать все факты. Даже батальоны центра с изумлением читали объяснения господина Тьера и его коллег, которые притворялись совершенно не понимающими положения, хотя, может быть, они его не понимали действительно.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ГВАРДЕЙЦЫ ПАРИЖА

Распространяется нелепый слух, будто правительство подготовляет государственный переворот.

У правительства Республики нет и не может быть иной цели, кроме блага Республики. Меры, которые оно приняло, были необходимы для поддержания порядка; правительство хотело тогда и хочет теперь при помощи этих мер покончить с повстанческим комитетом, члены которого, почти поголовно неизвестные населению, являются представителями коммунистических учений и грозят предать Париж разграблению, а Францию – могиле. Это произойдет, если национальная гвардия и армия не выступят дружно на защиту отечества и Республики.

А. Тьер, Дюфор, Э. Пикар, Ж. Фавр, Ж. Симон,

Пуйе-Кертье, генерал Лефло, адмирал Потюо,

Ламбрехт, де Ларси[91]

Париж, 18 марта 1871 г.

«Юпитер, – говорили древние, – ослепляет тех, кого хочет погубить». Этот Юпитер – власть.

Громы Версаля били мимо цели, ибо они не соответствовали общему положению и шли вразрез с настроением масс.

Центральный комитет в немногих словах опроверг правительственные вымыслы:

К НАРОДУ

Граждане!

Парижский народ сбросил ярмо, которое хотели надеть на него.

Спокойный, невозмутимый в сознании своей силы, он без вызова, но и без страха ждал того момента, когда наглые безумцы осмелятся посягнуть на Республику.

На этот раз наши братья-солдаты не пожелали поднять руку на святыню нашей свободы. Мы выражаем всем им свою благодарность. Пусть Париж, а с ним и вся Франция, заложат краеугольный камень истинной Республики, которую мы приемлем со всеми вытекающими из нее последствиями, ибо это единственная форма правления, раз навсегда кладущая конец вторжениям извне и междоусобным войнам. Осадное положение снято.

Население Парижа созывается в свои секции для производства коммунальных выборов.

Безопасность всех граждан обеспечена благодаря содействию национальной гвардии.

Центральный комитет

19 марта 1871 г.

Вторая декларация еще подробнее разъясняла общее положение:

Граждане!

Вы поручили нам организацию обороны Парижа и защиту ваших прав.

У нас есть сознание, что эту миссию мы исполнили при помощи вашего благородного мужества и удивительной выдержки.

Мы прогнали правительство изменников.

Теперь наши полномочия истекают, и мы возвращаем вам их, ибо не стремимся занять место тех, кого только что смяла буря народного негодования.

Итак, готовьтесь и приступайте как можно скорее к коммунальным выборам. Единственная же награда, на которую мы рассчитываем – это воочию увидеть учрежденную вами истинную Республику.

В ожидании этой минуты именем народа мы продолжаем занимать ратушу.

Центральный комитет Национальной гвардии

Парижская ратуша, 19 марта 1871 г.

Бедные друзья мои, вы проглядели, что красноречивее всех деклараций была сама революция, которая завершила бы свое дело победой, обеспечивающей освобождение: все так привыкли обращать взоры к 89-му и 93-му годам, что говорили языком того времени.

Но Версаль говорил еще более старинным слогом, принимая воинственные позы, за которыми чувствовалась ловушка.

Сначала провинция ни во что не ставила этот поток версальской лжи; тем не менее мало-помалу, капля за каплей она внедрялась в умы, пока не заполнила их.

Транснонэнский карлик[92] искусно пользовался временем.

Любопытно отметить некоторые из прокламаций этого отвратительного человека.

Та, что была обращена к правительственным чиновникам, в комментариях не нуждается:

По проказу исполнительной власти вы обязуетесь отправиться и Версаль и отдать себя в ее распоряжение.

По приказу правительства никакая корреспонденция, исходящая из Парижа, не должна быть ни отправляема, ни доставляема по назначению.

Вся исходящая оттуда корреспонденция, которая будет получена в ваших отделениях в виде ли закрытых писем из Парижа или же в каком-либо ином виде, должна неукоснительно направляться в Версаль.

И так как этот приказ провинциальными почтовыми отделениями исполнялся, то господин Тьер мог впоследствии обвинять Коммуну в перехватывании писем.

«Правительственная газета», распространяемая по всей Франции, разносила повсюду из Версаля следующие строки:

Правительство, избранное собранием, созванным на основе всеобщего голосования, много раз заявляло о своем намерении установить Республику.

Те, кто покушаются свергнуть его, принадлежат к числу людей, ищущих беспорядка, убийц, не останавливающихся перед тем, чтобы сеять ужас и смерть в городе, который может спасти лишь хладнокровие и уважение к законам.

Эти люди – несомненные агенты врага или сторонников деспотизма. Мы надеемся, что их преступления вызовут справедливое негодование парижского населения, которое сумеет расправиться с ними, как они того заслуживают.

Глава исполнительной власти А. Тьер

…Чтобы вновь пережить эту эпоху, надо перерыть груду документов, надо говорить языком этого прошлого, которое отстоит от нас на 26 лет, но давность которого кажется тысячелетней: такими ребяческими предрассудками обладали герои того времени, так дешево ценили они свою жизнь.

Центральный комитет счел своим долгом оправдаться от версальских инсинуаций.

Его называли тайным, хотя члены его выставляли свои имена на всех воззваниях.

Он не состоял из неизвестных людей, так как избран был голосованием двухсот пятнадцати батальонов.

Все, что было даровитого и дельного в Париже, примкнуло к нему.

Его членов называли убийцами, а они не подписали ни одного смертного приговора.

Более того, один из самых робких членов чуть не провел в Центральный комитет резолюцию, осуждающую убийство толпой Леконта и Клемана Тома. Только вмешательство Руссо помешало этому:

«Берегитесь осуждать народ, чтобы он, в свою очередь, не перестал доверять вам: во время революции доверия лишаются те, кто желает свалить с себя личную или групповую ответственность».

Правительство, убежав в Версаль, оставило все кассы пустыми; оно оставило больных в госпиталях, лазареты и кладбища без денег; все учреждения были развалены. Вар-лен и Журд[93] имели под руками четыре миллиона, но так как ключи были в Версале, а они не решались взломать кассы, то они обратились к Ротшильду с просьбой о кредите в миллион франков и получили эту сумму. Было роздано жалованье национальной гвардии, которая удовлетворилась 30 су на человека, так как верила, что эта жертва будет полезна отечеству.

Госпитали и все другие учреждения получили все нужное, и «убийцы-грабители» из Центрального комитета принялись наводить самую строгую экономию, которая и продолжалась, перейдя затем к «бандитам Коммуны», вплоть до конца.

Ужас берет, когда подумаешь, сколько человеческих жизней можно было бы спасти, если бы у деятелей Коммуны было меньше уважения к сердцу капитала-вампира, сердцу, которое именуется банком. Вот где был настоящий заложник.

Противники Коммуны утверждают теперь, что она восторжествовала бы, если бы использовала для общего дела сокровища банка, которые были тогда доступны ей.

Подтверждение этому легко найти, между прочим, в следующих выдержках из статьи в газете Matin («Утро») от 11 июня 1897 года:

Под властью Коммуны. – История банка во время и после восстания.

……………………………………………………………………………………

Итак, во Французском банке имелось ценностей на сумму три миллиарда триста двадцать три миллиона франков, что превышало половину военной контрибуции.

Что произошло бы, если бы Коммуна завладела этой суммой? А это она могла легко сделать и без всяких препятствий, если бы только банк был государственным, так как всеми государственными учреждениями она завладела.

Нет сомнения, что, обладая такими средствами, она могла бы вести победоносную войну.

Конечно, банк не раз должен был отпускать некоторые суммы Коммуне. Отчет Журда, который был делегирован в министерство финансов, отчет, признанный вполне точным, устанавливает, что общая сумма выдач банка равнялась 7 750 000 франков; но в сравнении с тремя с половиной миллиардами, находившимися в банковских сейфах, что представляла собою подобная сумма?

Линейная пехота, охранявшая банк, ушла в Версаль. Для защиты банка оставалось только 130 человек служащих, находившихся под командой одного из них, Бернара, бывшего батальонного командира; но они были плохо вооружены и имели не более десяти тысяч патронов.

23 марта, после отъезда Рулана в Версаль, управление банком было возложено на де Плека. Для начала де Плек получил от Жур-да и Варлена письмо угрожающего характера. Он послал своего кассира в мэрии первого и второго округов к адмиралу Сессэ[94] спросить: может ли он вступить в вооруженную борьбу и будет ли ему оказана помощь?

Адмирал Сессэ не возвращался из Версаля. Он был неуловим.

Помощник мэра первого округа, Мелин, просил передать де Плеку, чтобы он избегал борьбы и попробовал прийти к соглашению. Но другого пути к соглашению, кроме выдачи денег, не было, и де Плек, посоветовавшись с правлением банка, приказал выдать 300 000 франков вместо 700 000, которых требовал Журд.

В тот же день он выдал 200 000 казначейскому чиновнику, присланному из Версаля…

Об этом узнал Центральный комитет. Он поставил в известность де Плека, что всякая выдача денег Версалю или его представителям будет рассматриваться как государственная измена.

24 марта де Плек увиделся, наконец, с адмиралом Сессэ, который объявил ему в присутствии Тирара[95] и Шельхера[96], что он будет защищать банк. Но, провожая его, адмирал признался, что у него нет для этого достаточного количества сил. Об эвакуации банка нечего было и думать, так как для этого потребовалось бы 80 подвод, для охраны же их – целый армейский корпус…

Де Плек воспользовался этими переговорами, чтобы вывезти из Парижа 32 клише и тем создать препятствие для печатания ассигнаций на случай, если бы Коммуна завладела банком…

Де Плек стал убеждать Белэ, который был делегирован к нему, что для Коммуны самое лучшее – это назначить какого-нибудь полномочного комиссара, что если этим комиссаром будет Белэ и если он согласится ограничить свои полномочия контролем банка, то он, де Плек, охотно примет такого комиссара.

– Ну скажите, Белэ, – твердил он ему, – разве роль, которую я вам предлагаю, недостаточно почетна? Помогите мне спасти банк, это достояние всей родины, достояние всей Франции.

Белэ позволил себя убедить, и Коммуна ограничилась тем, что назначила в банк своего комиссара.

24 марта утром, впервые за 67 дней, перед банком вновь появились французские солдаты, но вместо того, чтобы немедленно заняться защитой его от возможных еще покушений, они прошли мимо, не останавливаясь. Точно так же прошел и второй батальон.

Тогда де Плек распорядился вывесить трехцветное знамя; в 8 часов генерал Л’Эритье вошел в банк и расположился там, устроив в нем свою главную квартиру.

Люди, которые получали 30 су в день и семьи которых жили впроголодь, имели в своем распоряжении в течение почти трех месяцев все сокровища банка. Ими руководило то же чувство, что и бедным старым Белэ, который дал себя так бессовестно обмануть; подобно ему, они верили, что берегут достояние Франции.

Коллективная декларация нескольких газет заявляла, что созыв избирателей, будучи актом народного суверенитета, не может иметь места без согласия властей, избранных всеобщим голосованием. Признавая, однако, что 18 марта народом была одержана крупная победа, газеты эти хотели попытаться достигнуть соглашения между Парижем и Версалем. Тирар, Демарэ[97], Вотрен[98] и Дюбайль[99] отправились в мэрию первого округа, где оставался Жюль Ферри; последний послал их к Гендле, секретарю Жюля Фавра, который заявил им, что не желает вступать в переговоры с мятежниками.

Милльер, Малон, Клемансо, Толен, Пуарье и Вильнев[100] предложили Центральному комитету, не доводя дело до борьбы и до вмешательства пруссаков, положиться во всем на муниципалитеты, которые уже позаботятся о свободе муниципальных выборов, так как полицейская префектура упразднена, а сам Центральный комитет наблюдает за безопасностью Парижа.

Варлен, председательствовавший в тот день на заседании Центрального комитета, ответил, что правительство было нападающей стороной, но что ни Центральный комитет, ни национальная гвардия гражданской войны не желают.

Время до 23 марта прошло в предварительных переговорах, а в этот день на заседании Национального собрания Милльер, Клемансо, Малон, Локруа[101] и Толен стали требовать муниципальных выборов для города Парижа.

Впечатление от этого заседания можно передать, лишь предоставив слово одному из парижских делегатов. Вот рассказ Малона:

23 марта 1871 г., 6 1/2 час. утра

Я только что оставил дворец, в котором заседает собрание, и ухожу с самым тяжелым чувством. Заседание кончилось одной из тех ужасных парламентских бурь, подобную которой можно найти разве только в анналах Конвента; но когда перечитываешь мрачные страницы нашей истории конца прошлого века, всегда находишь известное утешение в развязке трагических перипетий драмы. Родина, Республика из этих кризисов выходили еще более великими, и в результате самых бурных споров рождались героические решения.

Ничего подобного не найдете вы в моем рассказе.

Две первые трибуны правой галереи справа открылись, зрители, наполнявшие их, поднимаются и уходят, и там появляются 13 мэров Парижа в шарфах, перевязанных крест-накрест.

Тотчас же на всех скамьях левой раздаются бешеные аплодисменты и крики:

– Да здравствует Республика!

Иные кричат еще:

– Да здравствует Франция!

В ответ на это на некоторых скамьях правой подымается уже не гнев, а какая-то дикая ярость, бред, слышатся угрозы; мэрам грозят кулаками.

Несколько депутатов бросаются к трибуне, где все еще надрывается несчастный Баз; грозят кулаками ему и председателю. Стоит невообразимый, неописуемый шум.

Наконец – вероятно, от изнеможения, – шум несколько затихает, крайние правые надевают свои головные уборы и направляются к выходу.

Председатель, не перестававший звонить в продолжение всей этой бури, тоже надевает шляпу и объявляет заседание закрытым, ввиду того что распорядок дня исчерпан.

Волнение на трибунах достигает предела; зала понемногу пустеет.

Но там остаются еще бедные мэры, застывшие в растерянных позах, с лицами, полными отчаяния. Арно де Л’Арьеж присоединяется к ним, и они выходят последними.

Выходя, я встречаю женщин из лучшего общества, известных своим умом и благородством, с трудом сдерживающих свои слезы: так подействовало на них зрелище, свидетельницами которого они только что были. Как я их понимаю! Разве не слезами должна быть написана мрачная страница истории последних месяцев! Вот как господа из Версаля понимали соглашение[102].

– На вас, – закричал Клемансо, обращаясь к собранию, – падет вина за все, что произойдет.

Флоке к этому добавил:

– Эти люди – сумасшедшие!

Действительно, они сошли с ума от страха перед революцией. Но разве другого приема мог ожидать тот, кто имел намерение разговаривать с этими бесноватыми!

Большая часть мэров уцепились за последнюю попытку соглашения (которая не удалась): Дориан[103] – мэр Парижа, Эдмон Адан[104] – префект полиции, Ланглуа[105] – командир национальной гвардии: такова была эта программа.

Но в то время, как ее вырабатывали, Ланглуа собирал батальоны «порядка» и концентрировал их у «Гранд-Отеля». Эдмон Адан отказался. Когда адмирал Сессэ добился в Версале утверждения своего назначения, он велел расклеить афиши, в которых объявлял о согласии Национального собрания охранять республику и даровать Парижу муниципальные вольности, выборы в кратчайший срок, закон об отсрочке платежей и квартирной платы.

Не кажется ли вам, что вы видите перед собой испанское министерство, узаконивающее независимость Кубы с Вейле-ром[106] в качестве начальника Главного штаба!

Париж знал, чего ему ждать.

Двадцать пятого марта в Национальном собрании было получено письмо парижских депутатов, умолявших правительство не оставлять дольше города без муниципального совета.

Письмо было положено под сукно и оставлено без ответа.

Переговоры между Центральным комитетом и мэрами продолжались. Комитет чувствовал, что никакие попытки к примирению с Версалем не приведут ни к чему. Тогда мэры объединились и примкнули к Центральному комитету…

Пока Тьер и его сообщники распространяли ложь и клевету, Центральный комитет с помощью нескольких революционеров, таких как Эд, Вальян[107], Ферре, Варлен, поспевал всюду, и парижская «Правительственная газета» известила население о следующих мероприятиях:

Осадное положение в департаменте Сены снимается.

Военные суды постоянной армии упраздняются.

Объявляется полная и безусловная амнистия по всем политическим преступлениям и проступкам.

Директорам всех тюрем вменяется в обязанность немедленно выпустить на свободу всех заключенных по политическим делам.

Новое правительство Республики заняло уже все министерства и административные учреждения.

Этот акт – дело рук национальной гвардии – налагает большие обязанности на граждан, взявших на себя эту задачу.

Армия, понявшая, наконец, свое положение и свой долг, слилась с населением города; линейные войска, моряки и мобили слились для общего дела.

Воспользуемся же этим единением для того, чтобы теснее сплотить наши ряды и раз и навсегда утвердить Республику на прочных, незыблемых основаниях.

Пусть национальная гвардия в согласии с линейными войсками и мобилями беззаветно и мужественно продолжает свою службу.

Пусть маршевые батальоны, у которых налицо почти полные кадры, займут форты и все передовые позиции для обеспечения защиты города.

Муниципалитеты округов, воодушевленные тем же рвением и патриотизмом, что и национальная гвардия и армия, присоединились к ним, чтобы обеспечить спасение Республики и подготовить выборы в коммунальный совет, которые будут иметь место немедленно.

Прочь всякие раздоры! Да будут везде полное согласие и полная свобода!

Центральный комитет Национальной гвардии

III

Дело 22 марта

Сторонники «законного» правительства, «друзья порядка» и реакционеры всякого рода, не довольствуясь версальскими конспирациями, пытались в самом Париже поднять контрреволюционное восстание, но последнее оказалось таким жалким, что его только с большой натяжкой можно было назвать восстанием.

Глядя на эту манифестацию, собравшуюся на площади Новой Оперы 22 марта около 2 часов дня, можно было подумать, что это группа актеров, репетирующих историческую драму.

Из их планов кое-что, однако, вышло наружу. Они говорили, например, что заколют часовых, обнимая их, но все это скорее напоминало театральную «постановку»; даже место было как бы нарочно выбрано для драматической репетиции. Мы решили подождать, до чего собираются дойти эти субъекты.

Когда манифестация стала уже довольно многолюдной, участники ее – в большинстве элегантно одетые молодые люди – направились по улице Мира; во главе их шли известные бонапартисты – де Пен[108], де Коетлогон, де Геккерен; знамя без всякой надписи развевалось впереди колонны.

Демонстранты осыпали бранью и оскорблениями безоружных национальных гвардейцев, которые пробовали осведомляться о цели шествия.

Шествие достигло Вандомской площади, где находились вооруженные федераты, которые в боевом порядке, но с запрещением стрелять двинулись навстречу манифестантам.

При встрече обоих отрядов манифестация приняла резко агрессивный характер. Раздались крики:

– Долой комитет! Долой убийц! Долой разбойников! Да здравствует порядок!

Выстрелом из револьвера был ранен Мальжурналь, член Центрального комитета.

Как добродушны ни были национальные гвардейцы, они не могли не видеть, что имеют дело далеко не с мирной демонстрацией.

Бержере[109] сделал первое предостережение, второе… десятое.

После десятого предложения разойтись поднялись крики:

– Да здравствует порядок! Долой убийц восемнадцатого марта! – и послышались выстрелы.

Тогда национальные гвардейцы стали отвечать: надо же было отразить атаку.

Характерная для мягкосердечия федератов черта, черта людей, дешево ценивших свою жизнь и так бережно относившихся к чужой: многие из них стреляли в воздух, как и 22 января.

Как трудно было этим у бийцам 18 мар т а целиться в человеческую грудь!

Нападающие действовали совсем иначе: им помогали еще выстрелы из окон; если бы федераты не были так осторожны, на месте остались бы груды трупов.

Правда, многие из манифестантов стреляли так плохо, что попадали в своих. Но в своем озлоблении против национальных гвардейцев они все же многих ранили, двоих же – Валена и Франсуа – убили. Со стороны манифестантов было тоже несколько убитых: молодой виконт де Малине был убит выстрелом в спину своими; он упал лицом на мостовую. На теле его нашли прикрепленный цепью к поясу кинжал, точно этот бедный щеголь боялся потерять свое оружие.

Эта ребяческая черта сильно растрогала одного гвардейца.

Что касается де Пена, то и он чуть не был убит выстрелом, раздавшимся из рядов его же сторонников.

Когда манифестанты были рассеяны, на мостовой осталась масса оружия: кинжалы, стилеты, револьверы, которые те побросали, убегая.

Доктор Рамлоу, бывший старший хирург тулузского гарнизона, и много других подоспевших врачей распорядились отнести мертвых и раненых в лазарет Общества движимого кредита.

У национальных гвардейцев, сражавшихся с этими молодыми людьми, навсегда осталась какая-то боль в душе, хотя они вели бой с таким необыкновенным благородством: сердца этих людей были до крайности мягки.

Во время кровавых версальских репрессий я часто думала о поведении национальной гвардии 22 марта и во все время борьбы.

Центральный комитет приказал расклеить афишу, угрожавшую строгими карами тем, кто будет участвовать в заговорах против Парижа. Но с самого начала и вплоть до гибели Коммуны реакция продолжала безнаказанно конспирировать против нее.

О храбрецы 1871 года, героические жертвы гекатомбы! Вы унесли это благородство с собой, под обагренную вашей кровью землю. Оно вернется на землю только по окончании борьбы за новый, лучший мир.

Перечитаем прокламации, выпущенные после того, как революция 18 марта овладела Парижем: волнующие слова того времени воскресят перед нами великую драму.

Сколько кровавых событий нагромождено одно на другое, сколько человеческого праха развеяно во все стороны ветром! На языке холодных резолюций настоящего мы не сумеем достаточно ясно восстановить благородство, сказывавшееся тогда во всем.

О, это великодушие, эта чистая эпопея людей удивительной доброты!

И я, которую обвиняют в беспредельной доброте, я, не бледнея, как снимают камень с рельс, отняла бы жизнь у этого карлика, которому суждено было пролить столько крови. Волны крови не пролились бы, горы трупов не выросли бы в Париже, и город не превратили бы в место бойни.

Заранее предвидя подвиги этого буржуа с сердцем тигра, я думала о том, что если мне удастся убить Тьера в Палате, реакция, терроризированная этим, остановит свое наступление.

Как упрекала я себя впоследствии в дни поражения за то, что советовалась по этому поводу с другими: наши две смерти предупредили бы парижскую резню.

Своим планом я поделилась с Ферре, который напомнил мне, что расстрел Леконта и Клемана Тома в провинции и даже в самом Париже вызвал замешательство и чуть ли не порицание масс.

– Это новое убийство, – сказал он, – может приостановить все движение.

Я этому не верила, а с другой стороны, какое мне было дело до чьего-либо порицания, если того требовали интересы революции. Но все-таки он мог быть и прав.

Риго к нему присоединился.

– Кроме того, – прибавили они, – вам и не добраться до Версаля.

Я имела слабость поверить, что они правы в том, что касается этого чудовища. Но относительно путешествия в Версаль я была уверена, что при некоторой решительности оно удастся, и решила сделать опыт.

Через несколько дней, переодевшись так искусно, что сама себя не узнавала, я преспокойно отправилась в Версаль и прибыла туда без всяких затруднений. Не менее благополучно прошла я и в самый парк, где раскинуты были рваные палатки, служившие лагерем для армии, и там начала свою пропаганду революции 18 марта.

Эти рваные палатки под оголенными деревьями производили гнетущее впечатление.

Не помню, что я говорила этим людям, но я чувствовала, что они меня слушают.

На другой день один офицер явился в Париж через Сен-Сир и обещал, что за ним придут и другие.

Армия в это время была далеко не блестящей, у кавалерии были только тени лошадей.

Выйдя из парка, я зашла в большой книжный магазин: там была дама, которой я внушила большое доверие. Я захватила с собой кучу газет и, спросив адрес гостиницы, где можно найти надежный приют, и не преминув отборными словами отозваться о самой себе, отправилась обратно в Париж.

Комиссарами на Монмартре были тогда Лемуссю, Шнейдер, Дианкур, Бюрло. Сначала я зашла в канцелярию Бюрло, который, как мне было известно, придерживался мнения Ферре и Риго; он меня не узнал.

– Я только что из Версаля, – сказала я и поведала ему историю, которую после повторила также Риго и Ферре, называя их жирондистами, хотя я не вполне была уверена в том, что они ошибались и что кровь этого чудовища не будет роковой для Коммуны. Ничто не могло быть фатальнее майской резни, но идея может быть сильнее всего.

Через несколько месяцев после моего путешествия в Версаль, когда я сидела в тюрьме де Шантье, куда по воскресеньям являлись, точно в зверинец, офицеры со своими разряженными дамами, один из них вдруг сказал мне:

– Да ведь это вы приходили к нам в версальский парк?

– Да, – сказала я ему, – это я; вы можете рассказать об этом, это будет в соответствии с общей картиной, да у меня и нет ни малейшей охоты защищаться.

– Неужели вы считаете нас сыщиками?! – воскликнул он с искренним негодованием.

Так как этот разговор происходил в то время, когда бойня еще продолжалась, и мы все были под впечатлением незабываемых ужасов, я сказала ему жестко:

– Во всяком случае, вы – убийцы!

Он не ответил мне, и я поняла, что многих из них просто нагло обманули, и что некоторые начинали испытывать угрызения совести.

IV

Провозглашение Коммуны

Провозглашение Коммуны удалось блестяще; это был не праздник власти, а торжество самопожертвования: все чувствовали, что избранные готовы на смерть.

Днем 28 марта, при ярком солнце, напоминавшем зарю 18 марта, 7 жерминаля 79 года Республики, парижский народ, который 26-го выбирал свою Коммуну, праздновал свое вступление в ратушу.

Человеческий океан; ружья, штыки, тесно, как колосья в поле, прижатые друг к другу; медь труб, разрезающих воздух; глухие звуки барабанов, среди которых особенно неподражаемая дробь двух больших монмартрских барабанов, тех самых, что в ночь вступления пруссаков и утром 18 марта будили Париж своими похоронными ударами; их стальные палочки выбивали и теперь странные звуки.

Но на этот раз набата не было слышно. Глухой рев пушек, раздававшийся через правильные промежутки времени, приветствовал революцию.

Штыки склонялись перед красными знаменами, которые окружали со всех сторон бюст Республики.

На вершине развевалось огромное красное знамя. Батальоны Монмартра, Бельвиля, Ля-Шанелли украсили свои знамена красными фригийскими колпаками, совсем как у секций 1793 года.

Здесь были оставшиеся в Париже солдаты всех родов оружия: линейная пехота, флот, артиллерия, зуавы[110].

Море штыков вздымается все выше и выше, растекаясь по прилегающим улицам. Площадь была полна и действительно производила впечатление поля ржи. Какова-то будет жатва!

Весь Париж на ногах. Размеренно гудят орудия.

На эстраде – Центральный комитет; перед ним – члены Коммуны, все в красных шарфах. В перерывах между выстрелами произносятся короткие речи. Центральный комитет объявляет об окончании срока своего мандата и передает власть Коммуне.

Имена избранных покрываются оглушительным криком:

– Да здравствует Коммуна!

Бьют барабаны; гром орудий сотрясает почву.

– Во имя народа Коммуна провозглашена! – объявляет Ранвье.

Все было грандиозно в этом прологе Коммуны, апофеозом которой должна была быть смерть.

Речей нет, один только крик:

– Да здравствует Коммуна!

Оркестры играют «Марсельезу» и «Походную песнь». Ураган голосов подхватывает их.

Группа стариков склоняет головы к земле; можно подумать, что оттуда им слышатся голоса мертвецов, голоса убитых за свободу: это ветераны, пережившие июнь и декабрь, иные, совсем седые, участники 1830 года – Мабиль, Малезье, Кайоль.

Если вообще какая-нибудь власть способна была что-нибудь сделать, то это, конечно, была Коммуна, составленная из людей большого ума, мужества, изумительной честности, людей, которые давно или недавно, но все дали неопровержимые доказательства своей преданности делу и энергии. Власть, бесспорно, многое в них придавила, оставив им непреклонную волю лишь для самопожертвования: они сумели умереть, как герои.

В тот же вечер, 28 марта, произошло первое заседание Коммуны, ознаменованное решением, достойным величия такого дня: во избежание каких бы то ни было личных вопросов или интересов в такое время, когда все личности должны были раствориться в революционной массе, было постановлено, что все воззвания будут подписываться просто: Коммуна.

Уже с первого заседания многие почувствовали, что задыхаются в горячей революционной атмосфере, и не пожелали идти дальше: подано было несколько заявлений о немедленной отставке.

Так как эти отставки повлекли за собой дополнительные выборы, то Версаль мог с пользой употребить время, теряемое Парижем около избирательных урн.

Вот манифест, принятый на первом заседании Коммуны:

Граждане!

Наша Коммуна учреждена. Вотум 26 марта санкционировал победу революции.

Подлая власть напала, схватив нас за горло; в состоянии законной обороны вы прогнали от наших стен правительство, которое хотело навязать вам короля.

Ныне преступники, которых вы не захотели даже преследовать, злоупотребляя вашим великодушием, устраивают у самых ворот города очаг монархической конспирации. Они провоцируют гражданскую войну, пускают в ход все средства подкупа и развращения, ищут себе повсюду соучастников и не стыдятся клянчить помощи у внешнего врага.

Преступное поведение этих людей заставляет нас взывать к суду Франции и всего мира.

Граждане, вы только что создали учреждения, способные бороться против всяких покушений.

Вы – хозяева своей судьбы! Ваши представители, только что утвержденные вами и сильные вашей поддержкой, сумеют исправить весь ущерб, причиненный городу павшим правительством.

Расстроенная промышленность, прерванный труд, парализованная торговля получат новый мощный импульс.

Сегодня будет принято давно ожидаемое постановление о квартирной плате, завтра будет решен вопрос об отсрочке платежей.

Все общественные учреждения будут восстановлены, работа в них упрощена.

Национальная гвардия, отныне единственная вооруженная сила города, будет реорганизована без промедления.

Таковы будут наши первые шаги.

Народные избранники просят своих избирателей поддерживать их своим доверием в деле упрочения торжества Республики.

Со своей стороны, они исполнят свой долг.

Парижская Коммуна

28 марта 1871 г.

Они действительно исполнили свой долг, как могли. Они всячески старались обеспечить жизнь массам. Но увы – первое, о чем следовало позаботиться, это о решительной победе над реакцией.

В то время как в Париже возрождалось взаимное доверие, версальские крысы прогрызли киль корабля.

По различным мотивам подали в отставку еще следующие лица: Улисс Паран, Фрюно, Гупиль, Лефевр, Робине, Мелин[111].

С первых же дней были образованы, хотя и не в окончательном виде, комиссии[112]; сообразно своим склонностям и способностям, члены одной комиссии переходили иногда в другую.

Коммуна разделялась на «большинство», состоявшее из ярых «революционеров», и «меньшинство» – социалистическое, достаточно склонное к доктринерству, когда времени было так мало. Но обе группы, большинство и меньшинство, сходились всегда в одном: в боязни несправедливых или деспотических мер; это приводило оба крыла к одинаковым решениям.

Одинаковая преданность революции сделала их судьбы одинаковыми.

– Большинство тоже умеет умирать, – сказал несколько недель спустя Ферре, целуя мертвого Делеклюза…

– Что бы ни случилось, – говорили члены Коммуны и национальные гвардейцы, – нашей кровью будет глубоко запечатлен новый этап истории.

Кровь запечатлела его действительно так глубоко, что земля пресытилась ею; она вырыла такие пропасти, которых не перешагнуть, чтобы вернуться вспять. Красные розы, напоенные кровью, цветут на склонах этих пропастей.

V

Первые дни Коммуны. – Первые мероприятия. – Жизнь в Париже

Парижу была дана передышка. Он очутился в положении людей, застигнутых приливом и видящих, как волны подкатываются все ближе, грозя захлестнуть их приют. Версаль надвигался медленно, но верно.

Первыми декретами Коммуны были: запрещение продажи вещей, не выкупленных из ломбарда, уничтожение бюджета культов и рекрутского набора. Тогда думали, а может быть, думают и теперь, что можно расторгнуть сожительство церкви и государства, гнусное сожительство, за которым скрываются горы трупов. Нет, им суждено исчезнуть только зараз и вместе.

Далее последовали конфискация выморочных имуществ, пенсии раненным на фронте федератам, а также пенсии как законным, так и незаконным женам, законным и незаконным детям федератов, убитых в бою.

Версаль позаботился о том, чтобы было кому выдавать пенсию.

Жена, требовавшая от мужа развода, в случае, если требование основывалось на достаточных доказательствах, также имела право на получение пособия.

Обычная судебная процедура была уничтожена, и сторонам предоставлено право защищаться самим.

Были запрещены обыски без предъявления ордера.

Было воспрещено совместительство, и максимум жалованья чиновников определен в 6000 франков в год.

Содержание членов Коммуны равнялось 15 франкам в день, что далеко не достигало максимума.

Коммуна постановила организовать палату гражданского суда в Париже.

Была установлена выборность чиновников; все граждане должны были судиться судом присяжных, выбранных из их же среды.

Немедленно приступили к использованию брошенных мастерских силами рабочих ассоциаций.

Жалованье учителям было назначено 2000 франков. Решено было снести Вандомскую колонну[113], как символ грубой силы, как столп и утверждение императорского деспотизма, как оскорбительный вызов принципу братства народов.

Позже, чтобы положить предел убийству военнопленных, которое было в обычае у версальцев, был опубликован декрет о заложниках из числа сторонников Версаля. (Действительно, это оказалось единственным средством приостановить избиение пленных; к сожалению, к нему прибегли поздно, когда не реагировать на эти зверства было равносильно измене.)

Коммуна запретила штрафы в мастерских, уничтожила политическую и профессиональную присягу, опубликовала призыв к ученым, изобретателям и художникам.

Но время шло, и версальская кавалерия уже не походила на прежние «тени лошадей». Тьер всячески льстил армии, ибо она нужна была ему для его высоких и низких дел.

Вещи, заложенные в ломбарде менее чем за 20 франков, были возвращены закладчикам.

Хотели уничтожить ночную работу в булочных как слишком тяжелый труд, но то ли по долгой привычке, то ли потому, что дневной труд в булочных был бы еще более тяжким, булочники предпочли работать по-старому.

Повсюду кипела напряженная жизнь. Курбе[114] в горячем воззвании говорил: «Если каждый без помехи отдастся своему делу, значение Парижа удвоится, и интернациональная столица Европы сможет дать искусству, промышленности, торговле, деловым людям и туристам всех стран гарантию ненарушимого порядка, осуществляемого самими гражданами, порядка, которому нечего бояться чудовищного честолюбия монархических претендентов».

……………………………………………………………………………………

Прощай, старый мир и его дипломатия!

В этом году в Париже действительно была выставка, но устроенная старым миром и его дипломатией, – выставка мертвецов. Сто тысяч трупов, сто, а не тридцать пять, лежали распростертыми в громадном морге, в каменной раме укреплений.

Но искусство все-таки бросило свои семена. Первая же эпопея расскажет об этом…

Федеральная комиссия художников функционировала с середины апреля, в то самое время, как версальское собрание распространяло слухи о том, что Коммуна якобы намеревается уничтожить науки и искусства.

Музеи были открыты для широкой публики, Тюильрийский парк и другие сады – для детей.

В Академии наук ученые мирно вели свои дебаты, не обращая внимания на Коммуну, которая не оказывала на них никакого давления…

С глубоким спокойствием ученые занимались решительно всем, начиная с ненормального питания гиацинтовой луковицы до электрических токов. Бурбуз, химик при Сорбонне, изобрел электрический прибор, посредством которого он без провода передавал на короткие расстояния телеграммы; Академия наук уполномочила его произвести опыты между мостами Сены, так как вода лучший проводник электричества, чем земля…

Повсюду были открыты курсы, чтобы удовлетворить пылкую жажду знаний у молодежи.

Стремились ко всему: к искусству, науке, литературе, изобретениям. Жизнь кипела. Все спешили бежать от старого мира.

VI

Атака Версаля. – Неизданный рассказ Гектора Франса и Чиприани о смерти Флуранса

Как раньше хотели непременно узаконить членов Коммуны путем выборов, так теперь было решено подождать атаки версальцев, дабы не провоцировать гражданской войны на глазах у неприятеля, – как будто бы единственным врагом народа не являются тираны.

Когда генералы, на этот раз более внимательные, убедились, что нет недостатка ни в чем, включительно до пуговиц на гетрах, когда они убедились, что сабли наточены, – Версаль решил атаковать.

Своры рабов, под ударами бича ропщущие на судьбу, обвиняли во всем Коммуну и соединились против нее со своими господами.

У человеческого стада так велика привычка ждать приказаний, что никому из тех, кто 19 марта кричал «В Версаль!» – ни Монмартру, ни Бельвилю, никому из всей нашей пламенной армии не пришло в голову, вооружившись, как представлялось возможным, сорганизоваться и выступить. Кто знает, не повторится ли то же самое в подобном случае еще раз?

Второго апреля в шесть часов утра Париж был разбужен пальбой.

Сначала подумали, что это какой-нибудь праздник у пруссаков, находившихся неподалеку; но скоро узнали правду: это Версаль начал нападение.

Первыми жертвами были ученицы какого-то пансиона в Нейи (у входа в церковь, куда они, без сомнения, шли молиться за Тьера и Национальное собрание).

Версальцы стреляли куда попало. Бог убийц узнает своих, особенно когда торопится.

Две армии, двигавшиеся на Париж, – одна через Монтрету и через Вокресон, другая через Рюйель и Нантер, – соединились в Берже, захватили врасплох и разбили отряды федератов у Курбевуа. Уцелевшие федераты сначала немного отступили, но потом оправились и, поддержанные гарибальдийскими вольными стрелками, вновь вступили в бой. В тот же вечер Курбевуа был взят обратно. Там нашли трупы пленных, вытянутые в ряд на набережной.

На этот раз решили сделать вылазку.

Войска Коммуны выступили 3 апреля в 4 часа утра.

Одни шли на Версаль под командой Бержере, Флуранса и Ранвье, мимо Мон-Валерьена, который все еще считался нейтральным; другие, под командой Эда и Дюваля[115], двигались со стороны Кламара и Медона.

Вдруг Мон-Валерьен покрылся дымом, и ядра дождем посыпались на федератов.

Мы уже отмечали, что комендант Мон-Валерьена, обещавший Люлье, явившемуся к нему от имени Центрального комитета, нейтралитет форта, поспешил срочно предупредить об этом Тьера; и так как офицер французской армии не мог нарушить своего слова, то Тьер попросту сменил этого коменданта другим, который ничего не обещал; этот другой и открыл утром огонь по федератам.

Маленькая армия под начальством Флуранса и с Чиприани в качестве начальника штаба разделилась на мосту в Нейи: Флуранс двинулся по набережной Пюто к Монтре-ту, а Бержере направлялся по авеню Сен-Жермен в Нантер. Соединиться они должны были в Рюйеле, располагая силами приблизительно 15 000 человек.

Несмотря на катастрофу с Мон-Валерьеном, большая часть федератов продолжала идти к месту соединения.

Иные, заблудившись в полях близ Мон-Валерьена, возвращались в Париж поодиночке. Обе колонны соединились в Рюйеле, где выдержали обстрел все еще не смолкавшего Мон-Валерьена.

Лишь когда вся земля была покрыта трупами, оставшиеся в живых разбрелись.

На перекрестке Курбевуа версальцы установили батарею, подвергшую бомбардировке мост Нейи.

Множество федератов было взято в плен.

В тот самый момент, когда версальцы начали свои военные действия, Галиффе[116] разослал следующий циркуляр, не оставлявший никаких сомнений ни относительно его собственных намерений, ни относительно взглядов правительства.

Война была объявлена бандитам Парижа.

Вчера и сегодня они убили у меня солдат.

Я объявляю этим убийцам войну без жалости и пощады.

Сегодня утром я был принужден дать им примерный урок; пусть он будет спасителен: я желал бы не доводить себя больше до подобной крайности.

Не забывайте, что страна, закон, а следовательно, и право – на стороне Версаля и Национального собрания, а не шутовского собрания, которое именует себя Коммуной.

Командующий бригадой,

генерал Галиффе

3 апреля 1871 года

Галиффе составил эту прокламацию в мэрии Рюйеля, не потрудившись даже смыть с себя забрызгавшую его кровь.

Глашатай, читавший это воззвание под барабанный бой на улицах Рюйеля и Шату по приказу начальства, добавлял:

– Председатель муниципальной комиссии предупреждает жителей в интересах их собственной безопасности, что те, кто дает убежище врагам Национального собрания, будут подлежать суду по законам военного времени.

Этого председателя звали Лобёф.

Добрые граждане Рюйеля, Шату и других местечек, держась обеими руками за голову, чтобы удостовериться, что она еще держится у них на плечах, посматривали, не видно ли какого-нибудь беглеца с поля битвы, чтобы выдать его Версалю.

Отряд Дюваля сражался с утра против отрядов регулярной армии, соединившихся с полицейским. Он забил отступление к Шатильону только после настоящей бойни.

Дюваль, двое из его офицеров и несколько федератов, взятых в плен, почти все были расстреляны на следующее утро вместе с солдатами, перешедшими на сторону Коммуны; у последних перед казнью срывали галуны.

Четвертого апреля утром бригады Дерожа и генерала Пелле заняли Шатильонское плато. Генерал дал обещание сохранить федератам жизнь, и они, окруженные со всех сторон, сдались. Узнанные в их рядах солдаты были тотчас же расстреляны; остальных отправили в Версаль, осыпая оскорблениями.

По дороге их встретил Винуа и, не решаясь, после обещания Пелле, расстрелять всех, спросил, есть ли среди них начальники.

Дюваль выступил из рядов.

– Я! – сказал он.

Начальник его штаба и командир добровольцев Монружа тоже вышли из рядов и тоже встали возле него.

– Вы ужасные негодяи! – крикнул им Винуа и приказал расстрелять их. Они сами прислонились к стене, пожали друг другу руки и пали с криком:

– Да здравствует Коммуна!

Какой-то версалец стягивает с Дюваля сапоги и демонстрирует их; обычай разувать убитых коммунаров стал впоследствии повальным в версальской армии.

На следующий день Винуа заявлял:

– Федераты сдались. Начальник их, некто Дюваль, был убит в сражении.

Другой версалец прибавлял:

– Эти разбойники умирают с какой-то хвастливой гордостью.

Отвратительные порождения жестокого времени, элегантные женщины, появлявшиеся неизвестно откуда, наносили пленникам оскорбления и кончиком своих зонтиков выкалывали мертвым глаза; эти гадины появились после первых же боев с версальской армией.

Жадные до крови, как вампиры, они были одержимы настоящим бешенством. Среди них, говорят, были женщины всех слоев общества, развращенные всем строем жизни и действовавшие под влиянием самых грязных инстинктов; они были чудовищны и вместе с тем безответственны, как волчицы.

Между пленными парижанами, этими «убийцами», которых Версаль при встрече приветствовал воем, был географ Элизе Реклю[117]. Он и его товарищи были отправлены в Сатори, откуда их послали на понтоны[118] в скотских вагонах.

Никого, конечно, так не обманывали, как солдат; для версальцев солдаты были не только пушечным мясом, но и постоянной добычей лгунов. У жителей Версаля голова была набита баснями о бандитизме коммунаров и об их сговоре с пруссаками; при помощи этих басен армия становилась послушным орудием для самых невероятных жестокостей.

Рассказ о последних минутах и смерти Флуранса был передан мне в прошлом году Гектором Франсом, последним из наших товарищей, видевших Флуранса живым, и Амилька-ром Чиприани, его товарищем по оружию и единственным свидетелем его смерти. Оба просили меня опубликовать этот рассказ в моей книге.

– Я находился вместе с Флурансом, – говорит Гектор Франс, – начиная с кануна рокового дня. Я присоединился к нему у ворот Майо, где были собраны предназначенные для вылазки батальоны федератов. Он взял меня с собой в качестве адъютанта.

Мы провели ночь без сна. Держали совет, на котором присутствовали все ротные командиры. Я вернулся с Флурансом на рассвете мимо выстроившихся вдоль дороги федератов. Он был верхом.

Мы пустились в путь. Подойдя к мосту, мы нашли его разведенным: ни пушки, ни фургоны, ни повозки, таким образом, не могли быть переправлены. Флуранс сказал мне:

– Возьмите орудия и снаряды и попытайтесь проехать другим мостом.

Наш путь лежал мимо Мон-Валерьена, который уже начал стрелять по корпусу Бержере; некоторые батальоны последнего, направлявшиеся в Париж, попались нам навстречу.

Я продолжал всю дорогу кричать: «В Версаль! В Версаль!»

Но не зная, по какому направлению идти, я был вынужден справиться об этом у какого-то железнодорожника; тот отвечал мне, что не знает, но когда я приставил к его лбу револьвер, он указал нам дорогу. Я помчался во весь опор с тремя пушками и фургонами боевых припасов, сопровождаемыми отрядами федератов. При орудиях находились артиллеристы; кроме того, с нами была полурота национальной гвардии, которой Флуранс поручил охранять нас. Но они отстали по дороге, ибо не могли выдержать темпа нашей скачки.

Мы миновали форт, стрельба из которого не прекращалась.

Без всяких инцидентов я догнал Флуранса недалеко от Шату; он тотчас же послал меня предупредить Бержере о моем приезде и просить его соединиться с нами.

Вот тогда-то гранаты с Мон-Валерьена посыпались дождем на Шату.

Возвратившись к Флурансу с отчетом о моей миссии к Бержере, я нашел его и Чиприани окруженными целой толпой офицеров и гвардейцев, которые, подозревая измену, осыпали их бранью. Гранаты начинали падать в деревню, и это выводило их из себя.

Флуранс, увидев себя мишенью стольких упреков, соскочил с лошади и, не говоря ни слова, бледный как смерть, направился в поле; я поделился моими опасениями с Чиприани, сказав ему:

– Вы знаете его лучше, чем я; ступайте за ним и помешайте ему выкинуть какую-нибудь скверную штуку.

Чиприани соскочил с лошади и последовал за Флурансом, который был уже далеко.

Я оставался один верхом, когда внезапно разорвавшейся гранатой убило несколько федератов. Тогда весь гнев их обрушился на меня, бывшего в мундире офицера конных стрелков; меня называли изменником, версальцем и говорили о том, что надо бы тут же прикончить меня. К счастью, артиллеристы, бывшие со мной (многие из них, подобно мне, были в полной форме), взяли меня под свою защиту и успокоили разошедшихся федератов. А гранаты продолжали падать непрерывным дождем. Мне сказали:

– Вы верхом: поезжайте посмотреть, где Флуранс.

Я поскакал галопом в направлении, куда он скрылся.

Проехав несколько пустынных полей, я въехал в безлюдные переулки, где увидел всего одну старушку, сидевшую у окна; я спросил ее, не проезжали ли тут два высших офицера национальной гвардии, на что она ответила вопросом:

– Вы ищете Флуранса?

На мой утвердительный ответ она указала мне на запертый наглухо дом. Я постучал в дверь, потом в соседние двери, но ответа не было.

Галопом вернулся я к федератам. На некотором расстоянии заметил я с одной стороны корпус Бержере, возвращавшийся в Париж по склону холма, а с другой, гораздо дальше – авангард версальцев, который двигался вперед с величайшей осторожностью.

Первым вопросом федератов было:

– Где Флуранс? Что нам делать?

Я указал рукой на корпус Бержере и сказал:

– Последуем за ними и соединимся с ними.

Они так и сделали.

Я остался последним, отстав от других примерно на двести метров, и все поглядывал назад, не возвращается ли Флуранс.

Вскоре в полях из-за кустов, из-за заборов, со всех сторон на нас посыпались выстрелы.

Сражение было проиграно, много федератов были убиты или взяты в плен и расстреляны, а Флуранс словно сгинул.

Детали последних минут жизни Флуранса, рассказанные Чиприани, составляют вторую часть этой мрачной одиссеи

– Не о жизни Флуранса, – говорит Чиприани, – я буду рассказывать, а о его трагической смерти, настоящем убийстве, совершенном жандармским капитаном Демаре с ледяным спокойствием.

Это было 3 апреля 1871 года Парижская коммуна решила произвести массовую вылазку против войск реакции, продолжавших пачками расстреливать федератов, попадавшихся в плен. Флуранс получил приказ идти в Шату и ждать там Дюваля и Бержере, которые должны были атаковать версальцев в Шатильоне и соединиться для совместного похода на Версаль, чтобы выгнать оттуда изменников.

Флуранс прибыл в Шату около трех часов дня; там он узнал о поражении Дюваля и Бержере при Шатильоне и у моста Нейи.

Дюваль был взят в плен и расстрелян; этот удар, нанесенный федератам, делал положение Флуранса не только трудным, но прямо невыносимым.

Налево от него федераты бежали, преследуемые версальской армией, которая обходным путем собиралась нас окружить.

Позади нас находился форт Мон-Валерьен, который благодаря доверчивости Люлье попал в руки неприятеля и причинил нам большой вред.

Надо было выбраться из Шату и отступить к Нантеру, если мы не хотели попасть в мышеловку; надо было сформировать вторую боевую линию, которая избавила бы нас от всяких непредвиденных нападений.

Федераты, которые шли весь день, выбились из сил и проголодались.

В таком состоянии завязать в три часа дня сражение с врагом, ободренным успехом при Шатильоне, было невозможно.

Итак, все говорило за необходимость отступления к Нантеру, для того чтобы на следующее утро со свежими силами, которые должны были прибыть из Парижа, занять высоты Бюзенваля и Монтрету, а потом идти на Версаль.

Я, в качестве друга Флуранса и начальника штаба колонны, изложил свой план Флурансу и Бержере, который только что к нам присоединился. Последний одобрил его, Флуранс же мне ответил:

– Я не отступаю!

– Друг мой, – сказал я ему, – это не отступление, и еще меньше это похоже на бегство; это – мера предосторожности, если хотите, которую нам диктуют все изложенные мною обстоятельства.

Он отвечал мне утвердительным кивком головы.

Я попросил Бержере встать во главе колонны, Флуранс принял центр, а я остался в арьергарде, чтобы окончательно эвакуировать Шату.

Все двинулись в путь. Возвратившись под своды железного моста, где я только что беседовал с Бержере и Флурансом, я застал последнего верхом на лошади на том же самом месте, бледного, сумрачного, молчаливого.

Он отказался исполнить мою просьбу и отправиться в путь. Сойдя с лошади, он поручил ее национальным гвардейцам, а сам стал шагать взад и вперед по берегу реки.

Я заметил ему, что в качестве близкого друга, а равно и начальника штаба колонны я не могу и не должен оставить его здесь, на месте, которое сейчас будет занято версальскими войсками, что я твердо решил не бросать его и либо уйти с ним, либо остаться.

Но он так устал, что растянулся на траве и заснул глубоким сном.

Сидя рядом со спящим Флурансом, я мог видеть версальскую кавалерию, гарцевавшую в долине и приближавшуюся к Шату.

Моим долгом было испробовать все для спасения друга и любимого вождя масс.

Я разбудил его и еще раз попросил не оставаться здесь, где его могут взять в плен, как ребенка.

– Ваше место не здесь, – сказал ему я, – а во главе вашей колонны. Если жизнь вам надоела, пусть вас убьют завтра утром в бою, во главе людей, которые шли за вами из любви и симпатии к вам. «Вы не желаете отступать», – сказали вы, но дезертирство хуже простого отступления; оставаясь здесь, вы дезертируете, вы делаете еще худшее: вы предаете революцию, которая столько ждет от вас.

Он поднялся и протянул мне руку.

– Пойдем, – сказал он.

Сказать «пойдем» было легко, но сделать это незаметно для версальцев, которые почти окружили деревню, где мы находились, было почти невозможно.

Необходимо было спрятаться и ждать наступления ночи, а затем догнать наши войска в Нантере.

Дойдя до набережной Шату, мы вошли в какой-то домик, что-то вроде кабачка, стоявший на пустыре, под № 21. Мы спросили хозяйку, не найдется ли у нее свободной комнаты; она повела нас на первый этаж.

Вся обстановка состояла из постели направо от входа, комода по левую руку и столика посередине.

Флуранс, положив на комод свою саблю, револьвер и кепи, бросился на кровать и тотчас же заснул.

Я подошел к окну, опустил штору и стал сторожить.

Через несколько минут я разбудил Флуранса, чтобы спросить его, не могу ли я послать кого-нибудь на разведку, узнать, свободна ли дорога в Нантер.

Он согласился. Я крикнул хозяйку и спросил ее, не знает ли она кого-нибудь, кто возьмет на себя это поручение.

– А мой муж? – сказала она.

– Пришлите его сюда, – попросил я.

Это был, как мне кажется, крестьянин; я попросил его проверить, свободна ли дорога на Нантер, и тотчас же вернуться к нам с ответом, пообещав ему 20 франков за хлопоты. Человека этого звали Лекок.

Он отправился. Я зажег сигару и занял свой пост за шторой.

Через пять минут на правой стороне переулка, выходившего на улицу Нантер, показался какой-то подпоручик верхом и стал внимательно всматриваться в нашу сторону.

Я сообщил об этом Флурансу и снова занял наблюдательный пост у окна.

Офицер исчез. Через несколько минут с той же стороны появился жандарм.

Последний, подойдя к нашему дому походкой человека, знающего, куда он идет, постоял некоторое время, всматриваясь в глубину переулка, по которому, я заметил, за ним следовали человек сорок жандармов. Я подошел к Флурансу и сказал ему:

– Перед домом стоят жандармы.

– Что делать, – сказал он, – не сдаваться же, черт возьми!

– Их не бог весть сколько! – воскликнул я. – Сторожите окно, а я займусь дверью.

Левой рукой я схватил саблю, а правой – револьвер.

В ту же минуту кто-то стал ломиться снаружи.

Открываю дверь и оказываюсь лицом к лицу с жандармом, направившим на меня свой револьвер.

Не дав ему времени выстрелить, я разрядил свой револьвер и попал ему в грудь. Раненый жандарм бросился на лестницу с криком:

– На помощь, к оружию!

Я погнался за ним и в нижней зале наткнулся на входивших жандармов. Я был сбит с ног ударами штыков и ружейных прикладов.

Голова у меня была разбита в двух местах, правая нога проткнута штыком, руки почти переломаны, одно ребро вдавлено, грудь вся избита; кровь текла изо рта, из ушей, из носа; словом, я был полумертв.

Расправившись со мной таким образом, жандармы поднялись наверх и арестовали Флуранса.

Его не узнали. Проходя мимо меня, он увидел меня на полу, в луже крови, и воскликнул:

«О мой бедный Чиприани!»

Меня подняли, и я поплелся за своим другом. У выхода из дома Флуранса задержали, и я остался на пустыре перед домом, один в компании жандармов.

Его обыскали и нашли в кармане письмо или депешу на имя генерала Флуранса.

До этой минуты с ним обращались более или менее прилично, но тут дело приняло другой оборот.

Все начали осыпать его ругательствами и кричать:

– Это Флуранс! Теперь он в наших руках и на этот раз не ускользнет.

В эту самую минуту подъехал жандармский капитан. На его вопрос, кто это, раздался дикий вой:

– Это Флуранс!

Флуранс стоял, гордо выпрямившись и скрестив руки; его непокрытая голова была прекрасна.

Жандармский капитан верхом находился направо от него, возвышаясь над ним на целый корпус; грубым, наглым тоном он спросил его:

– Это вы Флуранс?

– Да.

– Это вы ранили моих жандармов?

– Нет, – только и успел ответить Флуранс.

– Лжец! – заорал негодяй, и, с ловкостью палача ударив Флуранса саблей по голове, он раскроил ее пополам. После этого он умчался галопом.

Убийцу Флуранса звали капитан Демарэ.

Флуранс в ужасных судорогах корчился на земле. Тогда один из жандармов сказал, издеваясь:

– Дайте-ка я выпущу из него мозги.

И, приложив дуло ружья к уху Флуранса, он выстрелил.

Флуранс был недвижим: он умер.

Здесь можно было бы поставить точку, но еще много оскорблений ждало в Версале тело этого великого мыслителя-революционера; если бы я не видел этого собственными глазами, я бы не поверил.

Итак, читателю необходимо последовать за мной в Версаль, в этот подлый проклятый город, чтобы получить представление о том, что произошло вплоть до того момента, когда меня разлучили с трупом Флуранса.

В тот момент, когда мой друг перестал страдать, мои страдания только еще начинались.

Когда убийца Флуранса ускакал, я остался во власти жандармов, которые выли вокруг меня, подобно гиенам.

Меня подняли и поставили рядом с трупом Флуранса, очевидно, для расстрела.

Одному из жандармов пришло в голову обратиться ко мне с речью, на которую я ответил со всем негодованием и отвращением; на меня тотчас же посыпался целый град ударов и оскорблений.

Это замедление спасло мне жизнь; подошел какой-то жандармский подпоручик и спросил, кто я такой.

– Это адъютант Флуранса, – ответил жандарм. (Вот когда я узнал свой чин.)

– Досадно, – ответил поручик, – его следовало, конечно, расстрелять, но не здесь, а в Версале.

Это относилось к Флурансу. Обо мне же он сказал:

– Свяжите хорошенько этого мерзавца: завтра его расстреляют в Версале вместе с другими негодяями, которых мы взяли в плен.

По его приказу меня крепко связали, прикатили телегу с навозом, куда и бросили меня, положив ко мне на колени труп моего бедного друга.

Мы отправились в Версаль под конвоем эскадрона конных жандармов.

Известие о прибытии тела Флуранса опередило нас.

В воротах нас встретил полк солдат, которые, не зная о смерти Флуранса, грозили мне ружьями.

Мы двигались впереди пьяной и жестокой черни, которая кричала: «Смерть им, смерть!»

В полицейской префектуре меня отвели в камеру и бросили к моим ногам труп Флуранса.

Элегантно одетые твари, большей частью в обществе офицеров, приходили, смеясь, поглазеть на труп Флуранса, уже не страшного им более; гнусно и подло копались они кончиками зонтиков в мозгу убитого.

Ночью меня навсегда отделили от окровавленных останков моего бедного дорогого друга и заперли в подвал.

Так убили и надругались над трупом Гюстава Флуранса версальские разбойники.

Предвидел ли Флуранс будущую резню уже тогда, после первых же зверств, совершенных версальской армией? Может быть, он уже тогда понял, что бойцы Коммуны, доверчивые и благородные энтузиасты, как он сам, заранее обречены на поражение благодаря коварной и подлой политике лжи, которую вело правительство.

Я принимала участие в вылазках 61-го Монмартрского батальона, принадлежавшего к корпусу Эда, и воочию могла удостовериться (не будь я в этом уверена еще раньше), что преданность идее – вот что вдохновляло всю вооруженную борьбу, вот что помогало нам преодолевать страх смерти и убийства.

После взятия Мулино мы вошли в форт Исси, где одному из наших оторвало голову гранатой.

Эд и его штаб расположились в иезуитском монастыре в Исси. Через два-три дня к нам пришли два десятка женщин, в том числе Беатриса Экскофон, Мальвина Пулен, Мариана Фернандец, Гулле, Данге и Картье: они несли красное знамя.

При их приближении собранные на форте федераты приветствовали их.

Откликнувшись на призыв, напечатанный нами в газетах, они пришли перевязывать раненых на поле брани, причем часто подбирали ружья у мертвых и стреляли сами.

Между ними было несколько маркитанток: Мария Смит, Лашез, Викторина Руши, маркитантка отряда «тюркосов»[119] и др.

Следуя за батальонами изо дня в день, многие из маркитанток были убиты; если перечислять их всех, не хватило бы этой книги.

Я много работала в походных лазаретах форта, но еще чаще выступала с товарищами по маршевым ротам: начав свою службу с ними, мне не хотелось от них отставать, и кажется, я была неплохим солдатом. Заметка в официальной газете Коммуны по поводу дела при Мулино 3 апреля (в номере от 10 апреля 1871 года) была совершенно правильной: «В рядах 61-го батальона сражалась энергичная женщина, убившая многих жандармов и полицейских».

Когда 61-й батальон вернулся на несколько дней в Париж, я ходила в бой с другими ротами и ни за что на свете не хотела покинуть линию фронта. С 3 апреля до майской недели я была в Париже лишь два раза по нескольку часов. Моими товарищами по оружию были поочередно: отряд «питомцев Коммуны» в От-Брюйере, артиллеристы Исси и Нейи, разведчики Монмартра.

Здесь я могла убедиться в храбрости бойцов Коммуны, могла убедиться в том, как мои друзья – Эд, Ранвье, Ля-Сесилиа[120], Домбровский[121] – мало дорожили своей жизнью.

VII

Воспоминания

В первой редакции я писала эту книгу, ничего не рассказывая о себе. По настоянию моих друзей я прибавила к первым главам несколько эпизодов, связанных лично со мной, хотя сделала это неохотно, ибо мне это казалось скучным; впоследствии мое отношение к этим воспоминаниям изменилось; развертывая рассказ, я мало-помалу полюбила вновь переживать это время борьбы за свободу, борьбы, которая поистине заполняла все мое существо, – и теперь я уже не отделяю себя от событий того времени.

Вот почему из глубины моего сознания встает ряд картин, в которых фигурируют тысячи человеческих жизней, ныне навсегда угасших.

Вот мы на Марсовом поле; ружья составлены пирамидами; прекрасная ночь. Около трех часов утра мы выступаем, думая, что дойдем до самого Версаля. Я разговариваю со старым Луи Моро, который, как и все, доволен выступлением; он дал мне вместо старого ружья маленький карабин «ремингтон»; в первый раз у меня хорошее оружие, хотя, говорят, ненадежное, но это не верно. Я рассказываю о том, как я обманула свою мать, чтобы она не беспокоилась, рассказываю о всех мерах предосторожности, предпринятых мною ради нее; в кармане у меня заранее приготовленные для отсылки ей письма с успокоительными известиями; числа на них будут проставлены после. Я пишу ей, что я нужна в лазарете и что я вернусь в Монмартр при первом удобном случае.

Бедная мать: как я ее любила! Как я была ей благодарна за ту полную свободу действий, которую она мне предоставляла; как хотела я уберечь ее от черных дней, которые наступали для нее так часто.

Монмартрские товарищи – здесь; все уверены друг в друге и в командирах.

Вот все умолкло – начался бой. Перед нами горка. Я бегу вперед с криком:

– В Версаль! В Версаль!

Разуа бросает мне свою саблю, чтобы поддержать меня. На вершине горки, под градом снарядов, мы пожимаем друг другу руки. Небо все в огне. Пока никто не ранен.

Стрелковой цепью мы залегаем в полях, покрытых пнями: можно подумать, что это дело нам давно знакомо.

Вот и Мулино: жандармы не удержались там, вопреки нашим ожиданиям. Мы думали идти дальше, но нет, ночь мы проведем здесь: кто в самом форте, кто в иезуитском монастыре. Мы, монмартрцы, которым хотелось идти дальше, чуть не плачем от ярости; но все-таки не теряем веры: ни Эд, ни Ранвье, ни другие никогда не остановились бы, если бы на то не было веских соображений. Нам объясняют их, но мы не слушаем. Наконец, вновь возвращается надежда: на форт Исси привезены пушки; вот будет дело, если мы их удержим. В поход мы выступили с довольно странной артиллерией (остатками от осады): орудия были 12-го калибра, а снаряды – 24-го.

Вот проходят, как тени, те, кто расположился в большой нижней зале монастыря: Эд, братья Мэ[122], братья Кариа, Разуа, три старика – храбрецы и герои: Моро, Шевале и Кариа, федераты с Монмартра; черный как смоль негр с белыми острыми, как у зверя, зубами (он очень добр, очень умен и очень храбр); один бывший папский зуав, перешедший на сторону Коммуны.

Иезуиты покинули монастырь, кроме одного старика, говорившего, что он Коммуны не боится, и спокойно оставшегося в своей келье. Кроме него остался повар. Украшавшие стены картины не стоили ломаного гроша, за исключением одного портрета, который четко говорил о характере оригинала, несколько похожего на Мефистофеля; это был, должно быть, какой-нибудь генерал иезуитского ордена. Там же висело «Поклонение волхвов», причем один из волхвов был похож на нашего черного союзника; затем хронологические таблицы священной истории и тому подобные глупости.

Сам форт великолепен: это какая-то сказочная крепость; сверху русским снарядом отбит кусок стены, и брешь эта очень идет ко всему сооружению. Много времени провожу я здесь с артиллеристами, здесь же посещает нас Викторина Эд[123], одна из старых моих подруг, совсем молоденькая женщина; она тоже недурно стреляет.

Вот и женщины с красным знаменем, пробитым пулями; федераты салютуют ему. Они пришли организовать на форте госпиталь, откуда раненые направляются в более благоустроенные парижские лазареты.

Мы рассеиваемся в разные стороны, чтобы быть полезными каждая в отдельности; я отправляюсь на вокзал Кла-мара, который каждую ночь обстреливается версальской артиллерией. К форту Исси ведет тропинка, которая вьется между изгородями, вся заросшая фиалками; гранаты обращают их в пыль.

Совсем близко оттуда находится каменная мельница; в траншеях Кламара часто чувствуется недостаток в людях. Если бы нас не поддерживал огонь с форта, можно было бы ждать неприятных сюрпризов; впрочем, версальцы никогда не знали, как мало нас было.

Однажды ночью, не знаю каким образом, нас в траншее около станции оказалось только двое: бывший зуав и я с двумя заряженными ружьями; такого караула было как-никак достаточно, чтобы вовремя предупредить товарищей. Прямо невероятное счастье, что в эту ночь станция не подверглась нападению. Бродя взад и вперед по траншее, мы разговаривали при встрече:

– Какое впечатление у вас от нашей жизни?

– Впечатление такое, – ответила я, – будто перед нами берег, которого надо достигнуть.

– А у меня, – сказал он, – у меня впечатление такое, будто я читаю книжку с картинками.

В полной тишине мы продолжали мерить траншею шагами.

Когда утром Лисбонн[124] пришел с подкреплениями, он в одно и то же время был доволен и взбешен; он встряхивал волосами под свистевшими вокруг него пулями, как будто отгонял назойливых мух.

На Кламарском кладбище произошла ночная стычка; могилы вдруг озарялись светом и тотчас же вновь погружались во тьму; только падавший на них лунный свет позволял различать белые-белые, похожие на привидения памятники, позади которых вспыхивали ружейные выстрелы.

Ночью в эту же сторону отправилась разведка с Берсо во главе; они возвращались к нам под версальским огнем среди тысячи опасностей.

Все это теперь мне кажется сном, привидевшимся мне в стране грез, грез о свободе.

Один студент, отнюдь не разделявший наших идей, но еще менее симпатизировавший «идеям» версальцев, пришел в Кламар «пострелять», с целью проверить свои расчеты по теории вероятностей.

У него был с собой томик Бодлера, который мы читали на досуге.

Однажды, когда несколько федератов, один вслед за другим, были убиты гранатой на одном и том же месте (на маленькой площадке в середине траншеи), он захотел окончательно проверить свои вычисления и пригласил меня выпить с ним чашку кофе.

Мы устроились поудобнее, читая «Падаль» Бодлера, и уже почти выпили свой кофе, когда на нас накинулись национальные гвардейцы и силой оттащили нас, крича:

– Довольно! Что вы!

В ту же минуту на площадке разорвалась граната, разбив чашки и разорвав книгу в клочки.

– Это вполне подтверждает мои вычисления, – сказал мне студент, стряхивая с себя засыпавшую его землю.

Он пробыл с нами еще несколько дней, и больше я его не видала.

Одного из немногих трусов встретила я в лице некоего толстяка, который пришел к нам для того, чтобы напугать свою молодую жену, только что вышедшую за него замуж; он был ужасно обрадован, когда получил от меня записку к Эду с просьбой отослать его в Париж. Я злоупотребила его доверием, написав приблизительно следующее:

«Мой дорогой Эд, не можете ли вы отослать в Париж этого глупца, который годится только для того, чтобы наводить панику, если бы, конечно, наши люди ей поддавались. Чтобы он удрал поскорее, я его уверила, что залпы с нашего форта – это пальба версальских пушек. Будьте так добры, уберите его».

Больше мы его никогда не видали: до того он перепугался.

Если бы при вступлении версальской армии в Париж его застали в форме федерата, он был бы расстрелян вместе с другими защитниками Коммуны.

Другой вояка в таком же роде был один совсем молодой человек. Однажды ночью, когда мы стояли группкой на Кламарском вокзале, и версальская артиллерия прямо неистовствовала, им овладела навязчивая идея сдаться во что бы то ни стало; сколько мы его ни убеждали, он стоял на своем.

– Ну что же, если хотите, сдавайтесь, – сказала я ему. – Я остаюсь здесь и взорву вокзал, если вы его сдадите.

Я уселась со свечой в руке на пороге комнаты, где были навалены снаряды, и провела таким образом всю ночь. Кто-то подошел и пожал мне руку; это был негр – он тоже не спал.

И на этот раз вокзал был удержан. На следующее утро молодой человек ушел и больше не возвращался.

В том же Кламаре с Фернандец и со мною произошло довольно странное приключение. Мы отправились с несколькими федератами к дому одного полевого сторожа, где был назначен сбор добровольцев.

Вокруг нас свистело столько пуль, что Фернандец сказала мне:

– Если я буду убита, позаботьтесь о моих сестренках.

Мы поцеловались и продолжали путь. В сторожке лежало трое или четверо раненых, на матрасах, постланных прямо на полу; хозяина не было дома, а у жены его был совершенно безумный вид.

Мы захотели унести с собой раненых, как вдруг она бросилась к нам и начала умолять меня и Фернандец уйти и оставить у нее раненых, которых, по ее словам, перенести с помощью сопровождавших нас двух или трех федератов было невозможно.

Не понимая, что побуждает эту женщину действовать таким образом, мы, конечно, ни за что не хотели оставить своих в этом подозрительном месте. С большим трудом мы взвалили раненых на привезенные нами с собой больничные носилки, причем женщина все время на коленях умоляла нас оставить их и уйти вдвоем. Наконец, видя, что она ничего не добьется, она замолчала и вышла на порог двери, чтобы убедиться в том, что мы уходим, унося больных под градом снарядов. (Версаль имел обыкновение стрелять в госпитали и в раненых.)

Потом стало известно, что в подвале сторожки были спрятаны солдаты регулярной армии. Боялась ли эта женщина вида смерти двух других женщин или просто-напросто она была в припадке безумия?

В числе раненых мы захватили с собой полумертвого версальского солдатика; его препроводили, как и других, в один из парижских госпиталей, где он стал поправляться. Когда версальцы ворвались в Париж, победители, по всей вероятности, умертвили его вместе с другими ранеными.

Когда Эд перешел во дворец Почетного легиона[125], я отправилась сначала в Мон-Руж к Ля-Сесилиа, а затем в Нейи – к Домбровскому. Эти два, по существу, столь различных человека в действительности производили одно и то же впечатление: тот же быстрый взгляд, та же решительность, то же бесстрашие.

В траншеях От-Брюйера я познакомилась с Пентандром, командиром «Отчаянных».

Ни к кому так не подходило, как к нему и его сотоварищам, это название «отчаянных»: смелость их была так велика, что казалось, будто они застрахованы от смерти; однако Пентандр был убит и с ним немало других.

Вообще, можно быть, пожалуй, храбрым, как федераты, но храбрей их быть нельзя.

Да, такой порыв, казалось, должен был сломить своим революционным натиском все преграды.

Клевета насчет армии Коммуны распространялась по провинции; по словам Футрике, эта армия состояла из бандитов худшего сорта и преступников, бежавших от правосудия.

И тем не менее Полина Менк, Амуру[126] и другие стойкие революционеры подняли восстание в больших городах, и там образовались коммуны, присылавшие в Париж заявления о своем присоединении к нему; но остальная провинция, деревня, питалась только версальскими военными отчетами…

Мы все знали, что такое генералы империи, перешедшие на службу к версальской республике. Как они, так и само Собрание только переменили свое название…

На горизонте подымалось движение в пользу освобождения человечества, а газеты «порядка», подавая сигнал к отвратительной травле Парижа, печатали в Версале следующие гнусные призывы к резне:

Поменьше эрудиции и филантропии, господа, побольше опытности и энергии. Если опытности у вас недостает, то заимствуйте ее хотя бы у жертв.

В настоящий момент мы ставим на карту Францию. Время ли теперь для литературных упражнений? Нет, тысячу раз нет. Мы знаем цену этой лирике.

Поступайте, как поступали в подобных случаях в е л и к и е энергичные народы.

Пленных не брать!

Если в толпе окажется ч е с т н ы й ч е л о в е к, действительно насильно вовлеченный в это дело, вы его узнаете: в такой среде честный человек должен быть окружен о р е о л о м.

Предоставьте нашим храбрым солдатам свободу мести за товарищей: на поле сражения в пылу борьбы они сделают то, чего не пожелают хладнокровно выполнить на следующий день.

Вот на какое дело, мыслимое лишь в пылу и безумии сражения, была употреблена армия, опьяненная ложью, кровью и вином; под улюлюканье Собрания и высшего офицерства Париж был отдан солдатам на растерзание.

VIII

Армия Коммуны. – Женщины 1871 года

Начиная с 5 апреля южные и западные батареи, установленные немцами для бомбардировки Парижа, стали служить версальцам, которых называли «пруссаками из Версаля». При этом в интересах справедливости необходимо отметить, что никогда грубые немецкие уланы не совершали таких зверских жестокостей, как наши соотечественники. Так, например, версальская армия пользовалась против федератов разрывными пулями. Между прочим, я сама видела одного несчастного, раненного в лоб разрывной пулей в траншеях От-Брюйера. Мы сохранили некоторое количество этих пуль, которые смело могли бы быть выставлены на какой-нибудь выставке в числе снарядов, употребляемых при охоте на слонов; впоследствии, при обысках, они исчезли у меня.

Весь район Елисейских Полей был как бы выметен пулями.

Мон-Валерьен, Медон, Бримборион не переставали осыпать картечью несчастных обитателей этих мест.

То обстоятельство, что редут Мулино и форт Исси беспрестанно переходили из рук в руки, по-видимому, указывало на то, что исход сражения еще далеко не был решен.

Армия Коммуны по сравнению с версальской армией была лишь ничтожной горсточкой. Чтобы продержаться так долго, несмотря на постоянную работу предателей и потерю времени вначале, поистине надо было быть храбрецами, каких мало.

Профессиональных военных в армии Коммуны было немного: Флуранс был убит, Чиприани взят в плен, так что оставались только Клюзере[127], братья Домбровские, Вроблевский[128], Россель, Околович, Ля-Сесилиа, Гектор Франс, несколько унтер-офицеров и солдат, оставшихся с нами, да еще примкнувшие к Коммуне моряки. Среди последних было несколько офицеров: Куанье, пришедший к нам одновременно с Люлье, был гардемарином[129], а Перюссе – капитаном дальнего плавания.

«Зачем платить пруссакам контрибуцию? – говорили эти моряки. – Когда покончим с Версалем, мы возьмем обратно и наши форты на абордаж».

Один из них, Кервизик, сосланный впоследствии вместе с нами на остров Дюко, даже и там твердил об этом всякий раз, когда заговаривали о временах Коммуны, казавшихся нам за океаном так давно отошедшими в прошлое.

В первых числах апреля Домбровский был назначен комендантом города Парижа.

Еще не теряли надежды, исход борьбы еще не выяснился, хотя версальцы уже наступали одновременно на Нейи, Леваллуа, Аньер, Булонский лес, Исси, Ванв, Бисет, Клиши, Пасси, ворота Бино, Терн, на авеню Великой Армии, Елисейские Поля, Триумфальную арку, Сен-Клу, Отейль, Вожирар, ворота Майо.

А Футрике заявлял в это время, что «парижские бандиты», и только они, усиленно палят из орудий, «чтобы сделать вид, будто на них нападают».

«Значит, – писала по этому поводу газета Mot-d’Ordre, – многочисленные раненые, которыми набиты версальские лазареты, только представляются, что они ранены; значит, те версальцы, которых хоронили после боя, только представлялись убитыми? Такова логика кровожадного Тома Пуса[130], который осыпал Париж градом снарядов и объявлял в своих циркулярах и газетах, что Париж бомбардировке не подвергается».

Капитан Бургуен был убит при атаке баррикады на мосту Нейи; это была чувствительная потеря для Коммуны.

Домбровскому приходилось с двумя или тремя тысячами человек (а иной раз и меньше) защищаться от беспрерывного натиска более чем 10-тысячной регулярной армии.

Генерал Вольф, который вел войну наподобие современных Вейлеров, приказал окружить дом, в котором находились 200 федератов; последние были схвачены и перебиты.

В парке Нейи пули сыпались градом со знакомым всем шумом деревьев в летнюю грозу. Иллюзия была такова, что в воздухе чувствовалась сырость, хотя мы прекрасно знали, что это картечь.

Баррикаду Пейронне, расположенную близ дома, где находился Домбровский со своим штабом, версальская артиллерия в течение нескольких ночей положительно затопляла артиллерийским огнем. Казалось, земля дрожала и небо извергало целый океан пламени.

Однажды ночью, когда товарищи настояли, чтобы я пошла отдохнуть, я, проходя мимо баррикады, заметила давно покинутую протестантскую церковь с разбитым органом (впрочем, только две или три клавиши не звучали). Я была совсем увлечена игрой, как вдруг передо мной вырос капитан с тремя или четырьмя свирепого вида федератами.

– Как, – сказал он мне, – так это вы привлекаете гранаты на баррикаду? Я шел сюда расстрелять того, кто это делает!

Так закончилась моя попытка музыкального аккомпанемента пляске бомб.

В парке близ некоторых домов валялись брошенные фортепиано; некоторые, несмотря на сырость, были еще в хорошем состоянии. Я никак не могла понять, почему их предпочли вынести во двор, а не оставили дома.

Баррикада в Нейи была вся изрешечена гранатами; вид раненых там был ужасен: встречались люди с оторванными до самой спины руками, так что лопатки торчали наружу, другие – с пробитой грудью, третьи – с оторванными челюстями. Им делали перевязку, не надеясь спасти их. Те, кто еще могли говорить, умирали с возгласом: «Да здравствует Коммуна!»

Таких ужасных ран я никогда еще не видела.

В некоторых пунктах Нейи версальцы подходили так близко к нашим линиям, что с поста Анри Пласа, например, можно было слышать их голоса.

Наши женщины, Фернандец, Данги и Мариани, устроили вместе со мной летучий лазарет близ баррикады Пейронне, напротив дома Главного штаба; легкораненые оставались там, раненные тяжело переводились в другие госпитали, в зависимости от решения врачей; во всяком случае, первая перевязка спасла жизнь не одному человеку.

Как всегда и везде, к трагическому примешивалось здесь немало смешного.

Один крестьянин из Нейи посадил на своих грядах дыни, причем все время сторожил свои бахчи, как будто он мог своим телом защитить их от гранат; пришлось увести его силой, а парники разрушить (тем более что стекла их были уже разбиты), чтобы он не вернулся к своим дыням. Любители посмеяться рассказывали также, как несколько агентов из Версаля были посланы Тьером в Париж, где они должны были встретиться в определенном месте для организации заговора. Они должны были проникнуть в столицу через сточные трубы, но плохо рассчитали, и некоторые из них, застряв, как крысы, в слишком узком выходе из трубы, вынуждены были невольно открыть неприятелю свое местопребывание и просить его вытащить их оттуда; таким образом заговор был раскрыт.

Другие агенты пытались посеять вражду между Центральным комитетом и Коммуной, но показали себя при этом такими низкими льстецами, что выдали себя с головой.

Надо всем этим смеялись и во время перерывов в перестрелке, и под дождем пуль и гранат.

Ворота Майо все еще держались, защищаемые маленькой группкой удивительных артиллеристов; здесь у орудий можно было встретить стариков, юношей, а иной раз и детей.

Утром 9 апреля стоявшему у орудия матросу по имени Ферилок снарядом вырвало живот. История сохранила его имя.

Сохранилось также имя Краона. Другие остались неизвестными. Но разве в именах дело? Коммуна – вот их общее имя, за которое будут отомщены легионы павших!

Как образы сновидения, проходят передо мной батальоны Коммуны: проходят «мстители Флуранса» гордой походкой мятежников; зуавы Коммуны; федераты-разведчики, похожие на испанских гверильясов[131] и всегда готовые на любое героическое дело; рота «отчаянных», которые с такой отвагой перескакивали из траншеи в траншею и шли все вперед и вперед; тюркосы Коммуны; стрелки Монмартра во главе с Жонсулем и много, много других.

Все это были храбрецы с нежным сердцем, которых Версаль называл, однако, бандитами; прах их рассеян по ветру, кости их пожраны негашеной известью, а между тем они-то и были Коммуной, эти призраки майских дней.

В армии Коммуны были также маркитантки, санитарки, женщины-солдаты; их постигла та же участь.

Сохранились имена только некоторых из них: Лашез, маркитантка 66-го батальона; Викторина Руши из отряда тюркосов Коммуны; маркитантка «отчаянных» и сестры милосердия Коммуны: Мариани, Данге, Фернандец, Пулен, Картье.

Женщины – члены наблюдательных комитетов: Пуарье, Экскофон, Блен.

Участницы Кордери[132] и деятельницы народных школ: Ле-мель, Дмитриева[133], Лелу.

Организаторши народного образования до борьбы в самом Париже, где они проявили себя героинями: Лео, Жаклар[134], Перье, Реклю, Саниа[135].

Все они входили в армию Коммуны: их тоже были легионы.

Семнадцатого мая, окружив форт Ванв, версальцы открыли огонь с Банье – между двух баррикад. В ночь на 16-е, в Нейи была жестокая артиллерийская схватка, но от Сент-Уана до Пуен-дю-Жура и от Пуен-дю-Жура до Берси армии Коммуны все еще продолжали держаться.

Держались и ворота Майо; не отступал и Домбровский.

Члены Коммуны – Паскаль Груссе, Ферре, Дерер, Ранвье – часто приходили туда. Они были так храбры, что им невольно прощали их излишнее великодушие.

Армия Коммуны была так малочисленна, что всюду попадались одни и те же лица. Что за беда? Борьба все же шла!

Несмотря на все заботы Коммуны, можно было встретить еще страшную нищету. Кое-где (например, на улице Перголез) дети подбирали снаряды и продавали их за несколько су иностранцам. Одни из них – без роду и племени – пребывали в неведении, что их может приютить Коммуна; другие же это делали ради своих близких. У малышей бывали обожжены руки и брови, хорошо еще, что с ними не случалось чего-либо худшего! Время от времени они отправлялись развлекаться в театр Гиньоль, который на улице Этуаль держался до конца мая. Потом одна женщина привела их в ратушу.

IX

Последние дни свободы

Федераты были героями. Но у этих героев были свои слабости, часто гибельные по своим последствиям.

Несмотря на декрет, предоставивший рабочим союзам право воспользоваться покинутыми мастерскими, дома хозяев-дезертиров почему-то не были тронуты; мало того, на некоторых улицах была поставлена даже охрана, совершенно так же, как у банков, так что часть этих трусов, бежавших из Парижа при первой опасности, стала возвращаться из провинции и даже из Версаля. Брань по адресу Коммуны не сходила с их уст, и они охотно оказывали гостеприимство правительственным шпионам. В скором времени эти шпионы наводнили Париж.

Некоторые из них, избравшие своим пристанищем дома терпимости, вынудили комиссаров Коммуны производить в последних обыски. Однако благодаря пособничеству обитательниц этих домов не удалось обнаружить ни одного шпиона; зато полицейские комиссары подвергались самым грязным клеветническим обвинениям.

Несколько постановлений Коммуны было приведено в исполнение. Была, например, низвергнута Вандомская колонна, но осколки ее сохранились, так что впоследствии ее восстановили, для того чтобы бронзовая громада продолжала гипнотизировать молодежь культом войны и деспотизма.

Правда, вырезанные на колонне даты кровавых гекатомб могли бы несколько охладить «роковую привлекательность» памятника.

Эшафот был предан сожжению по приговору общественного мнения в лице комиссии, состоявшей из граждан Капелларо, Давида, Андре, Иджиеса, Доргаля, Фавра, Перье и Коллена[136].

Шестого апреля в 10 часов утра было сожжено гнусное орудие человеконенавистничества. То была совсем новенькая гильотина; теперь ее заменило много других, еще более новых. От частого употребления, какое она получила теперь, машина изнашивается больше, чем когда-либо. Четыре проклятые плиты тоже заняли прежнее место…

Отовсюду в Коммуну притекали выражения симпатий, но все еще только на словах, так что уполномоченный по внешним сношениям Паскаль Груссэ имел полное основание взывать в своем манифесте к большим городам Франции:

Большие города! Прошло время деклараций: настало время действовать, теперь слово за орудиями.

Довольно платонических симпатий! У вас есть ружья и снаряды – к оружию же! Восстаньте, города Франции!

Париж смотрит на вас. Париж ждет, чтобы ваше кольцо сомкнулось вокруг подлых насильников, бомбардирующих его, и не дало им возможности избежать заслуженной ими кары.

Париж исполнит свой долг и исполнит его до конца. Но не забывайте и вы его, Лион, Марсель, Лилль, Тулуза, Нант, Бордо и другие.

Если Париж падет за свободу всего мира, история будет иметь право сказать, что он был раздавлен потому, что вы допустили это.

Послание Груссэ не дошло по назначению, ибо лишь циркуляры версальского правительства пересылались в провинцию. Что же касается корреспонденции, отправляемой из провинции в Париж, то ее пересылали в Версаль, где она заполняла «галерею битв» королевского замка.

Несмотря на все мужество провинциальных уполномоченных Парижа, в том числе и неутомимой Полины Менк, парижские депеши похищались из почтамтов и направлялись в Версаль, а отдельные нарочные, посланные с депешами, никогда не возвращались.

X

Дело обмена Бланки на архиепископа и других заложников

Так как несколько биографических заметок о Бланки были уже напечатаны, то я ограничусь здесь только немногими строками.

В первый раз Бланки был приговорен к пожизненному заключению за попытку произвести восстание 12 мая 1839 года; он отбывал наказание в тюрьме Мон-Сен-Мишель с некоторыми из своих боевых товарищей, пока Республика не освободила его 24 февраля 1848 года.

На трусливые обвинения, посыпавшиеся на него вскоре после этого со стороны тех, которые боялись его проницательности, он ограничился таким ответом:

Кто испил такую глубокую чашу горести, какую испил я? Целый год длилась агония любимой женщины, которая угасала вдали от меня в отчаянии, и целых четыре года провел я потом в одиночестве камеры, где перед моими глазами всегда стоял призрак той, которой больше не было.

В дантовском Аде такое наказание было придумано только для меня одного.

Я вышел оттуда седым, с разбитыми головой и сердцем, и вот меня, печальную развалину, которая влачит по улицам свое израненное сердце под изношенными отрепьями, меня поносят именем «продажного», в то время как лакеи Луи-Филиппа, превратившиеся в блестящих республиканских мотыльков, порхают по коврам ратуши и с высоты своей добродетели, откормленной жирными кусками, клеймят бедняка, ускользнувшего из тюрьмы их господина.

Вновь осужденному затем Бланки только революция 4 сентября открыла двери тюрьмы Бель-Иль.

После плебисцита 3 ноября он предсказывал неизбежность капитуляции.

«Развязка близка, – писал он, – и вся эта комедия с приготовлениями к обороне становится уже излишней. Перемирие и его условия, затем ужас поражения со всеми его позорными последствиями, – вот что господа из ратуши готовят Франции».

После клятв 31 октября, канонады и новых клятв пришла капитуляция. Она была объявлена 28-го.

Бланки был арестован как принимавший участие в движении 31 октября, причем выпущен был он только после амнистии; он был вновь арестован 17 марта 1871 года на юге Франции по приказанию Тьера.

Его заочно приговорили к смертной казни, несмотря на обещания правительства не подвергать преследованиям за участие в деле 31 октября.

Хотя Бланки был избран в члены Коммуны, судьба его никому не была известна, никто не знал, жив он или умер; боялись, что его уже нет в живых.

У некоторых друзей его была, впрочем, надежда купить ему свободу.

Версальское правительство, казалось, больше всего дорожило жизнью архиепископа Парижского и некоторых других священников. И вот комиссия с участием Флотта, старого товарища Бланки по тюрьме, начала дело об обмене.

Сначала Флотт посетил архиепископа в тюрьме Мазас и с его согласия приступил к приготовлениям. Это была со всех точек зрения счастливая мысль.

Было решено, что в Версаль отправится старший викарий[137] Лагард, который предложит Тьеру обменяться заложниками и вернется с ответом.

С большим тактом дело повел Риго. Риго[138] был прокурором Коммуны, скрывавшим под наружным скептицизмом весьма чувствительное сердце.

Ни ему, ни кому другому не приходило в голову, что Лагард может не вернуться.

«Хотя бы мне грозил расстрел, – говорил Флотту викарий, прощаясь с ним на версальском вокзале, – я все равно вернусь. Неужели вы допустите, что я могу оставить здесь владыку одного?»

Старший викарий вез Тьеру письмо архиепископа, длинное и обстоятельное:

ДАРБУА, АРХИЕПИСКОП ПАРИЖСКИЙ, – ТЬЕРУ, ГЛАВЕ ИСПОЛНИТЕЛЬНОЙ ВЛАСТИ

Тюрьма Мазас

Милостивый государь!

Имею честь передать Вам предложение, полученное мною вчера вечером, и прошу сделать Вас из него выводы, какие подскажут Вам Ваша мудрость и человеколюбие.

Один влиятельный человек, тесно связанный с г-ном Бланки общностью политических взглядов, а главное, узами старой и прочной дружбы, деятельно занимается вопросом об освобождении г-на Бланки; с этой целью он обратился к комиссарам, от которых это зависит, со следующим предложением:

В случае возвращения свободы г-ну Бланки немедленно будут освобождены следующие лица: архиепископ Парижский вместе со своей сестрой, г-н президент Бонжан, г-н Дегерри, настоятель церкви Мадлен, и г-н Лагард, старший викарий Парижа, тот самый, который вам передаст настоящее письмо.

Предложение это было встречено сочувственно, и меня попросили поддержать его перед Вами.

Хотя я лично заинтересован в этом деле, я все-таки осмеливаюсь рекомендовать его Вашему благосклонному вниманию в надежде, что мои мотивы покажутся Вам вполне благовидными.

Слишком многие обстоятельства способствовали обострению вражды между обеими сторонами, и вот представляется случай прийти к некоторому соглашению, к тому же касающемуся не принципов, а только лиц. Не требует ли благоразумие, чтобы мы пошли этому проекту навстречу и таким образом способствовали подготовке будущего умиротворения? Общественное мнение не поймет отказа в подобном случае.

Во время таких тяжелых кризисов, как нынешний, репрессии и расстрелы, разжигая ярость одних против других, только обостряют положение.

Позвольте Вам сказать без околичностей, что это является вопросом гуманности и заслуживает того, чтобы, при настоящем положении Парижа, Вы обратили на это предложение все Ваше внимание.

Осмелюсь ли я, г-н президент, привести Вам и последний мой довод? Тронутое таким рвением, с каким названное лицо действует в пользу г-на Бланки во имя истинной дружбы, мое сердце человека и священника не могло противостоять его настойчивым просьбам, и я взялся просить у Вас о возможно скорейшем освобождении г-на Бланки, что и делаю сейчас.

Я был бы счастлив, г-н президент, если бы то, о чем я хлопочу, не показалось бы Вам немыслимым; я бы оказал этим услугу многим лицам и моей родине.

Дарбуа, архиепископ Парижский

Флотт начинал уже беспокоиться, когда получил наконец 16 апреля следующее письмо от Лагарда:

Г-НУ ФЛОТТУ

Версаль, 17 апреля 1871 г.

Милостивый государь!

Я отправил его преосвященству архиепископу на имя начальника тюрьмы Мазас письмо, которое, надеюсь, ему уже передано и, таким образом, дошло по назначению. Теперь пишу непосредственно Вам, как Вы меня о том просили, чтобы поставить Вас в известность о новых затруднениях, возникших в нашем деле.

Я виделся уже четыре раза с лицом, которому адресовано письмо архиепископа, и должен, согласно его приказаниям, ждать еще два дня окончательного ответа.

Каков будет этот ответ? Могу Вам только сказать одно, что я сам не упустил ничего для того, чтобы ответ этот соответствовал нашим и Вашим желаниям.

При последнем свидании я надеялся уже получить этот ответ и возвратиться к Вам с доброй вестью без большого опоздания.

Были, правда, еще кое-какие затруднения, но, в общем, отношение к нашему делу казалось мне вполне благоприятным. К сожалению, письмо, опубликованное в газете «Освобождение» и ставшее известным здесь вскоре после своего выхода и после передачи моего письма, изменило это настроение, и не в нашу пользу. Состоялось совещание, решившее отсрочить решение по нашему делу, так что я получил формальное приглашение отложить мой отъезд еще на два дня: это значит, что еще не все кончено и что мне надо снова начинать свои хлопоты. Увенчаются ли они успехом, не знаю, но Вы не можете сомневаться ни в искренности моих желаний, ни в моем рвении.

Разрешите добавить, что, независимо от того, что дело касается столь важных и столь близко затрагивающих меня интересов и лиц, я был бы счастлив доказать Вам не только на словах ту признательность, которую внушают мне Ваши действия и Ваши чувства. Что бы ни случилось и каков бы ни был результат моего путешествия, у меня останутся, верьте этому, самые лучшие воспоминания о нашем знакомстве.

Соблаговолите при случае напомнить обо мне и передать мой привет Вашему другу, сопровождавшему Вас на вокзал, и примите, милостивый государь, новые уверения в моем уважении и преданности.

Э. Ф. Лагард

Этот ответ обеспокоил архиепископа больше, чем Флот-та. До того честны и наивны были люди 1871 года!

– Он вернется! – говорил Флотт.

Но архиепископ обнаруживал некоторое беспокойство: он лучше знал Тьера и Лагарда.

Несколько дней спустя Флотт попросил его написать новое письмо, которое он собирался сам отвезти в Версаль; но после первого опыта доверие к Тьеру было уже поколеблено, и потому вместо Флотта, который, как друг Бланки, мог быть задержан в Версале, туда отправился другой надежный человек[139].

Вот второе письмо архиепископа:

АРХИЕПИСКОП ПАРИЖСКИЙ – СВОЕМУ СТАРШЕМУ ВИКАРИЮ ЛАГАРДУ

Г-н Флотт, обеспокоенный замедлением в возвращении г-на Лагарда и желая сдержать перед Коммуной данное ей слово, отправляется в Версаль, чтобы поделиться своими соображениями с лицом, ведущим переговоры.

Мне остается только предложить г-ну главному викарию точно осведомить г-на Флотта о положении дела и решить вместе с ним, продолжить ли ему свое пребывание в Версале еще на 20 часов, если это абсолютно необходимо, или немедленно вернуться в Париж, если это будет признано более целесообразным.

Архиепископ Парижский

Мазас, 23 апреля 1871 г.

Подателю письма Лагард вручил следующий ответ, набросанный наспех карандашом:

Г-н Тьер все еще удерживает меня здесь, и мне остается только ждать его приказаний. Как я уже несколько раз писал владыке, тотчас же по получении каких-либо новостей я немедленно сообщу ему об этом.

Лагард

Разумеется, он так и остался в Версале и сделался, таким образом, сообщником Тьера, который хотел помешать Коммуне честным путем предупредить гибель заложников.

Бланки был арестован совсем больным у своего племянника Лакамбра; легко было предположить, что он уже умер. И вот сестра его – г-жа Антуан – обратилась к Тьеру со следующим письмом:

Г-НУ ТЬЕРУ, ГЛАВЕ ИСПОЛНИТЕЛЬНОЙ ВЛАСТИ

Г-н президент!

Пораженная уже больше двух месяцев болезнью, отнимающей у меня мои последние силы, я надеялась, однако, найти в себе достаточно сил для того, чтобы лично явиться к Вам по моему делу. Однако продолжающееся болезненное состояние принуждает меня в настоящее время от этого отказаться.

Я поручаю моему единственному сыну отправиться в Версаль и передать Вам это письмо; осмеливаюсь надеяться, г-н президент, что Вы благосклонно отнесетесь к моей просьбе.

Каковы бы ни были события, никогда во имя их не отрицались ни права человека, ни права семьи. Вот во имя этих прав я обращаюсь к Вашему чувству справедливости, чтобы узнать о состоянии здоровья моего брата, Луи-Огюста Бланки, который был арестован 17 марта с. г. совсем больным. С тех пор я не имела от него ни одного слова и страдаю от мучительного беспокойства о его здоровье, которое уже давно надломлено.

Если, г-н президент, моя просьба о свидании с братом превышает пределы того, в чем Вы могли бы мне не отказать; если Вы не в силах разрешить мне хотя бы кратковременного свидания с ним, Вы не сможете, конечно, отказать несчастной семье, от лица которой я ходатайствую перед Вами в разрешении моему брату написать Вам несколько слов, которые могли бы нас успокоить; со своей стороны и мы дали бы ему знать, что он не забыт в несчастье своими родными, которые продолжают любить его, как он того заслуживает.

Вдова Антуан, урожденная Бланки

Тьер приказал ответить, что здоровье Бланки очень плохо, хотя и не дает оснований для серьезных опасений за его жизнь, но что, несмотря на это обстоятельство и беспокойство госпожи Антуан, он вынужден категорически запретить какие бы то ни было сношения с заключенным, письменные или личные.

Флотт упорствовал в своей идее обмена. Он добился у архиепископа еще одного письма, которое и было отправлено Лагарду, главному викарию архиепископа Парижского.

Г-н Лагард по получении этого письма, в каком бы положении ни находились переговоры, ему порученные, благоволит немедленно выехать в Париж и вернуться в Мазас.

Здесь не могут понять, каким образом десяти дней может быть недостаточно правительству для решения вопроса об обмене. Замедление это нас весьма компрометирует и может иметь самые плачевные последствия.

Архиепископ Парижский

Мазас, 23 апреля 1871 г.

Лагард не вернулся.

Лично я ни на минуту не сомневалась в том, как поведет себя Тьер при этих обстоятельствах; но мысль о том, что Лагард может не вернуться, не приходила в голову ни мне, ни кому бы то ни было из нас.

В свое время доктор Нелатон оказался много благороднее этого представителя буржуазной республики. Когда один из его студентов помог Бланки в бегстве из больницы, этот доктор сам способствовал удаче побега, дав беглецу денег на дорогу. Впрочем, подобно всякой обреченной касте, буржуазия все более и более вырождается.

XI

Конец

Казалось, близится победа.

Республиканские Лиги мало-помалу отказывались от своей первоначальной нерешительности. Секции Интернационала, собравшиеся в Кордери-дю-Тампле, проявляли все большую склонность к решительным действиям.

Шестого мая федерация синдикальных камер[140] присоединилась к Коммуне; эта федерация объединяла тридцать тысяч человек.

Два парижских депутата Национального собрания, Флоке и Локруа, находившиеся в Версале, в энергичных выражениях заявляли о сложении своих полномочий.

Толен, однако, не последовал их примеру.

Теперь облик Парижа становится трагическим: погребальные колесницы с четырьмя красными знаменами по углам проходят по улицам города под звуки «Марсельезы» в сопровождении членов Коммуны и делегаций от батальонов.

По вечерам в церквах загораются огни клубов; там тоже вздымаются мощные звуки «Марсельезы», но им аккомпанирует не заглушенный похоронный бой барабанов, а орган, рокот которого потрясает гулкие своды храма.

В церкви Вожирар помещался клуб якобинцев, и их собрания под землей напоминали о подвале, в котором работал Марат[141]; дыханием 1793 года веяло в этом подземелье. В клубе «Социальной революции», помещавшемся в церкви Св. Михаила в Батиньоле, Комбо в первом заседании произнес речь (как когда-то в трибуналах Бонапарта) на ту тему, что преследования только ускоряют освобождение человечества.

Клубом церкви Св. Николая-на-Полях 1 мая была послана в Коммуну депутация, заявившая, что всякий, кто будет говорить о соглашении между Парижем и Версалем, – изменник.

Какое соглашение могло быть между вековым рабством и стремлением к свободе?

Каждый вечер в десяти или двенадцати церквах Парижа звучали мощные гимны свободе.

Я слышала, с каким восторгом об этом говорили. Особенно громко взывали к свободе женщины. Но я лично, с 3 апреля вплоть до кровавой недели, была в Париже только два раза, и то несколько часов: военная борьба захватывала меня целиком. К ней с особенной силой влекло меня, и я не старалась победить это влечение.

В первый раз мне пришлось отправиться в ратушу с поручением от Ля-Сесилиа, которому я должна была принести и ответ.

Примерно на полпути я встретила трех или четырех национальных гвардейцев, которые, осмотрев меня с ног до головы, подошли ко мне.

– Мы вас арестуем, – сказал один из них.

Очевидно, во мне было что-то подозрительное, по всей вероятности, мои короткие волосы, подобранные под шляпу на мужской манер.

– Куда желаете вы быть отведенной?

Мне послышалось даже, что они сказали: о тв еден – ным.

– В ратушу, раз вы так уже сговорчивы, что ведете арестованных, куда они хотят.

Гвардеец, задавший мне вопрос, покраснел от гнева.

– Ну, это мы еще посмотрим! – сказал он.

Мы отправились в путь, причем они все время внимательно наблюдали за мной, а я сохраняла важный вид, в глубине души забавляясь всем этим происшествием.

Перед решеткой тот, который уже со мной говорил, спросил меня:

– Кстати, как ваше имя?

Я назвала себя.

– Это невозможно, – сказали они все трое, – мы ее никогда не видали, но она, конечно, не станет так обуваться!

Смотрю – на мне сапоги; утром я позабыла сменить их на ботинки, и они выглядывали из-под моего платья.

Пусть так! Все-таки это была я.

Поблагодарив их за их доброе мнение обо мне, я все же сумела убедить их, что оно не совсем правильно. У меня было достаточно документов, чтобы у них не было ни малейшего сомнения на этот счет. А ведь они приняли меня за переодетого женщиной мужчину – из-за сапог, которые производили странное впечатление на городских тротуарах.

В другой раз, – не помню уже, где это было: в ратуше или префектуре, – я встретила выходящих оттуда со слезами на глазах проституток: их не допустили к уходу за ранеными, так как члены Коммуны желали, чтобы перевязывали раненых исключительно чистые руки.

Они поведали мне о своем горе. У кого же, как не у них, было больше прав ухаживать за ранеными: не им ли, несчастным жертвам старого мира, принадлежало почетное право отдать свою жизнь за лучшее будущее!

Я обещала им, что их справедливая просьба будет уважена и что им дадут это право.

Не помню, что я уже говорила в их защиту, но горе этих несчастных поразило меня в самое сердце, так что я нашла слова, дошедшие до других сердец. Женщины были направлены в один из женских комитетов, члены которого были настолько благородны, что приняли их самым радушным образом.

Известие это так обрадовало их, что у них снова выступили слезы, но на этот раз от радости. Словно дети, они тотчас же хотели надеть красные пояса, и я поделила между ними свой, как могла.

– Мы никогда не заставим Коммуну краснеть за нас, – сказали они мне.

Это была правда. Они были убиты во время майской недели; единственная оставшаяся в живых, с которой я увиделась в тюрьме де Шантье, рассказала мне, что двух из них прикончили ружейными прикладами в тот момент, когда они подавали помощь раненым.

В ту минуту, когда мы расставались, – они, чтобы отправиться в свой монмартрский лазарет, я же, чтобы вернуться в Мон-Руж к Ля-Сесилиа, – передо мной очутился неведомо кем брошенный сверток в бумаге: это был красный шарф, присланный мне взамен моего.

Становясь все более и более пронырливыми, агенты Версаля старались сеять все новые и новые разногласия между нами; одно из них возникло в Коммуне по поводу некоего де Монто[142], предателя, проникшего в один из наших штабов; он опубликовал сообщение об убийстве версальскими солдатами сестры милосердия, убийстве, сопровождавшемся надругательством.

Большинство Коммуны, оскорбленное манифестом меньшинства[143], дало последнему понять, что при настоящем положении вещей надо сказать, как говорили некогда:

– Что нам до памяти потомства! Лишь бы Коммуна была спасена!

Заседание было прервано известием о катастрофе – взрыве на патронном заводе на улице Рапп. Было много убитых и раненых, четыре разрушенных дома, и конечно, если бы пожарные с опасностью для жизни своевременно не извлекли из пламени фургоны с патронами, бедствие этим не ограничилось бы.

Первой мыслью всех было – измена; говорили, что это месть за Вандомскую колонну. Четыре человека, в том числе один артиллерист, были арестованы. Комитет общественного спасения объявил, что дело будет расследовано; но эти грозные прокуроры Коммуны не привыкли судить без достаточного количества улик, и дело так и кончилось ничем…

Возможно, что действительно месть за Вандомскую колонну была причиной катастрофы; но какая жестокая месть: гора трупов – за бронзовую колонну.

Несколько дней спустя одна женщина (так и оставшаяся неизвестной) переслала в полицейскую префектуру письмо, найденное ею в вагоне 1-го класса по пути из Версаля в Париж. По ее рассказам, сидевший напротив нее пассажир показался ей очень взволнованным. Проезжая мимо укреплений Парижа и услышав стук ружейных прикладов, этот человек бросил под скамейку пакет с бумагами, в котором она и нашла следующее письмо:

Главный штаб

национальной гвардии

Версаль, 16 мая 1871 г.

Милостивый государь!

Вторая часть сообщенного Вами плана должна быть выполнена 19 сего мая, в три часа утра; примите все необходимые меры предосторожности, чтобы на этот раз все прошло гладко.

Чтобы помочь Вам, мы условились с одним начальником патронного завода, что он будет взорван 17 числа.

Хорошенько перечитайте инструкцию в той части, которая касается Вас как руководителя данного дела.

Следите неусыпно за Ля-Мюетт.

Начальник Главного штаба полковник Ш. Корбон

На Ваш текущий счет в Лондоне сделан второй взнос.

За подписью стояла голубая печать со словами: «Главный штаб национальной гвардии».

События не позволили проверить, не было ли это письмо специально сочинено в Версале, чтобы направить подозрения по ложному следу, – таинственные женщины, которые присылают письма или находят их, никогда не внушали доверия Коммуне, – но несомненно одно: что преступление было делом рук реакции.

Могло ли оно, однако, прикрыть горькую правду знаменитого четверостишия, которое на несколько часов превратило колонну в позорный столб:

Стрелок на этом пьедестале,

Ты кровь, пролитую тобой,

Здесь мог бы выпить в час любой,

Когда бы капли не стекали…

Манифест мэрии XVIII округа содержал точное изложение положения вещей. Да, необходимо было победить, и победить быстро! Победа зависела от быстроты действий…

То, что предсказывал манифест, случилось. Настали времена, худшие, чем июнь или декабрь; причиной тому, кроме роковых случайностей и предательства буржуазии, явилось также недостаточное понимание руководителями армии Коммуны характера борющихся сторон и обстоятельств борьбы.

В момент кризиса все могло пригодиться – и регулярная дисциплинированная армия, как понимал ее Россель, и революционные дружины, как представлял их себе Делеклюз; фанатики свободы во имя победы с радостью подчинились бы железной дисциплине: необходимы были обе армии – одна из стали, другая из пламени.

Россель не понимал духа революционной армии: он знал лишь регулярные войска.

Гражданские же делегаты по военным делам усвоили только общий энтузиазм борьбы и сами шли впереди, подставляя грудь ударам и прямо держа голову под градом пуль. Конечно, это было прекрасно, но против таких врагов, как версальцы, необходимо было обладать и тем и другим качеством.

Правда, Домбровскому порой удавалось и то, и другое!

В одном из приказов по армии Россель писал следующее:

Воспрещается прерывать огонь во время боя, даже если бы неприятель поднял вверх приклады и выкинул белый флаг парламентера.

Под страхом смертной казни воспрещается продолжать огонь после отдачи приказа об его прекращении или идти вперед, когда приказано остановиться. Беглецы или отставшие будут изрублены кавалерией, а если их окажется слишком много, будут обстреляны из орудий.

Во время боя командующие могут делать все, что найдут нужным, чтобы заставить офицеров и солдат, находящихся под их начальством, идти вперед и подчиняться приказам.

Если бы подобный приказ был редактирован несколько иначе, так, чтобы из него явствовало, что все это необходимо для победы, – те, кто были оскорблены его резкостью, беспрекословно приняли бы его к исполнению. Пусть революционеры не бывают беглецами, но так как версальская армия подавляла численностью, то против нее требовалось соединение тактики и пыла.

У Коммуны совершенно не было кавалерии, только несколько офицеров имели верховых лошадей. Лошади служили лишь для перевозки орудий и т. п. А между тем преимущество всегда на стороне атакующего. Россель, привыкший к дисциплине регулярной армии, обвинил Коммуну в слабости, когда та смягчила один из его приказов. Он оставил свой пост, не объяснившись толком, и в припадке гнева потребовал для себя камеры в Мазасе.

Впрочем, с помощью своего друга Шарля Жирардена он бежал из ратуши, решившись на это тем легче, что Коммуна сама, по-видимому, предпочитала такой исход.

Во всяком случае, это была чувствительная потеря для нас. Об этом достаточно ярко говорит тот факт, что версальцы расстреляли Росселя.

Гражданский делегат по военным делам Делеклюз, старик с душой юноши, восклицал в своем манифесте:

Положение трудное, вы это знаете; жестокая война, которую ведут против вас феодальные заговорщики в союзе с обломками павших монархий, стоила нам уже немало благородной крови, немало горестных потерь, которые я не перестану оплакивать. И все-таки, когда я представляю себе то прекрасное будущее, которое ожидает наших детей, – хотя бы нам самим не суждено было пожать то, что мы посеяли, – я не могу не приветствовать с восторгом революцию 18 марта, открывшую перед Францией и Европой такие перспективы, о которых никто из нас три месяца тому назад не смел и мечтать.

Итак, граждане, в ряды! Будьте стойкими перед лицом врага!

Наши бастионы так же крепки, как ваши руки, как ваши сердца. Вместе с тем вы знаете, что сражаетесь за свободу и социальное равенство, так долго ускользавшее от вас. И если теперь вы подставили вашу грудь под пули и гранаты, зато награда, которая ожидает вас, есть освобождение Франции и всего мира, безопасность вашего очага, ваших жен и детей.

И вы победите! Мир, который взирает на вас и рукоплещет вашим благородным усилиям, готовится приветствовать ваше торжество, которое будет торжеством всех народов.

Да здравствует Всемирная Республика!

Да здравствует Коммуна!

Гражданский делегат по военным делам

Делеклюз

Париж, 10 мая 1871 г.

Спешили идти дальше, хотя все еще было впереди.

Освобождение Нурри[144] было решено в первые дни; он так и не вернулся.

Дом Тьера был разрушен и покрыл мусором и крысиными гнездами всю площадь Сен-Жоржа. Вместо этого дома «маленький человек» получил впоследствии целый дворец.

Но не в этих личных вопросах было дело. Теперь мы ближе, чем когда-либо, к новому миру. Но если в период роста растения задерживается раскрытие бутона – прекрасный цветок может погибнуть.

В домах дезертиров и в домах терпимости самого низкого пошиба скрывались переодетые агенты Версаля. Требованием удостоверения личности думали помешать доступу их в Париж. Но один за другим, как капля за каплей, они просачивались в столицу.

Одиннадцатого мая Тьер просил у напуганного и рассвирепевшего Собрания еще одной недели срока для окончательной ликвидации восстания.

Заговор трехцветных нарукавников был раскрыт, но другие так и остались неизвестными.

Так как Версаль не мог купить людей неподкупных, он начал проводить своих агентов всюду, где они могли узнать и выдать какой-нибудь пароль или приоткрыть какую-либо дверку.

Кто-то внушил им нелепый план попытаться подкупить полуторамиллионной взяткой Домбровского. Последний тотчас же сообщил об этом Комитету общественного спасения.

Прямо непостижимо, как могли версальцы рассчитывать на него! Домбровский, вождь недавнего польского восстания, выдерживавший почти целый год натиск русской армии, потом участвовавший в войне на Кавказе и доказавший на посту генерала вогезской армии, что он совершенно не способен быть предателем, – Домбровский не мог, конечно, служить реакции!

А версальцы то подвигались вперед, то, казалось, отдавали завоеванную позицию. Отважная мышь высовывала голову и жестоко кусала кошку, которой приходилось отступать.

На 21 мая вечером был назначен концерт в пользу жертв гражданской войны – вдов, сирот и раненных в бою федератов.

Численность и таланты исполнителей делали подобные концерты настоящими триумфами искусства. Агар[145] декламировала на них отрывки из поэмы «Возмездие» Виктора Гюго. Она же пела «Марсельезу» столь мощным голосом, что версальцы называли это р ев ом.

В воскресенье 21 мая длинный ряд объявленных исполнителей обещал целый поток гармонии, и чуть не с утра места были переполнены жаждущими послушать концерт; однако сердца сжимались в предчувствии близкой измены.

Около пяти часов на эстраду поднялся офицер Генерального штаба Коммуны и заявил:

– Граждане! Тьер обещал вступить вчера в Париж. Он не вступил и не вступит. В ближайшее воскресенье, двадцать восьмого, я приглашаю вас сюда на наш концерт в пользу вдов и сирот войны.

Раздались бешеные рукоплескания.

А в это самое время передовые части версальской армии уже вступали в Париж через ворота Сен-Клу…

Предатель – бывший офицер морской службы по имени Дюкатель, тогда еще не имевший определенных занятий, – бродил и высматривал плохо укрепленные места парижской линии обороны, конечно, с целью указать их версальцам; он знал и не сомневался, что найдет такие места, – ведь у нас было так мало людей. И вот он заметил, что ворота Сен-Клу оставлены совсем без защиты. Белым платком подал он сигнал одному из постов армии порядка.

В ту же минуту появился какой-то морской офицер, версальские батареи прекратили огонь, и солдаты небольшими взводами стали проникать в Париж.

В городе сразу же заметили прекращение канонады: ухо так привыкло к ее гулу, что она слышалась, как многим казалось, даже несколько недель после поражения. Наконец заметили, что огонь прекратился. Одним это показалось приятным предзнаменованием, другим же, наоборот, – подозрительным.

Из Мон-Валерьена Тьер, Мак-Магон и адмирал Потюо рассылали повсюду следующую телеграмму:

21 мая, 7 час. вечера

Ворота Сен-Клу рухнули под огнем наших орудий. Генерал Дуэ устремился туда и входит в настоящую минуту в Париж во главе своих войск.

Корпуса генералов Ладмиро и Кленшана готовятся последовать за ним.

А. Тьер

В ту ночь благодаря предательству 25 тысяч версальцев без боя расположились в Париже.

Часть четвертая

Гекатомба

I

Борьба в Париже – резня

Незадолго до вступления в Париж 25 тысяч солдат генерала Дуэ член Коммуны Лефрансэ во время обхода линии обороны был поражен заброшенностью и безлюдием ворот Сен-Клу.

Но если бы не предатель Дюкатель, версальцы не захватили бы этих ворот, так как граф де Бофор[146] указывал Тьеру на Мон-Руж, Ванв и Вожирар как на пункты наименее защищенные.

Лефрансэ послал Делеклюзу предупреждение, которое тот, однако, не получил вовремя. Домбровский, предупрежденный, в свою очередь, батальоном федератов, послал добровольцев, которые на время было остановили наступление версальцев, убив у них офицера, переходившего набережную.

Те, кто считал, что сражение, хотя и с запозданием, все-таки еще можно будет дать, говорили друг другу:

– Париж победит или, во всяком случае, умрет непобежденным! Так было с Карфагеном, Нуманцией[147], Москвой, – так будет и с нами.

Домбровский послал на Монмартр одного из своих федератов и с ним трех женщин – Данге, Мариани и меня. Мы должны были постараться пройти туда и торопить с организацией обороны.

Не знаю, который был час; ночь была тихая и прекрасная. Что значил час? Теперь надо было постараться, чтобы революция, хотя бы ей пришлось умереть, не была побеждена.

Между тем в Коммуне усиливалось взаимное подозрение. Когда Билльорэ[148] явился туда с депешей от Домбровского, там судили Клюзере, обвиняя его в небрежности, – как будто было время для пререканий.

Заседание окончилось, Клюзере оправдан. Теперь все озабочены только одним – обороной Парижа.

Письмо Домбровского было исчерпывающе ясным:

ДОМБРОВСКИЙ – ВОЕННОЙ КОМИССИИ И КОМИТЕТУ ОБЩЕСТВЕННОГО СПАСЕНИЯ

Версальцы вошли через ворота Сен-Клу.

Принимаю меры, чтобы отбросить их. Если можете прислать подкрепления, – отвечаю за все.

Домбровский

Комитет общественного спасения собрался в ратуше. Здесь наскоро были отданы первые распоряжения; каждый предлагал себя и всю свою отвагу.

Резня началась среди глубокой тишины. Асси[149], возвращаясь с Ля-Мюетт, на улице Бетховена увидел людей, которые лежали на земле и, казалось, спали. Ночь была светлая. Асси узнал федератов и хотел подъехать ближе, чтобы разбудить их, но лошадь его поскользнулась в луже крови. Люди, казавшиеся спящими, на самом деле были мертвы; версальцами был перебит здесь целый пост.

Разве официальная газета версальского правительства своими подстрекательствами не толкала на подобные убийства?

Вспомним хотя бы следующие строки:

«Не надо пленных! Если в толпе окажется честный человек, действительно насильно вовлеченный в мятеж, вы его узнаете среди прочих: в такой среде честный человек должен быть окружен ореолом. Предоставьте нашим храбрым солдатам свободу мести за убитых товарищей: в пылу сражения они сделают то, чего на следующий день хладнокровно выполнить не захотят».

Этими словами было сказано все. Солдат убеждали, что они должны мстить за товарищей. Тем, кто возвращался из прусского плена, говорили, что Коммуна в стачке с пруссаками. Солдаты верили и жаждали крови.

Для того чтобы армия не подняла приклады вверх, как 18 марта, пустили в ход старое средство: солдат одурманили смесью алкоголя, пороха и грубой лжи; к старой басне о солдате, распиленном будто бы между двух досок, добавили еще какую-то столь же неправдоподобную историю.

Париж, этот проклятый город, грезивший о счастье всего мира, город, где «бандиты» Центрального комитета и Коммуны, где «чудовища» Комитетов общественного спасения и безопасности только и думали о том, как бы пожертвовать собственными жизнями ради всеобщего блага, этот город был выше понимания буржуазии, эгоизм которой превосходит даже эгоизм феодалов. Этот класс сумел продержаться на известной высоте всего какое-нибудь полстолетие после 1789 года: Делеклюз и Дижон были его последними великими представителями, напоминавшими деятелей Конвента.

Энергичные коммунары – каждый на своем посту.

Теперь, когда тяжелое бремя власти спало с их плеч, фетишизм легальности, наконец, уничтожен сознанием долга: добиться победы или умереть. Вечные иллюзии, вечная подозрительность рассеялись наконец перед величием событий. Свобода вновь обретена ими. Люди Коммуны вновь стали сами собой. Каждый проявлял себя без ложной скромности, без тщеславной узости.

Быть может, Париж устоит? Кто знает!

Десять орудий форта Майо, не прекращавшие пальбы вот уже шесть недель, все еще стреляли, и, как всегда, артиллерист, падавший мертвым у орудия, заменялся другим, который спешил занять его место.

Больше двух человек у орудия одновременно не было никогда.

Моряк по имени Краон, умирая, все еще держал в руках запалы от обоих орудий, по одному в каждой руке.

Имена почти всех героев, погибших в этом месте, остались неизвестными.

Все они будут отомщены в тот день, когда придет час великой борьбы и поднимется восстание во всем мире.

На заре 22 мая был взят Ля-Мюетт. Армия, почти окружившая Париж, соединилась с теми 25 тысячами, которые проскользнули в город ночью.

События этих дней громоздятся в памяти, как будто в несколько суток мы прожили тысячелетие.

Слышится набат: в Париже звонят во все колокола. Федераты стекаются с окраин в центр, к ним уже долетели вести о вторжении версальцев. Хотя наблюдательная вышка Триумфальной арки опровергает это известие, но мысль о необходимости защищать Париж овладевает всеми.

К трем часам утра Домбровский приходит в Комитет общественного спасения. Он слышит обвинения, но не сразу понимает, в чем дело; наконец догадывается:

– Как, – восклицает он, – м е н я могли принять за изменника?

Присутствующие успокаивают его, со всех сторон протягивают к нему руки.

Дерер, приставленный к нему, как Жоаннар к Ля-Сесилиа и Лео Мелье[150] к Вроблевскому, благоразумно утаил от него факт возникновения этих злостных подозрений.

Домбровский видит, что доверие к нему еще сохранилось, но уже поздно: удар нанесен, – Домбровский будет искать смерти.

В мэрии Монмартра Ля-Сесилиа, бледный, готовый пожертвовать всем для борьбы до конца, старается спешно организовать оборону.

Там же собираемся и мы, члены наблюдательного комитета, старый Луи Моро, Шевале и др.

С Луи Моро и другими мы сговариваемся произвести взрыв холма, когда войдут версальцы, ибо мы чувствуем уже, что они войдут. И все-таки мы повторяем: Париж победит. В чем мы, во всяком случае, уверены, так это в том, что будем защищаться до конца, до последней капли крови.

У дверей мэрии к нам присоединяются федераты 61-го батальона.

– Пойдемте, – говорят они мне, – мы идем умирать; вы были с нами в первый день, вы должны быть с нами и в последний.

Тогда я беру слово со старого Моро, что холм будет взорван, и отправляюсь с отрядом 61-го батальона на кладбище Монмартра, где мы и располагаемся. Хотя нас очень мало, мы собираемся держаться, и держаться долго.

Кое-где на стенах мы делаем руками зазубрины.

Гранаты взрывают землю, падая все чаще и чаще.

Кто-то говорит, что мы служим главной мишенью для нашей артиллерии, расположенной на холме, которая, не будучи достаточно дальнобойна, бьет по своим же, а не по неприятелю. Семнадцатого мая было действительно установлено, что место для батарей было выбрано неудачно, и целое утро, несомненно по этой причине, ею не пользовались.

Почти все раненые федераты были, увы, жертвой этой батареи. Мы предупредили ее об этом, когда отправляли раненых в лазареты.

Наступила ночь. Мы были горсточкой готовых на все людей.

Иногда гранаты падали через определенные промежутки времени. Это напоминало тиканье часов, часов смерти.

В эту светлую, напоенную ароматом цветов ночь мрамор памятников казался живым.

Несколько раз мы ходили на разведку: гранаты «тикали» по-прежнему, но другие снаряды нарушали темп и ритм…

Я хотела вернуться одна, но вдруг совсем рядом со мной упала граната, покрыв меня цветами, сорванными ею с ветвей, – это было близ могилы Мюрже[151]. Белое изваяние фигуры, бросающей на могилу мраморные цветы, производило чарующее впечатление. Часть моих цветов я бросила на могилу Мюрже, остальные же – на могилу подруги Пулен, попавшуюся мне на пути.

Когда я вернулась к товарищам, находившимся близ могилы с бронзовой статуей Кавеньяка[152], они мне сказали:

– Теперь вы больше никуда не пойдете.

Я осталась с ними… Из окон соседних домов раздалось несколько выстрелов.

Как будто наступал день. Еще несколько наших ранены гранатами. Наша горсть все уменьшается, а между тем начинается атака; надо бежать за подкреплением. Спрашивают: кто пойдет? А я уже далеко, я уже вылезла через отверстие в стене. Как можно мчаться с такой быстротой! Но мне кажется, что я бегу все-таки слишком долго. Вот, наконец, и мэрия Монмартра.

На площади я вижу какого-то молодого человека, который плачет, что его не хотят взять в армию; у него нет никаких бумаг, ничего… Он принимается мне рассказывать об этом, но у меня нет времени.

– Идемте, – говорю я ему и вхожу к Ля-Сесилиа.

Я требую у него подкреплений и подвожу к нему молодого человека, который говорит, что он студент, что он еще не был в бою и хочет сражаться.

Ля-Сесилиа смотрит на него: впечатление благоприятное.

– Ступайте! – говорит он.

И вот с подкреплением в 50 человек мы бежим на кладбище. Молодой человек с нами – он счастлив. Впереди рядом со мной идет Баруа; пули сыплются градом – скорей, скорей; на кладбище идет бой. Мы пролезаем через отверстие и находим на месте лишь 15 человек. Из новых пятидесяти скоро остается почти столько же, убит и наш молодой человек. Нас становится все меньше и меньше; мы отступаем к баррикадам, которые все еще держатся.

Проходят женщины с красными знаменами впереди: у них собственная баррикада на площади Бланш. Тут Елизавета Дмитриева, Лемель, Мальвина Пулен, Бланш Лефевр, Экскофон. Андрэ Лео была на баррикадах Батиньоля. Более 10 000 женщин, группами и поодиночке, сражались в майские дни за свободу.

Я была на баррикаде, преграждавшей доступ к шоссе Клиньянкур. Там-то меня навестила Бланш Лефевр.

Я захотела предложить ей чашку кофе, для чего грозным тоном приказала открыть двери кафе, торговавшего близ баррикады. Хозяин сначала перепугался, но услышав наш смех, принял нас довольно любезно. Кафе после нашего ухода мы позволили ему запереть, раз он уже так боялся.

Мы крепко обнялись с Бланш Лефевр, и она вернулась к своей баррикаде.

Через короткое время проехал верхом Домбровский со своими офицерами.

– Мы погибли! – сказал он мне.

– Нет, – отвечала я ему.

Он протянул мне обе руки; это был последний раз, что я видела его живым.

Он был смертельно ранен в нескольких шагах от этого места; нас было еще семь человек на баррикаде, когда мы снова увидели его, но на этот раз уже на носилках, еле живым: его несли в Ларибуазьер, где он и умер.

Скоро вместо семи нас осталось только трое.

Высокий брюнет, капитан национальной гвардии, сохраняя полное спокойствие перед лицом смерти, говорил мне о своем сыне, мальчике 12 лет, которому хотел на память оставить саблю:

– Вы ее передадите ему.

Как будто можно было надеяться, что кто-нибудь из нас выживет!

Мы разместились так, чтобы втроем защищать всю баррикаду: я посредине, двое других – по бокам.

Второй мой товарищ был коренастый, широкоплечий, белокурый и голубоглазый малый. Он был очень похож на Пулуена, дядю госпожи Эд, но то был не он.

Этот бретонец был уже иного склада, чем вандейцы Шаретта. Проникшись новой верой, он защищал ее с тем же пылом, с каким, без сомнения, сражался за свою старую веру.

На его бледном лице была та же улыбка дикаря, какая играла на лице негра с форта Исси, когда тот обнажал свои белые волчьи клыки. С обоими мне никогда впоследствии не пришлось встретиться.

Никто бы не поверил, что нас было так мало – всего трое. Но мы все-таки держались. Вдруг появляются национальные гвардейцы и приближаются к нам. Мы прекращаем огонь.

Я кричу им:

– Сюда, нас только трое!

В то же мгновение я чувствую, что меня кто-то хватает, поднимает и бросает в траншею за баррикадой, как будто желая прикончить.

Действительно, я была недалека от смерти. Ибо то были версальцы, переодетые в форму национальных гвардейцев.

Я чувствую себя несколько оглушенной, но невредимой; поднимаюсь – вокруг никого, мои два товарища исчезли. Версальцы обыскивают соседние дома; я спешу уйти в другое место, чувствуя, что все потеряно. В мозгу моем вырисовывается лишь один способ, возможный задержать врага, и я кричу:

– Огонь им навстречу, огонь! Зажигайте дома!

У Ля-Сесилиа, однако, не было подкреплений. Сражение еще длилось; женщины, уцелевшие на площади Бланш, отступили к ближайшим баррикадам на площади Пигаль.

Только что воздвигли баррикаду позади шоссе Клиньянкур, по правую руку от Дельты; был момент, когда версальцев можно было смять между двух огней, но малопредприимчивые люди, находившиеся там, затеяли спор, и момент был упущен.

Домбровского перенесли сначала в ратушу, а затем ночью – на кладбище Пер-Лашез. На площади Бастилии тело положили у подножия колонны, и при свете факелов, образовавших над трупом огненный купол, федераты, шедшие на смерть, приветствовали мертвого героя. Утром он был погребен на кладбище Пер-Лашез, и саваном ему послужило красное знамя.

– Вот, – сказал Верморель, – тот, кого обвиняли в измене!.. Поклянемся, – прибавил он, – что выйдем отсюда только для того, чтобы умереть!

Брат покойного, офицеры его и часть солдат окружали гроб.

Батиньоль и Монмартр были уже взяты. Теперь шла уже просто резня; Элизе-Монмартр был завален трупами. Вдруг, как факелы, вспыхнули Тюильрийский дворец, Государственный совет, здания Почетного легиона и Счетной палаты.

Кто знает, так ли легко будет королям возвратиться, когда эти монархические притоны будут уничтожены!

Увы, целые тысячи королей – денежных королей – вернулись вместе с буржуазией!

Раньше знали только одного монарха: деспотизм империи казался единоличным.

Теперь у деспотизма выросли новые головы; таким он останется и впредь.

Тьер, узнав о взятии Монмартра, следуя своей обычной манере, тотчас же по телеграфу сообщил об этом провинции.

Но языки пламени, вырывавшиеся из зданий, доказывали ему, что Коммуна не умерла.

Это был час беспримерной самоотверженности, неслыханного героизма. Но это был и роковой час, час разгула репрессий. Версальцы принялись косить людей, как траву.

В то время как на кладбище Пер-Лашез отдавали последний долг Домбровскому, был разыскан скрывавшийся на одной из семи заведенных им в Париже конспиративных квартир Вейсе. Его отвели к Новому мосту, где по приказу Ферре он был публично расстрелян за попытку подкупа Домбровского. Перед смертью он произнес следующие странные слова:

– Вы ответите за мою смерть перед графом Фабрице[153].

П…, комиссар Коммуны, произнес тогда, обращаясь к толпе:

– Этот негодяй – версальский агент: он хотел подкупить наших военачальников. Так умирают предатели!

В каждом квартале, захваченном версальцами, устраивалась настоящая бойня. Жажда крови разгорелась до такой степени, что версальцы убивали даже собственных агентов, выходивших им навстречу.

Уцелевшие федераты владели еще XI округом. Члены Коммуны и Центрального комитета собрались в библиотеке мэрии. Делеклюз подымается и трагическим, похожим на шепот голосом требует, чтобы члены Коммуны, опоясавшись красными шарфами, произвели смотр батальонам. Ему рукоплещут.

И, словно отзываясь на этот призыв, батальоны, теснясь, сами начинают наполнять залу под гром орудий. Происходит такая величественная сцена, что окружающие Делеклюза люди начинают верить в возможность победы.

Ищут начальника инженерных частей. Его нет, быть может, он уже погиб.

Комитет общественного спасения будет действовать, не дожидаясь отсутствующих. Смерть все равно поджидает их. Каждый будет биться до последней капли крови.

В предместье Сент-Антуан стоят три орудия. Прилегающие улицы забаррикадированы.

На площади Шато-д’О возведена стена из булыжника, вынутого из мостовой; на ней два орудия.

Здесь командует Брюнель, на Шомонских высотах – Ранвье.

Вроблевский укрепился на Бютт-о-Кайль. Там еще надежда не потеряна.

У ворот Сен-Дени и Сент-Мартен также еще держатся федераты. Может быть, Делеклюз прав и Коммуна победит? Во всяком случае, Париж умрет непобежденным.

На лестнице, ведущей в мэрию XI округа, сидят, прижавшись друг к другу, женщины и молча шьют мешки для баррикад.

Члены комиссии безопасности собрались в зале мэрии. В момент гибели они окажутся на высоте положения.

Как и Делеклюз, Ферре, Варлен, Ж. Б. Клеман и Верморель сохраняют непоколебимую веру – конечно, в неизбежность смерти.

Ураганный обстрел несется с двух сторон. На площади Шато-д’О вихрь картечи особенно страшен. В эту грозную минуту там появляется Делеклюз.

Лиссагарэ, свидетель геройской смерти Делеклюза, следующим образом описывает эту смерть:

С Журдом, Верморелем, Тейссом[154], Жакларом и полусотней федератов он шел по направлению к Шато-д’О.

На Делеклюзе – его обычный костюм: шляпа, сюртук, черные брюки, красный шарф вокруг пояса, малозаметный, как он всегда его носил. Он шел без оружия, опираясь на трость.

Опасаясь паники на Шато-д’О, мы следовали за нашим другом, за нашим делегатом.

Некоторые из нас остановились у церкви Св. Амвросия, чтобы запастись патронами. Здесь мы встретили некоего эльзасского негоцианта, приехавшего пять дней тому назад для того, чтобы свести счеты с Национальным собранием, предавшим его родину; он возвращался из огня с простреленным бедром. Далее – раненого Лисбонна, которого поддерживали Верморель, Тейсс и Жаклар.

Верморель, в свою очередь, падает тяжело раненным; Тейсс и Жаклар поднимают его и уносят на носилках. Делеклюз пожимает раненому руку и говорит ему несколько слов утешения.

В 50 метрах от баррикады несколько гвардейцев, следовавших за Делеклюзом, ретируются, так как град снарядов преграждает им доступ к бульвару.

Солнце садилось за площадью. Делеклюз, не оборачиваясь, чтобы посмотреть, идет ли за ним кто-нибудь, подвигался вперед, не замедляя шага. Он был единственным живым существом на всем протяжении бульвара Вольтера. Дойдя до баррикады, он свернул налево и взобрался на камни.

В последний раз его строгое лицо, обрамленное короткой седой бородой, мелькнуло перед нами. Оно было обращено к смерти.

Вдруг Делеклюз исчез: он упал, сраженный пулей на площади Шато-д’О.

Несколько человек хотели поднять его – трое или четверо из них тут же упали. Оставалось подумать лишь о защите баррикады, о том, чтобы собрать ее немногочисленных защитников. Жоаннар, стоя посреди улицы, потрясал своим ружьем и, плача от гнева, кричал своим испуганным спутникам:

– Нет, вы недостойны защищать Коммуну!

Шел дождь. Мы вернулись к себе, оставив на поругание врагу, который не уважал даже самой смерти, тело нашего бедного друга.

Он не предупредил никого, когда уходил на баррикаду, никого, даже самых близких. Молча, не доверяя никому, кроме своей суровой совести, Делеклюз шел на баррикаду, как некогда монтаньяры шли на эшафот[155].

Во всех округах, захваченных версальцами, ручьями лилась кровь. Кое-где солдаты утомлялись резней и останавливались, как насытившиеся дикие звери.

Не будь репрессий с нашей стороны, резня приняла бы еще более широкие размеры.

Только декрет о заложниках, изданный нами, помешал Галлифе, Винуа и другим окончательно вырезать парижан.

Применение этого декрета заставило карательные взводы приостановить убийство пленных. До тех пор это делалось просто: взятых в плен ударами ружейных прикладов толкали к стене, около которой кучами валялись уже мертвые и умирающие, и там приканчивали их.

В Каледонии нам пришлось встретить счастливцев, которые таким образом избегли смерти.

Рошфор так передает рассказ одного своего товарища по пути (лучше сказать, по клетке, в которой их везли к антиподам):

Только что прикончили пятнадцать пленных, и наступил его черед. Его уже приставили к стене и завязали платком глаза (эти палачи умели иной раз соблюдать формы).

В таком виде он ожидал обычные двенадцать пуль и начинал уже испытывать некоторое нетерпение, как вдруг сержант снимает с его глаз роковую повязку и одновременно кричит в сторону взвода:

– Полуоборот налево!

– В чем дело? – спрашивает приговоренный.

– Дело в том, – тоном сожаления в голосе ответил лейтенант, командовавший взводом, – что Коммуна только что издала декрет, в котором заявляет, что она также будет расстреливать пленных, если мы будем продолжать это делать. Поэтому правительство распорядилось временно прекратить массовые казни.

Вот каким образом тридцати федератам была «дарована» жизнь, но, конечно, не свобода. Их отправили на понтоны, откуда мой товарищ по тюрьме вместе со мной был отправлен в Каледонию[156].

С победой версальцев массовые казни возобновились; у солдат были, как у мясников, красные от крови руки; правительству уже нечего было бояться.

Как ничтожно было число казней, совершенных Коммуной, если его сравнить с 35 000 жертв Версаля – цифрой официально признанной. На самом же деле их было не 35 000, а 100 000, а то и больше.

Узнанный батальоном, над которым он когда-то издевался, и арестованный по обвинению в сношениях с Версалем, удостоверенных многочисленными свидетелями, – граф де Бофор был расстрелян, несмотря на вмешательство маркитантки Маргариты Гиндер, по мужу Лашез, которая сделала все, что могла, чтобы спасти его. Впоследствии ее же обвинили в его смерти и даже в надругательстве над трупом. Это было как бы наказанием благородной женщине за ее старания спасти предателя.

Шодэ, арестованный уже несколько недель назад по обвинению в том, что 22 января он приказал стрелять в толпу, не был бы расстрелян, если бы зверская жестокость версальцев не удвоилась. Ему ставилась в вину следующая телеграмма к Жюлю Ферри, посланная из ратуши 22 января в 2 часа 50 минут дня:

Шодэ согласен остаться на месте, но примите возможно скорее меры к тому, чтобы очистить площадь.

Впрочем, я вам сообщаю лишь мнение Шодэ.

Камбон

Известны были также некоторые выражения самого Шодэ вроде следующего:

– Сильнейшие расстреляют более слабых и без вмешательства Версаля.

И однако до своего заключения в тюрьму он не производил особенно враждебного впечатления. Пусть же смерть его, так же, как и смерть других, как и все ужасы этих дней, падет на голову чудовищ, которые своими расправами над ничем не повинными людьми сделали репрессии с нашей стороны необходимыми.

Колодцы, каменоломни, мостовые – весь Париж был полон трупов. А сколько праха рассеяно по ветру!

Разве солдаты карательного взвода, казнившие первых заложников, эти беспощадные добровольцы, до той поры бывшие самыми кроткими людьми, разве они не кричали то один, то другой:

– Я мщу за своего отца!

– Я мщу за сына!

– Я мщу за тех, за кого некому мстить!

Когда возобновится борьба, тогда выплывут наружу воспоминания, погребенные в земле, и пролитая кровь даст богатые всходы.

Месть угнетенных! Она будет более великой, чем сама земля.

Самые нелепые легенды распространялись о поджигательницах, обливавших якобы керосином дома. Не было поджигательниц, женщины дрались как львицы и только я одна кричала:

– Жгите, жгите все перед этими чудовищами!

Не только сражавшиеся женщины, но и те несчастные матери семейств, которые считали себя в завоеванных кварталах в безопасности, расстреливались солдатами как поджигательницы. Бывало, выйдет такая женщина с какой-нибудь посудиной в руках, чтобы достать пищи для детей (например, с молочной бутылкой). Ее хватают:

– Ага, поджигательница! – и приставляют к стенке.

Малыши долго-долго ждали своих матерей.

Несколько младенцев на руках у матерей были расстреляны вместе с ними. На тротуарах рядами лежали трупы.

Казалось, убитые дети хотели сказать своим матерям: мы умрем непобежденными под пеплом Парижа.

Ратуша пылала, как факел. Пламя, раздуваемое ветром, вздымалось стеной. Мстительное пламя отражалось в ручьях крови, струившихся из-под ворот казарм, по улицам, повсюду.

Из казармы Лобо кровь двумя ручьями текла по направлению к Сене, и долго струился туда этот красный поток.

На ступенях Пантеона[157] пал Милльер с криком:

– Да здравствует человечество!

Этот крик был пророческим: теперь именно он объединяет нас.

Риго был убит на улице Гэ-Люссак, где он жил в тот момент, когда был захвачен этот квартал.

П., тот самый комиссар полиции Коммуны, который присутствовал при казни Вейссе, проходя по улице Гэ-Люссак, где после победы «порядка» царило безмолвие ужаса, поднял глаза к квартире, где жили друзья Гастона Дакосты[158]. В окне стоял человек, так пристально глядевший на землю, как будто кто-то ему на что-то указывал.

На тротуаре лежал труп со скрещенными на груди руками; мундир на нем был расстегнут, галуны сорваны, белые маленькие ноги босы (версальцы имели обыкновение разувать свои жертвы), голова была вся в крови, из маленького отверстия на лбу кровь текла по бороде и лицу, делая его неузнаваемым.

Очевидец рассказал ему, что Риго, одетый в мундир командира 114-го батальона, подходил к дому, в котором он жил.

Он собирался сжечь находившиеся в его квартире бумаги.

Солдаты регулярной армии, заметившие его по мундиру, следовали за ним по пятам; они вошли в дом непосредственно после него. Чтобы вернее накрыть его, они сделали вид, что приняли домовладельца по фамилии Кретьен за офицера федератов, дабы тот из страха выдал им Риго, вошедшего в дом на их глазах.

Кретьен стал протестовать, Риго услышал шум и крикнул:

– Я не трус, спасайся сам!

Он смело спустился по лестнице, отвязал пояс, отдал солдатам саблю и револьвер и последовал за ними. На улице им встретился офицер регулярной армии.

– Это еще что за негодяй! – закричал он и, обратясь к пленнику, предложил ему крикнуть:

– Да здравствует Версаль!

– Вы убийцы! – ответил Риго. – Да здравствует Коммуна!

Это были его последние слова. Офицер выхватил свой револьвер и в упор прострелил ему череп; пуля пробила Риго черное отверстие посреди лба.

Долгое время никто не хотел верить смерти Риго; некоторые даже уверяли, что видели его во главе 114-го батальона. Но так как он был известен своей храбростью, то по долгому его отсутствию пришлось в конце концов заключить, что он убит.

После вступления версальской армии в Париж национальные гвардейцы, верные «порядку», стали науськивать солдат на резню: одни просто из предательства, другие из страха, как бы их не приняли за бунтовщиков: эти глупцы, жестокие, как тигры, с удовольствием вырезали бы целый свет, чтобы спасти свою шкуру.

Большинство из них, желая выслужиться черед Версалем, указывали кварталы, населенные сторонниками Коммуны, предавая расстрелу всех, против кого они питали личную злобу.

Глухая пальба пушек, свист пуль, жалобный гул набата, купол дыма, прорезываемый языками пламени, – все это говорило о том, что агония Парижа не кончилась и что Коммуна не хочет сдаваться.

Не все пожары были делом Коммуны. Некоторые домовладельцы и коммерсанты, надеясь в будущем получить щедрую страховую премию, сами поджигали свои склады и залежавшиеся товары.

Другие пожары возникали от снарядов или, наконец, от пылающих соседних строений.

Пожар в министерстве финансов облыжно приписывали Ферре, который, конечно, не стал бы отрицать своего поступка, если бы действительно распорядился поджечь это здание: оно сильно мешало обороне.

Среди добровольных палачей, спешивших выказать свою преданность Версалю тем, что бесплатно помогали вырезать население, были, как говорят, бывший мэр одного из парижских округов, седой старик, один батальонный командир, изменивший Коммуне, и шпионы с трехцветными нарукавниками, действовавшие в качестве простых любителей бойни; они вели за собой своры версальцев, охваченные каким-то кровавым безумием.

Охота за федератами была поставлена, что называется, на широкую ногу; ее практиковали даже в лазаретах; один врач, доктор Фано, не пожелал выдать раненых, находившихся на его попечении: его расстреляли. Примерное зрелище!

Версальская армия пытается вдоль канала и по линии укреплений зайти в тыл последним защитникам Парижа. Баррикада в предместье Антуан захвачена, защитники ее расстреляны, за исключением нескольких человек, укрывшихся во дворе Ситэ-Паршап: другого убежища у них не было. Учительница по фамилии Лоншан указывает им на отверстие в стене, через которое они могут выбраться: они разбирают его и бегут.

Версаль расстилает над Парижем огромный красный кровавый саван; один только уголок города свободен от него.

В казармах трещат митральезы. Бьют людей, как зверей на охоте: настоящая человеческая бойня! Тех, кто не добит, остается на ногах или пытается бежать вдоль стены, убивают спокойно, не торопясь: «Не уйдет!»

Тогда и мы вспоминаем о заложниках: священники и 34 агента Версаля и империи подвергаются расстрелу.

На другой чаше весов лежат горы трупов. Прошло время, когда Коммуна говорила: «Для вдов и сирот мы не различаем цвета их знамени: Коммуна только что послала хлеба 74 женщинам, женам тех, кто нас расстреливает».

Это было недавно: но теперь не время для милосердия.

Ворота кладбища Пер-Лашез, где укрылись для последнего боя федераты, разбиты версальскими ядрами.

У Коммуны нет больше запасов, но она будет сражаться до последнего патрона.

Горсточка храбрецов с кладбища Пер-Лашез дерется против целой армии; бой идет среди могил, в канавах и склепах; бьются врукопашную саблями, штыками, прикладами ружей, чем попало; более многочисленная, лучше вооруженная, сохранившая свои силы для расправы с Парижем версальская армия крошит горсточку храбрецов.

У высокой белой стены, выходящей на улицу Мира, были расстреляны оставшиеся в живых герои. Они пали с криком:

– Да здравствует Коммуна!

Как всегда, вторичными залпами приканчивали тех, кто не был добит первым залпом. Некоторые испустили последнее дыхание под грудами трупов, иные даже – под землей.

Другая горсть опоясанных красными шарфами бойцов последних часов Коммуны отправляется к баррикаде на улице Фонтен-о-Руа; к ним присоединяются и другие члены Коммуны и Центрального комитета: в этот смертельный час большинство и меньшинство протягивают друг другу руки.

Над баррикадой развевается огромное красное знамя: тут оба Ферре, Теофиль и Ипполит, Ж.-Б. Клеман[159], Гамбон[160], какой-то гарибальдиец, Варлен, Верморель, Шампи[161].

Только что взята баррикада на улице Сен-Мор. Баррикада улицы Фонтен-о-Руа упорствует и сыплет картечью в окровавленное лицо Версаля. Но нет, уже чувствуется приближение свирепой стаи волков; в руках Коммуны лишь крошечная частица Парижа: от улицы Фобур-дю-Тампль до бульвара Бельвиль. На одно мгновение версальцев останавливает баррикада на улице Рампонно с ее единственным защитником. В тот момент, когда смолкают орудия кладбища Пер-Лашез, продолжают держаться еще только одни защитники улицы Фонтен-о-Руа.

Но надолго ли им хватит картечи? Снаряды версальцев разрываются над их головами.

В тот момент, когда они в последний раз заряжают свои пушки, прибегает молодая девушка, предлагая защитникам баррикады свои услуги. Она пришла с баррикады на улице Сен-Мор, ее убеждают уйти с этого страшного места, но она, не слушая ничего, остается.

Через несколько мгновений баррикада со страшным грохотом выпускает зараз все оставшиеся снаряды и замолкает вслед за этим громовым залпом, который долетел до нас в Сатори, где находились пленники.

Ж.-Б. Клеман посвятил много позже следующую песню «О вишнях» героине последних минут последней баррикады – этой девушке, которой больше никто не видал.

О, как люблю я эту пору вишен!

От той поры дано мне сохранить

На сердце рану.

И никаких богатств коварному обману

Моей тоски по ней не утолить…

О, как люблю я вишенную пору

И в сердце памятку о ней.

Коммуна умерла, похоронив под собой тысячи неведомых героев.

Как страшен был этот последний потрясающий и глухой залп из пушек с двойным зарядом! Мы хорошо чувствовали, что это конец, но упорные, как это всегда бывает с побежденными, мы не хотели в этом сознаться.

Я стала уверять, что слышала еще несколько залпов. Стоявший тут же офицер побледнел от ярости, а может быть, от страха, что это правда.

В тот же день, в воскресенье 28 мая, маршал Мак-Магон велел расклеить по безлюдному Парижу следующее объявление:

Жители Парижа!

Французская армия пришла вас спасти. Париж освобожден: в четыре часа наши солдаты овладели последними позициями, занятыми инсургентами. Ныне борьба окончена: порядок, труд и безопасность вновь вступают в свои права.

Маршал Франции, главнокомандующий Мак-Магон, герцог Маджентский

В это же воскресенье в районе улицы Лафайет был арестован Варлен; ему связали руки, и так как имя его привлекло всеобщее внимание, его вскоре обступила целая толпа черных от пороха и пыли людей.

Солдаты окружили его, чтобы отвести к пригорку, где находилось лобное место.

Толпа становилась все гуще, но это была не та толпа, которую знали мы, – волнующаяся, впечатлительная, благородная, а другая – та, которая после поражения прославляет победителей и осыпает оскорблениями побежденных, воплощение вечного „Vae victis!“[162]

При падении Коммуны эта толпа деятельно помогала окончательному ее удушению.

Сначала хотели расстрелять Варлена у стены, что у подножия холма, как вдруг раздался чей-то голос:

– Надо еще поводить его!

Другие подхватили:

– Пойдем на улицу де Розье!

Солдаты и офицер повиновались. Варлен со связанными руками должен был войти на пригорок, под крики, улюлюканье и удары толпы негодяев, которых там было до двух тысяч человек. Он шел твердой походкой, с высоко поднятой головой. Какой-то солдат схватил, не ожидая команды, ружье и положил предел его мучениям. Другие бросились добивать его, но он был уже мертв.

Поглазеть на труп Варлена ходил весь Париж, Париж реакционеров и зевак, которые прячутся в минуту опасности и выползают на улицу только тогда, когда им уже нечего бояться.

Мак-Магон потрясал беспрестанно списком в восемьсот с лишним человек, убитых коммунарами, думая оправдать этим террор Версаля: слепцы охотно давали себя убедить.

Винуа, Ладмиро, Дуэ, Кленшан распоряжались бойней; по словам Лиссагарэ[163], они разделили Париж на четыре военных округа.

Насколько прекраснее было бы погибнуть в гигантском пожарище, чем видеть это систематическое превращение города в место бойни!

Нашим пеплом, развеянным по ветру, население было бы меньше терроризовано, чем этой бойней!

Но версальским старцам нужна была кровавая бойня, чтобы согреть в ней свои старческие дрожащие тела.

Какая-то странная печать лежала на развалинах Парижа, оставшихся после этого пожара (пожара отчаяния).

Ратуша, глядя своими пустыми, как глаза мертвецов, окнами, целых десять лет ждала народного возмездия. Она и дальше ждала бы вместе с нами наступления всеобщего мира и братства, если бы не была снесена до основания.

По возвращении из Каледонии я поклонилась ей. Счетная палата и Тюильрийский дворец доныне служат живым свидетельством нашего решения умереть непобежденными, и только теперь развалины предложено убрать для работ по устройству выставки.

Теперь там продают с аукциона фрески Теодора Массеро, из которых лишь одна, «Сила и порядок», хорошо сохранилась. Тут же продают поштучно и деревца, выросшие на развалинах и усеянные гнездами птиц, испуганных таким разгромом.

Что, если бы вместо дворцов догадались сжечь лачуги, так чтобы негде было больше умирать с голоду? Тогда, быть может, не так легко было бы творить кровавую расправу.

Но не будем жаловаться на медленный ход истории: на земле, политой кровью, уже расцветает весна Человечества.

Терпение угнетенных! Оно кажется неистощимым. Но ведь в ожидании прибоя волны тоже терпеливы и кротки: они убегают в море длинными плавными рядами. Но скоро, подгоняемые ветром, они вернутся, вздымаясь, как горы, и с ревом обрушатся на берег, чтобы поглотить его в своей пучине.

Нечто подобное мы видели на родине циклонов, где борьба стихий так ужасна: перед нами была картина настоящего сражения. Воды обрушиваются внезапным потоком на леса, хлещут деревья и шумят так, как будто неподалеку происходит настоящая перестрелка.

С треском ломаются деревья, скалы разверзаются расщелинами, и грозный рев бури наполняет равнину среди глубокого безмолвия всего живого.

Слышится грохот обвалов, и вопли, напоминающие чисто человеческие стоны, несутся повсюду, прерываемые через определенные промежутки времени, словно пушечными выстрелами, предупреждающими об опасности.

Громче медных труб – гул ветра. Электричество, насыщающее воздух, опьяняет, как запах пороха.

Волны ревут, кидаясь приступом на скалы, хватая их своими белопенными когтями.

Океан, как бы приподнимаемый чем-то, с ужасной силой вдруг низвергается в пропасть. Точно чьи-то громадные руки схватили его, сжали и месят, как тесто. К сердцу буйной волной приливает кровь, – и все эти смутные видения бездны и видения прошлого, восстающие в этой игре разнузданных стихий, смешиваются воедино…

От беспощадной парижской резни впечатление было почти то же. Но тогда вставали перед нами другие картины, картины отдаленного будущего, увлекая сердца к борьбе.

Быть может, в эти минуты мы переживали один из вековых катаклизмов вселенной.

Когда Коммуна испустила последний дух, вслед за регулярной армией и несколько раньше трупных мух появились привлеченные запахом человечины женщины-вампиры. От них веяло, казалось, каким-то далеким прошлым, но, может быть, их просто мучила безумная жажда опьянения кровью.

Элегантно одетые, они бродили по всей территории бойни, упиваясь зрелищем мертвецов и кончиками зонтиков прокалывая их окровавленные глаза.

Некоторые из них были приняты за «поджигательниц» и расстреляны на месте.

II

Холодная подачка

Вечером, после охоты, когда собаки съедят свою «горячую» порцию прямо над трепещущим телом затравленного зверя, егеря бросают им хлеба, пропитанного кровью. Такая «холодная» подачка была кинута и версальскими буржуа исполнителям их воли.

Сначала массовое избиение происходило в каждом квартале по очереди, по мере занятия их регулярной армией, затем началась «охота на федератов» в домах, лазаретах, повсюду.

В катакомбах охотились с собаками и факелами; то же самое было и в «американских каменоломнях», но тут охотились с некоторой опаской.

Однажды версальские солдаты заблудились в катакомбах и думали уже, что погибли.

Вызволил их оттуда один федерат, которого они только что арестовали; не желая его расстреливать, они оставили его в живых. Конечно, они умолчали об этом, иначе бы начальство предало их самих смертной казни. Но они стали рассказывать про катакомбы самые ужасные вещи.

Распространился слух, что вооруженные федераты прячутся в «американских каменоломнях». Увлечение этими охотами, организованными по образцу английских охот на лисиц, стало ослабевать.

Иной раз случается, что лиса замечает охотников и собак, но, усталая от погони, «ленится» обратиться в бегство.

И вот такое же равнодушное нежелание утруждать себя, отвращение к бегству овладело и преследуемыми людьми.

Некоторые из них умерли там с голоду, грезя о свободе.

Версальские офицеры, будучи полными хозяевами жизни заключенных, распоряжались ею по собственному усмотрению.

Теперь митральезы пускались в ход меньше, чем вначале; если число приговоренных к казни превышало десять, к услугам палачей были удобные застенки, крепостные казематы, которые запирались; если же трупы чересчур загромождали их – под рукой был Булонский лес: убийство можно соединить с прогулкой.

Но так как груды трупов валялись повсюду, в город стали слетаться огромные страшные рои трупных мух, привлекаемые зловонием этой громадной мертвецкой. Тогда победители из опасения чумной эпидемии прекратили казни.

Смерть от этого ничего не потеряла: заключенные томились в оранжереях, подвалах, в Версале, в Сатори; везде было страшно тесно, раненые не имели даже белья. Заключенных кормили хуже, чем животных. Девять десятых из них вскоре умерли от лихорадки и истощения.

Некоторые из них сходили с ума, увидев за решеткой своей тюрьмы жену или детей.

В то же время дети, женщины, старики бродили вокруг общих могил, стараясь опознать своих среди кучи трупов, которые беспрерывно подвозились на телегах.

Понурив голову, с воем рыскали тут же тощие собаки; чтобы прекратить вой бедных животных, достаточно было удара сабли, – когда же горе женщин или стариков выражалось слишком шумно, их арестовывали.

В первые дни было объявлено – не знаю точно кем – обещание награды 500 франков за указание местопребывания кого-либо из членов Коммуны или Центрального комитета; об этом говорили и во Франции, и за границей. Многие соблазнялись этой наградой за предательство.

Уже 20 мая[164] версальское правительство обратилось со следующим циркуляром к своим представителям за границей:

Милостивый государь!

Гнусные преступления злодеев, побежденных героическими усилиями нашей армии, отнюдь нельзя рассматривать как действия политического характера; они относятся к числу деяний, предусматриваемых и караемых законами всякого цивилизованного народа.

Убийства, грабежи, поджоги были введены у них в систему и организованы с какой-то адской изобретательностью. Виновники их, конечно, не могут рассчитывать ни на какое другое убежище, кроме того, где их ждет законное возмездие.

Ни одна нация не может оставить их безнаказанными. Для какой угодно страны присутствие подобных злодеев и позорно и опасно. Ввиду этого, как только вам станет известно, что кто-нибудь из числа лиц, замешанных в парижских преступлениях, переступил границу страны, в которой вы аккредитированы, предлагаю вам тотчас же требовать от местных властей немедленного задержания вновь прибывшего, а равно безотлагательно известить меня об этом, дабы я мог урегулировать вопрос, потребовав выдачи преступников.

Жюль Фавр

Англия оставила это требование без ответа и принимала беглецов Коммуны; только испанское и бельгийское правительства заявили Версалю о своем согласии выдавать «преступников».

Но Бельгия, где было совершено нападение на дом Виктора Гюго, который оказал гостеприимство беглецам, хотя и не имел о них точных сведений, – Бельгия, уяснив себе истинное положение дела, открыла свои двери изгнанникам и больше не затворяла их…

Англия с давних пор славится своим широким и безусловным гостеприимством. Если другие страны унаследовали от своего прошлого отжившую жестокость, то Англия вынесла из глубины веков великую добродетель – гостеприимство…

Бельгийская газета Liberté («Свобода») напечатала горестный рассказ одного федерата, взятого в плен при Шатильоне и после ряда надругательств отправленного в Брест. Этим она познакомила соотечественников как с истинным характером федератов, так и со зверской жестокостью версальцев; после этого и в Брюсселе, как и в Лондоне, установилось правильное отношение к событиям…

После взятия Парижа жестокости еще более усилились.

Солдатам и жандармам было приказано, если они услышат шум внутри скотских вагонов (в которые набивали арестованных для перевозки на дальние расстояния), немедленно стрелять внутрь вагонов через щели, проделанные в обшивке для вентиляции, – и приказание это исполнялось. Сатори являлась пересылочным пунктом, откуда пленников отправляли на казнь, на понтоны или же в Версаль.

Нелегко высыхала на мостовых кровь! Пропитанная ею земля не впитывала ее больше. Казалось, что все еще струятся пурпурные потоки по направлению к Сене.

Надо было уничтожить трупы. Пруды на Шомонских высотах были переполнены ими; вздувшиеся тела всплывали на поверхность воды.

Те же, кого похоронили наспех под землей, набухали под ней подобно зернам, и земля в этом месте вздымалась и трескалась.

Чтобы свезти их в общие могилы, пришлось разворошить огромнейшие кучи сгнившего человеческого мяса; его сносили, куда только можно было: в казематы, где их сжигали, облив смолой и керосином, в ямы, вырытые кругом кладбищ. На площади Звезды их сжигали возами.

Когда для предстоящей выставки будут взрывать землю на Марсовом поле, где некогда длинными рядами горели костры, в которые бросали облитые смолой трупы, – быть может, их белые, известью посыпанные кости покажутся из-под земли и встанут в боевую колонну, как стояли в майские дни бойцы Коммуны.

И кое-кто, может быть, вспомнит красноватые огни и тот густой дым, который после взятия Парижа можно было видеть издали по вечерам: то были костры, распространявшие вокруг себя зловоние.

Среди этих мертвецов были такие, которых еще долго ждали домашние, пока, наконец, не уставали ждать. Но, несмотря ни на что, все-таки теплилась какая-то надежда.

Женщины, пряча под шалями пакетики с семенами, стали украдкой приходить на кладбище и сеять цветы на могилах.

Там они дали пышные всходы; иные из них, расцветя, напоминали капли крови; тогда за женщинами стали следить; их подстерегали и осыпали грубейшими оскорблениями.

Но, несмотря ни на что, могилы неизменно покрывались цветами.

Одна из этих женщин, госпожа Жантиль, муж которой сражался в 1848 году, а может быть, и в 1830 году, в течение многих лет не закрывала на замок, а только прикрывала свою дверь, чтобы муж мог войти в дом, не возбуждая ничьего внимания.

Ведь он пережил июньские дни и однажды вечером вернулся к ней, – почему бы ему не возвратиться и после майских дней?

Она называла свои цветники «могильными цветами» и выращивала их только для кладбища, но мужа своего она упорно не хотела признать погибшим; ее пес – белая толстая овчарка – поджидал ее у ворот кладбища, а ночью вместе с хозяйкой ждал прихода хозяина.

Жантиль думала, что она знает место, где похоронен Делеклюз. Она указала его сестре покойного, с которой часто ходила вместе.

Ее не арестовали – быть может, потому, что видели, как она ждет своего мужа, и рассчитывали, что, если он придет к ней, его легко будет захватить. Быть может, однако, она была обязана своей свободой одной влиятельной семье, которая была тронута подобным упорством и нежеланием примириться со смертью и просила за нее, о чем бедняжка не подозревала.

Когда мы вернулись из Каледонии[165], Жантиль была рада и счастлива, чего очень давно с нею не бывало. Она поспешила разделить запасы своей маленькой лавчонки между теми из нас, кто не имел ничего. По-прежнему она вся дрожала, внезапно услышав шаги, напоминавшие ей походку мужа, и собака ее, насторожившись, подымала уши.

Мы уже сказали, что 35 000 человек – официальная цифра жертв версальских репрессий – не соответствует действительности.

Письмо Бенжамена Распайля[166] к Камиллу Пельтану[167] доказывает это с неопровержимостью. Это же подтверждается и многочисленными позднейшими свидетельствами…

Когда пробьет час великого освобождения и землю разроют для великих работ, которые начнет свободное человечество, найдется ли хоть пядь ее без примеси праха бесчисленных и безымянных жертв, положивших свою жизнь во имя светлого будущего всего человечества?

Находясь в Каледонии, мы не знали, сколько времени производились аресты за участие в Коммуне. Последний ссыльный прибыл на полуостров Дюко перед самой амнистией.

Это был старый крестьянин, который никак не мог понять, за что его осудили: ведь он б она пар т и с т!

Несчастный горько плакал… Утешая его по-своему, мы говорили ему, что все к лучшему.

Мы сумели так перевоспитать его и так поднять его дух, что когда он возвратился вместе с нами на родину, он начинал уже, пожалуй, заслуживать свою кару.

Если убивали версальцы в припадках ярости, то арестовывали они… по прихоти фантазии. Горе тому, у кого был какой-нибудь враг, способный послать донос, подписанный или анонимный, правдивый или ложный, все равно: всякий донос без расследования принимался за святую истину.

В руках армии находилась жизнь парижан, в руках полиции – их свобода.

Так было до того момента, когда тюрьмы переполнились свыше всякой меры, и правительство, уже не решавшееся с прежней легкостью уничтожать своих многочисленных заключенных, потребовало, чтобы доносчики подписывались.

Но самая низкая зависть, самая злобная ненависть была уже удовлетворена к этому времени.

Возможно также, что ужас положения достиг к этому времени такой напряженности, что и у победителей защемило сердце, и майская кровь хлынула к самому их горлу.

Большие провинциальные города, вся Франция превратились как бы в одну гигантскую мышеловку.

Некоторые аресты и казни имели свою историю.

В ночь с 25 на 26 мая на бульваре Пикпюс в доме № 52 два старых поляка, поселившиеся в Париже еще со времени эмиграции в 1831 году[168], вели между собой, попивая чаек, беседу о текущих событиях. За старостью лет принимать в них участие они уже не могли. Но если бы они приняли в них участие, то, конечно, на стороне Версаля, ибо один из них, по фамилии Швейцер, имел в версальской армии племянника, которого очень любил; другого поляка звали Развадовский. Зная, что квартал уже занят регулярной армией, где племянник служил лейтенантом, они решили поставить на стол три чашки в надежде, что он забежит к ним.

В соседней квартире помещались двое жильцов, участников Коммуны, которые все время прислушивались к разговору стариков, боясь, как бы те не донесли на них.

Пока старички мирно беседовали, к дому подошли солдаты и стали собирать у швейцара сведения о жильцах: это делалось тогда повсюду. С солдатами был и офицер.

– Нет ли здесь у вас иностранцев? – спросил у швейцара офицер.

– Да, – ответил тот почтительно, – да, господин офицер, в номере пятом живут два старых поляка.

– Поляки! Это друзья Домбровского! Идите вперед и покажите нам квартиру.

Швейцар повиновался.

Офицер постучал. Дядя бросился к нему навстречу, но увидел перед собой вовсе не племянника.

– Ага, вы тут сигнализируете, – сказал офицер, показывая на две свечи, которые те зажгли на радостях. – Вы заодно с бандитами Коммуны! Там ведь все поляки! Марш вниз, живей!

Старики думали, что он шутит.

– Где третий, которого вы прячете здесь? Тут ведь три чашки!

Объяснения стариков были приняты за насмешку, и вот солдаты с грубыми ругательствами столкнули их с лестницы и расстреляли неподалеку от дома.

Так как вокруг них не было того «ореола», по которому узнаются «честные люди», то «храбрые» солдаты сделали «в пылу сражения» – как говорили версальские газеты —

то, чего на следующий день, «остынув», они не решились бы сделать… Слишком поздно племянник узнал об ошибке.

Несмотря на то что в доме устроили засаду, два других жильца, сторонники Коммуны, успели ускользнуть.

Газета «Земля» (Le Globe) сообщала о таком факте (впоследствии это сообщение было перепечатано и другими газетами):

Один из членов Национального собрания, посетивший как-то захваченных версальцами в плен женщин, которых было уже несколько сот, в числе их узнал одну из своих хороших знакомых – даму высшего света; в суматохе ее захватили и, как других, привели пешком в Версаль. Ее освободили.

Но много других, даже тех, которые сами доносили, но не смогли представить достаточных поручителей за себя, расстреляли вместе с теми, на которых они доносили.

Много было ужасных эпизодов. «Маленькая газета» (Le Petit Journal) 31 мая 1871 года сообщала:

Брюнель был расстрелян у своей любовницы, которую расстреляли вместе с ним. После двойной казни на дверь, ведущую в квартиру, наложили печати. Вчера, когда пришли за трупами, чтобы их похоронить, любовница Брюнеля оказалась еще жива. Несчастную не решились прикончить и перевезли в госпиталь.

Оказалось, что несчастная пара была жертвой случайного сходства: настоящий Брюнель в это время был уже в Лондоне.

Билльорэ, умерший в Новой Каледонии, Ферре, которого арестовали несколько дней спустя, Вальян, который успел бежать в Англию, – все они были по нескольку раз расстреляны, – понятно, не сами, а в лице своих двойников. Горе тому, кто походил на кого-либо из членов Коммуны или Центрального комитета! Всякий раз, как версальцы находили человека, «похожего» на Эда, Гамбона, Лефрансэ или Валлеса[169], несчастного немедленно расстреливали, иногда одновременно в нескольких местах.

Один торговец, некий Констан, дважды был присужден к смерти по доносу своих личных врагов: в первый раз его нашли похожим на Вальяна, во второй раз приняли за Констана Мартена. Казнить его, понятно, могли только раз…

Версальское собрание и реакционные газеты превозносили армию за ее кровавые «подвиги»:

«Какая честь! Наша армия искупила свои поражения неоценимой победой!»[170]

В воскресенье 4 июня по всем церквам во время службы собирали в пользу «сирот войны».

Жены Тьера и маршала Мак-Магона председательствовали в этом благотворительном Комитете, унаследовавшем сферу деятельности прежнего «Общества помощи жертвам войны». Какая горькая насмешка! Как ужасен этот переход буржуазии от бессознательной жестокости первых дней к холодной и бессознательной благотворительности!

Но идея Коммуны не погибла! Другие воспримут ее и сделают еще более великой! Предсмертный клич Милльера: «Да здравствует человечество!» – прокатился по всему миру. Умирая, он приветствовал тот переворот, который принесет с собой XX век.

После победы «порядка» террор достиг таких размеров, что родина Курбе, город Орнан, по решению своего муниципального совета счел нужным снести статую луарского рыбака.

Но вот чего не могли убрать – это кровавые вехи, которыми эта эпоха так густо отмечена, что прощупать между ними глубину совершающихся событий было в то время невозможно.

III

Бастионы Сатори и Версаля

Давно уж не видела я своей матери, и так как бойня на Монмартре все еще не прекращалась, то я очень беспокоилась о ней; зная место, где я смогу найти товарищей, я решилась сходить к ней, рассказать ей, что делается, причем, конечно, соврать ей так, чтобы она согласилась безвыходно сидеть дома. Поверит ли она мне? И там ли она еще? Тот, кто не пережил этих дней, не может понять всей силы моего беспокойства, моего ужаса.

Мне одолжили серую юбку, – моя была пробита пулями, – дали плащ с капюшоном, и, преобразившись, насколько это было возможно для меня, в обывательницу, я маленькими шажками отправилась на улицу Удо, где в доме № 24 помещалась школа, в которой я преподавала, а при ней наша квартирка.

Монмартр был полон солдат, но я не возбуждала подозрений, как и тогда, когда ходила в Версаль. Старый друг нашей семьи, г-жа Блен, которую я встретила по дороге, пошла со мной; ни о моей матери, ни о моем классе, кроме того, что дети посещали школу до самых последних дней, она ничего не слыхала. Чем ближе мы подходили, тем больше у меня сжималось сердце: в майские дни Монмартр представлял собой настоящее кладбище.

Подозрительного вида прохожие с трехцветными повязками на рукавах одни попадались нам навстречу. Они смотрели исподлобья и перебрасывались словами с солдатами.

Школьный двор был пуст, дверь заперта, но не на ключ. Маленькая желтая собачка Финетт, услышав мои шаги, залаяла. Ее заперли вместе с кошкой на кухне; бедные животные рвались наружу. Но где же моя мать? Я задаю вопрос привратнице, которая сперва как-то мнется. Наконец, она мне сообщает, что версальцы приходили за мной и, не найдя меня, увели мою мать на расстрел.

Напротив помещается кафе; там – пост так называемой «регулярной армии». Бегу туда и спрашиваю, что они сделали с матерью, которую увели вместо меня.

– Теперь ее уже, должно быть, расстреляли, – спокойно говорит мне один из них, по-видимому, начальник.

– В таком случае, – говорю я им, – можете расстрелять и меня. Но где она? Где арестованные вами?

– На бастионе номер тридцать семь, – отвечают мне. – Вас сейчас туда отведут.

Но я знаю, где этот бастион, и не нуждаюсь в их указаниях. Я бегу вперед, а они следуют за мной.

О, как спешу я к матери, которую уже считаю мертвой; как хочется мне бросить свою жизнь в лицо чудовищам!

В 37-м бастионе, посреди двора, набитого арестованными, я увидела ее и с нею много моих друзей: никогда, никогда в жизни я не была так счастлива!

Солдаты прибежали вслед за мной. Пока я требовала у коменданта освобождения моей матери на том основании, что я сама явилась на ее место, они рассказывали ему, со своей стороны, обо всем произошедшем. По-видимому, он понял нас и разрешил мне проводить мать до половины дороги, так что я могла быть уверена, что она дойдет до дому.

Бедная мать сперва не хотела уходить, но мое отчаяние, уговоры других арестованных, сочувствовавших мне, и, наконец, та свобода, которую мне предоставили, чтобы я могла проводить ее, побудили ее согласиться.

Солдаты, пришедшие со мной, должны были довести ее до улицы Удо; я оставила их, как обещала, на полдороге и в бастион вернулась одна. Я воспользовалась этим кратковременным свиданием с матерью для того, чтобы всячески успокоить ее относительно моей участи. Чего я не выдумывала только! И то, что женщин больше не расстреливают, и то, что меня ожидает лишь несколько месяцев тюрьмы, и т. д. и т. д. Но она не очень- то верила этому: я обманывала ее так часто!

– Итак, вы нам не доверяете? – спросил комендант, когда я вернулась.

– Нет! – ответила я.

Я присоединилась к прочим арестованным: тут были федераты с Монмартра, члены Наблюдательного комитета, Клуба революции и особенно много гвардейцев 61-го батальона. Над Парижем расстилался купол дыма. Клочки обгоревшей бумаги, подобно черным мотылькам, летели к нам по ветру: вдали гремели орудия.

Прямо перед нами на холмике возвышался столб: это было место казни.

Комендант подошел к нам и, указывая на языки пламени, прорезывавшие дым, сказал:

– Вот дело ваших рук!

– Да, – ответила я. – Мы не сдаемся, нет! Париж решил умереть!

Привели какого-то молодого человека высокого роста с курчавой головой, несколько походившего на Межи[171]: за это он и был, по-видимому, арестован.

Мы закричали:

– Это не Межи!

Он покачал головой, словно желая сказать: «Не все ли равно!»

Его расстреляли на холмике; он умер отважно. Никто из нас не знал его имени.

Каждый ждал своей очереди.

Перед нами стояли в два ряда солдаты с заряженными ружьями и тоже ждали.

Наступил вечер, кое-где легла глубокая тень, остальная часть двора была освещена фонарями. Один из фонарей внезапно осветил в углу двора носилки: на них лежало тело расстрелянного молодого человека.

Среди арестованных находились два коммерсанта с Монмартра, которые вышли на улицу просто из любопытства и были забраны вместе с другими.

– Мы за себя ничуть не боимся, – говорили они, – мы скорее противники, чем сторонники Коммуны, и ни в чем не замешаны. Мы объяснимся с офицером и будем отпущены.

Но мы знали, что они подвергаются одинаковой с нами опасности.

Вдруг к бастиону прискакала группа офицеров. Их начальник был довольно полный человек с правильными чертами лица, но с глазами, исполненными такой ярости, что, казалось, они вот-вот выскочат из орбит. Лицо его было багрово, как будто вся пролитая в эти дни кровь выступила на нем, чтобы отметить его печатью Каина. Его великолепный конь стоял неподвижно, как вылитый из бронзы.

Выпрямившись в седле, он вызывающим жестом упер руки в бедра и начал, обращаясь к арестованным:

– Вы знаете, кто я? Я – Галлифе. Вы считаете меня жестоким, господа с Монмартра? Но я более жесток, чем вы думаете.

В том же тоне он продолжал говорить еще несколько минут. Нельзя было ничего разобрать в его речи, кроме бессвязных угроз.

Ожидая, что мы будем немедленно расстреляны, мы принялись приводить в порядок свою внешность, чтобы достойно встретить смерть. Нас было несколько сот, и мы не знали, кого из нас погонят на пригорок, кого расстреляют тут же, не знали, разделят ли нас. Тем не менее мы стряхнули пыль с головы и платья. Я уже говорила, что все мы, люди 1871 года, умели встречать смерть и как бы кокетничали с нею. Кроме того, фраза «Вы знаете, кто я? Я Галлифе!» была до того забавна, что напомнила нам старую-старую песенку из какой-то буколической оперы: «Вы знаете, кто я? Я – Лендор, пастух вон тех овец!»

Что за странный пастух, что за странное стадо! Первые стихи этой песенки, неведомо откуда пришедшие мне в голову, возбудили среди нас смех.

– Стреляйте в эту банду! – вскричал взбешенный Гал-лифе.

Солдаты, до отрыжки упившиеся кровью и уже уставшие от бойни, смотрели на него осоловелыми глазами и не двигались.

Наши два коммерсанта в ужасе бросились бежать, расталкивая арестованных и солдат, чтобы выбраться из толпы.

Тогда вся ярость Галлифе обрушилась на них. Он приказал схватить их и расстрелять. Те кричали, отбивались, не желая умирать. Они поручили нам своих детей, как будто мы имели шансы выжить, но при этом до такой степени потеряли голову, что даже не указали своего адреса.

Напрасно мы кричали:

– Да ведь они – ваши! Мы их не знаем! Это противники Коммуны!

Одного из них расстреляли немедленно, но не у столба, а на бегу, как убивают на бегу дичь. Другого привязали к столбу, и он силился отвязаться, не желая умирать. Один из них что-то крикнул; по словам моих товарищей, то было «Ах!», мне же показалось, что он крикнул «Анна» – имя своей дочери.

По возвращении моем из Каледонии, когда я напечатала первый том моих воспоминаний, ко мне пришла его дочь, до сих пор не подозревавшая, что случилось с ее отцом и дядей.

Вот уже три трупа лежали в яме слева от нас. Сзади нас высилась стена, а напротив – насыпь казематов и на ней освещенный фонарями столб: длинная тонкая жердь.

В продолжение дня эти два любопытных коммерсанта, считавшие, что они без труда выйдут отсюда, как-то ухитрились узнать кое-что относительно двора.

– Вон та насыпь, – говорили они, – это казематы. Когда нас выпустят, мы попросим позволения посмотреть бастион.

– А что, видели вы когда-нибудь форты? – обращались они к нам.

– Конечно: Исси, Мон-Руж, Ванв.

Надо было объяснять им кучу вещей.

Галлифе исчез. Нас выстроили в ряд; с двух сторон встали всадники. Нас повели, куда – мы не знали. Мы шли под убаюкивающий мерный топот лошадей, шли в темную ночь, мрак которой время от времени прорывался красноватым странным светом; вдали слышались глухой грохот, треск картечи; все это казалось таинственным, окутанным туманом и сном. Ни одна подробность от нас, однако, не ускользала.

Вдруг начался спуск в овраг. Мы узнали окрестности Ля-Мюетт.

«Ага, – подумали мы, – вот где казнят нас!»

Какая прекрасная и вместе с тем страшная картина!

Ночь не то чтобы была темна, но и не достаточно светла, чтобы вещи принимали подлинные размеры и формы. Эта полутьма, эти смутные очертания так гармонировали с нашим настроением. Меж лошадиных ног на узкую дорожку, которой мы спускались, скользили лунные блики. При свете факелов тени всадников выделялись на земле как черная бахрома; красные повязки на рваных мундирах федератов казались кровью, которая покрывала солдат своими алыми отблесками.

Длинная колонна пленников змеилась далеко и к хвосту становилась все тоньше, именно так, как рисуют на гравюрах. Я никогда не думала, что искусство так правдоподобно.

Мы слышали, как заряжали ружья, потом все стихло; тьма и безмолвие царили повсюду.

– О чем вы думаете? – спросил меня один из конвоиров.

– Я просто смотрю, – ответила я.

Вдруг мы опять стали подыматься, затем последовала довольно продолжительная остановка, и мы вновь тронулись в путь; теперь мы подходили к Версалю.

И действительно, мы вступили в этот город; целая туча хлыщей тотчас же окружила нас; они выли, как стая волков, некоторые даже стреляли в нас; товарищу, шедшему около меня, раздробили челюсть.

Надо отдать справедливость нашим конвоирам: они решительно отогнали теснившихся вокруг нас зевак и пшютов.

Мы уже прошли Версаль, но все-таки идем дальше. Наконец, показалась вышка, зубчатая стена – это Сатори.

Лил такой сильный дождь, что мы шли прямо по колено в воде.

Небольшой холм. Нам кричат:

– Вверх, на приступ!

И мы взбираемся беглым шагом, а отдаленная пушечная пальба довершает иллюзию штурма.

На нас наводят митральезы, а мы все двигаемся вперед.

С нами была бедная старушка, у которой расстреляли мужа. Надо было ее тащить, чтобы она не осталась в хвосте, где ее могли зарубить или расстрелять, ибо солдатам было приказано стрелять в отсталающих. Она так боялась, что порывалась кричать, но меня осенила мысль сказать ей:

– Не глупите, митральезы всегда наводят, когда кто-нибудь входит в форт.

Старушка поверила. Мы могли быть спокойны: других криков, кроме криков «Да здравствует Коммуна!», версальцы не услышат от нас.

После этого они убрали митральезы.

Товарищи мои по плену были присоединены к ранее захваченным федератам, которые лежали под дождем среди грязного двора. Старушка была отправлена в лазарет (казалось очень странным, что в этом месте, предназначенном для бойни, могло быть что-нибудь, напоминающее больницу). А меня со словами: «Эту не стоит обыскивать, ее завтра утром расстреляют» – отвели в комнатку около сеновала, где было уже несколько арестованных ранее женщин: Милльер – задержанная по той причине, что муж ее был расстрелян; Дерер и Баруа – потому что их мужья считались расстрелянными; Мальвина Пулен, Мариани, Беатриса, Экскофон и ее мать – арестованные за то, что они служили Коммуне, и какая-то старая монахиня за то, что давала пить умирающим федератам.

Были еще две или три женщины, не знавшие даже, за что они арестованы; одна из них не знала даже, кто ее арестовал: коммунары или версальцы.

В противоположном углу комнаты находилась группа женщин, посаженных вместе с нами под тем предлогом, что они тоже наши… Я нарочно стала громко уверять, что это жены версальских офицеров.

Эти несчастные пользовались для утоления жажды двумя бидонами желтоватой воды, взятой из лужи посреди двора…

В этой самой луже победители обмывали свои кровавые руки, и в ней же отправляли они свои естественные нужды.

Розовая пена образовалась по краям этой лужи.

Над этой лужей я думала о людях, которые называли нас когда-то своими друзьями и которых опьянение властью сделало душителями революции…

Ночью Экскофон и ее мать вытащили из карманов сухие чулки, чтобы я переменила свои, совсем мокрые; они заставили меня также снять юбку, с которой капала вода, и дали мне взамен другую.

Я упрекала себя, что пользуюсь такими удобствами, в то время как товарищи мои мокнут под дождем.

Мы лежали прямо на полу и рвали на мельчайшие кусочки бумажки, которые оставались в карманах Экскофон и моих; я успела сообщить Дерер и Баруа, что их мужья, которых они считали мертвыми, живы. Бедная Милльер: ей нечего было сказать! Утром каждой из нас дали по куску «осадного» хлеба и сообщили мне, что я буду казнена только завтра.

– Как вам угодно, – ответила я.

Но дни проходили за днями. Коммуна уже давно погибла. В воскресенье, 28-го, мы услышали последний пушечный залп – ее агонии. К нам привели под конвоем новую партию женщин и детей, но их отправили обратно в Версаль, так как Сатори оказался переполненным. Впрочем, несколько женщин, наиболее виновных, оставили с нами. Это были маркитантки Коммуны.

Нельзя представить себе ничего более ужасного, чем ночь в Сатори. В окошечко (в него было запрещено выглядывать под страхом смерти, что нам отнюдь не мешало это делать) можно было видеть такие вещи, которых никогда не забыть.

Под проливным дождем время от времени, при тусклом свете фонаря вырисовывались распростертые в грязи тела.

Они казались то грядками, то, когда на этом ужасном, покрытом водою пространстве происходило какое-нибудь движение, – застывшими волнами. Слышался сухой треск ружей, сверкал огонек, и пули впивались в кучи тел, убивая наугад.

Иногда выкликали поименно. Мужчины поднимались и шли за фонарем, который несли впереди, причем осужденные должны были сами нести на плечах заступ и кирку, чтобы вырыть себе могилу. За ними следовал карательный взвод.

Похоронный кортеж проходил, затем раздавался залп, и все было кончено – на сегодняшнюю ночь.

Однажды утром вызвали меня; мы обменялись рукопожатиями, не надеясь увидеться больше, но меня отвели недалеко, в комнату близ входной площадки. Там сидел за столиком человек, который начал меня допрашивать.

– Где вы были четырнадцатого августа? – спросил он меня.

Я заставила назло рассказать мне, что такое было 14 августа… После этого я сказала ему:

– Ах, вы говорите про ля-виллетское дело! Я была тогда около казармы пожарных.

До этого момента он писал и был довольно вежлив. Я, со своей стороны, отвечала ему с большой кротостью, забавляясь как школьница своими проказами.

– А на похоронах Виктора Нуара вы присутствовали? – спросил он меня.

Щеки его начинали покрываться краской.

– Да, – отвечала я.

– А тридцать первого октября, а двадцать второго января?

– Перед зданием ратуши.

– Что вы делали во время Коммуны?

– Служила в маршевых ротах.

Он все больше и больше краснел от гнева, а при последних моих словах в сердцах сломал перо на бумаге и сказал:

– Эту женщину в Версаль!

Допросу подвергли всех, и так как одни из нас служили Коммуне, другие же были женами расстрелянных, то всех нас отправили в Версаль.

В наших рядах опять оказались две или три подозрительные женщины из числа тех, которых мы встретили в Сатори; они и здесь держались вместе, но были менее навязчивы.

Вот почему и в тюрьме де Шантье мы опять встретили некоторое число этих презренных особ.

По дороге из Сатори в Версаль какая-то женщина, разъяренная до такой степени, что рот ее не закрывался от беспрестанных ругательств, которыми она осыпала нас, хотела вцепиться нам в горло: ей сказали, что мы убили ее сестру. Вдруг она испустила радостный крик; так же точно вскрикнула одна из наших спутниц, арестованная совершенно случайно: это была ее сестра, которую та уже несколько дней тщетно искала.

– Простите, простите меня! – кричала она, удаляясь под грубые крики солдат.

Мы прибыли к тюрьме де Шантье и прошли через ворота с решетчатым верхом на широкий двор, а оттуда – в залу, где находилось множество арестованных детей. Далее по лестнице через какую-то четырехугольную дыру мы поднялись в залу верхнего этажа: это и была наша женская тюрьма.

Другая деревянная лестница, напротив первой, вела в помещение судебного следователя, которым в то время был капитан Брио.

В тюрьме де Шантье, как и в других местах заключения, среди нас намеренно помещали шпионок.

Эту тюрьму нельзя было назвать «удобной» тюрьмой, особенно в первое время.

Если кто-нибудь хотел днем присесть, приходилось садиться прямо на пол: скамейки поставили очень не скоро. Скамьи же со двора принесли, по-видимому, нарочно для того, чтобы Аппер[172] мог снять нас группой. Впоследствии эти фотографии продавались за границей и появились в качестве иллюстрации к некоему «историческому» сочинению с такой «милой» надписью: «поджигательницы и певички», причем, как и у Аппера, под каждым изображением стояло имя.

Через две-три недели нам дали по охапке соломы на двоих. До тех пор, как и в Сатори, мы лежали на голом полу. К «осадному» хлебу – нашей единственной пище до сего времени – прибавили по одной коробке консервов на четверых.

– Что случилось? Уж не начинают ли трусить в Версале? – спрашивали мы, пораженные такой внезапной щедростью.

Но новые пленницы, ежедневно прибывавшие к нам, сообщали, что террор стал ужаснее, чем когда-либо. Но так как смертность в тюрьмах все увеличивалась, то версальцам уже надоело возиться с трупами.

Ночью над этой мертвецкой, которую так напоминали груды наших тел, платки и другие тряпочки, развешанные нами на бечевках, протянутых над головами, колебались от ветра, проникавшего в залу со всех четырех сторон; чадный свет ламп, падавший с двух противоположных концов комнаты, делал эти лохмотья похожими на крылья птицы; около ламп стояли часовые.

Эти отрепья, которые мы снимали перед сном, боясь вконец истрепать их, были единственной нашей одеждой. Если бы даже у кого-либо и была другая, ее невозможно было здесь надеть: немыслимо же было переодеваться на глазах у расхаживавших взад и вперед солдат. Последние часто подзывали к себе наших шпионок, которые, несмотря на все наши протесты, все же оставались с нами.

Спать было почти невозможно из-за насекомых, кишевших всюду. Но если ночью наш барак напоминал мертвецкую, то к утру он принимал вид сжатого поля. Пустые и раздавленные колосья наших жидких соломенных подстилок сияли тогда, как звезды.

И все-таки мы разговаривали, смеялись. От вновь прибывающих мы узнавали кое-что о своих.

Тем редким счастливцам, которых выпускали за отсутствием улик, мы давали кое-какие поручения. Так, например, мне удалось известить мою мать, что я чувствую себя превосходно и совершенно здорова, но она, не доверяя мне, сама наводила обо всем справки.

На полу извивались маленькие серебристые струйки, образуя сначала ручейки, а затем разливаясь целыми озерами величиной с добрый муравейник, где, переливаясь, как жемчуг, кишело что-то живое.

Это были вши, огромные, с приподнятой и слегка выгнутой спинкой, несколько похожие на морских свинок, но величиной с мушку. Их было столько, что можно было слышать их кишение.

Случайные аресты продолжались.

Так, несколько недель провела с нами некая глухонемая, арестованная за то, что она кричала: «Да здравствует Коммуна!»

Затем 80-летняя старуха с парализованными ногами, задержанная за то, что строила баррикаду.

Или другая, тоже старуха, тип каменного века, смесь хитрости и наивности; она целых три дня вертелась около выхода, ведущего на лестницу, с корзинкой в одной руке и с зонтиком в другой.

В этой корзинке лежало несколько экземпляров песенки, сочиненной ее хозяином, «человеком ученым», как она говорила.

Она продавала ради хлеба эту песенку, якобы написанную во славу Коммуны. На самом же деле она была сложена во славу Версаля. Все-таки женщину арестовали, и старику пришлось ее подождать.

Когда мы заявили об этом, нам не поверили и сказали, что мы сочиняем; тогда я принесла следователю экземпляр песенки, начинавшейся так:

Прекрасные версальцы, пожалуйте в Париж!

Отрицать факт было нельзя: так было напечатано, и старички потратили, видимо, последние гроши в надежде удвоить их продажей своего произведения.

Следователю пришлось сдаться перед очевидностью, и старушка начала уже спускаться с лестницы, держа в руках корзинку и зонтик, как вдруг остановилась и сказала, очевидно, желая сделать нам удовольствие:

– Если бы победила Коммуна, мы написали бы тогда:

Лихие парижане, входите же в Версаль!

Надо думать, что она помогала своему хо з яин у сочинять песенки.

Было у нас в тюрьме и другое развлечение. По воскресеньям к нам приходили с офицерами всякие франтихи. Любо было смотреть, когда какая-нибудь из таких буржуазных сорок окунала хвост своего платья в те «муравейники», о которых я упоминала.

Одна из этих щеголих, с правильным греческим профилем, но большая кривляка, спросила меня чрезвычайно вежливым тоном, «умею ли я хор ош о чи т ат ь».

– Немного, – ответила я.

– Тогда я вам оставлю эту книжку, чтобы вы могли побеседовать с Богом.

– Лучше оставьте мне газету, что выглядывает у вас из кармана, – сказала я ей. – По-моему, Господь Бог стал уже слишком отдавать Версалем.

Она повернулась ко мне спиной, но я увидала у нее за спиной газету, которую она держала в руке и протягивала мне.

По правде сказать, она не была так глупа и совсем не так неловка, как я полагала.

Газета! «Фигаро»! Сейчас мы узнаем, в чем, собственно, нас обвиняют; узнаем также, нет ли новых арестов среди наших друзей!

Газету передают из рук в руки, потому что сейчас ее читать нельзя; сейчас время визитов; но все-таки мы знаем, что у нас есть газета.

Пока что, подобрав где-то кусочек угля, я на стене рисую карикатуры на посетителей, которые выходят настолько похожими, что приходят в ярость.

Мои преступления все умножались. Еще раньше я написала на той же стене, что мы требуем избавить нас от версальских шпионок, посаженных к нам для того, чтобы опорочить Коммуну.

В-третьих, я бросила жандарму в голову бутылку с кофе, которую передала мне моя мать и которую он хотел у меня отнять. Я не хотела отдавать ее до тех пор, пока бедная старушка не отойдет от тюрьмы.

Вызванная для объяснений к капитану Брио, я переполнила чашу своих проступков тем, что сказала:

– Мне очень жаль, что я запустила бутылкой в этого беднягу, но ведь там не было ни одного офицера.

Так как «бедокурила» не я одна, то завели список самых отчаянных зачинщиц, как называли нас тюремщики.

Со времени заключения в тюрьму меня неоднократно спрашивали, есть ли у меня родственники в Париже. Опасаясь, что они будут арестованы, я неизменно отвечала: нет.

Однажды, задав мне этот вопрос и получив обычный ответ, капитан Брио спросил меня:

– А у вас нет дяди?

– Нет, – опять сказала я.

Но он вытащил из конверта письмо, и, стоя у конторки, я могла сбоку заглянуть в него: мой дядя был арестован, но не желал, чтобы я из-за этого изменяла свой образ действий:

пусть он остается таким же, как раньше; я должна поступать так, как если бы его совсем не существовало.

Мои двоюродные братья Даше и Лоран тоже были арестованы; у первого из них была большая семья: четверо детей.

– Вы видите теперь, – сказала я Брио, – что у меня были основания отрекаться от своих родственников: ведь всех наших арестовывают.

Однажды Экскофон-мать собрала вокруг себя человек десять; мы сели на землю, и с тысячей предосторожностей, чтобы не возбудить ничьего внимания, она показала нам карты (разумеется, вещь запрещенная), разложенные перед ней в известном порядке.

Карты эти подарила ей одна из вновь прибывших, которую плохо обыскали.

– Я ничуть не верю в это, – сказала она, – но все-таки это забавная вещь.

– Как страшно отомстит Коммуна армии и магистратуре! Это будет настоящая народная победа! – И, вычитывая из головы, конечно, гораздо больше того, что «говорили» карты, она повторяла:

– В далеком, далеком будущем! Но как это будет ужасно!

В этот момент стали выкликать самых отчаянных для отправки в исправительную тюрьму Версаля:

– Мишель, Луиза!

– Горже, Викторина!

– Папавуан, Эвлалия!

Всего нас оказалось сорок. Лейтенант Марсерон, чтобы ознаменовать свое вступление в должность начальника тюрьмы де Шантье, начал с этой карательной меры.

Дождь лил как из ведра; мы выстроились во дворе и ждали. Наконец, явился Марсерон и стал извиняться, при чем обращался ко мне, как к наиболее отчаянной. Я сказала ему, что мы даже предпочитаем, чтобы Версаль поблажек нам не давал, а поступал так, как сейчас…

В исправительной тюрьме режим для сорока отчаянных оказался, как это ни странно, необычайно мягким: нам разрешили пользоваться ванной и бельем, а также позволили видеться с родственниками.

Марсерон ничего не достиг своей карательной мерой, разве что в тюрьме переменились лица; арестованные, прибывшие на наше место, вели себя так же беспокойно, как и мы, и бунтовали даже больше нашего, так как он принялся сечь детей веревкой, чего его предшественники не делали.

Двенадцатилетний сын Ранвье был избит, так как не хотел выдать местопребывание отца.

– Я не знаю, где отец, – говорил он, – но если бы я и знал, я вам все равно не сказал бы.

Бедные женщины, сошедшие с ума, не остались без помощи, хотя нас и удалили. Новые арестантки ухаживали за ними, как и мы, не страшась их ужасных криков. Несчастные повсюду видели перед собой те ужасы, от которых потеряли рассудок; их надо было кормить, как маленьких детей.

В один прекрасный день их увезли. Куда? Говорили, что в дома для умалишенных.

Ужасы тюрьмы де Шантье при лейтенанте Марсероне описаны были арестантками Ардуен и Кадоль.

В этом аду родилась маленькая Леблан, которая спустя несколько месяцев на руках своей матери совершила путешествие в Каледонию на казенном судне – фрегате «Виргиния».

К концу года тюрьму де Шантье предназначили для мужчин. Все места заключения были переполнены до отказа; и женщины, остававшиеся к тому времени в этой тюрьме, были переведены в исправительную версальскую тюрьму.

IV

Версальские тюрьмы. – Казни в Сатори. – Судебные процессы

В исправительной тюрьме Версаля можно было при известной сноровке разузнавать кое-что о заключенных в других тюрьмах: они были еще живы, по крайней мере те, о которых к нам долетали вести.

Мы знали, что в предварительном заключении с некоторых пор находятся Ферре, Груссэ, Россель, Курбе, Гастон Дакоста, причем заперты они в одном коридоре с Рошфором, попавшим туда раньше них.

Мы знали, кому удалось избежать гибели во время резни; знали, о ком нет никаких известий. Каждый день приносил новые аресты; когда полиция и сыщики не удовлетворяли правительство (а это случалось часто, так как везде и во все времена полицейские и сыщики имели монополию на глупость), последнее прибегало к другим средствам.

Одисс Баро рассказывает о том, как был арестован Т. Ферре:

Отец, как всегда, ушел на работу, и дома оставались только две женщины: старушка-мать и молоденькая сестра разыскиваемого.

Эта последняя, Мария Ферре, лежала в постели в жестокой горячке.

Сыщики набросились на старуху Ферре и засыпали ее вопросами, требуя, чтобы она указала место, где скрывается ее сын.

Она утверждает, что ничего не знает об этом, но что, если бы и знала, нельзя требовать от матери, чтоб она выдала собственного сына.

Настояния версальцев удвоились, поочередно подступали они к ней то с лаской, то с угрозой.

– Арестуйте меня, если хотите, но не могу я же сказать то, чего не знаю! Не будете же вы так жестоки, чтобы отрывать меня от постели моей больной дочери.

Бедная женщина при одной только мысли об этом задрожала всем телом. Один из агентов вдруг улыбнулся: дьявольская идея возникла в его уме.

– Так как вы не желаете сказать нам, где ваш сын, мы уведем вместо него вашу дочь.

Из груди Ферре вырвался крик отчаяния, вопль агонии.

Тщетны все ее мольбы и слезы. Больную заставляют подняться и одеться, несмотря на то что это грозит ее жизни.

– Мужайся, мама, – говорит Мария, – не беспокойся, у меня хватит сил, это ничего: меня должны будут отпустить.

Ее собираются увести.

Поставленная перед такой чудовищной альтернативой: или обречь на смерть сына, или же дать убить дочь, позволив ее увести, – несчастная мать, обезумев от горя, несмотря на умоляющие знаки стойкой девушки, теряет голову и начинает что-то бормотать.

– Молчи, мама, молчи, – шепчет больная.

Ее уводят.

Но бедная голова матери не могла этого выдержать.

Старуха Ферре как бы сразу осела, у нее начинается горячка, разум ее мутится, бессвязные фразы срываются с ее уст. Палачи навостряют уши, они ловят малейшее слово, которое могло бы послужить им путеводной нитью.

Бедная мать повторила в бреду несколько раз слова: улица Сен-Совер.

Увы! Этого достаточно. Двое агентов остаются караулить дом Ферре, а другие во всю прыть бегут заканчивать свое дело. Улицу Сен-Совер окружают, обыскивают каждый дом: Теофиль Ферре арестован; несколько месяцев спустя он будет расстрелян.

Через неделю после страшной драмы на улице Фазимо храброй девочке вернули свободу. Но ей не могли вернуть ее матери, которая сошла с ума и вскоре умерла в больнице для умалишенных при приюте Св. Анны[173].

Отец Ферре был арестован и вплоть до расстрела сына сидел в тюрьме.

Марии приходилось работать одной на всех своих близких.

Так как целый ряд членов Коммуны и Центрального комитета были арестованы, суд над ними, по общему мнению, должен был состояться скоро; но этого не случилось. Правительство хотело сначала приготовить население к будущим приговорам и решило поэтому судить в первую очередь женщин, но не тех, которые выступили бы на процессе с громкими речами в защиту своего дела, а тех, единственным преступлением которых было то, что они ревностно исполнили обязанности сестер и сиделок, подбирая раненых и ухаживая с одинаковой преданностью как за парижанами, так и за версальцами; для этих женщин те и другие были ранеными, а они – сестрами этих страждущих.

Их было четверо: Елизавета Ретиф, Жозефина Марше, Евгения Сюетан и Евлалия Папавуан…

Эти четыре женщины никогда не видали друг друга до самой ночи их ареста.

А было это так. Федераты отступили в другой квартал, и вот они встретились во время отступления в одном доме, где и провели вместе ночь; быть может, – не знаю наверняка – были с ними и несколько раненых.

Наконец, сон стал одолевать их. По двое ложились они на брошенный на пол матрас и спали по очереди.

И вот в эту-то ночь – как гласит обвинительный акт – они сообща поджигали дома (что, впрочем, не мешало им, согласно тому же акту, в то же самое время спать в п ь я н о м виде). Быть может, они были пьяны и на самом деле – не от вина, конечно, а от усталости и голода.

Защитниками их были назначены случайные солдаты, из которых трое отправились во время суда в отпуск, – что им и было разрешено, – а тот унтер-офицер, который должен был защищать Сюетан, ограничился на суде следующими словами:

– Я предоставляю дело мудрости суда.

Эти преданные женщины говорили, конечно, чистую правду в своем последнем слове. Но в лицо судьям они не сумели бросить ничего, кроме честности. Они подтвердили, что действительно ухаживали за ранеными вне зависимости от того, были ли они солдатами Коммуны или Версаля.

За это их приговорили к смерти… Это очень удивило солдат, за которыми они ухаживали, как, впрочем, удивило их и то, что коммунары не добивали раненых, а отправляли их в лазареты.

До процесса членов Коммуны правительство остерегалось предавать суду тех, кто мог бы разбить нелепые обвинения и опрокинуть гнусные легенды, которые усердно собирали писатели с Максимом Дюканом во главе.

Федератам долго пришлось ждать суда в тюрьмах, на понтонах, в фортах. Рассчитывали, что время смягчит их дерзкий задор.

Крысы, черви и смерть – таков был удел тех несчастных, которые были арестованы в толпе и не подверглись расстрелу на месте.

Официальная статистика признала, что из числа задержанных умерли 1179 человек и заболели 2000. Но сосчитали ли эти господа казни, совершенные в первые дни в Сатори, число тех неизвестных, которых расстреляли лишь за то, что они не могли поспеть, как другие пленники, за всадниками?

Сочли ли они тех, которые сошли с ума, не перенеся ужасов этих дней?

Когда я по приказанию следователя на несколько часов была вновь переведена в тюрьму де Шантье, я узнала, что сошедших там с ума женщин перевели будто бы в дом умалишенных.

Но никто не мог этого проверить: ведь имен их мы не знали, и сами они по большей части тоже позабыли свои имена.

Наконец, было опубликовано постановление парижского военного губернатора о предании суду членов Коммуны и Центрального комитета, попавших в руки правительства.

О, эти уж ответят!

Обвиняемые были распределены по степени важности преступления в таком порядке:

Ферре, Асси, Урбен[174], Билльорэ, Журд, Тренке[175], Шампи, Режер, Лисбонн, Люлье, Растуль[176], Груссэ, Вердюр[177], Ферра[178], Декан[179], Клеман[180], Курбе, Паран[181].

Состав третьего военного суда, перед которым должны были предстать обвиняемые, был следующий:

Мерлен – полковник, председатель.

Голе – командир батальона, судья.

Де Гибер – капитан, судья.

Мариге – судья.

Кассен – лейтенант, судья.

Леже – подпоручик, судья.

Лаба – унтер-офицер.

Гаво – командир батальона 68-го полка.

Сенар – капитан, заместитель прокурора.

Процесс начался 17 августа и занял 17 заседаний.

Триста мест было отведено в зале суда для членов Национального собрания.

Две тысячи мест было предоставлено для избранной публики: палачи – офицеры регулярной армии – явились в полной парадной форме, в белоснежных перчатках, под руку с разодетыми женщинами: низко кланяясь и сгибая стан, они подводили своих дам к назначенному им месту.

Члены Коммуны судились не как политические преступники; однако правительство, само того не замечая, признало их таковыми самим фактом осуждения некоторых из них на простую ссылку: кара, которая назначается исключительно за политические преступления.

Рапорты полицейских, которыми руководил сам Тьер, были собраны в дело – и чудовищное, и фантастическое, и как нельзя лучше соответствующее характеру человека, в распоряжение которого оно поступало.

Этим человеком был батальонный командир Гаво, выпущенный незадолго до того из сумасшедшего дома. Он завершил этот труд, скрепив его печатью своего безумия.

Реакционная пресса подняла такой дикий рев вокруг обвинений против коммунаров, что за границей все свободомыслящие люди были возмущены.

Лондонская газета «Штандарт» занимавшая до того враждебную Коммуне позицию, прямо заявила, что невозможно представить себе ничего более возмутительного, чем тон французской прессы «полусвета» во время этого процесса.

Так как Ферре отказался от защитника, то председатель назначил ему официального защитника в лице Маршана, который выказал настолько порядочности, что сам не выступил, но добился для Ферре права прочесть собственные заключения по делу. Однако прерываемый злобными репликами судей и яростными криками избранной публики, обвиняемый не смог дочитать свою речь до конца.

Вот начало и конец речи Ферре:

После заключения мирного договора, явившегося следствием позорной капитуляции Парижа, Республика была в опасности. Люди, унаследовавшие власть от империи, погибшей в крови и в грязи, цеплялись за эту власть и, всеми презираемые, занимались втайне подготовкой государственного переворота и упорно отказывали Парижу в праве выбора собственного муниципального совета.

……………………………………………………………………………………

Честные и правдивые газеты были закрыты, лучшие патриоты были приговорены к смертной казни. Роялисты собирались уже поделить остатки Франции… Наконец, в ночь на 18 марта они сочли себя в полной готовности и сделали попытку разоружения национальной гвардии и массовых арестов республиканцев.

……………………………………………………………………………………

Попытка их потерпела крушение ввиду сопротивления, оказанного ей всем Парижем, а также за отсутствием поддержки со стороны солдат. Они бежали и нашли себе убежище в Версале.

В Париже, предоставленном самому себе, честные и смелые граждане попытались водворить порядок и безопасность.

Через несколько дней население было приглашено к избирательным урнам, и таким образом была провозглашена Коммуна.

Долгом версальского правительства было признать законную силу этого голосования и вступить в соглашение с Коммуной для восстановления мира; оно поступило как раз наоборот, и как будто война с внешним врагом недостаточно разорила Францию, оно начало гражданскую войну; дыша ненавистью и местью, оно набросилось на Париж и заставило город вынести новую осаду.

Два месяца сопротивлялся Париж и был побежден, наконец. Десять дней с разрешения правительства в городе происходили массовые убийства граждан и расстрелы без суда.

Эти черные дни переносят нас в эпоху Варфоломеевской ночи[182]. Виновники их сумели превзойти ужасы июньских и декабрьских дней… До каких же пор будут расстреливать народ картечью?

Член Парижской коммуны, я нахожусь в руках ее победителей. Они хотят моей головы – пусть берут ее. Никогда я не захочу спасти свою жизнь подлостью. Свободным я жил, свободным и умру.

Прибавлю только одно: судьба капризна, и я завещаю будущему заботу о моей памяти и мести за меня.

Это заявление на каждом слове прерывалось оскорбительными возгласами; однако даже те, которые взывали к «законности», были вынуждены признать изложенные в нем факты. В Лондоне слова Ферре произвели глубокое впечатление.

Председатель суда Мерлен позволил себе следующую оскорбительную реплику по адресу Ферре:

– Память об убийце.

Гаво, волнуясь, добавил:

– Надо отправить на каторгу за такое заявление.

– Все это, – продолжает Мерлен, – не объясняет еще, за что вы посажены на скамью подсудимых.

– Это значит, – ответил Ферре, – что я покоряюсь своей судьбе.

Он спас честь Коммуны, но сам погиб.

Когда адвокат потребовал занесения в протокол слов Мерлена «память об убийце», публика подняла вой, а Мер-лен с наглостью заявил:

– Я действительно употребил выражение, упомянутое здесь защитником; суд примет к сведению ваше заявление.

Но Ферре не желал, чтобы спорили из-за его жизни.

Не обладай обвиняемый Журд такой удивительной памятью, он, несомненно, был бы признан – как раз именно в силу своей исключительной честности – в ор ом, разграбившим банк.

У него отняли все его счета, но он по памяти восстановил их с такой точностью, что последняя должна была бы пристыдить судей.

Но есть люди, для которых стыда не существует.

Что значит та тысяча франков, которую каждый из членов Коммуны получил на текущие нужды, по сравнению с теми миллионами, которые нынче тратятся членами правительства на увеселительные прогулки и, пожалуй, на кое-что похуже!

Шампи и Тренке держали себя с достоинством, доказав, что до конца выполняли свой долг.

Урбен с честью вышел из ловушки, устроенной для него правительством через некоего де Монто, которого версальцы в свое время приставили к нему.

Вся грязная изнанка правительственных интриг была разоблачена европейской прессой, а люди Коммуны предстали в свете своей революционной честности. Но как дорого заплатили они за свою честность, за свои предрассудки, помешавшие им передать в руки народа или же просто уничтожить храм золотого тельца – банк!

Приговоры были следующие:

К смертной казни – Ферре и Люлье.

К пожизненной каторге – Урбен и Тренке.

К заключению в крепости – Асси, Билльорэ, Шампи, Режер, Ферра, Вердюр и Груссэ.

К ссылке – Журд и Растуль.

К шести месяцам тюрьмы и к 600 франкам штрафа – Курбе.

Оправданы – Декан, Паран и Клеман, так как они с первых же дней сложили с себя полномочия членов Коммуны[183].

Комиссия из 15 палачей, названная, несомненно иронически, «комиссией помилования», была составлена из следующих лиц: Мартель, Пиу, Бастар, Вуазен, Батби, Малье, Лаказ, Дюшатель, маркиз де Кенсона, Мервейе-Дювиньо, Тальяр, Корн, Пари, Биго, Пельтро-Вильнев и, кроме того, Тьер в качестве председателя[184].

Комиссия помилования посылала осужденных на казнь, заботливо соблюдая все формальности, напоминавшие испанский обычай помещать осужденного на последнюю ночь в часовню.

В ожидании своей очереди мы, как и все заключенные, установили сношения между двумя тюрьмами, приняв все меры предосторожности, чтобы в случае обнаружения этого не скомпрометировать никого.

Действительно, наши сношения были раскрыты, и самым ужасным в них показалось то, что мы в своих письмах смеялись над нашими победителями как над круглыми дураками; так, мы рассказывали друг другу, что их идиоты полицейские усердно разыскивали повсюду одно давно умершее лицо по фотографии, которую они нашли во время обыска. Должно быть, случалось с ними это частенько.

Но переписка обнаружила и другие преступления: так, я посвятила несколько стихов нашим повелителям и господам, само собой разумеется, не в восхваление их прекрасных качеств. Впоследствии некоторые строфы были напечатаны в моем сборнике стихотворений…

Мало-помалу мы узнавали от новых арестованных подробности относительно неведомых еще нам жестокостей палачей, например о казни Тони Муалена[185], который был виновен единственно в том, что выступал когда-то на общественных собраниях; для избавления своей жены в будущем от неприятного положения, он просил позволения узаконить свой брак до казни. Просьба его была уважена, и супруги провели ночь близ того места, где он должен был подвергнуться и подвергся расстрелу, так что ни одна подробность казни не ускользнула от несчастной жены.

Узнали мы и о гибели некоторых сторонников Верса л я, которых вместе с другими прикончили на бойне в Шатле.

Расстреляли и таких людей, которые оставались дома, за то только, что жены их, по слухам, сочувствовали Коммуне…

Одна из тех женщин, которые особенно старались достигнуть соглашения между Версалем и Парижем, гражданка Маньер, также была арестована. Она прибыла к нам в исправительный дом перед самым моим переводом в аррасскую тюрьму.

Однажды утром меня вызвали в канцелярию. Я уже давно требовала предания меня суду, так как надеялась, что казнь женщины может погубить Версаль. Я вообразила, что меня вызвали ради каких-либо формальностей по этому делу; на самом же деле речь шла о моем переводе в аррасскую тюрьму. Итак, в ожидании суда, отложенного на неопределенное время, я должна была отбывать наказание.

Я долго думала, что это проделка Массэ, но потом узнала, что обязана этим старику Клеману[186].

Перед отъездом я написала в книге жалоб протест и потребовала, чтобы предупредили мою мать, которая должна была приехать ко мне на следующий день на свидание. Дело было в ноябре. В этот год зима установилась очень рано; уже несколько дней, как шел снег. Но ее забыли предупредить, и в течение нескольких лет бедная старушка помнила ту стужу, которая прохватила ее по пути из Парижа в Версаль, куда она прибыла и не застала никого.

Затем последовал суд над Росселем, которому был вынесен смертный приговор за переход из регулярной армии в армию федератов.

Унтер-офицер Буржуа был приговорен к смертной казни за то же.

Процесс Рошфора все еще откладывался; подсудимого отравили пока что в форт Байяр.

Четыре прелестные девушки часто появлялись в мрачных коридорах версальского дома предварительного заключения, превращенного в 1871 году в государственную тюрьму. То были Мария Ферре, с черными большими глазами и темными тяжелыми косами, совсем еще юная дочь Рошфора и две сестры Росселя – Бэлла и Сарра.

В Париже две женщины думали в это время о своих братьях; одна с гордостью вспоминала убитого, другая вечно терзалась сомнением, жив он или нет: сестра Делеклюза и сестра Бланки.

В ночь с 27 на 28 ноября меня вызвали в контору аррасской тюрьмы и предупредили, чтобы я готовилась к отъезду в Версаль.

Не помню, в котором часу мы вышли из тюрьмы, во всяком случае, была ночь. Шел сильный снег, меня сопровождали два жандарма. На вокзале пришлось долго ждать поезда, и зеваки подходили ко мне, рассматривая меня как диковинного зверя и пытаясь даже вступить в разговор.

Но я так отвечала этим господам, что никто из них не решался дважды обращаться ко мне с вопросом, и они отошли на почтительное расстояние, глядя на меня вытаращенными глазами.

Один из них, помнится мне, сказал, что на утро назначены казни в Сатори.

– Тем лучше, – ответила я ему, – эти казни приблизят время расправы с версальцами.

Жандармы поспешно увели меня в другую комнату. Нам пришлось еще долго ждать поезда.

В Версале я встретила на вокзале Марию Ферре, бледную как смерть, но с сухими глазами; она приехала требовать выдачи тела своего брата.

Сопровождавшие меня жандармы были уволены потом со службы за то, что позволили мне перекинуться с Марией несколькими словами.

Газета «Свобода» в таких словах описывает, в номере от 28 ноября, казнь в Сатори:

Действительно, осужденные держались весьма твердо. Ферре, прислонившись к столбу, бросает на землю свою шляпу. Подбегает сержант, чтобы завязать ему глаза; но Ферре берет повязку и бросает ее на шляпу. Трое осужденных остаются одни у своих столбов, и три карательных взвода, быстро приблизившись, дают залп.

Россель и Буржуа падают сейчас же. Ферре на мгновение остается на ногах и затем падает на правый бок.

Старший полевой хирург Дежарден спешит к трупам. Он делает знак, что Россель мертв, и подзывает солдат, чтобы добить Буржуа и Ферре.

Вот письмо Ферре к сестре, написанное за несколько мгновений до казни:

Версальская одиночная тюрьма, камера № 6.

Вторник, 28 ноября 1871 г., 5 1/2 ч. утра

Дорогая сестра!

Через несколько мгновений я буду мертв. В последнюю минуту я буду вспоминать о тебе. Прошу тебя, потребуй, чтобы тебе выдали мое тело, и похорони его вместе с телом нашей несчастной матери.

Если можешь, напечатай в газетах о часе погребения, чтобы друзья могли проводить меня. Само собой разумеется, никакого церковного обряда: я умираю, как и жил, материалистом.

Снеси венок из иммортелей на могилу матери.

Постарайся вылечить брата и утешить отца; расскажи обоим о том, как я их любил.

Целую тебя тысячу раз и тысячу раз благодарю тебя за те заботы, которыми ты не переставала меня окружать. Преодолей свое горе и будь на высоте положения, как ты мне не раз обещала. Что до меня, то я счастлив: приходит конец моим мученьям, и потому жаловаться мне не на что. Все мои бумаги, платье и другие вещи должны быть выданы тебе, за исключением денег, которые я оставляю в конторе для менее несчастных заключенных.

Т. Ферре

Судья Мерлен представлял в одном лице и военный суд, и руководителя казней.

Кровью казненных был залит не только Париж, но и вся провинция.

Тридцатого ноября, два дня спустя после казней в Сатори, Гастон Кремье[187] был отведен в Марселе в долину Фаро, идущую вдоль морского берега, где незадолго перед тем расстреляли солдата по имени Паки, который перешел на сторону народа.

Кремье сам скомандовал:

– Пли!

После этого он хотел крикнуть:

– Да здравствует Республика! – но успел произнести лишь половину фразы.

После каждой казни солдаты проходили церемониальным маршем перед трупом под звуки труб. Так было в Версале, так же было и в Фаро.

Через некоторое время был приговорен к смертной казни старик Этьенн[188], но ему, правда, она была заменена пожизненной ссылкой.

У дверей дома Гастона Кремье лежали листы, испещренные подписями. Такая манифестация испугала правительство. Видя, что все честные люди настроены к нему непримиримо, оно решило прибегнуть к террору.

Почти через год после Коммуны, 22 февраля 1872 года в 7 часов утра, столб в Сатори еще раз обагрился кровью. Лагранж, Эрпен Лакруа и Вердагер, храбрые бойцы Коммуны, заплатили жизнью, как и многие другие, за смерть двух генералов – Клемана Тома и Леконта, которых Эрпен Лакруа хотел спасти и которые сами погубили себя.

Двадцать девятого марта казнен был Прео-де-Ведель. Тридцатого апреля – Жентон[189], который, страдая от ран, притащился на место казни на костылях, но у рокового столба встал прямо и твердо.

Двадцать восьмого были казнены Серизье, Буден и Буен, которые убили в майские дни одного субъекта, сильно мешавшего делу обороны[190].

Шестого июля – Бодуен и Рульяк, за «поджог» церкви Сент-Элуа и за защиту баррикад.

Прибыв к «позорному столбу», последние двое разорвали веревки, которыми были связаны, и напали на конвойных. Их убили, как быков на бойне.

– Вот этим они мыслили, – сказал командир взвода, кончиком сапога касаясь разбрызганного по земле мозга казненных.

В свое время версальцы громоздили горы трупов. Теперь они принялись громоздить приговор на приговоре; раньше они бредили кровью, теперь – судебными процессами. С помощью террора Версаль надеялся навеки водворить в стране тишину и безмолвие.

Были случаи вынесения смертных приговоров журналистам за газетные статьи. Так, за статью в газете «Монтань» («Гора») был приговорен к смертной казни Марото…

Девятнадцатый номер «Монтань» (один из последних) повлек за собой смертный приговор редактору, привести который в исполнение, однако, не решились. Его заменили бессрочными каторжными работами; он был отправлен на остров Ну…

Марото, страдавший грудной болезнью еще до своей высылки, умер 18 марта 1875 года в возрасте, кажется, 27 лет.

Он болел уже лет шесть. Но когда подходил конец, и 16 марта началась агония, он вдруг поднялся и, обращаясь к доктору, спросил:

– Не может ли наука продлить мою жизнь до дня моего рождения, до 18 марта?

– Вы будете жить, – сказал доктор, с трудом сдерживая слезы.

Действительно, Марото умер 18 марта.

Долгое время глаза его казались живыми, словно устремленными из глубокого мрака смерти на приближающееся мщение народа.

Альфонс Эмбер был также присужден к пожизненным каторжным работам за газетные статьи. Ему поставили в вину, будто бы номер «Пер Дюшена» от 5 апреля привел к аресту Шодэ, хотя о последнем там и не говорилось…[191]

Рошфор был присужден к заключению в крепость тоже отчасти за газетные статьи, но главным образом за ту громадную роль, которую он сыграл в деле низвержения империи.

Статьи, появившиеся в «Мо-д’Ордр» после первой бомбардировки Парижа, приводили в ужас Версаль…

Дело шло о разрушенной крысиной норе на площади Сен-Жорж[192]. Как известно, первой заботой старого гнома было выстроить себе за государственный счет целый дворец на месте прежнего дома.

«Мо-д’Ордр» 4 апреля дала следующую справедливую оценку этому поступку Коммуны:

Тьер владеет на улице Сен-Жорж великолепным отелем, в котором находится целая коллекция всякого рода произведений искусства.

У Пикара в Париже, откуда он бежал – три дома, дающих колоссальный доход, а Жюль Фавр занимает на Амстердамской улице роскошное здание, составляющее его собственность.

Что сказали бы эти домовладельцы и вместе с тем государственные люди, если бы на бомбардировку Парижа их артиллерией население города ответило ударами лома и кирки, и если бы за каждый дом на Курбевуа, в который попадет версальская граната, парижане стали бы разрушать стены особняка на площади Сен-Жорж или отеля на Амстердамской улице?

А. Рошфор

Раскрошить немного гранита, чтобы спасти множество человеческих жизней, значило в глазах разъяренных версальцев – совершить неслыханное преступление. Злоба их перешла все границы, когда им, не позолотив, поднесли эту пилюлю.

Сперва был поднят вопрос о предании Рошфора военно-полевому суду, потом – об аресте его детей. Но, к счастью, их спас, спрятав у себя, один книгопродавец с Аркашонского вокзала; впоследствии их увез с собой Эдмон Адан.

Вскоре бешенство версальского Футрике временно улеглось, успокоенное приговорами по делам членов Коммуны, присужденных к казни, к каторге и к ссылке, а также восстановлением в лучшем, чем прежде, виде его дома. Он поразмыслил, что, не будь этот дом сначала разрушен, государство не стало бы ремонтировать его, а так как в этом разрушении, по его мнению, немалую роль сыграли статьи Рошфора, то он удовольствовался тем, что за статьи столь преступные их автора сослали на другой конец света.

Кстати, это должно было явиться наилучшим доказательством его собственной мягкости и доброты.

И вот 20 сентября 1871 года Рошфор, Анри Маре и Муро предстали перед судом, причем им предъявлены были следующие страшные обвинения: издание газеты после ее запрещения; помещение в ней заведомо ложных слухов в целях нарушения общественного спокойствия; соучастие в преступном возбуждении гражданской войны; соучастие в подстрекательствах к грабежу и убийствам; оскорбление главы правительства; оскорбление Национального собрания.

Председатель суда Мерлен приобщил к делу все статьи «Мо-д’Ордр», например от 2 апреля, в которой Футрике предупреждался, что против него будут применены все средства, какие только удастся изобрести для его гибели, или от 3 апреля, в которой члены правительства именовались шутами; статьи о Бланки, о доме на площади Сен-Жорж, о колонне… Гаво произнес обвинительную речь самого ужасающего свойства, но на этот раз его бред не имел большого успеха, и Рошфор был приговорен лишь к пожизненному заключению в крепость.

Муро, секретарь редакции, был приговорен к пожизненной ссылке.

Анри Маре – к пяти годам тюрьмы.

Локруа, прогуливаясь как-то за городом и отойдя слишком далеко от Парижа, был задержан и заключен в Версальскую тюрьму, где просидел вплоть до вступления армии в Париж. Футрике предлагал ему выбор между тюрьмой и креслом «неприкосновенного» депутата Национального собрания, но Локруа предпочел тюрьму.

Мерис, посетившая меня в тюрьме, рассказала мне, что мужа ее тоже арестовали.

Версалю хотелось, кажется, арестовать весь свет. Через несколько дней после суда над Рошфором Гаво, которого выслушанные им идеи окончательно сбили с толку, сошел с ума, как и следовало ожидать.

Стали судить малолетних «питомцев Коммуны». Им было по восемь, одиннадцать, двенадцать лет, самым старшим – четырнадцать или пятнадцать.

Сколько из них умерли в исправительных домах, не дождавшись совершеннолетия!

Швейцария, как и Англия, выдать беглецов Коммуны отказалась; так, она не выдала Разуа, которого требовал Версаль. Венгрия отказала в выдаче Франклина. Рок-де-Фильоль, мэр Пюто (кристальной честности человек), был приговорен к каторжным работам, словно на смех.

Фонтен, заведовавший городскими имуществами при Коммуне, человек, безусловно, честный, был приговорен к двадцати годам каторжных работ за пропавшие при пожаре Тюильри безделушки. Скоро они и так называемые произведения искусства из дома Тьера были найдены в мебельных складах и музеях. Они были оценены выше стоимости, хотя как произведения искусства они не стоили ровно ничего.

Последняя казнь в Сатори имела место 22 января 1873 года. Расстреляны были: Филипп, член Коммуны, Бено[193] и Декан, за участие в обороне Парижа и поджог Тюильрийского дворца.

Они пали с возгласом: «Да здравствует социальная революция! Да здравствует Коммуна!»

В сентябре были расстреляны за те же «преступления» Лолив[194], Денивель и Дешан. Умирая, они кричали: «Долой подлецов! Да здравствует всемирная республика!»

Какой прекрасной представлялась она тем, кто умирал за нее у «позорного столба»!

За два года в Сатори пролилось столько крови, что земля была ею удобрена.

Коммуна умерла, но революция осталась жива. Безостановочный ход прогресса и человеческой эволюции из века в век, из поколения в поколение выливается в новую форму.

Четвертого декабря Лисбони, едва державшийся на костылях, которые ему пришлось потом волочить на каторге целых десять лет, предстал перед военным судом. Ему был вынесен смертный приговор, но казнь заменили более медленной смертью – пожизненной каторгой, из которой он, однако, вышел.

После Лисбони судили Эртебиза, секретаря Комитета общественного спасения.

Разыскали всех, кто писал что-нибудь против Версаля.

Лепеллетье[195] и Пейрутона приговорили к нескольким годам тюрьмы.

Если бы мы пожелали, приговоры над нами формально можно было бы аннулировать, ибо военные суды пользовались, без всяких изменений, отпечатанными при империи бланками, где нам предъявлялось обвинение «по докладу и заключениям господина императорского комиссара»…

Перехожу к резюме моего процесса, взятому у Лиссагарэ:

– Я не хочу защищаться и не хочу, чтобы меня защищали! – восклицает Луиза Мишель. – Вся моя жизнь принадлежит социальной революции, и я принимаю на себя ответственность за все свои действия без исключения. Вы упрекаете меня в том, что я принимала участие в казни генералов. На это я отвечу: они хотели стрелять в народ, и, будь я там, я не поколебалась бы приказать расстрелять их, раз они отдавали подобные приказания.

– Что касается поджога Парижа – верно, я принимала в нем участие, так как хотела задержать наступление версальцев преградой из огня; но соучастников у меня не было: я действовала по собственному побуждению и за свой страх.

Обвинитель Дельи требует смертной казни.

Л у и з а М и ш е л ь. От вас, которые именуют себя военным судом и выдают себя за моих судей, но при этом не прячутся, как «комиссия помилования», а действуют открыто, я требую одного: смерти в Сатори, где уже пали мои братья. Вы говорите, что меня надо изъять из общества, и вам приказано это сделать. Ну что ж! Комиссар Республики прав. Так как всякое бьющееся за свободу сердце имеет право только на маленький кусочек свинца, то и я требую своей доли. Если вы оставите мне жизнь, я не перестану кричать о мщении и призову своих братьев к мести убийцам из «комиссии помилования».

П р е д с е д а т е л ь. Я не могу больше позволить вам говорить.

Л у и з а М и ш е л ь. Я кончила… Убейте меня, если вы не трусы.

У них не хватило мужества убить ее сразу. Она была приговорена к заключению в крепость.

Луиза Мишель не была единственной в своем роде. Многие другие женщины, в том числе Лемель и Огюстина Шиффон, показали версальцам, как страшны парижские женщины, даже когда они в цепях[196].

Когда Огюстина Шиффон прибыла в централ Оберива, – в этот старый замок, превращенный в смирительный и исправительный дом, где мы должны были ждать государственного корабля, который отвез бы нас в Новую Каледонию, – то, надевая на руку свой каторжный номерок, она воскликнула: «Да здравствует Коммуна!» Помню, что мой номер был 2182. Значит, две тысячи сто восемьдесят один человек прошел до меня через эту тюрьму. Какая бесконечная вереница!

Суд над гражданкой Лемель состоялся лишь очень поздно: не желая пережить гибель Коммуны, она заперлась в своей комнате с жаровней, наполненной горящими угольями, когда явились арестовать ее. Она была спасена от смерти, чтобы предстать перед военным судом.

Пока же ее поместили в больницу; несколько раз ей предлагали устроить побег, но она отказывалась.

Когда Лемель прибыла в Оберив, мы встретили ее возгласами «Да здравствует Коммуна!». То же кричали мы и при встрече Экскофон, Пуарье, Огюстины Шиффон и какой-то старушки, которая сражалась еще в Лионе в те времена, когда рабочие писали на своих знаменах: «Жить, работая, или умереть, сражаясь»[197]. Все свои силы она отдала борьбе за Коммуну. Звали ее Делетра. Несколько дней тюрьмы – этим все было сказано. Из этой тюрьмы через маленькое слуховое окошечко можно было видеть значительную часть окружающей местности.

По тюремным правилам в дни религиозных процессий нужно было или дать запереть себя в камере, или присоединиться к процессии. Наступил день праздника «тела Господня», и мы выбрали первое, т. е. одиночное заключение, – что весьма разочаровало любопытных, сбежавшихся со всех концов департамента Об, чтобы поглазеть на нас.

Часть пятая

После

I

Тюрьмы и понтоны. – Путь в Новую Каледонию. – Бегство Рошфора. – Жизнь в Каледонии

Чтобы в немногих словах передать столь обширные воспоминания, надо поистине с ж имат ь строчки.

Я вижу вновь Оберив с его узкими аллеями, извивающимися среди елей, с его огромными палатами, где ветер дул как на корабле; вижу молчаливые вереницы узниц в белых чепцах и косынках, заколотых булавкой на шее, столь похожих на крестьянок прошлого века.

Нас приехало из Версаля 20 заключенных в фургоне, разделенном на клетки, который ставили на рельсы и потом запрягали, сообразно продолжительности пробега, соответствующим количеством лошадей.

Так как нас предупредили об отъезде только ночью, мы не смогли сообщить об этом родным, а между тем следующий день был днем свиданий (так же, как и при моем переводе в аррасскую тюрьму). В результате моя мать, как и многие другие, приехав в Версаль, должна была удовольствоваться ответом, что мы отвезены в «централ», где и будем ожидать отправки в ссылку.

Моя мать вернулась в Париж, застывшая, – похолодев от этого известия больше, чем от мороза, – и только после, когда она присоединилась к сестре в Клермоне, чтобы быть поближе ко мне, я узнала, что она была тогда опасно больна.

Лишенные возможности сноситься с внешним миром, если не считать весьма редких и коротких посещений ближайших родственников, мы все время находились в тюрьме наедине со своими мыслями.

Теперь я буду принуждена чаще, чем раньше, говорить о нас и, в частности, о себе самой, потому что единственными событиями, нарушавшими нашу жизнь, были появления новых узниц, которые о том, что происходило вне мест заключения, знали, пожалуй, еще меньше, чем мы. Время от времени деревенский барабан возвещал на площади о каком-нибудь постановлении правительства, причем человек, читавший текст постановления, останавливался на каждой улице и повторял его. Когда окна тюрьмы были открыты и ветер дул с той стороны, мы слышали не хуже деревенских жителей то, что читалось по распоряжению властей.

Эти манифесты, исходившие от Тьера, Мак-Магона, де Брольи и других говорили нам о том, что все обстоит по-прежнему в нашей худшей из республик.

Из вещей, написанных мною в Обериве, у меня сохранилось только несколько стихотворений и отрывков.

От «Женщины в разную пору ее жизни», напечатанной в «Экскомюнье» Анри Пласа спустя некоторое время по моем возвращении, у меня осталось только несколько листочков.

«Совесть», «Книга мертвых» – потеряны; не знаю, где находится рукопись «Книги о каторге», первая часть которой, подписанная «№ 2182», была написана в Обериве, а вторая, разделенная от первой целым океаном, – в централе Клермона, через несколько лет после моего возвращения, и подписана «№ 1327».

Но разве от жизни и трудов тех, кто подобно мне сражался за свободу, остается что-нибудь, кроме лоскутков, растерянных на дороге?

Огромное пространство, покрытое белой пеленой глубокого снега, – вот все, что было видно из окон Оберива. Залы тюрьмы были обширные и гулкие, общий вид здания напоминал обитель сна, населенную мертвецами.

«Даная» отправилась в путь в мае 1872 года, «Воительница», «Гарона», «Вар» отправились вслед за нею; ушли также «Сибилла», «Орна», «Кальвадос». А мы все не получали приказания готовиться к отъезду.

Мы ждали, предоставив событиям распоряжаться нашей судьбой; мы были спокойны, какими и должны быть люди, видевшие разгром целого города; но животворная идея не покидала нас…

Зимой по тропинкам сада, под зелеными елками тоскливо стучали деревянные башмаки на усталых ногах узниц, равномерно ударяя о мерзлую почву. Медленно тянулась их молчаливая вереница.

Зима сурова в этой стране; снег глубок, ветви деревьев, на которые он ложится, клонятся к земле, как каменные жилы.

Все мы, пленные коммунарки, помещались вместе в обширном зале; мало-помалу сюда прибывали осужденные женщины из всех тюрем Франции, как те, которые доблестно сражались за Коммуну, так и те, которые мало проявили себя: Лемель, Пуарье, Экскофон, Мария Буар, Гуле, Делетра и ряд других; никто из них не жаловался на свою судьбу: они знали, на что идут.

Не жаловалась и Ришу, хотя постигшее ее наказание было вопиющей несправедливостью.

Вот в чем состояло ее преступление. Одна из баррикад на площади Сен-Сюльпис была такой низенькой, что скорее помогала нападавшим, чем защищала федератов. И вот Ришу, со спокойным видом благовоспитанной женщины, почувствовав жалость к напрасно гибнувшим людям, отправилась прямо к баррикаде, чтобы надстроить ее как-нибудь; к этой работе она привлекла и других.

Поблизости оказалась незапертой почему-то лавка со статуэтками святых, и Ришу распорядилась вместо недостающих булыжников притащить туда эти статуи, которые были достаточно увесисты для этой цели. Ее арестовали в тот момент, когда она собиралась выйти из дому в изящном костюме и белых перчатках (выйти-то ей удалось, но вернуться пришлось только после амнистии).

– Это вы распорядились доставить на баррикаду статуи святых?

– Ну, само собой разумеется, – ответила она, – ведь статуи из камня, а те, которые умирали на баррикаде, были живыми людьми.

Осужденная за этот поступок к ссылке и заключению в крепость, она, однако, не могла быть отправлена морем, так как здоровье ее было слишком расшатано.

Другая, уже старая женщина, гражданка Луи, не совершила ровно ничего, но ее дети сражались против версальцев; на суде она позволяла говорить против себя все что угодно, воображая, что ее осуждение спасет ее детей. С этим убеждением она и умерла в Каледонии, и никто из нас не осмелился сказать ей, что, по всей вероятности, дети ее погибли. Она была уверена, что они живы, но только не могут ей дать знать о себе.

Другая дама, Руссо-Брюто, которую мы называли маркизой за точеный профиль ее молодого лица, обрамленного седыми волнами волос, зачесанных высоко по моде времен пудреных париков, попала к нам только потому, что один из ее родственников, носивший ту же фамилию, был замешан в движении. Конечно, она не была враждебно настроена к Коммуне, но революционеркой стала лишь после своего пребывания в Каледонии.

В таком же положении находилась Адель Виар: ее считали родственницей члена Коммуны Виара; виновна она была только в том, что ухаживала за ранеными.

Елизавета Ретиф, Сюетан, Марше, Папавуан, которым смертная казнь была заменена каторжными работами, тоже лишь ухаживали за ранеными. Это не помешало правительству отправить всех четырех в Кайенну, откуда Ретиф уже не вернулась.

Во вторник 24 августа 1873 года, в 6 часов утра, нас вызвали для отправки на место ссылки.

Накануне я виделась с матерью и в первый раз заметила, что ее волосы поседели. Бедная мать!

У нее было в то время двое братьев и две сестры, которые все очень ее любили; одна из сестер, человек довольно состоятельный, решила взять ее к себе. Далеко не все могли быть так спокойны за своих, как я; значит, мне нечего было жаловаться.

Нас выкликали по списку, присланному правительством; из него исключены были только больные (им в тюрьме жилось хуже, чем нам в Каледонии) и престарелые. Итого нас было двадцать человек, и шли мы по списку, кажется, в следующем порядке:

1 – Луиза Мишель, 2 – Лемель, 3 – Мария Кайе, 4 – Леруа, 5 – Викторина Горже, 6 – Мария Маньян, 7 – Елизавета Деги, 8 – Адель Дефоссе, по мужу Виар, 9 – Луи, 10 – Байль, 11 – Тальефер, 12 – Терон, 13 – Леблан, 14 – Аделаида Жермен, 15 – Орловская, 16 – Брюто, 17 – Мария Брум, 18 – Мария Смит, 19 – Мария Шиффон, 20 – Аделина Рожиссар; последние две присоединились к нам только через год или два.

Версальской юстицией ко времени нашего отплытия было вынесено 32 905 приговоров, из коих 105 – смертных (к счастью, 33 заочных).

Сорок шесть детей младше 16 лет были посажены в исправительные дома в наказание за то, что отцы их расстреляны, или за то, что они были усыновлены Коммуной.

Много заключенных умерли: само правительство призналось в 1179 смертных случаях в тюрьмах.

В 1879 году судебное ведомство сделало общий подсчет жертв по своим же официальным данным; оказалось, что через версальские суды прошли 5000 солдат и 36 309 граждан.

Число смертных приговоров равнялось к этому времени 270, из них 8 падало на женщин.

Этот общий итог изложен у Лиссагарэ («История Коммуны») следующим образом:

Смертная казнь – 270, в том числе 8 женщин.

Каторжные работы – 410, в том числе 29 женщин.

Ссылка с заключением в крепость – 3989, в том числе 20 женщин.

Долголетнее тюремное заключение – 1269, в том числе 8 женщин.

Простое заключение – 64, в том числе 10 женщин.

Общественные работы – 29.

Три месяца тюрьмы и менее – 432.

От трех месяцев до одного года – 1622, в том числе 90 женщин и 1 ребенок.

Свыше одного года – 1344, в том числе 15 женщин и 4 детей.

Изгнание – 322.

Отдача под надзор полиции – 147, в том числе 1 женщина.

Штраф – 9.

Малолетних младше 16 лет, отправленных в исправительные дома, – 56.

Итого: 13 450, в том числе 197 женщин.

В этом перечне не упоминаются ни приговоры военных судов, действовавших вне версальского округа, ни приговоры уголовных судов.

К этому надо добавить еще 15 смертных приговоров, 22 – к каторжным работам, 28 – к высылке с заключением в крепость, 29 – к простой ссылке, 74 – к долголетнему тюремному заключению, 13 – к простому заключению, да еще некоторое количество – к тюрьме. Общее количество осужденных в Париже и провинции превышает 13 700 человек, в том числе 170 женщин и 60 детей.

Первую часть нашего путешествия мы совершили в обширной карете; только в Лангре нашли мы тот специальный экипаж, разделенный на клетки, который отвез нас в Ларошель.

Когда наша телега проезжала через Лангр, из какой-то мастерской вышли пять или шесть рабочих: голые руки их были совсем черные. Должно быть, это были кузнецы. Сняв фуражки, они приветствовали нас.

Один из них, совсем седой, что-то крикнул нам вслед; мне показалось, что это был крик «Да здравствует Коммуна!».

Повозка понеслась во всю прыть, так как кучер жестоко хлестнул лошадей.

Ночью мы прибыли в Париж; ночевали в наших клетках.

В среду, в 3 часа дня, мы прибыли в арестный дом Ларошеля.

«Комета» отвезла нас из Ларошеля в Рошфор, где мы пересели на борт «Виргинии».

Барки с друзьями целый день плыли за «Кометой». С барок этих нас приветствовали, а мы отвечали, как могли, махая платками; когда ветер унес мой платок, я воспользовалась моей черной вуалью.

Пять-шесть дней мы плыли около берегов; потом берег исчез. На четырнадцатый день исчезли и последние огромные морские птицы; только две следовали за нами еще некоторое время.

Мы были размещены в нижних батареях «Виргинии», старого военного парусного фрегата, который на воде казался очень красивым.

Самая большая клетка в задней части правой стороны судна была занята нами и двумя малютками мадам Леблан: мальчиком шести лет и девочкой, родившейся в тюрьме де Шантье несколько месяцев назад.

В клетке напротив нас находились Анри Рошфор, Анри Плас, Анри Менаже, Пасседуе, Воловский и один из тех несчастных, которые, не будучи замешаны ни в чем, подверглись тем не менее ссылке; его фамилия была Шеврие.

Нам было строжайшим образом запрещено переговариваться с соседними клетками, но мы все-таки делали это.

Рошфор и мадам Лемель заболели с самого начала и прохворали до последней минуты; в нашей клетке тоже были больные, но они поправились еще во время путешествия. Что касается меня, то морская болезнь, как и пули, на меня не действовала, и совесть мучила меня за то, что путешествие казалось мне таким прекрасным, в то время как Рошфор и Лемель, сидя в своих клетках, не испытывали от него ни малейшего удовольствия.

Бывали дни, когда ветер яростно дул и море было бурно; тогда след корабля казался двумя алмазными струями, которые сливались сзади в один широкий поток, блестевший на солнце далеко-далеко.

Девятнадцатого сентября какое-то странное судно стало показываться время от времени позади нас: оно то ставило все паруса, то замедляло ход. Вечером «Виргиния» произвела маневр и дала два холостых залпа: судно исчезло. Наступила ночь, и из глубины мрака вновь показались белые паруса таинственного судна, после чего оно больше не возвращалось. Не хотело ли оно освободить нас?

Двадцать второго сентября на мачтах «Виргинии» появились чайки.

Вот и Канарские острова. Мы проходим в виду острова Пальмы.

Я часто думала о материках, поглощенных морем, которое, несомненно, поглотит когда-нибудь и нас. Это произойдет тогда, когда океан оставит прежнее лоно и выберет себе новое. Но это не остановит вечного прогресса человечества.

Вот бухты, доступные ветрам, а вдали – мыс Тенериф.

Еще дальше какая-то голубая вершина, теряющаяся в небесах. Что это? Мон-Кальдера? Или это только облачный мираж?

Домики на острове Пальмы кажутся построенными прямо на волнах; они белые-белые, как могилы. На северной стороне, на холме, возвышается цитадель.

Стройные туземцы приносят на корабль свои плоды. Не «гуанги» ли это, чьи предки населяли Атлантиду?

Затем мы минуем «Святую Екатерину Бразильскую», и пока «Виргиния» тащится на якорях, мы можем осмотреть всю полуцепь высоких гор, вершины которых уходят в облака. Справа виднеются входящие в гавань корабли, ряды крепостных камней. Это видно сквозь люки в верхней части нашей клетки, но еще лучше можно все это осмотреть в час прогулки по палубе.

Открытое море близ мыса Доброй Надежды привело меня в восхищение.

До Коммуны я не видала ничего, кроме Шомона и Парижа; с окрестностями Парижа я познакомилась, находясь в маршевых ротах Коммуны; потом я видела несколько французских городов, переезжая из тюрьмы в тюрьму, – и вот теперь мне, всю жизнь мечтавшей о путешествиях, посчастливилось попасть в безбрежный океан, где между небом и водой, как между огромными пустынями, не слышно ничего, кроме рокота волн и шума ветра.

Мы увидели Южный Ледовитый океан, где однажды глубокой ночью на палубу нашу стал падать снег.

И об этом, как почти обо всем, виденном мною, у меня сохранились воспоминания в нескольких стихотворных строфах.

В полярных морях

Снег падает, катятся волны;

Морозно небо и черно;

Корабль трещит, и ветром полны

Все паруса, и днем темно.

Матросы в круге между палуб

Пустились с песней в грузный пляс,

А с мачт высоких ветра жалоб

Напев доносится до нас.

Чтоб не закоченеть в тумане,

Все пляшут и поют они

Родную песню ланд Бретани,

Как в незапамятные дни.

И ветра жалобы так слезны,

И эта песня – как слеза;

И снег, и небеса беззвездны,

И влагой полнятся глаза.

О, сколько вложено гигантской

Волшебной силы в песню ту.

Иль это вздох Армориканской[198]

Равнины, где наш дрок в цвету?

Но ветер по морю свободный,

Как будто медью труб звеня,

Несется с новой всенародной

Легендой завтрашнего дня.

Но не одна я заносила на бумагу впечатления от нашего плавания, в стихах или в рисунках, как придется. Однажды Рошфор прислал мне стихи. Они обрадовали меня вдвойне, как доказательство того, что он еще может писать, несмотря на морскую болезнь…

Мы обменялись немалым количеством писем и стихов на «Виргинии», ибо запрещение сношений, когда находишься по соседству, силы иметь не может.

Были тут и рассказы – простенькие и более значительные, написанные ссыльными; были и стихи, и хотя форма их оставляла желать лучшего, но мысли, вложенные в них, были превосходны.

Посвящение в стихотворной форме одного товарища, чересчур ревностного протестанта, было написано на первой странице Библии и как бы дышало благовонием мирры: посвящение это я сохранила, но Библию бросила за борт – акулам.

Все эти отрывки, кроме стихов Рошфора, оказавшихся среди страниц одной книги, исчезли во время обыска, после возвращения моего из Каледонии.

Много раз приходилось мне рассказывать, как во время путешествия в Каледонию я сделалась анархисткой.

В перерыве между двух бурь, когда Лемель почувствовала себя лучше, я поделилась с ней мыслью, бывшей результатом моих наблюдений: люди, находящиеся у власти, каковы бы они ни были, неизбежно обречены либо, если они слабы и эгоистичны, совершать преступления, либо, если они энергичны и преданы делу, – погибнуть. Лемель ответила мне:

– Я думаю то же самое.

Так как я с большим доверием относилась к ее мнению, то ее одобрение доставило мне большое удовольствие.

Самое ужасное, что мне пришлось видеть на борту «Виргинии», были те продолжительные и страшные мучения, которым подвергали альбатросов, стаями летавших вокруг корабля близ мыса Доброй Надежды.

Словив на крючок, их подвешивали за ноги, чтобы они околели, не запачкав кровью свои белоснежные перья. Бедные красавцы с мыса Доброй Надежды! Как мучительно старались они поднять голову, изгибая изо всех оставшихся у них сил всю свою лебединую шею, чтобы продлить жалкую агонию, которая отражалась в их испуганных глазах с черными ресницами!

Самое прекрасное, что я видела на корабле, это бушевавшее вокруг мыса море, это как с цепи сорвавшиеся валы и ветер. Корабль, ныряя в бездну, взлетал иной раз на гребень волны, старавшейся разбить его в щепы. Бедный старый фрегат, только ради нас спущенный на воду, полуразбитый, издавал жалобные стоны и крики, как будто был готов развалиться; стоя на рейде, он казался скелетом корабля, двигаясь же – призраком; при этом его бизань-мачта так и ныряла в бездну.

Наконец, на горизонте показалась Новая Каледония.

Через наиболее безопасный узкий проход между двумя коралловыми поясами мы вошли в Нумейскую губу.

Там, точно в Риме, под ярко-синим небосводом раскинулось семь голубоватых холмов; а подальше – Мон-д’Ор, весь в расщелинах, из которых проглядывала красная золотоносная почва.

Повсюду – горы с песчаными вершинами, с разверстыми ущельями, зиянием своим говорящие о недавнем катаклизме; одна из гор расселась на две части, образуя как бы цифру «V», две ветви которой, соединяясь, подходили под навес скал, нависших с одной стороны и как бы полуоторвавшихся от почвы. На другой стороне горы их не было.

Так как всегда стараются – как это ни глупо – создать для женщины какое-то особое положение, нас хотели послать в Бурайль под предлогом, что условия жизни там лучшие; но именно поэтому мы энергично протестовали против этого, и протест наш увенчался успехом.

Если нашим на полуострове Дюко будет тяжелее, то и мы желаем быть с ними.

И вот нас повезли на полуостров на шлюпке нашего корабля. Никакое другое судно не внушало нам доверия, и капитан это понял; оставить борт «Виргинии» мы согласились только после того, как он дал нам честное слово доставить нас в Дюко. Мы с Лемель решили броситься в море в случае, если бы начальство настояло на своем намерении везти нас в Бурайль. Другие, я полагаю, сделали бы то же самое.

Мужчины, которых перевезли туда уже за несколько дней перед этим, ждали нас на берегу вместе с первыми прибывшими сюда ссыльными.

Среди них мы нашли папашу Малезье, этого старика-ветерана июньских дней, платье которого 22 января было все насквозь пробито пулями.

Тут был и Лакур, тот самый, который в Нейи так рассвирепел на меня за мою игру на органе.

У маркитанта служил мальчиком для посылок красивый и довольно умный канак Дауми, поступивший на место, чтобы научиться тому, что знают белые.

Мы нашли тут Чиприани, Рава, Бауера, старика Круазе (из штаба Домбровского), нашего старого друга Колло, Оливье Пена, Груссэ, Канле де Тальяка, Грене, Бюрло (из Наблюдательного комитета), Шарбонно[199], Фабра[200], Шампи – словом, целую массу друзей отовсюду, из бланкистских кружков, из Кордери-дю-Тампля, из маршевых рот. Рошфор, Плас и все те, которые приехали на «Виргинии», были помещены у первых ссыльных.

На «Виргинии» мы получили первую почту с родины, дошедшую до нас не в скры т ой; капитан просил нас даже засвидетельствовать, что письма наши не вскрывались:

– Моряки, – говорил он, – не сыщики.

На полуострове Дюко, однако, снова начали просматривать нашу корреспонденцию.

Не просите никогда длинных писем от тех, кто годами должен писать с сознанием, что все, что он пишет, будет читаться посторонними.

Высаживаясь на полуостров, я вспомнила об одном из старейших из своих друзей, Вердюре.

– Где же Вердюр? – спросила я, удивленная тем, что его нет среди других…

Оказывается, его уже не было в живых.

Так как почта шла к нам три или четыре месяца, то было, конечно, очень трудно урегулировать переписку. Вердюр, не получавший писем ни от кого, заболел от огорчения и умер. Пакет с письмами, адресованный на его имя, пришел через несколько дней после его смерти.

Но когда почтовые сношения стали более регулярными, мы могли – через каждые шесть-восемь месяцев – получать ответ на каждое свое письмо; правда, почта приходила каждый месяц, но с письмами, отправленными три-четыре месяца назад.

И все-таки какой радостью было для нас каждое прибытие почты! Мы взбегали, перегоняя друг друга, на холм, за которым находился дом вахмистра, неподалеку от тюрьмы, и хватали корреспонденцию как сокровище.

Когда же кто-нибудь из нас при отправлении почты запаздывал на день, даже на час, надо было ждать следующего месяца.

Ссыльные отпраздновали прибытие Рошфора и всех нас. Целую неделю гуляли мы по полуострову, точно совершая «увеселительную прогулку». Затем у Рошфора, т. е. у Груссе и Пена, – где для него была сооружена из глины на соломенной основе комнатка, – был дан обед, на который Дау-ми явился в цилиндре, придававшем очень забавный вид его дикарской физиономии; он запел пронзительным голосом, которым обладают все его сородичи-канаки, песню про страну Лифон, соблюдая переходы на четверть тона, странные для европейского уха (эту песню после он любезно согласился продиктовать мне)…

На этом обеде присутствовала, между прочим, двенадцатилетняя девочка, Евгения Пиффо, вместе со своими родителями. У нее были огромные глаза: лазурь их напоминала синее каледонское небо; они освещали все лицо девочки. Она спит на кладбище ссыльнопоселенцев у самого синего моря, близ подножия розовой гранитной скалы. Анри Сюеран вылепил ей из глины памятник; может быть, циклоны не тронули его.

За ее гробом, как всегда, шла длинная процессия товарищей, провожая тело. Все одевали в таких случаях белое и в петлицы втыкали красный цветок дикого хлопчатника, который так походил на иммортель. Процессия, двигавшаяся по горным дорогам, была поистине прекрасным зрелищем.

На кладбище было уже немало наших могил, усаженных цветами. На холмике, под которым зарыли Пасседуэ, лежали венки, присланные из Франции. На могилке маленького мальчика Теофиля, сына Анри Пласа, вырос эвкалипт. Пока длилась наша ссылка, цветы не переводились на могилах. Самоубийца Мерио покоится под зеленью ниаули.

Так как первым из ссыльных умер Бэрэ, то кладбище было названо его именем. Западная бухта получила имя Жан-теле, который первым построил там свою хижину. Город Нумбо, напоминавший своим расположением древнюю Трою, отстраивался постепенно: каждый новоприбывший прибавлял к прежним постройкам свой домик из кирпичей, высушенных на солнце.

Нумбо раскинулся в долине, образуя букву «С». На восточной оконечности его находились тюрьма, почтамт, продовольственный магазин; на западе – лес, опушка которого, спускавшаяся уступами, была покрыта морскими растениями, постепенно прививавшимися на суше. (Такое превращение могло произойти свободно благодаря тому, что волны время от времени омывали растительность.) Посередине буквы «С» был расположен самый город, который примыкал к возвышенности, покрытой северным лесом; по дороге к последнему поселилось семейство Дюбо.

Здание больницы возвышалось над всеми домами; под ним было два бревенчатых барака – один против другого: один из них был отведен для женщин, второй не имел еще определенного назначения.

Я нашла для него назначение: я использовала барак для занятий с молодыми людьми, которым до меня уже давал уроки Вердюр. Некоторые из этих молодых людей обладали прекрасными способностями; Сенешаль, Муссо, Мерио были поэтами. Последний внезапно впал в меланхолию и покончил с собой в припадке тоски по родине…

Домик Рошфора стоял на возвышенности, домик Грене – в расщелине скалы, окруженный садом, покрывавшим гору наполовину.

Иногда Грене начинал скучать, тогда он сильными ударами мотыги принимался яростно долбить неблагодарную землю; его конкурентом в этом отношении был Жантеле, который на другом скате горы делал ту же работу. Вместе они обрабатывали это «поле тоски».

Свернув немного в сторону, на дорогу Тандю, вы натыкались на хижину Герэ, который любил играть на гитаре: последнюю ему смастерил из розового дерева уже на самом полуострове папаша Круазе, домик которого стоял на той же дороге. С другой стороны, недалеко от почты, на бугорке расположен был домик Пласа, где родились его дети: сын, умерший ребенком, и две дочери; несколько пониже – домик Вальзана. Его хозяин, происходивший из Оверни, занимался тем, что приспособлял для нашего повседневного употребления старые коробки от консервов, делая из них посуду; он занимался также химией, приготовляя из ниаули какую-то эссенцию, в сотрудничестве со старым бланкистом Шоссадом.

Близ женского барака находилось ранчо, сплошь увитое лианами; оно принадлежало Пенни, жившему здесь с женой и детьми, из которых дочь Огюстина родилась на полуострове.

Дальше была кузница папаши Малезье, где он выделывал для нас из старых железных обрезков ножи, садовые инструменты, словом, кучу разных вещей.

Тут же находилась хижина Лакура, а рядом – Провена; этот последний был одним из барабанщиков в армии федератов: это он неистовее всех бил сбор в те дни, когда весь Париж должен был быть на ногах.

Два отверстия, похожие на окно, прекрасный молочайник у входа, а внутри нечто напоминающее библиотеку: таков был общий вид домика Вауера.

Домик Шампи, совсем крохотный, помещался на холме Нумбо. Однажды, когда у него сидели за столом семь или восемь человек, нам пришло в голову, что можно раздвинуть стены хижины, если каждый из нас наляжет на них, даже не вставая с места.

На северной стороне находился домик Режера с зелеными стрелками на сводчатой крыше.

Было еще большое ранчо у Кервизика, близ больницы; там жил Пасседуэ в ожидании приезда своей жены.

Домик Бюрло помещался одиноко на вершине холма, где поселился и Руайе; старый Мабиль жил на Тандю, у самого моря. Я как сейчас вижу все эти домики. Перечисление их заняло бы целый том. Эти разбросанные бедные домишки из необожженного кирпича под тростниковыми крышами с высоты казались целым большим городом, но только очень древним.

Бегство Рошфора и пяти других ссыльных – Журда, Оливье Пена, Паскаля Груссэ, Бальера и Грантилля[201] – привело в бешенство каледонскую администрацию.

Был собран военный совет. Губернатор Готье де ла Ришери оказался в отсутствии, уехав на разведку на одном из кораблей, стороживших ссыльных; второй корабль находился на Сосновом острове. Прошло уже сорок восемь часов, как беглецы скрылись из виду, и наши надзиратели дрожали от страха, что их уволят. Чем большее ликование царило на полуострове Дюко, тем сильнее становилась их злоба.

Когда надзиратели произвели перекличку, Рошфора, Оливье Пена и Грантилля налицо не оказалось; однако об истинном положении вещей догадались не сразу. Ссыльные сообразили это значительно раньше начальства и потому при перекличке отвечали какими-нибудь насмешливыми возгласами. Например, когда вызывали Бастьена Грантилля, кто-то крикнул:

– У Бастьена есть сапоги, он пошел их обувать.

Когда надзиратели в отчаянии стали выкликать еще и еще раз имя Анри Рошфора, то одни закричали:

– Он пошел за своим фонарем[202]!

Другие:

– Он обещал вернуться!

Третьи, наконец:

– Сходите-ка, посмотрите, не идет ли он!

Власти были слишком встревожены, чтобы наказать нас сейчас же, и потому отложили на время расправу.

Но зрелище откровенного веселья, которое царило среди ссыльных, приводило этих каторжников в такую ярость, что они стали срывать повсюду ни в чем не повинные занавески на окнах, обыскивая дома беглецов в надежде напасть на какой-нибудь след.

Никто не видел беглецов с четверга, а была уже суббота; значит, они были спасены.

Лавочник Дюзер, чьей лодкой воспользовался Грантилль, чтобы встретить бежавших с полуострова товарищей, был наказан двумя неделями тюрьмы: дело в том, что лодка, которую беглецы потопили с помощью огромных камней на дне моря, каким-то образом перевернулась и выплыла на поверхность, что и послужило уликой против Дюзера.

Все хорошо, что хорошо кончается: Дюзеру не только заплатили за барку, но этот славный парень, изгнанный с полуострова в Сидней, устроился там гораздо лучше, чем в Нумее, где торговля идет плохо, за исключением сделок с туземцами (да и те совершаются в кредит).

После этого бегства к нам были присланы Алейрон и Рибур со специальным заданием терроризировать ссыльных, вероятно, для того чтобы побудить этим Рошфора вернуться на полуостров. Они начали со смехотворной меры: стали расставлять на холмах вокруг Нумбо часовых, казавшихся какими-то комедиантами, разыгрывающими среди грандиозных декораций под открытым небом «Нельскую башню» Александра Дюма.

Через правильные промежутки времени с гор долетали к нам крики:

– Слуша-ай!

А в светлые лунные ночи черные силуэты часовых отчетливо вырисовывались на вершинах.

У некоторых из этих часовых были прекрасные голоса. Смотреть на них и слушать их было прямо восхитительно. Для этого выходили из своих хижин почти все ссыльные.

Но потом голоса стали сиплыми, и силуэты часовых нам приелись; эти ночные представления потеряли свою привлекательность, хотя не переставали быть красивыми и живописными.

Затем последовали распоряжения, вызывавшие уже не смех, а возмущение: ссыльные были лишены хлеба.

Один несчастный, почти сошедший с ума от пережитых им ужасов, как-то запоздал вернуться к назначенному часу домой: в него стали палить, как в зайца.

Но и при Айлероне и Рибуре мы не отказались от контрабандных сношений, например, с Сиднеем: в сиднейских (как и в лондонских) газетах были напечатаны письма, в которых мы выводили на чистую воду этих господ.

Некоторые из этих писем сохранились у меня:

Полуостров Дюко, 9 июня 1875 г.

Дорогие друзья!

Вот официальные документы касательно нашего переселения, о котором я уже упоминала.

На это переселение мы согласились только под условием, что будут приняты во внимание наши протесты: 1) против формы, в какой был издан приказ; 2) против режима, установленного для нас на новом месте.

В сущности, для нас совершенно безразлично, в каком углу полуострова мы будем жить, но мы не могли примириться с наглостью первого приказа. Мы решили выставить наши условия и согласиться на перемену местожительства только в случае выполнения этих условий.

Это и было сделано.

Вот копия первой афиши, расклеенной в Нумбо 19 мая 1875 года; распоряжения администрации сообщаются обыкновенно нам в таких афишах, причем мы обозначаемся в них как «ссыльный такой-то, номер такой-то».

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

19 мая 1875 г.

Согласно распоряжению администрации, следующие ссыльные женщины должны покинуть лагерь Нумбо 20 сего мая и переселиться в отведенное для них помещение у Западной бухты: Луиза Мишель, № 1; Мария Смит, № 3; Мария Кайе, № 4; Адель Дефоссе, № 5; Наталия Лемель, № 2; ссыльная Дюпре, № 6.

Мы заявили следующий протест:

Нумбо, 20 мая 1875 г.

Ссыльная Наталия Дюваль, по мужу Лемель, не отказывается перейти в барак, предназначенный для нее администрацией, но ставит на вид следующее:

1) она не в состоянии без посторонней помощи перенести свои вещи;

2) она не может сама ни рубить дрова для варки пищи, ни переносить их к себе;

3) она устроила у себя два курятника и возделала у себя участок земли;

4) на основании закона о ссылке, гласящего, что ссыльные могут жить группами и семьями, и предоставляющего ссыльным право выбора себе сожителей – ссыльная Наталия Дюваль, по мужу Лемель, согласна на совместную жизнь с другими ссыльными не иначе, как по ее выбору.

Наталья Дюваль, по мужу Лемель, № 2

Вот еще один протест:

Нумбо, 26 мая 1875 г.

Ссыльная Луиза Мишель (№ 1) протестует против мероприятий администрации, согласно которым для ссыльных женщин отводится помещение вдали от лагеря, как будто их пребывание в нем было отмечено чем-либо скандальным.

Все ссыльные, как женщины, так и мужчины, находятся под действием одного и того же закона. Не следует дополнять его незаслуженными оскорблениями.

Что касается меня, то я не могу отправиться на новое местожительство иначе, как под условием, что мотивы такой меры будут открыто объявлены властями и окажутся уважительными; вместе с тем должен быть опубликован ожидающий нас на новом месте режим.

Ссыльная Луиза Мишель заявляет, что в случае, если мотивы эти окажутся оскорбительными, она сочтет своим долгом протестовать до конца, что бы ни случилось.

Луиза Мишель, № 1

На следующий день после наших протестов нам поставили на вид, что мы должны переехать сегодня же. Но мы, конечно, и не думали с этим спешить, твердо решившись не покидать Нумбо до удовлетворения наших справедливых требований. Мы объявили, что готовы, если угодно, идти в тюрьму, но трогаться с места сами не будем.

Впрочем, мы подтвердили, что если в наглую афишу администрации будут внесены соответствующие изменения, и барак, отведенный для нас у Западной бухты, будет устроен так, что мы не будем стеснять друг друга, – нам будет решительно все равно, где жить.

Начались визиты начальства, угрозы смотрителя, который вечером сам навестил нас: он до того растерялся, что приехал верхом на лошади, очевидно, для того чтобы более импонировать нам своим видом… Но лошадь, которой надоела долгая остановка хозяина перед нашими домиками, сорвалась с места и помчала его в лагерь против его воли.

Через три-четыре дня прибыл к нам сам управляющий местом ссылки в сопровождении начальника военных сил; они обещали нам удовлетворить наши требования, а именно: расклеить другую афишу, барак у Западной бухты разбить на домики, в которых мы могли бы поселиться группами по два-три человека, сообразно нашим желаниям, так что занимающиеся одним делом смогут жить вместе.

Таким образом, часть наших требований была удовлетворена, но только часть, и потому ничто не могло нас заставить покинуть Нумбо. В местной тюрьме для всех нас места не оказалось, и в конце концов начальству пришлось уступить нам во всем.

Теперь мы живем у Западной бухты; для Лемель это очень тяжело, так как она почти не может ходить из-за своей болезни. Поэтому и я не пользуюсь для прогулок находящимся поблизости лесом, который, однако, так люблю.

Вот вам беспристрастный и правдивый рассказ о нашем переселении из Нумбо в Западную бухту того же полуострова Дюко.

Луиза Мишель, № 1

Следующее письмо было написано раньше этого, но появилось оно в одном австралийском журнале позднее, так как задержалось в пути.

18 апреля 1875 года, Нумбо (Новая Каледония)

Дорогие друзья!

От кого-нибудь из бежавших товарищей вы слышали, должно быть, кое-что о положении, в котором находятся ссыльные, т. е. обо всех притеснениях, злоупотреблениях властью и т. п., которые позволяют себе Рибур, Алейрон и их пособники.

Вам уже известно, что при управлении полуостровом адмиралом Рибуром тайна переписки нарушалась совершенно открыто, так что можно было думать, что несколько человек, переживших кровавую гекатомбу 1871 года, внушают страх убийцам по ту сторону океана.

Все вы знаете, что во время управления полуостровом полковником Алейроном, «героем» казармы Либо, один из стражников выстрелил в ссыльного в самом жилище последнего за то, что тот, отправляясь за дровами, перешел дозволенную для прогулок границу, вовсе и не подозревая об этом. Незадолго до того другой стражник стрелял в собаку ссыльного Круазе и ранил ее между ног хозяина. Спрашивается, в кого он целился: в собаку или в человека?

А что произошло с тех пор! Право, мне кажется, что я многое позабыла уже… Постараюсь припомнить главное.

Вы уже знаете, что те из нас, которые, нисколько не нарушая законов ссылки, являются на перекличку, но не выстраиваются по-военному в два ряда, наказываются лишением хлеба.

Наш протест по этому поводу был составлен в самых энергичных выражениях: он доказал, что, несмотря на все попытки вызвать раскол в нашей среде с помощью посторонних элементов, намеренно введенных к нам, ссыльные не позабыли о своей солидарности.

После этого нас лишили всякого питания, за исключением хлеба, соли и сухих овощей. Этому наказанию подверглись сорок пять человек за то, что они якобы не хотели выполнять каких-то работ, существовавших лишь в воображении администрации.

Четырех женщин подвергли этому наказанию за то, что они якобы в отношении поведения и нравственности о с т а в л я ю т ж е л а т ь м н о г о г о, – что было наглой ложью.

Ссыльный Ланглуа, муж одной из потерпевших, ответил с должной энергией оскорбителям своей жены, которая не давала ему ни малейшего повода для недовольства: он был присужден за это к восемнадцати месяцам тюрьмы и 3000 франков штрафа.

Плас, по прозвищу Верле, тоже вступился за честь своей подруги, которая пользуется уважением со стороны всех ссыльных за свое безукоризненное поведение. Он был приговорен к шести месяцам тюрьмы и к 500 франкам штрафа, а главное, чего уже никто в мире не может ему вернуть, – его младенец, родившийся во время предварительного заключения, погиб, отравившись материнским молоком (молоко испортилось от перенесенных страдалицей-матерью испытаний).

Ему не позволили даже повидать своего ребенка, пока последний был жив.

Были ли еще осужденные среди ссыльных? Чиприани, чувство собственного достоинства и мужество которого всем известны, был приговорен к восемнадцати месяцам тюрьмы и 3000 франков штрафа; Фурни – почти к такому же наказанию за «дерзкие» отзывы в письмах о начальстве, которые были вполне заслужены последним.

В самое последнее время староста ссыльных, гражданин Малезье, сидя вечером у своего дома в обществе работавших с ним товарищей, подвергся оскорблению со стороны пьяного стражника, который накричал на него за то, что тот-де шумит по ночам, и ударил; в результате Малезье был посажен еще в тюрьму.

У наших любезных победителей сквозь суровость прорывается иной раз шутливое настроение; шутки их премилы: так, те из ссыльных, которые работали больше всех с самого приезда, оказались в списках отлынивающих от работы. Один из ссыльных был занесен одновременно в два разных списка.

Официальная газета Нумеи служит неопровержимым доказательством этого: в одном списке имя этого ссыльного фигурирует в числе наказанных за отказ от работы, в другом – в числе награжденных за трудолюбие.

Не буду останавливаться на провокации, имевшей место во время вечерней переклички за несколько дней до приезда г-на де Притцбюе[203].

Некий стражник, известный своей наглостью, стал угрожать ссыльным с револьвером в руке; к этой провокации, как и ко многим другим, мы отнеслись с глубочайшим презрением. Впоследствии Алейрон и Рибур пытались оправдать свои действия.

По всей вероятности, за первым списком оштрафованных скоро последуют новые. Дело в том, что никакой работы у нас нет и не может быть, ибо, во-первых, всякие сношения ссыльных с внешним миром прерваны так давно, что никто из нас не решится начать какое-нибудь дело, а во-вторых, ремесла многих из ссыльных требуют первоначальных издержек, которые им не под силу: из всего этого вы легко составите себе представление о нашем положении.

Во всяком случае, эти факты ясно показывают, до какой степени может дойти ненависть победителей. Эту степень не худо бы знать не для того, чтобы подражать им, – мы не палачи и не тюремщики, – но для того, чтобы вполне оценить и предать гласности высокие подвиги представителей партии порядка, чтобы первое поражение ее в будущем было вместе с тем и окончательным.

До свидания, быть может, скорого. Если обстоятельства потребуют, то те из нас, которые не очень дорожат своей жизнью, наверное, рискнут ею для того, чтобы рассказать на воле о преступлениях наших владык и господ.

Луиза Мишель, № 1

После таких фактов всякий без труда поймет, почему на предложение описать положение наших ссыльных, сделанное мне по возвращении из ссылки, я ответила так:

В Палату депутатов

Комиссия № 10

Господину председателю комиссии по расследованию дисциплинарного режима в Новой Каледонии

Париж, 2 февраля 1881 г.

Господин председатель!

Благодарю Вас за честь, оказанную мне приглашением дать свои показания относительно режима ссыльных в Новой Каледонии.

Вполне одобряя образ действий наших друзей, которые стараются пролить свет на действия отделенных от нас океаном палачей, – я отказываюсь, однако, говорить о деяниях бандитов Алейрона и Рибура, пока г-н де Галлифе, который расстреливал пленных, стоит во главе государства.

То, что они лишали ссыльных хлеба; то, что они провоцировали их на перекличках, приказывая надзирателям грозить им револьвером; то, что они приказали стрелять в ссыльного, возвращавшегося вечером к себе домой, – все это неудивительно: ведь эти люди отправлены были туда не для того, чтобы уложить нас на ложе из роз.

Теперь, когда Бартелеми Сент-Илер[204] – министр, а Максим Дюкан[205] – член академии; когда имеют место такие факты, как изгнание Чиприани и молодого Морфи и целый ряд других гнусностей; когда г-н де Галлифе снова заносит свой меч над Парижем, и когда тот же самый голос[206], который призывал громы и молнии на голову «ля-виллетских бандитов», поднимается теперь для оправдания и прославления Алейрона и Рибура, – я предпочитаю ждать часа великого возмездия.

Примите, господин председатель, уверения в моем почтении к Вам.

Луиза Мишель

Когда в 1877 году крайняя левая обратилась к министру, – кажется, Байо, – с запросом, почему столько достойных уважения людей исключены из амнистии, последний ответил, что некоторые из этих людей сами отказались от нее, оттолкнули всякую милость и открыто заявили, что берут на себя всю ответственность за свои действия.

– Как вы хотите, – заметил Клемансо, – чтобы эти люди позабыли ужасы репрессий? Вы говорите: «Мы не забываем». Но если вы ничего не забываете, то и противники ваши помнят обо всем.

Клемансо был прав: мы отвергли милость, потому что считали своим долгом не допустить унижения революции, той революции, во имя которой Париж был залит кровью.

В конце моего письма от 18 апреля был намек на один проект, задуманный мною и г-жой Растуль[207]; сносилась с нею, пользуясь коробкой с нитками или другими предметами в этом роде, как средством сообщения с Сиднеем, где жила Растуль.

Письма были вклеены в дно коробки между двумя бумажками.

План наш состоял в следующем: как-нибудь ночью, после переклички, пробравшись через горы, я выйду на дорогу к «Северному лесу» и, обойдя сторожевые посты по так называемому французскому мосту, т. е. броду (в этом месте обыкновенно вместо воды бывает только жидкая грязь), доберусь через кладбище до Нумеи, соблюдая, конечно, необходимые предосторожности.

Оттуда уже кто-нибудь, по соглашению с г-жой Растуль, помог бы мне отплыть на корабле, место на котором должно было быть заранее куплено для меня.

А уж в Сиднее я постаралась бы расшевелить англичан рассказом о подвигах Алейрона и Рибура, причем мы надеялись, что храбрые моряки снарядят бриг и отправятся на нем со мной за остальными товарищами.

Дело в том, что, если бы план не удался, я сама вернулась бы на Дюко: ведь нас было только 20 ссыльных женщин, – нужно было освободить всех или никого.

Наша коробка не вернулась к нам: проезжая через Сидней на обратном пути, я узнала, что как раз в тот момент, когда я должна была получить уведомление, что пора приступать к осуществлению проекта, и письмо и коробка были перехвачены.

Администрация Новой Каледонии не говорила мне никогда о том, что в ее руки попал мой план накануне его осуществления.

Шестьдесят девять жен наших товарищей прибыли к нам на транспорте «Фенелон», мужественно пожелав разделить со своими мужьями их горькую долю.

На самом полуострове состоялось несколько браков.

Анри Плас женился на Марии Кайе, очень хорошей девушке, храбро сражавшейся на баррикадах в майские дни.

Лонглуа женился на Елизавете Деш. Много ссыльных жили по-семейному.

Г-жи Дюбо, Арнольд, Пен, Дюмулен, Делавиль, Леру, Пиффо и некоторые другие вернулись к прежней семейной жизни: под ветвями ниаули росли дети и были гораздо счастливее тех, единственным приютом которых были исправительные дома, куда их посадили за расстрел их же отцов.

Простые ссыльные, поселенные на Сосновом острове, были лишены сношений с внешним миром в большей степени, чем мы, так как были отрезаны от него 20 милями морского пути. Они сносились с внешним миром исключительно путем писем, проходивших через руки администрации.

И вот одни из них сошли с ума, как Альбер Грандье, сотрудник «Призыва», все преступление которого заключалось в нескольких газетных статьях. Другие теряли терпение, становились вспыльчивыми и раздражительными. Четверо были осуждены на смерть за то, что избили одного из своих уполномоченных. Казнь была приведена в исполнение, причем в числе казненных был один, виновный лишь в том, что находился в дружеских отношениях с остальными (сам он не был замешан в деле).

Перед казнью их заставили пройти перед приготовленными для них гробами; они шли, улыбаясь, радуясь тому, что навсегда избавляются от страданий.

Солдаты карательного взвода дрожали, и осужденные должны были всячески подбодрять их.

Перед казнью они поклонились в сторону товарищей и, не бледнея, ждали роковой минуты.

Администрация не хотела выдать их трупы.

«Позорные столбы» были выкрашены красной краской: они оставались на том же месте до окончания срока ссылки.

Когда кого-нибудь из ссыльных Соснового острова присуждали к тюремному заключению, их отвозили отбывать наказание на полуостров Дюко: таким образом, мы узнавали об их жизни во всех ее подробностях.

11 марта 1875 года двадцать ссыльных Соснового острова пытались бежать в Австралию на барке, сооруженной ими самими. 18 м а р т а того же года, т. е. через неделю, на берег были выброшены обломки этого судна, но от беглецов не осталось ни клочка одежды, ни куска одеяла, ни одного трупа.

Растерзали ли их акулы? Или, быть может, их убили туземцы какого-нибудь из островков, которыми усеян этот океан, как небо звездами? Или же они уплыли так далеко, что заблудились среди этих неведомых островков и не смогли добраться до какой-нибудь твердой земли? Вот фамилии этих двадцати человек: Растуль, Совэ, Сави, Демулен, Ганье, Берже, Шабрутти, Руссель, Сорель, Ледрю, Луи Леблан, Массон, Дюшен, Галю, Гинь, Адан, Бартелеми, Пальма, Жильберт, Эда.

18 марта, в тот самый день, когда на берег выбросило обломки их лодки, скончался Марото в больнице на острове Ну.

Этот остров Ну был самым мрачным из адских кругов.

Там жили Аллеман, Амуру, Бриссак[208], Альфонс Эмбер[209], Левье, Кариа, Фонтен, Дакоста, Лисбонн, Люсинпиа[210], Рок де Фильоль, Тренке, Урбен и некоторые другие самые испытанные и самые дорогие наши товарищи. Они были скованы двойной цепью и волочили на ноге ядро, рядом с теми из уголовных преступников, которых считали наиболее закоренелыми. Последние сначала всячески издевались над ними, но под конец стали уважать их.

Представьте себе две согнутые в локтях руки, одна против другой: так выглядят на карте полуостров Дюко и остров Ну; в глубине же рейда, который вдается как бы между плечами, расположена Нумея.

С западной бухты можно видеть здания острова Ну: ферму и рядом с ней пушечную батарею. Как долго, бывало, стоишь на берегу, созерцая эту пустынную землю!

К концу нашей ссылки заключенные с острова Ну были переведены на полуостров Дюко. Какой это был торжественный праздник – единственный с 1871 года день, отпразднованный нами. Он обошелся нам недешево.

Для погони за беглецами администрация пользуется канаками, причем выбирает из них наиболее диких и дрессирует, обучая продевать пленнику между крепко связанными руками и ногами палку, за которую берутся с двух сторон (так переносят здесь свиней); это называется т у з емн ой п ол ици ей. Удивительно, что до сих пор еще не прислали из Парижа на подмогу этой полиции несколько хорошо обученных рот солдат; и странно также, что канаков не отправляют во Францию на подмогу нашей полиции.

Не все канаки развращены таким образом, не все служат в полиции: часть их не могли вынести притеснений французской администрации и начали восстание, охватившее несколько триб[211].

Некоторые из ссыльных держали сторону канаков, другие были против них. Я всецело была за них. Между нами происходили частые споры; однажды у Западной бухты мы так горячо спорили, что весь караульный пост сбежался к нам, желая узнать, в чем дело. Нас было только двое, но орали мы, как тридцать человек.

Съестные припасы доставлялись к нам в бухту слугами надзирателей, канаками. Это были очень кроткие люди, старавшиеся рядиться как можно лучше во всякие дрянные лоскутки. Своей смесью наивности с хитростью они очень напоминали европейских крестьян.

Однажды, во время канакского восстания, в бурную ночь я услышала стук в дверь моего помещения.

– Кто там? – спрашиваю я.

– Тайо, – слышу ответ.

Я узнала по голосу, что это канаки, которые приносили нам съестные припасы. («Тайо» по-канакски – «друг».)

В самом деле, это были они. Они пришли попрощаться со мной, прежде чем отправиться вплавь к своим, для того чтобы биться «со злыми белыми», как они выражались. На дворе бушевала буря.

И вот я взяла свой красный шарф времен Коммуны, который мне удалось сохранить, несмотря на тысячи трудностей, разорвала его пополам и раздала им на память.

Восстание канаков было потоплено в крови; мятежные трибы были наказаны расстрелом каждого десятого. Теперь эти трибы вымирают, но колония от этого преуспевает, конечно, не более прежнего.

Однажды утром – это было в начале нашей ссылки – мы увидели новую партию пленников. Это были арабы в своих широких белых бурнусах, сосланные сюда за то, что и они подняли восстание против угнетателей. Эти люди Востока, заброшенные так далеко от своих палаток и стад, были чрезвычайно просты и добродушны и отличались редким чувством справедливости. Они никак не могли понять, за что поступили с ними так жестоко. Бауер, который отнюдь не разделял моего увлечения канаками, по отношению к арабам был одного мнения со мной, и думаю, что каждый из нас с удовольствием увиделся бы еще раз с нашими восточными друзьями по несчастью. Особенно восторженно относились арабы к Рошфору.

Увы! Некоторые из них до сих пор находятся в Каледонии и, вероятно, никогда не будут выпущены оттуда.

Эль-Мокрани, один из тех немногих, которым удалось вернуться, приехал на похороны Виктора Гюго и посетил меня в тюрьме Сен-Лазар, где я тогда находилась, в надежде поговорить со мной; но у него не было официального разрешения, и свидание наше не состоялось.

В последние годы ссылки те из нас, у кого осталась семья во Франции и которым разлука казалась слишком долгой (особенно если у них были дети), стали получать с родины письма, где говорилось о предстоящей амнистии. Но время шло, а амнистии все не было. Бедняги, которые, полагаясь на слова нетерпеливых друзей, ждали ее, начали чахнуть, а многие скоропостижно умирали. Чаще, чем раньше, по горным дорогам тянулись длинные вереницы ссыльных по направлению к кладбищу, которое все более и более расширялось…

II

Возвращение

Те, которые провели пять лет на полуострове Дюко, могли переехать в Нумею, при условии что администрация будет освобождена от всяких забот об их пропитании и одежде.

Им выдавали формальное разрешение на право жительства на материке, причем в документе указывались гражданское состояние ссыльного и его приметы, а на оборотной стороне значилось следующее:

Управление ссылкой Разрешение проживать на материке

Согласно постановлению губернатора от 24 января 1879 г. ссыльный… №… получает разрешение на поселение в Нумее у. .

Ссыльный обязан являться в контору управления в дни отправки европейской почты, к семи часам утра для регистрации; вокруг своего жилища он может свободно передвигаться на восемь километров в любую сторону, но менять своего местожительства не имеет права без особого на то разрешения.

Ссыльный лишается права на получение от администрации одежды, постельных принадлежностей и съестных припасов. В случае болезни он может быть помещен в один из госпиталей для ссыльных, при условии оплаты издержек по его содержанию в госпитале.

Помощник начальника управления ссылкой

Ороэ

Впоследствии такая карточка несколько раз служила мне как удостоверение личности.

Имея диплом учительницы, я стала заниматься с детьми нумейских ссыльных и с детьми городских жителей; затем Симон, мэр Нумеи, предоставил мне уроки пения и рисования в городских школах для девочек; кроме того, от полудня до двух и по вечерам у меня было довольно много частных уроков в городе.

По воскресеньям с утра до вечера домик мой наполнялся канаками, которые учились с большим усердием; само собой разумеется, мне приходилось упрощать и разнообразить для них методы занятий. Они преизящно лепили рельефы цветов своей родины на маленьких дощечках, которыми снабжал нас Симон. Руки у них были жесткие, грубые, но, чуть-чуть шаржируя свою модель, они хорошо схватывали черты сходства. Голос их сначала был очень резок, но после нескольких упражнений в сольфеджио он приобретал большую полноту звука. Более прилежных и увлекающихся учеников я никогда не имела: они собирались в мой дом из всех триб. В их числе был брат покойного Дауми, настоящий дикарь, присланный, однако, ко мне своей трибой, чтобы научиться для нее, как ее представитель, всему тому, что собирался изучить Дауми, преждевременно похищенный смертью.

Бедный Дауми любил дочь одного белого; последний выдал ее замуж, и бедный Дауми умер от тоски. Гигантский труд научиться тому, что знают белые, он начал столько же ради этой девушки, сколько ради своей трибы. Он хотел жить по-европейски.

Канаки рассказали мне, почему во время мятежа они не трогали отцов миссионеров, несмотря на то что те неизменно собирают с них по десять су, причем эти поборы увеличиваются, если канаки поступают в услужение к европейцам, живущим неподалеку от миссии. Оказывается, они не трогали их потому, что миссионеры учат их читать.

Учат читать! В глазах канаков это такое благодеяние, что оно с лихвой покрывает всякое злоупотребление, всякое обирательство.

В Нумее я нашла доброго старого Этьенна, которого в Марселе приговорили к смертной казни, но потом заменили ему смерть ссылкой. Тут же проживали: Малото-отец, к которому Симон, наш мэр, чувствовал глубокое уважение; затем служивший в колониальной конторе мичман Конье, один из моряков Коммуны; Орловская, бывшая для всех нас матерью; Викторина, которая заведовала банями в Нумее, пуская нас туда в любое время, когда бы мы ни захотели. О, в Нумее жили по-братски!

Когда я покидала полуостров Дюко, чтобы ехать в Нумею, Бюрло провожал меня до лодки, неся на голове ящик с моими кошками; на дороге мы встретили Жантеле, который поджидал нас.

– Неужели вы поедете в Нумею в этих сапожищах? – спросил он меня.

– Конечно.

– Ну нет, – ответил он и вручил мне серый пакет, в котором была пара европейских башмаков.

Всякий раз, как у Жантеле была работа, он делал подобные подарки ссыльным. Он же понемногу закупал вино, сохраняя его для нашего праздника, 18 марта, причем в ожидании его прятал бутылки в кустах.

Четырнадцатое июля[212], проведенное нами в последний раз в ссылке, мы решили ознаменовать по просьбе Симона «Марсельезой». В промежутке между двумя вечерними пушечными выстрелами (пушка в Нумее возвещает наступление дня и ночи) г-жа Пено, начальница местного пансиона, я и один артиллерист отправились для этого на Кокосовую площадь.

В Каледонии нет ни утренней, ни вечерней зари: темнота наступает сразу.

Мы чувствовали, что вокруг нас теснится толпа, но не видели ничего.

После каждой строфы нам вторил пронзительный хор тоненьких детских голосов, который, в свою очередь, подхватывался духовым оркестром.

Мы слышали, как канаки плакали среди шелеста легких ветвей кокосовых пальм.

Симон прислал за нами, и мы отправились в мэрию между двумя рядами солдат. Но туда пришли за мной посланные от канаков, чтобы показать мне свой туземный праздник. Извинившись перед белыми, я ушла к черным, причем Симон предупредительно снабдил меня всеми принадлежностями для фейерверка.

У каждой из собравшихся там триб был свой костер на огромном поле, где все они разместились. Триба Атаи, члены которой были расстреляны через десятого, тоже развела свой костер; но когда начался танец, оставшиеся в живых представители этой трибы, в числе пяти-шести человек, вскочили на костер и затушили его голыми ногами в знак траура.

Зрелище было странное, особенно когда все канаки, один за другим, как бы играя в чехарду, принялись перескакивать через костер. Но поведение трибы Атаи произвело на всех такое сильное впечатление, что прочие трибы решили предоставить ей все, что мы принесли для всех.

Немного времени спустя, с последними кораблями пришло известие о том, что амнистия уже обнародована. Вместе с тем меня извещали, что мать моя разбита параличом. Я получала в школе сто франков в месяц и имела еще уроки, так что мне нетрудно было собрать какую-нибудь сотню франков, чтобы экстренно выехать в Сидней – застать мать еще в живых.

Садясь на пароход, чтобы ехать из Нумеи, я увидела на берегу черный муравейник канаков. Я не принадлежала к числу тех, кто верил в близкую амнистию, и собиралась устроить школы в ряде триб – и вот дикари пришли напомнить мне об этом, с горечью говоря:

– Ты не приедешь к нам больше.

Отнюдь не желая обманывать их, я сказала им:

– Да нет же, я приеду.

Долго, пока он не скрылся из моих глаз, я смотрела на черный муравейник, копошившийся на берегу, и плакала сама. (Кто знает, увижу ли я их когда-нибудь?) Вот с какими чувствами прибыла я в Сидней с его знаменитым портом, таким грандиозным, что вряд ли когда-нибудь в жизни приходилось мне видеть нечто подобное.

Я увидела утесы из розового гранита, похожие на гигантские башни, а между ними проход, будто предназначенный для титанов; я увидела, как и в Нумее, семь бледно-синих холмов на фоне неба… От этой картины невозможно оторвать глаз, до того она волшебно прекрасна.

Мои документы показались в Сиднее подозрительными: мне заявили, что я могла найти их случайно и присвоить себе. Дюзер, поселившийся в Сиднее, удостоверил мою личность. Он согласился на это, но оговорился, что в связи с бегством Рошфора у него уже были некоторые неприятности; он называл это новой авантюрой, но раскаяться в ней не пришлось, так как Сидней – английская колония.

Под предлогом, что я явилась в Сидней, не спросясь никого, консул, типичный «курильщик трубки» с фламандской картины, не хотел сперва отправить меня на родину с девятнадцатью другими ссыльными, которые, заработав на дорогу в Сиднее, имели возможность выехать оттуда. Но я сказала ему со всем хладнокровием, на которое бываю способна в подобных случаях, что очень рада теперь же узнать его отношение к вопросу о моем возвращении на родину, так как могу и сама добыть себе денег на дорогу несколькими публичными лекциями.

– А на какую тему? – спросил он.

– О действиях французской администрации в Нумее; подобная тема возбудит некоторое любопытство в публике.

– А что же вы будете говорить?

– Я расскажу то, чего Рошфор рассказать не мог, потому что не видал этого; я расскажу о всех гнусностях господ Алейрона и Рибура, о причинах восстания канаков, о закабалении чернокожих всякого рода долговыми обязательствами… Не знаю, право, что я буду еще говорить…

Тогда старый курильщик бросил на меня взгляд, которому хотел придать выражение бешенства, и, сломав на бумаге, которую подписывал, перо, протянул мне ее и сказал:

– Вы отправитесь вместе с прочими.

Я всегда потом думала, что в глубине души старик вовсе уже не так враждебно отнесся ко мне.

Вот как совершили мы путешествие из Сиднея в Европу.

Нас было двадцать бывших ссыльных на борту «Джона Гельдера», отправлявшегося в Лондон. Судно прошло мимо Мельбурна, не столь красивого, как Сидней, но тоже большого города, раскинувшегося по равнине в виде шахматной доски. Далее, в своем кругосветном путешествии мы прошли Суэцкий канал. Близ Мекки умер бедный араб, которого амнистия застала уже еле живым: когда-то он дал обет совершить паломничество в священный город, если ему удастся выйти на волю. Он дал обет Аллаху, но Аллах оказался не особенно милостивым по отношению к нему: бедняга умер, а мы, враги всяких богов, благополучно пропутешествовали до конца, видели Красное море, Нил с его дрожащими папирусами и караванами верблюдов, лежащих на берегу и вытягивающих на песке свою длинную шею.

Какое интересное зрелище: скалы в форме сфинксов, а далее, до самого горизонта – необозримое пространство песков.

В конце путешествия нас ожидал сюрприз; целая неделя блуждания по Ламаншу.

Мы плыли в таком густом тумане, что видели перед собой только фонари «Джона Гельдера», которые казались затерянными в небосводе звездами… Колокол корабля бил, не переставая, и ему все время вторила сирена. Эта неделя прошла как сон.

Общее мнение было, что мы погибли. И когда наконец мы вошли в устье Темзы, друзья, выехавшие нам навстречу на лодках, плакали от радости.

Нас приняли с распростертыми объятиями: в числе встречавших нас были Ришар[213], Арман Моро, Комбо[214], Варле, Прене, дедушка Марешаль и другой старик, еще более ветхий. Это был дедушка Шарантон, сделавшийся булочником с первых же дней изгнания и радушно предлагавший первым беглецам, ускользнувшим от версальской бойни, теплый угол у своей печи, а также свой хлеб.

За обедом у г-жи Удино я встретилась с Дакостой[215]. Как сейчас вижу его наверху лестницы, где он стоял, ожидая нас с глазами, полными слез.

Многие из наших друзей уже уехали, но тем, кто остался, мы могли рассказать, как мы были счастливы, когда, несмотря ни на какие препятствия, до нас дошел смелый манифест лондонских эмигрантов-коммунаров.

Нам спели, как десять лет назад, песенку про простачка:

Простачок, простачок!

Просыпайся, пора!

Сколько воспоминаний, сколько рассказов!

Особенно о тех, которые уже спят под землей.

Нас отвели в клуб на Роз-стрит, где английские, немецкие и русские товарищи приветствовали нас радушным «добро пожаловать», а потом проводили нас до вокзала Нью-Гейвен. Лондонские друзья заплатили за нашу дорогу, которую консул принял на счет правительства только до Лондона, конечного пункта пути «Джона Гельдера».

В Дьеппе мы нашли Марию Ферре вместе с г-жой Биаз[216], старым другом Бланки. А потом в Париже встретила нас целая толпа, огромная толпа людей, которые помнили о нас.

Я снова увидела свою мать, старого дядю, старую тетю… Люди, не знающие революционеров, воображают, что они не любят своих близких, потому что всегда жертвуют ими ради идеи: в действительности, они их очень любят и любят тем сильнее, чем более велика их жертва.

Для нас снова начиналась революционная жизнь; идеи наши как бы окрепли от перенесенных нами страданий.

Мы, имевшие на полуострове всего шесть анархистов, нашли на родине целые группы людей, проделавших тот же путь; мало того, некий Андрие задумал было издавать анархистскую газету, которая, конечно, только погубила бы нас. Во всяком случае, для умного человека это было слишком наивно. И без этого наши идеи просочились бы в общество.

Теперь, когда уже двадцать шесть лет прошло со времени великой гекатомбы, теперь, когда нищета и угнетение рабочих становятся все ужаснее, – о, теперь мы видим, как новый мир приближается к нам с каждым днем.

Как часовой наверху мачты привык различать среди отдаленных облаков предвестников грядущей бури, так и мы предчувствуем приближение того, что однажды было уже пережито нами.

На нескольких страницах, которые остаются в моем распоряжении, невозможно рассказать обо всех событиях, имевших место после нашего возвращения. Для этого потребовался бы целый новый том; этот том и будет написан, если только события позволят мне спокойно созерцать прошлое, которое теперь так быстро уносится от нас вдаль.

С каждой минутой старый мир все более и более запутывается в собственных противоречиях; новая эра приближается фатально, неминуемо: ничто не может остановить этот процесс, разве одна смерть.

Только какой-нибудь мировой катаклизм мог бы остановить наступление новой эпохи.

Целые группы людей пришли уже к идеалу сознательного и свободного человечества: это – признак того, что великий переворот назревает.

Продажные судьи могут возобновить свои «процессы злоумышленников», возбуждаемые всегда как раз против наиболее честных людей; они могут по-прежнему сажать на скамью подсудимых невинных, осыпая настоящих преступников тем, что называется почестями; власть имущие могут звать на помощь своих бессознательных рабов: ничто не спасет их, когда пробьет великий час. А он пробьет!

Именно потому, что близок конец старого мира, становится все хуже и хуже: так, закон 19 июля 1881 года, так называемый закон о злодеях, который не решались применять по его издании, сегодня применяют вовсю…

То, на что правительство не решалось в 1874 году, оказывается вполне возможным сейчас, и, как в разгар версальской реакции, достаточно одной газетной статьи для осуждения на ссылку или на смертную казнь. Не далее как на этой неделе мы получили доказательство тому в процессе и осуждении Этьевана[217].

Но наука, которую ничто не может остановить, идет вперед такими быстрыми шагами, что скоро всякая ложь рассеется перед ее лицом.

Грядущая раса, юноши которой будут мудрее ученейших из нас, раса, представители которой будут ненавидеть ложь и уважать человеческую жизнь, – эта раса не будет своими костями усеивать Мадагаскар или расстреливать на этом острове туземцев ради своего удовольствия, как это делают теперешние властители, не имеющие даже того извинения, какое имели Галлифе и Вашé[218], т. е. мании кровопролития.

Юношество грядущей расы не будет служить охране безопасности какого-нибудь мясника, вроде Абдул-Гамида[219], чтобы он мог безнаказанно совершать свои безобразные деяния. Юношей этих не пошлют, как теперь испанских солдат, убивать на острове Куба людей, восставших за свободу…

Сегодня гнет еще сильнее, чем в тот день, когда версальское собрание объявило гнома Футрике слишком либеральным. Но великая идея все более и более растет и ширится.

Воспрянем духом!

Во имя святой свободы, товарищи, восстанем!

Примечания

1

Под Седаном (французская крепость на границе с Бельгией) 2 сентября 1870 года, после кровопролитного сражения, почти стотысячная французская армия во главе с самим императором Наполеоном III сдалась в плен немцам. Через два дня после этого в Париже вспыхнула революция и Империя пала. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Жерминаль – первый весенний месяц (2-я половина марта и 1-я половина апреля) по французскому революционному календарю, принятому во время Великой французской революции.

3

Рошфор Анри – радикальный публицист и политический деятель, непримиримый враг империи; принимал видное участие в революционном движении конца 1860-х годов. После революции 4 сентября был некоторое время членом Правительства национальной обороны. Во время Коммуны издавал газету Mot d’Ordre и резко выступал против Тьера и версальского правительства. После подавления Коммуны был арестован и сослан в Новую Каледонию, откуда бежал в 1874 году. В 1895 году был амнистирован и вернулся во Францию. К концу жизни стал ярым националистом и врагом социалистов и республиканцев, выступив против пересмотра дела Дрейфуса, инспирированного реакционной кликой юдофобского офицерства.

4

Баденге́ – популярная в народных массах презрительная кличка Наполеона III (соответствует русскому «шут гороховый»); Баденге́тт – кличка его жены, императрицы Евгении.

5

Гармодий – убийца афинского тирана Гиппарха, зарубленный на месте его телохранителями. Древние афиняне чтили его как мученика за свободу.

6

Бонапарт Пьер – двоюродный брат Наполеона III.

7

Нуар Виктор – псевдоним французского журналиста Сальмона.

8

Груссэ Паскаль – молодой журналист; сотрудничал в «Марсельезе» Рошфора; был членом Коммуны (от XVI округа) и ее делегатом внешних сношений (министром иностранных дел). После подавления Коммуны был сослан в Новую Каледонию, откуда бежал в 1874 году в Англию.

9

Бланкисты – ученики и последователи «вечного узника», революционера-коммуниста Огюста Бланки. Бланкисты резко расходились с прудонистами по вопросу о политической борьбе пролетариата и считали, что осуществление коммунизма возможно лишь путем вооруженной борьбы, захвата власти у буржуазии и организации строго централизованной революционной диктатуры в Париже. Слабость бланкизма – в невыработанности его социально-экономической программы и чрезмерной оторванности от масс (заговорщицкий социализм). В Коммуне бланкисты играли руководящую роль.

10

Делеклюз Шарль – старый революционер, убежденный демократ и республиканец. Был сослан императорским правительством в Кайенну. Был членом Коммуны (от XI и ХIХ округов), членом первой Исполнительной комиссии Коммуны, и наконец (с 10 мая), военным делегатом. Погиб на баррикаде 25 мая 1871 года.

11

Варлен Луи-Эжен – рабочий-переплетчик, одни из первых членов и неутомимых агитаторов Интернационала во Франции; член Коммуны (от VI, ХII и XVII округов); член Финансовой комиссии Коммуны, потом – уполномоченный по интендантству. Зверски замучен версальцами 28 мая 1871 года.

12

18 брюмера (по французскому революционному календарю) – 9 ноября 1799 года, генерал Бонапарт произвел государственный переворот, низвергнувший Директорию и Советы и учредивший консулат, причем в качестве первого консула он стал фактическим правителем Франции. В 1804 году он сделался «императором французов».

13

Аустерлиц – город в Моравии; здесь в 1805 году Наполеон I одержал одну из своих самых блестящих побед, наголову разбив армию союзников – русских и австрийцев.

14

Руер Эжен – один из влиятельнейших и наиболее раболепных сановников империи. Был одно время главой министерства.

15

Мак-Магон – маршал Франции, проявил себя во Франко-прусскую войну как бездарный полководец. С 6 апреля 1871 года стоял во главе версальской армии, осаждавшей революционный Париж. В мае 1873 года сменил Тьера в качестве президента республики, на каковом посту оставался до 1879 года. Президентство Мак-Магона (так называемый сентенат) – время самой черной реакции, монархический период Третьей республики.

16

Граф Паликао – звание, полученное французским генералом Монтобаном за победу над китайскими войсками при Паликао в 1860 году. Таково официальное сообщение. На самом же деле этим титулом императрица Евгения отблагодарила генерала за поднесение ей драгоценного ожерелья, вывезенного им из китайского похода, сопровождавшегося самым наглым грабежом. В августе 1870 года он был назначен военным министром и председателем совета министров.

17

Императрица Евгения происходила из испанской дворянской семьи.

18

Эд Эмиль – аптекарский ученик, бланкист; был приговорен к смертной казни за участие в ля-виллетском деле, но революция 4 сентября спасла его от смерти. Был членом Коммуны (от XI округа) и членом Комитета общественного спасения (с 10 мая); занимал видные посты в армии федератов. После разгрома Коммуны издавал в Швейцарии газету «Реванш». После амнистии вернулся во Францию и вновь примкнул к бланкистам.

19

Бридо Габриель – бланкист, начальник муниципальной полиции во время Коммуны.

20

Гамбетта Леон – выдающийся адвокат, оратор и политический деятель; пользовался большой популярностью в кругах умеренной республиканской буржуазии благодаря своим выступлениям против Империи. Был членом Правительства национальной обороны и его министром внутренних дел; был душой обороны Франции в 1870–1871 годах. В момент заключения мира вышел в отставку и удалился на покой. В 1879 году был председателем палаты депутатов. Умер в 1883 году.

21

Россель Луи-Натаниель – молодой инженерный полковник. Командуя инженерными частями лагеря Невер, он, по получении известий о революции 18 марта, немедленно прибыл в Париж и отдал себя в распоряжение революционного правительства из ненависти к правительству, подписавшему позорный мир, и «генералам-капитулянтам». Был последовательно начальником 17-го легиона, председателем баррикадной комиссии, начальником Главного штаба, председателем военного трибунала и, наконец, военным делегатом (с 30 апреля по 10 мая). Падение форта Исси (9 мая) подорвало его веру в возможность победы революции и побудило подать в отставку. 28 ноября 1871 года он был расстрелян по приговору версальского военного суда.

22

Papiers posthumes de Rossel, recueillis par Jules Amigues.

23

Видный французский историк буржуазно-демократического направления.

24

Андрэ Лео (ее настоящая фамилия Шансэ) – писательница-социалистка, автор ряда беллетристических произведений, один из самых блестящих публицистов-теоретиков Коммуны и организатор женского движения во время Коммуны. Ее перу принадлежит известное воззвание Коммуны к «трудящимся деревни».

25

Трошю – генерал, монархист и клерикал. После падения империи был председателем Правительства национальной обороны и военным губернатором Парижа.

26

Ферри Жюль – адвокат, политический деятель, член Правительства национальной обороны; потом мэр Парижа и префект Сенского департамента.

27

Араго Эммануэль – адвокат, видный деятель революции 1848 года, левый республиканец и враг империи; после революции 4 сентября был членом Правительства национальной обороны. Его брат – Этьен Араго – был первым после 4 сентября мэром Парижа.

28

Кремье Адольф – адвокат и политический деятель, член Правительств национальной обороны и его министр юстиции.

29

Фавр Жюль – вождь республиканской оппозиции в Законодательном корпусе. Министр иностранных дел в Правительстве национальной обороны, а потом в правительстве Тьера, с которым был в очень близких отношениях. Один из главных вдохновителей кровавого подавления Коммуны и гонений на Интернационал.

30

Гарнье-Пажес – старый республиканец, член временного правительства 1848 года, член Правительства национальной обороны.

31

Глэ-Бизуен – член Правительства национальной обороны.

32

Пельтан Эжен – орлеанист, член Правительства национальной обороны.

33

Пикар Эрнест – умеренный республиканец, член Правительств национальной обороны и его министр финансов; потом – министр внутренних дел версальского правительства.

34

Симон Жюль – умеренный республиканец, министр народного просвещения Правительства национальной обороны и правительства Тьера.

35

Всего их было 16 человек, причем 9 из них стояли во главе различных министерств.

36

Бланки Огюст – выдающийся революционер-коммунист, «вечный узник» всех правительств, как монархических, так и республиканских. Организатор целого ряда тайных обществ, заговоров и восстаний, из коих удалось, и то ненадолго, только одно: Парижская коммуна, которой руководили его ученики (бланкисты). Сам Бланки был арестован накануне революции 18 марта и таким образом не мог участвовать в Коммуне, членом которой был избран сразу в трех округах. Бланки до конца жизни продолжал свою деятельность революционера и борца за дело пролетариата, за которое провел в общей сложности около 35 лет в тюрьме. Умер в 1881 году.

37

Риго Рауль – студент, видный бланкист; член Коммуны (от VIII округа), делегат общественной безопасности, а с 26 апреля – прокурор Коммуны. Убит без суда версальцами 24 мая 1871 года.

38

Ранвье Габриель – видный бланкист, член Коммуны (от XX округа), член обоих Комитетов общественного спасения; его именем подписано последнее воззвание Коммуны (от 25 мая). После разгрома Коммуны бежал в Англию и был одно время членом Генерального совета Интернационала. Остальные – бланкисты, участники Коммуны.

39

Мио Жюль – старый революционер, участник 1848 года, член Коммуны (от XIX округа); ему принадлежит инициатива создания Комитета общественного спасения, который должен был, по его словам, «рубить головы изменникам».

40

Ферре Шарль-Теофиль – счетовод, пламенный революционер, бланкист. Был членом Коммуны (от XVIII округа) и одно время стоял во главе делегации общественной безопасности (ведомства по борьбе с контрреволюцией). 28 ноября 1871 года был расстрелян в Сатори по приговору военного суда.

41

Военный лагерь под Версалем, где были интернированы пленные коммунары.

42

1 центнер = 100 фунтам. То есть он равен около 40 кг.

43

Малон Бенуа – рабочий, член Коммуны (от ХVII округа); был членом Интернационала и последователем русского анархиста Бакунина. Принимал видное участие в рабочем движении во Франции в 1880-х и 1890-х годах. Основатель и первый редактор журнала Revue Socialiste. Автор книги «Третье поражение французского пролетариата» (история Коммуны).

44

Это неверно: Жорж Клемансо, будущий «тигр», реакционный министр-президент в эпоху Первой мировой войны, а в 1870 году – молодой адвокат-радикал и мэр XVIII округа, никогда не принадлежал к революционерам, а только заигрывал с ними. Во время Коммуны он держался в стороне от движения.

45

Жаклар Виктор – молодой студент-бланкист; во время Коммуны командовал одно время XVII легионом.

46

Дерер Симон – рабочий, сапожник, член Интернационала; был членом Коммуны (от XVIII округа) и комиссаром одной из действующих армий Коммуны.

47

Буржуазно-республиканский орган, занявший враждебную позицию по отношению к Коммуне. Его редактор Гюстав Шодэ был арестован Коммуной в качестве заложника. 23 мая он был расстрелян.

48

Пиа Феликс – журналист и талантливый драматург, участник революции 1848 года и член Учредительного собрания, в котором примыкал к крайней левой – к партии Горы. Был членом Коммуны (от X округа), членом первой Исполнительной комиссии и первого Комитета общественного спасения. Во время Коммуны издавал газету «Мститель» (Le Vengeur).

49

Кроме интернационалистов Комбо и Камелины, все – будущие члены Коммуны.

50

В 1873 году Базен был за сдачу Меца приговорен к смертной казни, которая была ему, однако, заменена 20-летним заключением на острове Маргерит (в Средиземном море), откуда ему удалось бежать в Испанию, где он и умер.

51

Флуранс Гюстав – профессор физиологии, неутомимый революционер, участник восстания на о-ве Крит, непримиримый враг империи. Был членом Коммуны (от XIX и XX округов) и примыкал к бланкистам. Взятый в плен в неудачную для федератов вылазку 3 апреля, он был без суда убит версальцами.

52

Футрике – прозвище, данное парижским пролетариатом его злейшему врагу – Адольфу Тьеру, министру короля Луи-Филиппа, вождю монархистов в Законодательном собрании 1849–1851 годов, главе исполнительной власти версальского правительства и главному вдохновителю зверского подавления Коммуны в мае 1871 года.

53

Бретонцы – жители Бретани, региона на севере Франции. Наиболее темный и отсталый политически элемент, которым французское правительство пользовалось для охраны «порядка» и подавления народных волнений. Мобили – национальная гвардия департаментов.

54

Лефрансэ Гюстав – старый революционер, участник революции 1848 года, член Коммуны (от IV округа). Оставил интересные «Воспоминания революционера».

55

Белэ Шарль – инженер, участник революции 1848 года, один из первых членов Интернационала во Франции; старейший член Коммуны (от VI округа) и комиссар Коммуны при Французском банке.

56

Чиприани Амилькар – итальянский революционер, участник походов Гарибальди. Поступил добровольцем в армию Коммуны. После подавления Коммуны был сослан в Новую Каледонию. После амнистии вел активную революционную деятельность в Италии, за что был приговорен к 10 годам каторжных работ.

57

Милльер Жан-Батист – сын бочара, один из крупнейших социалистических писателей и публицистов эпохи Второй империи. Пробыл 8 лет на каторге в Алжире. Во время Коммуны, в которой он не принял активного участия, издавал вместе с прудонистом Жоржем Дюшеном газету «Коммуна». Был без суда расстрелян версальцами 26 мая 1871 года.

58

Констан Мартен – бланкист; во время Коммуны был генеральным секретарем делегации по просвещению; после амнистии вернулся во Францию и примкнул к анархистскому движению.

59

Пильо – бланкист, член Коммуны (от I округа).

60

Мелин Жюль – адвокат, помощник мэра I округа, умеренный республиканец; избранный в члены Коммуны I (буржуазным) округом, немедленно сложил свои полномочия.

61

Тамизье – генерал, командовавший одно время национальной гвардией Парижа.

62

Люлье Шарль – морской офицер в отставке, член Центрального комитета национальной гвардии и ее главнокомандующий в первые дни после революции 18 марта; благодаря его халатности коммунары потеряли такую важную стратегическую позицию, как форт Мон-Валерьен.

63

Верморель Огюст – молодой журналист и талантливый историк, автор книг «Люди 1848 года» и «Люди 1851 года», направленных против буржуазных республиканцев и демократов. Член Коммуны (от XVIII округа); преданный делу пролетарской революции, до конца сражался на баррикадах и умер от ран в версальской тюрьме.

64

Левро – бланкист, участник Коммуны.

65

Тридон Гюстав – адвокат, видный бланкист, член Коммуны (от V округа).

66

Разуа – офицер, бланкист, начальник Военной школы во время Коммуны.

67

Гупиль – врач, радикал (гамбеттист); избранный в члены Коммуны, 11 апреля сложил свои полномочия.

68

Везинье Пьер – журналист, член Коммуны (от I округа); был одно время редактором «Официального журнала» Коммуны.

69

Режер Теодор – ветеринар, член Коммуны (от V округа).

70

Бауер – студент-бланкист, сосланный в Кайенну за участие в Коммуне.

71

Jutes Favre. Le Gouvernement de la Défense nationale. 1ervolume.

72

Элигон – помощник мэра ХIV округа; во время Коммуны этот бывший «социалист» и член Интернационала открыто перешел на сторону буржуазии.

73

Толен – чеканщик по профессии, один из руководителей Интернационала во Франции, правый прудонист. Избранный в Национальное собрание 1871 года, он оставался в Версале во все время Коммуны и осуждал революцию 18 марта, за что был исключен из Интернационала. Свою карьеру ренегата он закончил в 1876 году в звании сенатора.

74

Латинский квартал – часть Парижа (на левом берегу Сены), населенная преимущественно учащейся молодежью; здесь же расположено и большинство высших учебных заведений.

75

Цветок лилии был в гербе французских королей.

76

Дворяне – вожди роялистского восстания в Вандее (западная часть Франции) против революции.

77

Сапиа Теодор – видный бланкист, друг Риго.

78

Sempronius. Histoire de lа Commune.

79

Кайенна – иначе Французская Гвиана – французская колония на северном берегу Южной Америки, долго служившая местом ссылки.

80

Lefrançais. Etude sur lе mouvement communaliste еn 1871.

81

В тот момент – префект полиции Парижа.

82

Наталия Лемель вместе с некоторыми другими социалистками образовала во время Коммуны Центральный Комитет союза женщин для защиты Парижа и помощи раненым, выступала в революционных клубах, а в майские дни сражалась на баррикадах. Была сослана в Новую Каледонию.

83

Орель-де-Паладин – генерал, командовал одно время Луарской армией; монархист и клерикал, он не пользовался в Париже популярностью.

84

Гарибальди Джузеппе – знаменитый итальянский народный герой, посвятивший всю свою жизнь делу освобождения Италии от австрийского владычества. Во время Франко-прусской войны сражался добровольцем в рядах французской армии. Его сын, Менотти Гарибальди, был избран в члены Коммуны (от XIX округа), но не приехал в Париж.

85

Брюнель – офицер, член Коммуны (от VII округа).

86

Пиацца – бланкист, член Центрального комитета национальной гвардии.

87

Луиза Мишель ошибается: редактором листка «Железные уста» был не Верморель, а Паскаль Груссэ.

88

Винуа – генерал-бонапартист, деятельный участник переворота 2 декабря (1851). В момент революции 18 марта был военным губернатором Парижа и главнокомандующим парижской армией. Во время второй осады Парижа командовал резервным корпусом версальской армии.

89

Полковник Дарделль – кадровый офицер, занимавший видный пост в национальной гвардии во время Коммуны.

90

Пенди Луи – рабочий-столяр, интернационалист, член Коммуны (от III округа), военный комендант ратуши.

91

Вот состав версальского правительства, образованного 17 февраля: Тьер – глава исполнительной власти. Жюль Фавр – министр иностранных дел. Эрнест Пикар – министр внутренних дел. Дюфор – министр юстиции. Генерал Лефло – военный министр. Пуйе-Кертье – министр финансов. Жюль Симон – министр народного просвещения. Адмирал Потюо – морской министр. Ламбрехт – министр торговли. Де Ларси – министр общественных работ.

92

Тьер, в качестве первого министра короля Луи-Филиппа жестоко подавивший республиканское восстание на улице Транснонэн (в апреле 1834 года).

93

Журд Франсуа – счетовод, член ЦК национальной гвардии, член Коммуны (от V округа), стоял во главе финансовой делегации. Сослан в Новую Каледонию, откуда бежал в 1874 году.

94

Адмирал Сессэ в первые дни после 18 марта командовал силами «партии порядка в Париже» – реакционными батальонами национальной гвардии буржуазных округов (I и II).

95

Тирар – коммерсант, тьерист, мэр II округа, избранный членом Коммуны (от II округа) и немедленно сложивший свои полномочия.

96

Шельхер – полковник национальной гвардии, член Национального собрания 1871 года, где принадлежал к республиканской «левой»; после революции 18 марта помогал адмиралу Сессэ в организации сопротивления Центральному комитету.

97

Демарэ – адвокат, тьерист, мэр IX округа; избранный членом Коммуны (от IХ округа), он немедленно сложил свои полномочия.

98

Вотрен – мэр IV округа, тьерист.

99

Дюбайль – мэр X округа, один из деятельнейших организаторов «сопротивления» Центральному комитету.

100

Вильнев – врач, радикал, помощник мэра ХVII округа; по время Коммуны в качестве члена «Лиги республиканского союза прав Парижа» усердно хлопотал о соглашении между Парижем и Версалем.

101

Локруа – член Национального собрания 1871 года, радикал, сочувствовавший политической программе Коммуны; был обвинен в участии в Коммуне и просидел несколько месяцев в тюрьме.

102

Benoit Malon. La troisième défaite du prolétariat français.

103

Дориан – инженер и политический деятель; в Законодательном корпусе принадлежал к республиканской оппозиции и подал голос против войны с Пруссией; был членом Правительства национальной обороны и министром публичных работ; в 1871 году был членом Национального собрания и пользовался репутацией хорошего республиканца.

104

Эдмон Адан – член Национального собрания, левый республиканец.

105

Ланглуа – друг Прудона (отца анархизма) и издатель его сочинений; позже перешел на сторону буржуазии; был членом Национального собрания 1871 года, а во время первой осады – полковником национальной гвардии.

106

Вейлер – испанский генерал, прославленный своей жестокостью при подавлении восстания на острове Куба.

107

Вальян Мари-Эдуард – гражданский инженер и врач, видный бланкист и член Интернационала; член Коммуны (от VIII округа); стоял во главе делегации Коммуны по народному просвещению. После подавления Коммуны бежал в Лондон, где сделался членом Генерального совета Интернационала; военный суд заочно приговорил его к смертной казни. После амнистии Вальян возвратился во Францию и примкнул к социалистическому движению. Играл значительную роль во Втором Интернационале и был очень близок с одним из его вождей, Жоресом. Умер в 1915 году, членом Палаты депутатов и оборонцем.

108

де Пен Анри – редактор бонапартистского органа Paris-Journal – был ранен в этой демонстрации.

109

Бержере Жюль – рабочий (типограф), член Центрального комитета национальной гвардии и один из его генералов; член Коммуны (от XX округа).

110

Зуавы – легкая французская пехота, первоначально состоявшая из алжирских арабов, ныне же формируемая из французов, однако в восточных костюмах.

111

Из них 4 радикала и 2 умеренных республиканца.

112

Их было десять: исполнительная, военная, внешних сношений, финансов, юстиции, труда и обмена, общественной безопасности и внутренних дел, народного просвещения, продовольственная и общественных служб. С 1 мая (и до конца) Исполнительную комиссию заменил Комитет общественного спасения.

113

Колонна, увенчанная статуей Наполеона I и вылитая из неприятельских пушек, захваченных Великой армией. Она стояла на Вандомской площади.

114

Курбе Гюстав – знаменитый художник, основатель реалистической школы во французской живописи; был членом Коммуны (от VI округа) и стоял во главе возникшей после революции 18 марта «федерации художников». После подавления Коммуны был приговорен к тюремному заключению и штрафу на восстановление Вандомской колонны.

115

Дюваль Эмиль – рабочий (литейщик); бланкист, активный член Интернационала; член Коммуны (от ХIII округа) и один из ее генералов, взятый в плен и расстрелянный версальцами 4 апреля 1871 года.

116

Галиффе – маркиз, генерал версальской армии, проявивший исключительную жестокость в борьбе против коммунаров. В 1899 году этот бонапартист, клерикал и палач Коммуны был военным министром правительства Третьей республики.

117

Реклю Элизе – анархист, знаменитый ученый, автор известного труда «Земля и люди»; служил добровольцем в рядах национальной гвардии. Военный суд приговорил его к каторге, которая была, однако, ему заменена изгнанием.

118

Понтоны – плоскодонные лодки, служащие для переправы по ним войск.

119

Тюркосы – французские войска, набранные из жителей африканских колоний и одетые в национальные костюмы. Здесь: название одного из добровольческих отрядов в армии Коммуны.

120

Ля-Сесилиа – один из генералов Коммуны, командовавший одной из ее трех действующих армий.

121

Домбровский Ярослав – поляк, офицер русской службы, участвовал в польском восстании 1863 года; командовал одной из действующих армий Коммуны, храбро отбиваясь от неприятеля, во много раз превосходившего его своей численностью. Был смертельно ранен на баррикаде 23 мая 1871 года.

122

Братья Мэ стояли одно время по главе интендантства Коммуны.

123

Викторина Эд – жена члена и генерала Коммуны Эмиля Эда.

124

Лисбонн Максим – бывший актер, полковник армии федератов; был тяжело ранен в майские дни. Военный суд приговорил его к расстрелу, который был заменен ему каторжными работами.

125

5 мая приказом военного делегата (Росселя) Эд был назначен командиром 2-й резервной бригады, и ему был отведен под штаб-квартиру дворец Почетного легиона.

126

Амуру Шарль – рабочий-шляпник; был членом Коммуны (от IV округа) и стоял во главе ее секретариата.

127

Клюзере Гюстав – офицер французской армии, участник гражданской войны в Америке и похода Гарибальди, большой авантюрист. Позже примкнул к Интернационалу. Был членом Коммуны (от I и XVIII округов) и ее военным делегатом (министром). 30 апреля за халатное ведение дела был смещен с этой должности, арестован и заключен в Мазас. Выпущенный на свободу 21 мая, в день вступления версальцев в Париж, он скрылся за границу. Оставил интересные мемуары в трех томах.

128

Вроблевский Болеслав – генерал Коммуны, командовавший одной из действующих армий, обнаружил большие военные способности во время майской недели.

129

Гардемарин – морской унтер-офицер.

130

Пус Том – карлик; здесь – Тьер.

131

Гверильясы – испанские партизаны, действовавшие против французов в 1812 году.

132

Кордери – площадь и Париже, где (в доме № 6) помещались Федеральный совет Интернационала и федеральная камера рабочих корпораций.

133

Дмитриева Елизавета (наст. имя – Елизавета Лукинична Кушелева) – русская революционерка.

134

Жаклар – русская революционерка (Анна Васильевна – урожденная Корвин-Круковская), замужем за членом ЦК национальной гвардии, Виктором Жакларом.

135

Саниа – вдова бланкиста, убитого во время восстания 22 января 1871 года.

136

Это комиссия XI округа. Сожжение гильотины происходило на площади Вольтера, в присутствии 137-го батальона национальной гвардии и толпы народа.

137

Викарий – епископ, не имеющий самостоятельной епархии, помощник архиепископа.

138

Прокурором Коммуны Риго был назначен 26 апреля, а до того он был делегатом (управляющим) ведомства общественной безопасности.

139

Это был племянник Бланки – Антуан.

140

Федерация синдикальных камер – объединение всех рабочих корпораций (профессиональных союзов) Парижа – образовалась в конце 1869 года.

141

Марат Жан-Поль – один из крупнейших деятелей Великой французской революции, вождь левого крыла революционной мелкой буржуазии – партии якобинцев. Издавал газету «Друг народа» (это имя установилось за ним самим). Убит 13 июля 1793 года Шарлоттой Кордэ, бывшей орудием французской буржуазии.

142

де Монто Барраль – виконт, агент версальского правительства, сумевший втереться в доверие члена Коммуны от VII округа Урбена и занять пост начальника VII легиона. В провокационных целях он побудил Урбена внести в заседание Коммуны 17 мая предложение о немедленной казни 10 заложников в ответ на зверства версальцев.

143

15 мая 22 члена Коммуны, принадлежавшие к социалистическому меньшинству, недовольные политикой якобинского большинства, заявили в особом манифесте о своем выходе из состава Коммуны. Правда, 17 мая часть этих членов явилась на заседание Коммуны, но полного примирения так и не состоялось. Оно состоялось не в парламентской, а в боевой обстановке, на баррикадах майской недели, где представители обеих фракций Коммуны с одинаковым мужеством подставляли свою грудь под пули версальцев.

144

Нурри – убийца генерала Бреа, одного из «усмирителей» восставших парижских рабочих в июне 1848 года. Коммуна постановила вернуть его из ссылки, назначить его матери персональную пенсию, а также (декрет 27 апреля) разрушить церковь, построенную на том месте, где был убит Бреа.

145

Агар Мари – выдающаяся артистка театра Французской комедии.

146

де Бофор – граф, офицер главного штаба Коммуны, расстрелянный коммунарами в майские дни по подозрению в измене.

147

Нуманция – главный город древнего племени ареваков в Испании; известен геройским сопротивлением римлянам. Был взят и разрушен после десятилетней войны.

148

Билльорэ Альфред – член ЦК национальной гвардии, член Коммуны (от XIV округа) и второго Комитета общественного спасения.

149

Асси Альфонс – рабочий-механик, член Интернационала, член ЦК национальной гвардии и Коммуны (от XI округа).

150

Мелье Лео – адвокат, член Коммуны (от ХIII округа), член первого Комитета общественного спасения и (с 16 мая) гражданский комиссар при генерале Вроблевском, командующим одной из трех действующих армий Коммуны.

151

Мюрже – французский писатель, изображавший в своих произведениях жизнь артистической богемы.

152

Кавеньяк – генерал, в июне 1848 года жестоко подавивший восстание парижского пролетариата; кандидат Республиканской партии на выборах президента.

153

Фабрице – граф, генерал, командующий германскими оккупационными войсками во Франции. По другой версии, Вейссе ограничился словами: «Я прощаю вам мою смерть».

154

Тейсс Альбер – рабочий (резчик), член Интернационала; член Коммуны (от ХII и ХVIII округов), управлял во время Коммуны почтовым ведомством.

155

Lissagaray. Histoire de lа Commune.

156

Henri Rochefort, Les aventures de ma vie. 3еvolume.

157

Здание, в котором буржуазная Франция хоронит своих великих людей.

158

Дакоста Гастон – молодой студент, бланкист, друг Риго; во время Коммуны был секретарем полицейской префектуры.

159

Клеман Жан-Батист – член Коммуны (от XVIII округа), пролетарский поэт и публицист.

160

Гамбон Фердинанд – адвокат и политический деятель; ярый враг империи; был членом Национального собрания 1871 года, из которого он вышел. Член Коммуны (от X округа) и второго Комитета общественного спасения.

161

Шампи Луи – рабочий (резчик), член Коммуны (от X округа).

162

Горе побежденным! (лат.)

163

Лиссагарэ – революционный журналист; издавал по время Коммуны газеты «Действие» (L’Action) и «Трибун народа» (Le Tribun du Peuple). Принимал деятельное участие в восстании. Его перу принадлежит одна из лучших «Историй Парижской коммуны».

164

Это или опечатка, или ошибка: циркуляр Фавра к французским представителям за границей с требованием выдачи бежавших коммунаров датирован 26 мая.

165

Новая Каледония – остров в Тихом океане, принадлежащий Франции с 1853 года. Служил местом ссылки.

166

Распайль Бенжамен – левый республиканец и видный участник революций 1830 и 1848 годов. Ярый враг империи.

167

Пельтан Камилл – журналист, радикал, опубликовавший в 1887 году большой труд о белом терроре 1871 года (La Semaine de Mai).

168

Год восстания поляков против царского правительства.

169

Валлес Жюль – школьный учитель, потом журналист и талантливый писатель, горячий ненавистник буржуазного общества. В 1867 году издавал газету «Улица», в 1871 году – «Крик народа». Был членом Коммуны (от XV округа), где примыкал к социалистическому меньшинству. После разгрома Коммуны бежал в Лондон. Оставил после себя довольно крупное литературное наследство, из которого особенную ценность представляет автобиографическая трилогия «Жак Вентра» («Дитя», «Бакалавр», «Инсургент»). «Бакалавр» есть в русском переводе 1883 года, а «Инсургент» – в переводе 1921 года.

170

Journal des Débats.

171

Межи Эдмон – рабочий, видный участник революционного движения при империи; во время Коммуны был полковником в армии федератов и (до 30 апреля) комендантом форта Исси.

172

Аппер – генерал, главный руководитель версальской военной юстиции.

173

Одисс Баро. Дело из архива магистратуры.

174

Урбен Рауль – педагог, член Коммуны (от VII округа).

175

Тренке Алексис-Луи – рабочий (сапожник), член Коммуны (от X округа).

176

Растуль Поль-Эмиль – врач, член Коммуны (от X округа).

177

Вердюр Огюст – педагог, член Коммуны (от XI округа).

178

Ферра – член ЦК национальной гвардии.

179

Декан Батист – рабочий-литейщик, член Коммуны (от XIV округа).

180

Клеман Виктор—рабочий (красильщик), член Интернационала; член Коммуны (от XV округа).

181

Паран Улисс – журналист, радикал, избранный членом Коммуны (от IХ округа), сложил свои полномочия.

182

Варфоломеевская ночь – избиение гугенотов (французских протестантов) в Париже в ночь на 24 августа 1572 года, организованное католической церковью и монархической властью.

183

Это неверно: из указанных трех членов Коммуны сложил с себя полномочия только Паран; Декан был оправдан за недостатком улик; Виктор Клеман был приговорен к трем месяцам тюремного заключения.

184

Это неверно: Тьер не входил в состав «комиссии помилования», председателем которой был Мартель. Кроме маркиза де Кенсона, к титулованному дворянству принадлежали графы Ба-стар, Малье и Дюшатель.

185

Муален Тони – врач, автор социалистической утопии «Париж в 2000 году»; в 1870 году был приговорен императорским правительством к пяти годам тюремного заключения. Во время Коммуны он был старшим врачом 193-го батальона национальной гвардии и членом комитета ХII округа. Был арестован в мае 1871 года и приговорен к расстрелу.

186

Клеман и Массэ – руководители версальской тайной полиции.

187

Кремье Гастон – молодой адвокат, стоял во главе Марсельской коммуны, просуществовавшей около двух недель (до 5 апреля).

188

Этьенн – один из видных участников Марсельской коммуны.

189

Жентон – видный участник Коммуны, бланкист, один из руководителей казни архиепископа Парижского.

190

Луиза Мишель ошибается: Серизье (старый революционер, командир 101-го батальона), Буден и Буен были расстреляны по ложному обвинению в участии в расстреле заложников (монахов-доминиканцев).

191

Газета «Пер Дюшен» действительно потребовала ареста Шодэ (в номере от 11 апреля), но, во-первых, статья исходила не от постоянных редакторов газеты (Вермен – Эмбер – Вильом), а от друга Делеклюза, журналиста Адвенана, а во-вторых, об аресте Шодэ (произведенный 13 апреля) было решено еще за два дня перед этим по настоянию Делеклюза и Рауля Риго.

192

Дом Тьера.

193

Бено Виктор – полковник армии федератов, командир первого полка бригады Бержере.

194

Лолив участвовал в расстреле архиепископа.

195

Лепеллетье – автор крупнейшей (в трех томах) истории Коммуны (1911–1913).

196

Lissagaray. Histoire de la Commune de 1871, p. 434–435.

197

Речь идет о знаменитом восстании лионских рабочих в 1831 году.

198

Арморика – древнее название Бретани.

199

Шарбонно – член парижского федерального совета Интернационала.

200

Фабр – член Центрального комитета национальной гвардии.

201

Они убежали 20 марта 1874 года.

202

Намек на газету Рошфора «Фонарь».

203

Назначен губернатором Новой Каледонии в 1875 году.

204

Сент-Илер Бартелеми – личный секретарь и правая рука Тьера.

205

Дюкан Максим – автор самой гнусной из всех реакционных книг, посвященных Парижской коммуне («Конвульсии Парижа»).

206

Голос Гамбетты.

207

Жена члена Коммуны.

208

Бриссак Анри – журналист, секретарь Комитета общественного спасения Коммуны.

209

Эмбер Альфонс – один из трех редакторов газеты «Пер Дюшен».

210

Люсинпиа – журналист, бланкист, участник Коммуны.

211

Триба – округ, населенный одним родом (у народов, стоящих на низкой ступени развития).

212

14 июля – годовщина взятия Бастилии, положившего начало Великой французской революции, – национальный праздник во Франции со времени установления Третьей республики.

213

Ришар Альбер – видный лионский бакунист.

214

Комбо – видный член парижской организации Интернационала.

215

Один из двух братьев Дакоста (Гастон или Шарль), из коих один был секретарем полицейской префектуры, а другой – заместителем прокурора Коммуны.

216

Биаз Камилла – сотрудничала во время Коммуны в газете Lе Vengeur («Мститель») Феликса Пиа.

217

Этьеван Камилл – французский журналист, радикал.

218

Вашé Леон – французский политический деятель с 1888 года, ярый буланжист (сторонник монархического авантюриста генерала Буланже, пытавшегося опрокинуть Республику).

219

Абдул-Гамид – турецкий султан, свергнутый младотурецкой революцией 1908 года.

Content

Луиза Мишель
Коммуна

Предисловие автора

Часть первая Агония империи

I Пробуждение

II Похороны Виктора Нуара

III Война. – Официальные телеграммы

IV Ля-Виллетское дело. – Седан

Часть вторая Республика 4 сентября

I 4 сентября

II Национальная оборона

III 31 октября

IV От 31 октября – к 22 января

V 22 января

VI Женщины 1870 года

Часть третья Коммуна

I 18 марта

II Ложь Версаля. – Действия центрального комитета

III Дело 22 марта

IV Провозглашение Коммуны

V Первые дни Коммуны. – Первые мероприятия. – Жизнь в Париже

VI Атака Версаля. – Неизданный рассказ Гектора Франса и Чиприани о смерти Флуранса

VII Воспоминания

VIII Армия Коммуны. – Женщины 1871 года

IX Последние дни свободы

X Дело обмена Бланки на архиепископа и других заложников

XI Конец

Часть четвертая Гекатомба

I Борьба в Париже – резня

II Холодная подачка

III Бастионы Сатори и Версаля

IV Версальские тюрьмы. – Казни в Сатори. – Судебные процессы

Часть пятая После

I Тюрьмы и понтоны. – Путь в Новую Каледонию. – Бегство Рошфора. – Жизнь в Каледонии

II Возвращение

Примечания