Виталий Аверьянов

Со своих колоколен. Стихи. Песни. Эпос

ПРЕДИСЛОВИЕ

Александр ПРОХАНОВ

Читаешь стихи Виталия Аверьянова, и, кажется, что опускаешь ведро в глубокий колодец, водишь ведром в этих сумрачных студёных глубинах, а потом вычерпываешь со дна словеса, от которых отвык наш слух. И пока наполненное литой тяжестью ведро медленно течёт из колодца к солнцу, слышишь шум падающих капель. И каждая капля рождает загадочный поэтический звук, музыку той давнишней речи, которая, казалось, исчезла и слилась с русской народной песней, с заонежским сказом или просторечьем уже не существующих деревенских старух.

Извлекаешь это ведро, полное восхитительной словесности на поверхность, – и выплёскиваешь его на горячую землю. И донная вода начинает блестеть, шипеть, искриться, сливаясь с другими, лежащими на поверхности словами, теми, что звучат в московской толпе, на радио ≪Шансон≫, в телевизионных политических схватках.

Эта задача – выведение из тьмы, выведение из сумерек исчезнувших красот языка, а вместе с ними исчезнувших, столь свойственных русской старине переживаний и эмоций, – есть огромная поэтическая задача.

Кто он, Виталий Аверьянов, создающий свои стихи, эпос и песни? То ли скоморох, приплясывающий с кистенём. То ли поп-расстрига, бредущий по дорогам, присматривающий, кого бы садануть палашом. То ли разгульный кабацкий весельчак, который после первой чарки рвёт на себе рубаху. То ли шаман, живущий под корягами и глядящий в сумерках на прохожих своим рубиновым колдовским оком.

Стихи Аверьянова, положенные на музыку, звучат как баллады. Эти баллады одной своей стихией уходят в традицию русских древних баллад. А другой – сливаются с тем, что мы слышим в песнях Высоцкого, надрывных, иногда блатных, часто политизированных, хохочущих, печальных.

Эти песни хорошо было бы петь на баррикадах Дома советов в 1993 году. Но их хорошо петь и в узкой компании под водку, когда дух захватывает от этих хоровых песен.

Конечно, поэт Аверьянов – это русский ведун. Такие время от времени рождаются в нашей словесности. К их числу можно отнести и Хлебникова, и Клюева, а теперь и Виталия Аверьянова.

Вот так-то, братцы! Соглашайтесь со мной, не то – финку под ребро!..

Время сказителя

(от автора)

Поэзия – огонь пророческий. Она испепеляет всякую культуру. Пред лицом поэзии человек всегда как на пепелище.

Но огонь поэзии оказался загнан в глину бытовую, в многоголосие повседневности, ее комфорта и ее тоски. Огонь этот угас в «поэтическом» мире, в мире стихописания – поэзией стали называть пыль повседневности.

И что увидится в беспроблескном тумане?

И что поэт без огненных идей?

Звенящий мелочью в кармане

Беспечный пустословодей!

На любом современном поэте лежит отметина этого парадокса огненности и пустотно-сти, этой внутренней трагедии. Невольно, бессознательно даже самый безответственный из стихотворцев чувствует тот идеал, из которого идет ремесло.

Для меня этот парадокс означает требование радикального поворота к истоку поэтического духа. Отсюда и некоторая лукавая архаичность языка, и некоторая герметичность поднимаемых тем, и стремление к эпическому жанру.

Лирика и эпос чреваты друг другом, почти всегда я хожу по грани жанров. В цикле «Волчье евангелие» лирика выбрела на ритм эпического дыхания – я желал спеть что-то вроде «русских гекзаметров», что-то такое, что прямо проистекает из речевого дыхания русского человека.

А далее уже сложились повéданья, первое из которых – «Свои колокольни».

Этот сборник мог бы выйти значительно раньше, ведь большинство из публикуемых произведений написано более 10 лет назад. Но есть и своя правда в том, что он выходит именно сейчас – приспело время…

В Приложении к этому сборнику помещено слово от автора к «Своим колокольням», написанное по горячему следу после первого большого эпического опыта. В этом слишком юношеском слове, как будто с неумеренным радикализмом, я восстаю на Пушкина и пушкинскую традицию. Должен признаться, что и до сих пор вижу в тогдашних своих мыслях много правды.

Дело не в том, верен ли путь Пушкина – Пушкин это символ становления русского языка, которое объективно происходило в течение последних столетий. За Пушкиным явилась плеяда писателей и поэтов, которые довели его языковой стиль до уровня стиля магистрального – общелитературного. А за ними явились тысячи и тысячи полуграмотных «лакеев» – пушкинский язык объективно стал языком лакеев, только что обучившихся грамоте. Пророческий огонь был затоптан копытами стад, подобно евангельскому бисеру.

В чем же он, огонь пророческий? Не в том чтобы прозревать будущее – но в том, чтобы узревать сущее. Песня – это не просто заклинание судьбы. Песня – это существо, которое обладает глазами, видящими нечто такое, чего мы без нее здесь не видим. Пророчество так замыкает на себе образы, отраженные друг в друге в зазеркалье человеческой судьбы, что возникает пространство таинственной свободы – маленький участок посреди всех обстоятельств и обстояний, где поэту и человеку ему внимающему открывается воля вольная.

Бог хочет помочь человеку, идет к нам извне, идет к нам изнутри, идет отовсюду – а мы воюем с Ним и с собой, думаем, что это враждебные силы восстали друг на друга, думаем, что это диссонансы звучат в нас. Имя такой слепой войне – суета. Поэзия измельчала, осуе-тилась – что-то мешает современному человеку вернуться к ее пророческому огню, который отвоевывает для нас свободу, выжигает в этом мире пепелище жизненной правды. В такой творческой и безоглядной свободе, всегда конкретной, всегда неповторимой, мы обретаем свою судьбу, она откликается нам. Каждый подлинный поэт играет с судьбой в высокую и трагическую игру.

Чем сказитель отличается от поэта, теоретика, теолога? Последние входят в мир критическим боком, собственным кризисом и кризисом своей общности. Сказителю дано открыть такие полюса и задеть за такую струну между ними, чтобы воздействовать на мир демиургически.

В свое время Пушкин сделал свое дело образцово. Его не опровергать нужно, но творить свое, сообразуясь с Языком, сообразуясь с Народом – народной поэзией. Приходит другое время – когда церковнославянская основа русского языка властно требует вернуть часть своих прав, когда эпос говорит правду и опровергает изолгавшиеся диалоговые жанры, когда «архаизация» поэтического языка неотделима от современного языкового мышления. Это время монологов сказителей – соловьев в лесу, отцовских сказов и материнских песен. Монологи эти переплетаются и сплетаются в единую песню мира.

I. Стихи и песни 2000-х годов

Про мои таланты (2016)

Я с эпохою моей на ноге короткой,

С дерзновеньем, панибратски обращаюсь с ней.

Не уехал, не сломался, не упился водкой.

Якоря мои – таланты, ждали лучших дней.

В 20 лет я был лихой, пел повсюду песни.

Мы с ребятами мечтали сколотить рок-бэнд.

Но все дилетанты, пить с такими интереснее.

Много было выпито, а группы нет как нет.

Глас народа – глас юрода, скрытый, междустрочный…

Поколение отцов раскатали в хлам.

Мы за ними – словно взвесь. Наша жизнь отсрочена.

Ну а что грядет за нами? белый шум да спам?

Все распалось, расплылось, стало несерьезным.

Там где бабки план давали, внучки курят план.

А в поэзии – верлибры подлецов скабрезных

Либо на погибель нашу плачи ярославн…

А эпоха-то идет – как партнерша в вальсе.

Я ж ей в пику сальтареллы бешеный волчок.

В 35 ни проженился, ни проспиртовался,

Как огурчик – по портрету дашь четвертачок…

Я с талантами своими будто жид пархатый:

То в тайник их отнесу, то зарою так.

Ни покоя днем, ни ночью, не лежат, проклятые,

Норовят всем показаться, точно я маньяк!..

Повернусь на левый бок – снится мне идея.

Повернусь на правый бок – струна во мне дрожит.

На душе взрывоопасно, чисто у злодея,

Груз в тротил-эквиваленте – хорошо лежит!

Ведь я с ним не ко двору, ведь я с ним не к месту,

Как шашлык замаринован чуждою средой.

«Не из нашего он слеплен, понимаешь, теста», –

Говорил поэт поэту, рыжему седой.

Не дал Бог: не разменял я дар свой на подарки,

Рисовал валюту в стол, богател в столе.

А пустил бы в ход – глядишь, и вышел в олигархи,

Вылетал в оффшоры бы на собственной метле.

Но пригрело наш бугор, и оттаял мамонт,

Пробудился, прочихался, хобот прочесал.

Кто хотел всех обмануть – сам собой обманут.

И в утиль идет эпоха тех, кто нас списал…

Все-то Русь пережила, прожует и это,

Чрез инфаркты сбросив кожу, вздымит птичий свист.

Потому как тайная свобода здесь воспета.

А свобода на потребу – просто чистый лист.

2016

Пророчества (2000-2006)

Московское время

В твои толпы вгрызался как волк молодой,

А в очах занимался пожар золотой, –

Под московским сосудом свечой оплыла –

Десять лет как под спудом

моя песня жила…

На заре ты, Москва, и чудна и красна.

Здесь увидишь дома, как из старого сна.

Здесь живут чудаки, древних тайн знатоки,

Полуеретики, полусказочники.

Здесь кочуют калики да странники.

Им их странные байки и мечты дороги.

И не им здесь пекут с сёмгой пироги,

Не для них текут водкой краники.

Здесь свернулась в микрокосм держава,

Скрыто дремлет скипетр Царя.

Конь Победоносца топчет жало,

Над змеиной судорогой паря!

Тебя любит Восток, тебя любит Кавказ.

Зацелована ими в окошечки касс.

Им дала свой предел, им дала свой простор

И за то поперхнулась подошвами гор.

Блеска золота алкая, грязной шлюхой лежишь.

Пугачевой ли Аллкою

ты всю Русь ворожишь?

Под твоим париком нынче пыль с пауком. –

Ведьма с черным гузном в лимузине блатном.

Нищелюбьем твоим, то ль дурным, то ль святым

Воровские князья как клопы налиты.

В услужении этих во плóти чертей

По подземной сети тупиковых путей

Сонмы сирот в обличьи увечных людей,

Выставляющих миру красоты культей,

Ложных иноков, беженцев разных мастей,

И родителей щучьих, и цыганских детей…

Здесь же пробуждается держава,

Замкнутая скипетром Царя.

Копьеносец пригвождает жало,

Над змеиной пропастью паря!

Над немой Москвой вой языковой.

Я лечу от Кремля в малый храм домовой

На квартирку к попу, что ушел на покой,

Но вершит Литургию седою рукой.

Имена твоих улиц продолжают звенеть

О церквях и престолах, которых здесь нет,

Сиречь ангелах Божиих, что стоят над тобой

Словно в недоумении, где для них аналой.

Здесь преображается держава

московитов.

Ось до неба – скипетр Царя.

Им Победоносец вырвал жало

ядовито,

Над змеиным временем паря!

С желчной кровью желудочный сок пополам

Растекается жижей да по белым полам.

Бродим мы, – Рижский рынок, Казанский вокзал, –

Кислым пивом бродильники в терпкий бальзам.

Бродим около славы и сути вещей,

Мимо Троицы-Лавры, мимо мощи мощей.

Даст Бог, перебродим,

перебрóдим тьмой в свет

Тех веков десяти, этих десяти лет…

Здесь из яда гонит спирт держава,

Стонет ад в змеевике Царя.

Всадник

мерно

точит ярость жала,

Над московским временем паря!

2000

Апофатическая русь

Когда кругом ты уязвлен,

В одной с чертями ступе едешь –

Прерваться может страшный сон.

И ты узнаешь и узреешь,

Как в бесконечной высоте

Христос венчает нашу бездну.

Он протянул свой взор к тебе. –

Упал на землю пот небесный.

Я ошибиться не боюсь:

Стоит живая между нами

Апофатическая Русь,

Как бы невидимое знамя.

Как за соломину

Держусь за Родину,

Держусь из гордости

В своей упёртости

За немохнатую,

За небогатую –

За блажь молитв ее,

Юродство битв ее,

За грязь снегов ее,

За газ стихов ее,

За нефть былин ее,

За яд друзей ее!

Но чем ты можешь быть велик

В нужде на водку да лекарства?

Ты – неотмирный фронтовик,

В тебе свернулось наше царство.

И знаешь ты, что отзвенит

Сей век как балаган дешевый.

Но мир, который злом залит,

Роднится с красотой суровой.

Горит священная хоругвь.

Мы черным пламенем палимы,

Апофатическая Русь

В кромешной тьме слепого мира.

И день придет, он недалек –

Займется всюду наша песня.

И на короткий малый срок

Мир содрогнется и воскреснет.

Сей мир боится наших грез,

Трепещет перед нами, бренный,

Когда в раскатах черных гроз

Катится мир иной, безбрежный.

Свобода черная, звеня,

Играет в смирной нашей воле

В объятьях белого огня,

В пресветлом света ореоле.

Как за соломину

Держусь за Родину,

Держусь из прихоти,

Из чистой похоти –

За титьку бед ее,

Тщету побед ее,

За блажь молитв ее,

Юродство битв ее,

За скверну язв ее,

За тлен мощей ее,

Позор икон ее,

Да блеф святынь ее!

2001

Соколья

Наложил персты я на струночки –

Сами стронулись струны с привычных мест,

Застонали, застрадали

как сердца невест,

Как заветные мои думочки.

Где-то выше сердца песня завелась,

Песня завелась – душа извелась,

Вся душа измаялась давней маетой.

Выкинь все и стань простой!

Я не волк колдовской,

я отшельник мирской.

Я не хищный монах,

я грешник в стенах.

Лезу нá стену веры – нá пол падаю.

Сокрушусь и вновь с песней прядаю.

Крылья пленничка слишком резвого,

Чтоб убавить норов, вы подрезали.

Я не песнь разливаю соловьиную,

То ращу я свои крылья соколиные.

И когда сокол в небо поднимается,

Все сбывается, что распевается.

Песня сокола – в молнии когтя,

В молчаливом полете, в тихом клекоте.

Изо дня в день-деньской

в грезы из грез,

Словно в душные ночи да в тучи без гроз,

Словно в 30 дней, в которых месяц заплутал,

Маясь в точках неба, где его никто не ждал.

Все бежал задами по тенистым по садам,

Петлял по тылам, по глухим дворам,

Кружил вокруг храмов, по-над золотом глав,

Словно загнанный птенец, что во всем неправ.

Очертив круги, вышел в улицу.

Солнце плещет рекой по моему лицу.

Шляпу о колено – пыль с небес отряс:

Здравствуй мой урочный час!

В черепе, в гортани песня занялась.

Песня занялась – душа зажглась.

Вся душа зажглася

белым огнем,

Стало в ней светло как днем.

2001

Пророчество Серафима

Ни злого пастыря, ни доброго пахана –

Уйдя от блатаря, приблизились к кагану.

За роумингами, чатами вздремнувший гражданин!

Из бездны распечатанной

к нам лезет древний джинн!

Магометане ждут сокрытого халифа

И на Востоке ждут какого-то Майтрейю.

Евреи поджидают царя – и будят лихо.

Конца все веры чают, – кто позже, кто скорее.

А кто уже не ждет и кто не уповает,

Того судьба найдет, тому сюрприз бывает.

Тогда мы имя энное спряжем как Божье Имя

И клейма ИНН-ые во лбы свои приимем.

Богом позабытые

На Севере живем,

У Христа за пазухой –

Никому не нужные,

Девки без светильников

Неискусомужние.

Мусора духовные

заломили рученьки.

Пастыри зубастые

лязгают на нас!

Казнили и пинали и, мягко говоря,

Усердно поливали последнего у нас царя.

Век вытек, вышел срок и к нам пришел он –

всем родной,

Расставшийся безропотно с сей жизнью и страной.

А старец Серафим, отец наш преподобный

Вещал, что отразим соблазн врага нескромный.

Не стоит хорохориться, но кто кишкой потолще, –

Тот зверю не поклонится на исповеди общей.

В ответ ему гульбу устроим вдоль воронки.

Пускай летит в трубу своей потусторонки.

Хотя мы здесь убогие и «нация рабов», –

Раскусят очень многие антихриста любовь.

Народ мой обезглавленный, ты лик обезображенный,

Изъязвленный, изглаженный! – Век вытек, срок истек.

Народ носитель Божества! Сын удали, и мужества!

Идет с тройчаткой Божества – воинственный Восток.

Ты поп к стене поставленный,

ты пахарь в землю вдавленный,

Ты царь собакам стравленный, в тебе Христов завет.

Народ носитель Божества! Друг своего убожества!

Повивщик тройни Божества – грозы полночной свет.

Народ мой обеззубренный, врагами недогубленный,

Деньгами не подкупленный, упертый в небо шест.

Свидетельствуй о тождестве – во всем алтарном множестве,

Прошитом сетью-молнией, – троящихся Божеств!..

Богом позабытые

На Севере живем,

У Христа за пазухой

Никому не нужные,

Девки без светильников

Неискусомужние.

Пастыри зубастые,

не лязгайте на нас!

Божии угодники,

призрите на нас!..

2004

Победишь!

Ни в Содом, ни в Египет, между Сцилл и Харибд,

В Бреттон-Вудс, в Бильдерберг

едет наш человек…

Ни Норд-Ост, ни Беслан, ни Сион, ни Ислам

Не хотят отпустить. Видно, век с ними жить!

Не плюем в глобализм, мы клянем терроризм.

Вы залезли в Ирак – мы теряем контракт!

Свой угле-водород мы без бирж – в оборот.

И стоим мы на том, пусть издержки несем!

Буш мин херц, Буш мон шер, –

На Багдад, на Бушер!

Freedom нас всех пасет.

Freedom

в наш дом грядет!

Где теперь Иафет, наш источник побед?

Яфетид Иоанн, белый царь, ерофант.

Девы названный сын, и такой он один.

А в устах мусульман – как сокрытый имам.

Когда скрутится свет, и – ни звезд, ни планет,

Когда горы сойдут и в моря упадут,

И аборта дитя выйдет, скорбно крехтя,

И растопится Ад, и в цветах будет Сад –

Тогда двум господам не послужишь Адам,

Ни кривому тельцу, ни Мамоне-отцу.

И познает душа,

чем была хороша!

Будет Мелхиседек на знаменах вовек,

И ни Гог, ни Магог не омоют здесь ног.

Будем смело летать, будем стрелы метать,

Будем белой грозой, будем спелой лозой!

Наших летчиков путь – словно девичья грудь!

Наших спутников круг как космический плуг!

И пройдет эта ночь, Русь нам будет как дочь.

Крест ее углядишь, тем крестом победишь!

Так войной на хазар,

на азарт, на базар!

Родина-дочь зовет!..

Родина дочь зовет:

Победишь!

2005

Из ничего (2002-2005)

Обморок

1

Что с душою происходит,

Когда обморок находит,

кто в ней мечется?

Вне себя лежит обморыш,

И в него лукавый сторож

вчеловечится.

Он впускает в крепость морок,

Спит душа, не дремлет ворог,

и мерещится…

Что сулилось как услады,

Что гремело громом славы, –

примерещилось…

Обращали бездны в царства,

Обращали все в богатства, –

примерещилось…

Обращали камни в хлебы,

Обращали земли в небы…

Вижу, будто реет ворон:

Окоем Востока порван.

Пропасть Запада раскрылась

И в нее звезда скатилась.

Нас Господь не с миром вяжет,

Миражи зачем-то кажет.

Все померкло, жар за сорок.

Засмурел тяжелый морок.

Ты душа моя, беглица,

Что за морды, что за лица

Изнутри тебя пытают,

По суставам разбирают?!

Кто, душа, в тебя вселился,

Над тобой возвеселился?

Плачешь не своей слезою

Над другим, как над собою.

Время стало клином в горле,

И тебя на край приперли.

И следит за этим бредом

Тот, Кто стал тебе неведом,

Но тебя Он не оставил

И гонца к тебе отправил.

И когда все глохло в полночь,

Чудом лишь приспела помощь…

2

То, что наша Русь святая,

Это тайна непростая,

крепкий наш орех.

Кто орешек не раскусит

И на Русь собачек спустит, –

тяжкий на нем грех.

Мы роднимся не по крови,

Соберем в своем покрове

всех, кто ниже всех.

Царству золотого быдла

Наше житие обрыдло б, –

они круче всех.

И когда вконец достали,

Мы из уст их изблевали,

всех, кто выше всех…

Мир лежит у наших ног.

Положил к ним землю Бог.

Вот летит иной уж ворон,

Клюв двумя водами полон.

Не смешал живую с мертвой –

Он уносит напрочь мор твой:

Долго же ты спал, однако,

Но во сне не видел знака.

И ни пропасти, ни бездны,

И ни славы невозмездной…

И ни греков, ни евреев.

А без них мы свято верим.

И хоть бродим как анархи,

Но в сердцах мы иерархи.

Колыбельную про волка

Слушаешь и спишь глубоко.

Стороны четыре света

В кулачке зажаты этом.

Просыпаешься ты дома,

Где все живо и знакомо. –

Где за речкой ветер веял,

Дождь из тучки поле сеял.

Где трава в траву вплеталась,

Птица с птицею слеталась.

Где душа поет о небе,

Три звезды горят над нею.

2003

«Осень. Мудрость, вескость слова…»

Осень. Мудрость, вескость слова.

Хоровод вокруг Покрóва.

К Покровý уж все готово,

Все смирилось перед Ним.

Осень – и сыта, и пьяна,

Отдых с праздником крестьянам,

Промысловым северянам

И обходчикам лесным…

Воздух чист, вода хрустальна,

Лес богат необычайно.

Лишь земля, раскрыв все тайны,

Небу буйство отдает…

Небо бьется, небо плачет,

Гнет верхи шестов и мачт,

Дань страстям земным заплатит –

Звездным хором запоет.

Ты этап в моих этапах,

Осень,

прокрути назад их!..

Умолкает всякий запах

Матери-сырой-земли,

Скважин, пор, подземных тропок,

Всех ее букашек ропот,

Чей осенний труд был кроток:

Все законопатили.

Все в тебе явилось цельным,

Крепким, зрелым, драгоценным.

И горят огнем прицельным

Грани лика твоего.

Станем черною золою,

Станем светлою смолою,

Станем пестрою листвою, –

Станем памятью живой.

Встреть же осень, превращенье,

Судеб перевоплощенье

Как вселенское Прощенье,

От обиды откажись…

И в упор не видя таинств,

Век живем мы, в них купаясь,

Каждый миг преображаясь

В кровь ли, в плоть, в иную жизнь!

И стихии ищут Матерь,

Ищут общий знаменатель

И находят, что Создатель

Их привел в осенний суд.

Как ни странно, все спокойны

И ведут себя достойно.

Слезы высохли. И стройно

Подсудимые идут:

«Наша печь самодержавна

И полна народным жаром,

Пламя ровно, православно,

Ну а мы… а мы дрова!

Станем черною золою,

Станем облачною мглою,

Станем памятью живою,

Ясной плотью Покровá!»

Осень. Мудрость, вескость слова.

Хоровод вокруг Покрова.

Помирать земля готова.

Смерть пройдет –

земля жива…

2003

Ничего

Весной-осенью у нас – ничего дороги.

Потому и пьем мы квас, и строим остроги.

А зимой у нас буран, а в тюрьме у нас пахан.

И страшнее мата нету ничего на свете.

Приходил к нам Бонапарт, он искал ключей от врат.

«Ничего», – Москва сказала, без ключей пускала.

Гитлер тайно прилетел – Сталинград иметь хотел.

«Ничего! – сказала Волга. – Волк в гостях у волка».

А на воле тишина,

А на родине жена,

А на родине весна.

Бездна красна.

А на небе тишина,

Бесконечная война.

В тихом омуте луна.

Бездна…

Бисмарк едет по степи, видит: буря, нет пути.

Только вьюга впереди, ничего в груди.

Барин к буре не привык. «Ничего, – сказал ямщик, –

Во немецкой стороне будешь на коне».

А на небе тишина (…)

2002

Способ

Один есть способ раскусить

То, что мешает нам любить.

А нам мешает лишь одно:

Стремленье спрятаться на дно.

Пусть лось, пусть лошадь стоя спят.

Сон человека есть распад.

Но утром падший восстает

И головою в небо бьет.

Когда ж распустишь панцирь свой

И вкусишь раны ножевой,

Ревнивый омут, мутный спрут

Тебя и примут, и проймут.

А после, духом сокрушась,

И пораженья не страшась,

Опять всплывешь, блистая ты –

Щитом добытой нищеты.

Но если выжить ты не смог,

Себя земле принес в залог, –

То утром падший восстает

И головою в небо бьет.

Ты долго спал, ты спал, но вот

Сон смыт потоком мертвых вод.

С могильным холодом весны

Уйдут рассеянные сны.

Один лишь способ все понять,

Загадку жизни развязать, –

Идти вперед и воевать

И кровь победы проливать.

2003

Моление

От сует меня, Боже, молю, отреши,

От заботы о том, что не властен вершить.

Пробуждаются токи глубинной судьбы.

Вот бы нам с ней прозреть, ну а мы все слепы…

Я крестился крещеньем, я вышел из тьмы.

Пробуждается око из смертной тюрьмы.

Разве духом в темницу томиться я влез?

Нет, тела суть светила в светлице небес!

Нéмыми да полыми

Бывают ли слова?

Слово жжет как полымя

И чашу пьет сполна.

Слово как победа

И крещенье в жизнь.

Слово как погибель.

Душу вырвешь – из…

Не бывает лишений без достойных наград,

Не бывает свершений без должных утрат.

Высоко свои жертвы завсегда мы гвоздим.

Но даров благодатных распознать не хотим.

Я Тебе не словом, –

Делом изменил.

Но простил дела мои,

Слова в дела вменил.

У черты последней

Так бывает, старина,

Слово и победно,

И погибельно.

Нету тьмы в слове-теле, в забвении тьма.

Но забвенье у Бога – лишь прощение нам.

Я крестился крещеньем, я вышел из тьмы.

Пробуждается око из смертной тюрьмы.

У черты последней,

Даже за чертой

Я не отрекаюсь,

Сердцем я с Тобой.

Слово как победа

И крещенье в жизнь,

Слово как погибель.

Душу вырежи

из камня слова…

2003

Судьба Чапая

Как Чапаев на молитву становился на всю ночь.

Как просил он перед битвой Матерь Божию подмочь.

Чтоб путями боевыми наскаку и наплаву –

Чтобы целыми, живыми провести свою братву

Чрез казачьи, чрез мужичьи пепелища-хутора,

Чрез яицкие погосты, обновленные вчера,

Чрез тифозные обозы, чрез наезды из ЧКа,

Комиссарские угрозы, агентуру Колчака.

Сын Поволжья, гордость края – он народный наш герой.

Не пятнает кровь Чапая и для каждого он свой.

Он штабы по телеграфу кроет жарким матерком.

«Мотивирует» Антанту, заодно и Совнарком.

Тесен мир, и в нем встречаясь, все мы схожи меж собой.

Утечем от них, рябята, в свой последний светлый бой!..

Думу думает Чапаев. Петька ж видит вещий сон:

Как к Уралу отступая, прикрывает друга он.

Плачет Петька-ординарец, а не дрыхнет как сурок

И во сне сгибает палец, чтобы вновь спустить курок.

Из тисков бесовской злобы есть исход в лихом бою.

Покажись, казак, из степи, я судьбу твою спою.

Ты споешь про атамана, я спою про бурлака.

Дай пощупать твою волю, что нагуливал века!..

Но не хочет в лобовую битву выйти казара,

Схоронилась за погосты, обновленные вчера…

Между белою Сибирью и кровавою Москвой,

Меж землей, где изобилье и землею, где покой

С прежней вольницей схлестнулась угнетенная печаль,

Пред которой глохла слава и зазубривалась сталь…

Как Чапаев на молитву становился на всю ночь.

Как просил он перед битвой Матерь Божию подмочь.

Весь отряд во сне глубоком, вся дивизия храпит,

Часовые дремлют оком, лишь один Чапай не спит.

«Как по волжскому по краю я с шарманкою бродил.

Помнишь, Настя дорогая, помнишь, как тебя любил?

Ты теперь уж в вечной жизни, на меня оттуда глянь

И невидимо нависни – мне в бою покровом стань.

Стань мне светлою судьбою, Черна ворона мне спой,

Мы обманем смерть с тобою, выйду я на берег твой…»

Не берут Чапая пуля, ни засада, ни налет,

Потому что с небесами разговор он свой ведет.

Из уральских вод багряных вышел новый человек,

Что хотел коней буланых искупать у дальних рек.

И теперь расправив спину, поднялся уже и сам

К светлым далям и глубинам, к невозможным небесам…

Как Чапаев на молитву становился на всю ночь.

2003

Вторая японская

(песня из романа «Владычица небес»)[*]

Вновь война-японочка…

Прощай, смазливая девчоночка!

Ты потерпи всего годочек –

Дождись меня, чертеночка!

Нагрянет с войны весточка,

Что я в Японии загинул…

А ты не верь тому, невестушка,

Что так легко тебя покинул!

А станет сватать тебя мельник –

Ему ты твердый дай отказ!

А будут звать за землемера –

Ему ты тоже откажи!

Ты им скажи: я жду солдатика,

Что за Россию воевал.

Уж он красу мою оценит

И станет он ее беречь…

Вновь война-японочка…

Прощай, хорошая девчоночка!

Ты потеряй один годочек –

Дождись свово миленочка!

Но если долго не вернуся я,

Ты вспомни, что тебе сказал.

Тогда ты выйди за солдата,

Что кровь на море проливал.

А выходи ты за солдата,

Что на Востоке погибал.

Уж он красу твою оценит

И станет он ее беречь…

2005

Странники (2005-2006)

«Однажды Царь на богомолье…»

Однажды Царь на богомолье

Ушел от свиты и от слуг.

Вкусивши русского приволья,

Он навострил к народу слух.

Как инок в старенькой милоти,

Взяв посох легкий и простой,

Он затерялся в складках плоти

Своей Руси, Руси Святой…

Ему народ встречался разный,

По большей части все прямой,

В словах живой, в быту согласный

С извечно юной стариной.

Никто не знал, что Царь пред ними,

Как с ровней с ним себя вели,

И правду горькую рубили,

И просто языком мели.

Он перехожих слушал калик,

Их песен горних перелив.

Певец по прозвищу Кристалик

Ему вещал, глаза прикрыв,

Мол, кто судьбу встречает прямо,

Перекрестив кривым клыком,

Кто с ней разделит волчью яму,

Лишь тот с судьбой своей знаком.

И правда, в пост сорокадневный

Раскрылся вещей песни толк,

Когда пред Пасхой, в день последний

Царю явился в схиме волк,

На берестяном на ковчежце

Державы символ начертил –

Так исповедал Самодержцем

И хлебом черным причастил.

Царь пал на камни, распластавшись.

Он был ничто, отребье, прах –

И бился оземь, разрыдавшись.

Его расплавил божий страх.

На том не кончились виденья.

Благообразный гордый змей

Нечеловечьего строенья

Явился в пустынь, злобы злей:

«Поднялся я из преисподней,

Где отбываю долгий срок.

Прошу амнистии Господней.

Пусти меня на свой порог!»

«Иди обратно, дом твой бездна, -

ответил змею русский Царь, -

Здесь Церковь ранами любезного

И оплеванного Лица!»

Явленья страшные исчезли…

Царя ж Малюта разыскал –

Его глаза на лоб полезли:

Седой старик пред ним предстал.

Вот прибыл Царь в Москву с Малютой

И паче каялся в грехах.

Второй опричниною, лютой,

На знать навел он смертный страх.

Но наш народ сложил легенду,

Что, не вернувшись на престол,

Царь плакал о грядущих бедах,

От слез ослеп, в слезах расцвел.

С тех пор его повсюду ищут.

В лице юрода – русский бог.

Не бродит ли в обличье нищем

Сокрытый Царь, слепой пророк?..

Иные видят в этом смуту.

Иные здесь усмотрят миф.

Но чу – помешкай лишь минуту –

Каличьих песен перелив!..

2006

Богоноша

А жизнь вращается по-своему,

Не помещаясь в твердый план.

Но нет случайностей у воина.

Он вечной битвой обуян.

Он вечно ждет врага нежданного.

Он меч на случай заострил.

Он страж дракона первозданного,

Что был горяч, но подостыл.

Не подморозит Русь дремотную,

А крепко выветрит избу.

В ней воздух спертый, окна потные

Застят небесную резьбу.

От печки Иоанна Грозного

Живет теплом ее огня,

Боится воздуха морозного

Вся наша гнойная родня…

Она юродства не осилила

И открестилась на сей век

От босоты того Василия,

Кому – ступнями плавить снег…

В блаженстве глум творить за гордого

И за убогого рыдать.

А злых – приветствовать уродливо…

Так непреклонна благодать!

И вот стыдят, усовестляют

И дышат сыростью в лицо.

И вот горят они, пылают

Над теплохладным подлецом.

Они не ведают, не знают,

Когда постигнут их дары

И прозорливо забывают

Свод правил шулерской игры…

_______________

А жизнь вращается по-своему,

Не помещаясь в твердый план.

Но нет случайностей для воина.

Он вечной славой осиян.

Он вечно молит Бога Дивного,

Что удивлять юрода рад:

Ему дарить дороги длинные,

И зимний жар, и летний хлад.

Брести путями все окольными,

Вести бесплотную войну –

Такому буйному да вольному,

Что жутко даже самому!

В одном дому – приют и почести.

В другом – прозванье мудозвон.

И на юру смертельной похоти –

Плевки и камни с трех сторон.

Засаду мира бесхребетного –

Сиделок, нянек и конвой –

Он разорит рукой бестрепетной

И насадит порядок свой.

Наш воин, зелено и молодо,

Разгонит наглых мух и слуг

И воссоздаст державу холода

С огнем оружия вокруг.

Кто наш народ, кто соль России?

Где он ютится, как возник?

Он, неподвластный внешней силе,

Наш праведник – наш проводник.

Где тебя носит, богоносец?

Как не погас в тебе очаг?

Ты носишь ношу, богоносец?

Бог тебя носит на плечах!..

2005-2006

Пророк в XX веке

Пророк с печатью у плеча

Призвал народы кровной мести

Ученьем Рока и Меча

С болезненною жаждой чести.

А наши кроткие пророки,

Что кровью харкают на снег,

Печально стали на пороге:

Ой где ж ты, божий человек?!

Нет, не в скитах, – в психиатричках

В двадцатом веке зимовал,

На санитарах, медсестричках

Свой дар бесстрастья закалял.

И инсулиновые шоки,

И даже галоперидол

Огнем смирения высоким

Он от души своей отвел.

Главврач сидел как Пантократор

И как Антихрист в алтаре.

А старый, тертый психиатр

Юрода прятал во дворе.

И здесь нашлись друзья пророку.

Он одержимых исцелял,

И для шизоидов дорогу

К Врачу всей твари направлял.

От мира, наглого и злого,

Он получает по зубам.

Но вновь отыскивает слово.

И вот уж больно, больно нам!

Он насмехается над нами!

Он превозносит свой позор.

Не предъявляя явных знамений,

Пророком смотрит чертов взор!..

– Факиры «праведного гнева»,

Вы, разжигатели хулы!

Провидцы прибыли и чрева

И заклинатели молвы!

Вожди богатых духом, дерзких!

Купцы обманов и клевет!

Безбожием времен советских

Не оправдаться вам вовек!

О, если б явное знаменье

Пришло к вам в славный, грозный час,

То, вместе с ложью и сомненьем,

Сам дух бы вышибло из вас!

И полетели б на пол шприцы,

И разлетелся б в хлам дурдом

И те, кто сделал из больницы

Палату пыток и Содом…

Свобода черная, звеня,

Играет в угнетенной воле,

В объятьях белого огня,

В пресветлом света ореоле.

И вот уже с юрода беды,

Как воды с гуся, потекли.

Он вновь идет с венцом победы.

Он Ванька-встанька, соль земли.

Не покидая мир сей блазный,

Следит, как зреет в нем гроза.

А на реснице блеск алмазный,

За мир неложная слеза.

Мне положи все царства света,

Их роскошь, их прекрасных дам,

За даровую щедрость эту

Слезы юродства не отдам.

2006

Забытый сон (2007)

Здравствуй, матерь моя,

Пишет темный твой сын.

Растолкуй ты мне сон.

Сон меня полоснул,

Был я им потрясен,

Чуть не преображен!

Только вновь я уснул,

И тогда я пропал:

Покаянье заспал,

Откровенье застлал!

Я без слез уж проснусь,

Снова глух и слеп,

И над памятью гнусь,

Как над барщиною.

Перебарщиваю.

Но восходит не хлеб, –

Бессловесная гнусь,

Тарабарщина.

Вместо членораздельно,

Ясно сказанного –

Мык неспознанного,

Речь без языка,

Без присловия –

Хрипы спазменные.

Невегласная музыка

Нечитаемых нот

Меж блаженством безмолвия

И бессильем немот.

У дремучего космоса

В безднах тоже есть отмели.

Их покуда не отняли –

Там гремучие посвисты,

Там на ветках сатира,

Но при корне – секира.

Я им дом обжитой,

Я для них кровопой.

Зачастили ко мне,

Загостили во мне.

Пусть не с пеной у рта,

Но и тот одержимый,

Чья душа непроста. –

Глина не обожженная

Необоженных душ,

Слабо вооруженных

Против явленных джиннов,

Против гибельных стуж.

Глина дышит в руках,

Просит форм не за страх:

«Дай мне, пламень маленый,

Стать как камень каленый!

Путеводный мой свет,

Ты не тень, ты не след, –

Но замотан в клубок

Из слепот и забот,

Словно в кокон закован

Или в склеп замурован,

Позабыт за бытьем,

Поизжит за житьем,

За мытьем да за катаньем,

За нытьем да за карканьем,

За латаньем завес

Да за плетеньем словес…»

___________

У небес есть родник,

Там двенадцать родных,

Словно в отчем дому, –

Кто амриту испил,

Чей убийца осекся,

Умилятся тому.

Был постыл и зажегся,

Кисл – и перебродил.

Не пошел на распыл,

А понес – и родил!

Вот он стал как спираль,

Он на вдохе им внемлет,

И на древе не дремлют

Смотрящие вдаль.

То творящие Дело,

Ядущие Тело,

И порукою двух

Низводящие Дух.

Это узел пупа.

Все кто ползали ниц,

Кто стелились плашмя,

Здесь встают на попа,

Превращаются в птиц

И срываются ввысь.

И печати ломя –

Из огня в полымя,

Из полымя во имени

Льнут к предвечному вымени.

Эпиграммы и сатира (2000-2015)

Лекция

Меня опять в фашизме упрекнули.

Мне рот инсинуацией заткнули.

Я был в нетолерантности замечен,

Хотя логически был чист и безупречен.

Я спешно слухи те дезавуировал,

Публично домыслы все де-завуалировал.

Но все впустую: эти злые бестии

Сыграли на естественной агрессии.

Стереотипы власть свою ослабили,

А я с друзьями пью за … православие.

В России нет уже традиционных ценностей,

А я сижу с великоросскою надменностью…

Но не ударю палец я о палец!

И буду петь вам Rusland über alles,

И поощрять звериный фидеизм,

И проповедовать традиционализм!

Играть мускулатурою понятий

Мне не впервой, я опытный софист.

Но если я кому-то неприятен,

Мне говорят, что я неофашист.

Проблему пробовал я демистифицировать,

Их аргументы делегитимировать,

Но как назло: меня вписали критики

В изоляционистские политики.

Мне эти слухи вылились в обсессию.

Уж чую я зловещую перверсию.

Ведь отвернутся от меня все девочки,

Не только аспирантки, и студенточки!

И понял я, что нужно мне мутировать,

Что мне необходимо мимикрировать.

Иначе окажусь я, озабоченный,

Без грантов, без работы, – на обочине.

Я буду пить теперь за постмодернизацию,

За децентрацию и за реификацию.

И над собою совершу абъекцию

И сам прочту об этом детям лекцию.

2000

Абъекция

Я раньше чтил Святую Инквизицию,

Любил во всем сакральную традицию.

Вменялся мне глухой патернализм

И беспросветный фундаментализм.

И если б я держался за наследие,

С ним встретил третие тысячелетие,

Закоренел тогда б мой ярый пассеизм

И мракобесный эсхатологизм.

Но стал умнее я, амбивалентнее.

Я стал духовно совершеннолетнее.

Я искушеннее стал в биоэнергетике

И ЛСД всегда при мне в пакетике.

Стал утонченней я и социальнее,

Интерактивнее, бисексуальнее.

Теперь влюблен я в общество открытое,

Гермафродитное и очень… сытое.

В себе я чувствую рожденье новой личности.

Она сидит во мне и жаждет идентичности.

Открыл в себе природу андрогинную,

Не третий глаз, а первую вагину я!

Мы с моей личностью – считай уже два лектора:

Но я-то с кафедры, она ж из сектора.

Устали мы науку симулировать,

Мы со студентами решили медитировать.

Мы по ночам впадаем в новый трайболизм,

Весной – в депрессию,

раз в месяц – в солипсизм.

Итак да здравствует священный плюрализм!

Моя религия отныне феминизм…

и окончательный пост-неопофигизм…

2000

Маленькие муки

(антиутопия)

Возвращался из похода эскадрон,

Очищал он мир от чуждых нам племен.

Возвращался он в чужие города,

В незнакомые-знакомые места.

Поменялось государство на глазах,

Как постройка – вся в строительных лесах.

Снимут их – и только ахнешь, дорогой,

И узреешь свою родину другой.

Верхолаз-высоковольтник был убит,

Словно маятник на кошке он висит.

Объявились в нашем крае снайпера,

Выдают свой план отлично, на ура.

Если кто ворчит – на каторге горит.

Если кто вредит – под пулю угодит.

Молодежь пошла войной на стариков.

Стала бдительной всерьез, без дураков.

Кто остался – тихо зубками скрипит,

С молодежью же не спорит, не кипит.

Все, кто смел, уже отмучиться успел.

Кто с землицей – в дом небесный отлетел.

Подменили нашу родину.

Нам подсунули юродивую.

Заканючили ремни по поясам,

Пристрелялись партизаны по лесам.

Возвращался из похода экипаж.

Видят, родина и та же и не та ж.

Били мы международный терроризм,

Исполняли интернационализм.

Но тут новые порядки завелись.

Кто-то вывел клона черно-бурых крыс,

Для ...... придумал индульгенции,

Исцелил детей от импотенции.

И при этом поголовный ИНН,

Чипы в лапу вместо отчеств и имен,

Вместо веры и национальности –

Признавая их за частности.

Отключили от воды и света храм.

Поп глаза от Бога прячет по углам.

В алтаре же гальваническая печь.

К ней отдельный счетчик, чтобы ересь жечь.

Вот сосед Василий – тот не утерпел,

В лесники ушел подальше быть от дел,

От общественных тревог и передряг,

Но и там его настиг вселенский враг.

Подменили нашу родину.

Нам подсунули юродивую.

Заблажили тихо служки по местам.

Завизжали позывные по постам.

Как пустая пятитонка,

Сбила Сику-поросенка.

Поросенок тот не сдюжил – захрипел.

А Василий это скрыл и Сику съел.

Но в лесу его доносчики нашлись, –

Дознаватель прибыл, будто бы про крыс.

Оказалось, не о черно-бурках речь,

Стали Васю и вязать, и больно жечь.

Пытали с матюжком да батожком,

Пришпарили свиноядца утюжком:

Ты куда, кривая сука, Сику дел?

Ты почто его, гадюка, с хреном съел?

Исповедал преисподний духовник,

Все проведал, под исподнее проник,

Исподволь да в препоскудное,

В подноготное, подспудное:

«Ты не просто свиноядец, слышь, мужик,

Ты у нас международный еретик.

Лесовик, ты роднички нам отравил,

Ты генетику зверюшек извратил!»

Подменили нашу родину.

Нам подсунули юродивую.

Это брат, не реставрация,

А тотальная мутация!

Доживешь до внуков – не узнаешь мир.

Станет тошно, станет белый свет не мил.

Народятся змей-горынычи,

Будешь нянчить змей, не иначе!

Мы мутанты все старинные,

Хрен и уши все ослиные.

Побредем мы – голоси не голоси –

Словно маленькие муки по Руси.

2002

Второе письмо ста деятелей российской культуры

Кончилось терпение! Нет больше наших сил!

Мы, лучшие люди России: Германы, отец и сын,

Гарри и Павел Бардины, Рязанов, Захаров, Шевчук,

Жванецкий и Кончаловский и даже сам Бондарчук! –

Мы вам уже писали, по-хорошему вас просили –

Но вы этих милых девочек, юных мам этих не отпустили!

Вы сами беду накликали. Теперь вам хана!

Высокое российское искусство

сольется в арт-хоре «Война».

Тупые быдляцкие массы приняли их за ......

Но их учителя – сам Сорокин и юный безбожник Авдей.

Московские концептуалисты им подсказали слова.

И Бренер ронял в них семя с вышки бассейна «Москва».

Косные русские люди, в генах которых погром –

За песни художниц протеста не желают платить добром.

Но шикарнейшим панк-молебном разрушены все табу –

И отныне эти табу

ваши дети видали в гробу!

На бой святой, кроваво-сладкий,

Марш, марш вперед, буйные матки!

Смерть федералам от фистинга!

Хей-хей, долой полицей!

Зубы бешеного гроссмейстера доберутся и до судей!

Уже дождались, ублюдки, вас мысленно оплевали

Чикконе и Стинг, сэр Маккартни и Бьорк,

и весь целиком Виеналле!

В ЛГБТ-элите теперь вы персоны нон грата.

Не станут метать ни Киркоров, ни Басков

пред вами бисер таланта.

Теперь пару слов о церкви.

Попы пусть шипят как гуси –

Но храм их Христа-спасителя

будет зваться собором Пусси!

На кирхах, часовнях, костелах им попилят кресты,

Нассут им в свечные ящики, чтоб они были пусты!

От блогера Вовы Голышева, от Ромика Багдасарова,

Словно от лютых лютеров, ждите смертельных ударов!

И ваш Гундяев затвóрится в каком-нибудь монастыре.

Наступит и революция, и реформация в одном пузыре.

Так слушайте и вкушайте радостную весть!

Нет уже больше Каддафи, Мубарак вышел весь!

Это суровая Хиларь повсюду нас в бой зовет.

Это старик Рокфеллер башляет трефовый поход.

Сирия! Россия! Приходит и ваш черед!

Замри, затаи дыхание, болотный московский народ!

За нами в фэйсбук и в твиттер

следит весь глобальный мир,

А древняя Красная площадь – это русский Тахрир.

На бой святой, кроваво-сладкий,

Марш, марш вперед, буйные матки!

Сломают решетки режима,

запрыгнув на подоконники,

Во всех психушках и тюрьмах

томимые пусси-поклонники!

Даже Виктюк и Гельман

на них с завистью пялят бельма!

На тех, кто с самой Богородицей

может запросто – не церемониться,

Кто ничего не стыдится, как вавилонские жрицы.

И куда там Ваське Блаженному

до их смелого всесожжения!

Слушайте же сексисты, гомофобская мразь!

Безгендерный бог феминистским хлыстом

всех вас уложит в грязь!

Слушайте мракобесы, православная паранджа!

Кроет матриархатом всех вас буч-Гараджа!

И хотя мы властью обласканы,

нам не все равно – какой.

Так что решайте, суки, дорог ли вам покой.

И если вы не одумаетесь, знайте тогда, скоты,

100 деятелей культуры на многое готовы пойти!

Мы высадимся повсюду звездным десантом своим:

Дуня Смирнова – в Лондон,

Зельдович – в Иерусалим.

Гастролью по нервам ударят

Би 2, Макаревич, Шифрин.

Не обойдем и святое для Путина место – Берлин.

Он увидит, как меж бункером Гитлера

и воротами Бранденбургскими

На плитах Холокоста мастера культуры «скребутся»;

А напротив, у серого куба

в честь замученных в лагере педиков

В своих задницах кур размораживают

Митя Быков и Кира Серебренников.

Он с болью в сердце услышит,

как стучат головой в Стену плача

И клеймят его сатирик Шендерович,

Рома Зверь и Акунин в придачу.

Так что пока не поздно

и мы не распугали вашу хунту, –

Требуем президентского помилования

беспощадному шмаробунту!

2012

Россия Украине

Эпиграмма

Никогда мы не будем братьями,

Потому что родились сёстрами.

Много слов мы бранных истратили,

И не только из-за полуострова.

Перед бабою бородатою,

Киев-Киев, ты пресмыкаешься.

Ради евроремонта проклятого

От родных своих отрекаешься!

Чем торгует майданная лавочка?

– Униатство! Раса! Казачество!

Ще не вмэрла хищная Панночка,

Европейка высшего качества!

2014

Гешефт поэта

А. Макаревичу

Ликуй, поэт, невольник чести,

Воспрянь, оплеванный молвой!

Ты от Проханова и от «Известий»

Сполна гешефт получишь свой!

2014

Об эмиграции новой волны

Политические лимерики

(2015)

1

Размечтался Илья про майдан –

С потрохами Госдумою сдан.

Его фейс в интерполе,

И помочь ему в горе

Не возьмется и сам Амстердам.

2

Чиркунов, губернатор Перми

От Перми утомился вельми.

Умотав в Лангедок,

Нынче счастлив как бог:

Нету русских здесь, черт их возьми!

3

Чуток гельманов зад на историю,

Он очистить решил территорию.

Знать, не будет Марат

Уж Россию марать,

Переключится на Черногорию.

4

От стихии огня небывалого

Погоревшего жаль Пивоварова.

Он сидит под подпиской

На квартире троцкистской.

Ему к водам бы, в Карловы Вары бы…

5

Алик Кох, русофоб записной –

Отлученный теперь, невъездной.

Измельчал он в Германии,

Держит фигу в кармане и

Все скрежещет больною десной.

6

А Белковский жил поиском творческим.

Наделен был и зудом пророческим:

Дескать, Путин ослаб,

Обезумел сатрап,

Грезит отдыхом и одиночеством…

Скукота! Из Венеции гавкая,

В фотографию тыкать булавкою;

Насылая на Русь

Мор и порчу и трус –

Севастополь стращать «томагавками».

7

А Немцов, не помянут будь к ночи,

Эмигрировал дальше всех прочих.

Клялся американцами,

Подстрекал к эскалации –

Сам подпал под небесные санкции.

8

Ходорковский – болван подкидной,

Фридман с Авеном рулят страной.

А пришпилятся в Лондоне –

Значит, жить нашей Родине,

И рассеется морок чумной!

II. Стихи и песни 90-х годов

Мамонт колокольный (1992-1994)

Пора

О божий мир, переплетенье детств,

Ждать от тебя могу любых чудес.

И если б смысыл в этой жизни был,

То я бы смысла в не ней не находил.

Что проку в нем? – Насущнее узреть

Единства свет во всякой божьей вехе:

Янтарь смолой горячей на заре

Иль зрелость кедра – в шишечном орехе.

Когда гудят надтреснуто стволы

И вянет на глазах лесная плесень,

Уж мне ли удержаться от хвалы

И мне ли не трубить победных песен!

Как неуклонно к нам идет пора.

Пора – о слово радостной тревоги! –

Растет на всем звенящая кора,

Ложатся сосны хворостом под ноги.

Я мамонт, я массивен и лохмат,

Все шире мой недюжинный охват.

Ломлюсь за грань времен,

в простор без края…

Я мамонт, но

не вымираю!

Прочь, темный век болезнетворных стай:

Охотников, визгливых и бесстыдных,

Костьми мостивших здешние места,

Тяжелых мух, таких же ненасытных.

Но наступает эра после них,

Ведь видит Бог, в них было тесно Духу.

Сколь медленен и сколь велик ледник.

Мы дышим с ним прерывисто и глухо.

Мы с ним одной породы и руды,

Трудны мы мыслью, нравом же суровы.

И кровь моя, и воздух мой круты,

Чисты и глубоки его сугробы.

И вот иду я.

О мой светлый путь,

Тобой, как песней, наполняет грудь!

Сниженье хлопьев. Ясно и свежо.

Похрустывает под ногой снежок…

1992

Начальник

Эй, начальник струга!

Где ж твои ветра?

Заметает вьюга

Море для багра.

Эй, начальник струга,

Надо чалить к лесу.

Ты ж глядишь на друга,

На морского беса.

Ты, я чую, правишь

Прямиком на дно.

Вместо пива ставишь

Солоно-вино.

Не пивать нам хлебный квас,

Ни родной сторонки.

Берега бегут от нас,

Ширятся воронки.

Эй, глава корабля,

Что же ты такая …?

Не следишь ты за звездою,

Все якшаешься с бедою…

Ах ты окаянный,

Предвкушаешь званный

Пир Левиафана

В недрах окияна.

Эх, начальник судна,

Это безрассудно.

Есть ведь Бог над нами,

Суд над временами.

Эй, начальник струга!

Дрябнут паруса.

С неземного круга

Грянут голоса!

1992

Оборотень

Обернусь я мелкой мошкой

И забьюсь в густую шерсть.

И короткою дорожкой

Принесу попить-поесть.

Обернусь я легким волком

И метнусь на тот конец,

Поезд свадебный проселком –

Она едет под венец.

Обернусь я мутной брагой

И в желудке поурчу,

И пойду души ватагой

Злых соседей проучу…

Обернусь я ясным пивом.

Пиво совести моей!

Пейте, пейте, души живы,

С этим пьянством вы живей.

Я соколиком предстану –

Предъявлюся небесам,

И окину взором страны,

И страной прикинусь сам. –

Обернусь тогда я Русью,

На судьбу я обернусь,

Обращусь я к Богу с грустью:

И всплакну, и возмолюсь.

Что-то зябко, что-то сыро.

Обернусь-ка я плащом

И пойду домой из мира…

Завтра мно-о-ого

дел еще.

1992

«Ах ты Русь, божья тварь…»

Ах ты Русь, божья тварь!

Твоей памяти царь,

Я скачу по тебе, я лечу над тобой

Соколком остроглазым,

чья вера в когтях,

Волком с мертвым соблазном-козой

в челюстях.

Что же нужно тебе?

Весь я твой

по судьбе.

Ты мне в души дана,

С моим сердцем одна!

Среди зримой измены

незримой судьбой

Утолщаются стены,

растем мы с тобой.

Ты позволь мне извлечь

Спод-тебя

Спасов меч,

Чтоб рассек без пощады я

Путы

злобы исчадия.

Словно ласками жен,

Этой сталью любви –

Я и сам обожжен –

Тяжкой болью родства…

Схлынут таборы смут

И надолго уснут,

И обрящется хлеб

В темной кладке судеб.

Только б грозную тяжесть

Нести

как скала,

Ту, что золотом ляжет

На твои купола.

1993

Невыдуманное

Сергиев Посад в Успение

Свадьбу праздновал сестрицыну.

Был я в Лавре на служении,

Выносили плащаницу нам.

А гулять гулял я вопьяне,

А проснулся-таки вóрано.

Поизмят доспех на воине,

Голос хриплый как у ворона.

Над крыльцом же кто-то в сажени

Проскрипел крылом пронзительно –

Может, нетопырь разлаженный?

Дивна ль тварь времен сказительных?

Слипся веком, ссохся глоткою,

Без заначки дело квелое.

Хоть бы квасом, коль не водкою –

Черти ж лезут с кока-колою.

Но жених бутыль винца припас,

И за то, что он запасливый,

Свят да будет их просонок час!

Молодые, будьте счастливы!

1993

«Огни заупокойных свеч…»

Огни заупокойных свеч

в рассветный час не утихают.

Одних Господь решил сберечь,

других из мира отпускает…

Но я задуман у Него

За этот темный мир цепляться,

Заставить духа горнего

Хоть слабой тенью здесь метаться.

Я веры камни нес из книг –

дух веры вызвал болью.

А в церкви праведной у них

лишь боль посыпал солью.

Но в церкви их есть вековой…

Есть памятник…

есть знаки…

И в ней я отыскал Того,

Кто все вернет ей

па ки .

Сжимает челюсти с тоской

в Москве первопрестольной,

Идет пустынник городской,

идет гулящий столпник.

То царь крылатый этих мест,

То хищный схимник вольный,

То в хоботе стяжает крест

Мой мамонт колокольный.

1993

«Выходи ты по росе, девица…»

Выходи ты по росе, девица,

Из ручья студеного умыться.

У воды в ореховых кусточках

Поцелуй зажгу на твоих щечках.

А под вечер в играх и забавах

Убежим, чтоб быть нам не при бабах.

Подойдет нам в поле всякий стожик.

Подмигнет нам в роще всякий ежик.

1994

Жар-птица

На мне счастья броня.

Чую этот груз.

Под рукой у меня –

ты, живая.

А под левым соском

бьются радость да грусть.

Я к жар-птице виском

прижимаюсь.

И крещу я тебя

крестным знаменьем.

И люблю я тебя

чистым пламенем.

И ловцу без силка

покорилась судьба.

Хлеб мой из узелка

жертве по зубам.

И пожар твой живой

в печке греет избу.

Крепко болт стержневой

затянуло в резьбу.

И огонь наш сквозь плоть

исчиняется.

В чистом пламени плод

зачинается.

Да не сам ли то Бог

с божьей белою завистью?

Или просто любовь –

с телом-завязью…

1994

Про Святую Русь

Я взял свою Казань

Тем, что ее обошел…

Максим Грек предсказание

Упрятал в мешок.

А белозерский старец

Был по-своему прав.

Царь Грозный сунул палец

В судьбы своей расплав –

И руку у царя

Повыжгло до плеча.

Вторую потерял

С похмелья, сгоряча.

И все, что берегли мы

На Руси Святой,

Вдруг обратилось в гримы,

В риз каменных застой…

Скулила грязной сукой

Обманутая Русь.

И с волчьей лунной мукой

Нес старовер свой груз.

Протезы самозванцев

С тех пор в Руси скрипят.

Ни греков нет, ни старцев –

Фуфло от плеч до пят…

Сильна Хоругвь Христова!

Ты слышишь, стерва-скорбь?

Я здесь уже, где снова

Срастается раскол!

1994

Зверь-мамонт

Выходил во поле дремучий мамонт,

Выносил зверь в чистое свою думу,

Свою думу да сердце песносевца.

Как пройдет по Руси мохнатый мамонт,

Так дрожит земля, трясутся камни.

Выползают из-под камешков змеи,

Вылетают из гнезд большие птицы.

Зверь походит по Руси как поп по храму,

По уставу молится, кладет поклоны…

Но никто ему не отзовется,

Только ветер по лесам подвоет.

Проходил по городам тяжелый мамонт,

Зверь степенный, добрый словопашец,

Кланивался деткам христианским.

– Ах ты здравствуй, род ты святорусский,

Новорусский люд неправославный,

Как тебе, народ честной, живется,

Хорошо ли пьется да поется?

Захаживал зверь и на деревню,

Да не мамонтом забегал, а волком,

Белым волком, лютым песнокосцем.

Поклонился белый волк старухам,

Припугнул нетрезвых трактористов:

– Как тебе, народ честной, живется,

Как жуется

да легко ли пьется?

Заглянул он и в темный Кремль,

Не волчонком залетел, а соколенком,

Легким соколом, ясным песновидцем.

Он клевал по Москве сырое мясо,

Сиживал на Иване на Великом,

Да глядел вокруг

зорким оком…

Но не кланялся он тамошним боярам.

1994

Волчье Евангелие (1995)

«Я не мир принес, ребятушки…»

– Я не мир принес, ребятушки.

А принес я вострый ножичек…

Иль вы думали, любовь, она

Пострелячьи игры в ладушки?

Нет, любовь, она зубастая.

Она хочет только кровушки.

Тоска февральская

Если семечко февральское

Попадет мне в почву завтрева,

То такой запустит корешок

В мою крепь, в мой путь, в судьбу мою –

Что, пожалуй, я не выживу,

Целой голову не вынесу,

Живым сердце не уберегу.

Серые волки

Это я, Иван, съел коня твоего,

Что сказать тебе?

Вкусный конь у тебя!

Знаю, без него – хуже, чем без рук.

Так садись на меня,

знай держись-не-вались…

Поскачу по Руси, помечу хвостом,

Пропущу меж ушей горы малые,

Замучу слегка Волгу-матушку,

Чтобы был, ты, царевич, с Жар-птицею.

Как мечтал жеребец о заливных лугах!

Так ли думает мерин о теплом стойле?

Где добыча была, там жар-птичий пух.

На живой воды, Иван, на мертвой, Иван,

Ворон знает толк

в этом пойле.

И поскачем опять, пометем хвостами,

Ты да я, близнецы, и Никола с нами.

Певец и судьба

Встречал ваш Батюшко пыткой бездну темную,

Ласкал ее, дерзкую бездну, крестил нещадно ее –

Не бойтесь, детки, а пойтесь лихими песнями,

Ведь песня-царь целует

тайну покорную,

тайну безумную.

Когда певец не устал бы стонать на гусельках,

Извел бы ее истомою,

исчерпал бы верою.

Гусельки

I

Разыгрались друг на друге словно гусельки,

Двое гуселек живых с руками ласковыми. –

Кто из нас виновник мерзости молчания,

Кто виновник,

струны рвавший иль умолкнувшая?

II

Не всякие гусельки

Сразу друг ко другу подстраиваются.

Не спешите, мальчики и девочки,

Если что не в лад у вас, отчаиваться.

III

Вот скажу я тебе пару ласковых,

Пару ласковых слов неожиданных.

И взыграешь ты, расстроенная и сглаженная.

От игры твоей руки-ноги в пляс пойдут,

Да не в пляс пойдут, а в заплет попадут –

Заплутает струна, как дитя в лесу.

Загнусавит певец, как оса в защиме.

Отчего застоялась влага во лугах?

Отчего засмерзило в сердце девичьем? –

Не горюй, мой конь, забывая луга!

Где смрад стоит,

там, знать, жизнь цвела.

«Как-то я иду гуляючи…»

Как-то я иду гуляючи.

Глядь, навстречу моя жалоба.

Ах ты жалость моя, жалоботушка,

Моя малая судьбинушка!

Ты почто так вся пригорбилась?

Ты зачем так вся сохмурилась?

Так сказал я это ласково

И загрыз ее, жалеючи.

Пытатель

Допросом дознавался до судьбы своей:

Отвечай, судьба, в чем твоя краса!

В чем твоя власть неведомая!

В чем твоя прелесть немереная!

Иль ты сие наколдовываешь,

Нежно целуешь, а оком косишь?

Или ты зелье подмешиваешь,

Траву в изголовье подкладываешь?

Пышешь ты жаром, горячая,

Но не холода ль у тебя внутри?

Знаю я, судьба, чем тебя пронять –

Пытка растопит твою холодность.

Обещание

Рано-рано ты меня обмыслила.

Я не бесповоротно во тьму ушел,

Я еще появлюсь на твоем пути

И составлю крест из теней судьбы.

И ударю в отлитый колокол,

В миг ударю,

в полый колокол воли…

И сожму в руках твою голову

И сопью с этих скул соль твоих очей.

«Любите проклинающих и бьющих вас…»

Любите проклинающих и бьющих вас,

Любите не на жизнь гонящих вас,

Любите насмерть, до конца –

врагов своих!

Имеющий клыки и челюсти,

вгрызайся ими!

Имеющий когтить – когти

и не стесняйся!

Любить полуврага труднее чем врага.

Враг не уступит ни пути, ни добычи,

А потому сходитесь грозно с ним, как тучи!

Тот победит, кому судьба и сила жизни.

Тот победит, к кому пришла беда.

Москва – Волга (1995)

«Дразнит ноздри запах юга…»

Дразнит ноздри запах юга.

Слух чарует стоном вьюга –

Будто в пляске чар

возврат

Всех несбывшихся утрат.

«А я бы тебе дала

Как теплого хлеба ломоть.

Неужто тебе не мила

Моя молодая плоть?»

Это я вращаюсь вьюгой

И стою над вечной тугой.

Упиваюсь я тобою,

Твоим телом и судьбою.

__________

С сильной крепостью загривка

Пленена вся ложь и кривда.

Их в полон ведет рука,

твердая пока.

Вот нет уже сил в кисти –

Откинутая ладонь.

Как будто аркан настиг

Хранителя скотских погонь.

И колышет стон истому.

Дарится огонь другому.

И с дороги сбился свет.

И другого вовсе нет.

«Волчицу с русою косою…»

Волчицу с русою косою

Свет ясен месяц чуровал –

Ей быть русалкою косою,

С которой идол пировал.

Чтоб сблизить жалость и жестокость,

Нежь губ и пагуб ножевых,

Чтоб исцелилась косоокость,

Мы ждем страстей себе живых.

И тот, кто встретит ее прямо,

Перекрестив кривым клыком,

Кто с ней разделит волчью яму,

Лишь тот с судьбой своей знаком –

Сo скрипом на сердце родимый

И царь со скрежетом в зубах,

Своей судьбы не подсудимый,

А самый верный на судах.

И он упьется теплым квасом

Ее совсем святых очей.

Сидит робка, с кровавым мясом

Вокруг клыков –

в кругу свечей.

«Но очи ищут очи…»

Но очи ищут очи

В смятенья черной ночи,

И бродят мимо, мимо…

Страшит их взор любимый.

«По плодам их, по плодам их…»

По плодам их, по плодам их

Узнается все, ребят!

Дрянь яичники в приданых –

Все не то, не то родят!

Пересаживайте матки

Иноземок в русских баб!

Голова уже в порядке,

А вот пол пока что слаб…

Бороденка

Я уже тут всякого наслушался,

Я по книгам научился многому.

Языки учил, системы разные.

Только им меня не перенарядить…

За науку, за добро – спасибочки!

Сберегу я многое полезное…

Ну а сам направлюсь, окрестясь, на труд.

Знаю, скоро Русь его затребует.

Я не знаю, сладок ли я песнями.

Без меня их Русь насложит множество.

Много душ, удачно здесь страдающих.

Но у нас тут…

туго с богословием.

Нет своей науки об устройстве дел.

Оттого такая неурядица.

Самозванство с царством перемешены,

Надо б им пределы, братцы, выгранить!

Если дело сделаю великое

И поможет труд родимой матушке,

Я легко оставлю этот темный мир

С чудной в нем земною Русью светлою.

А с Христовой Матушкой небесною

Я уже вовеки не расстануся.

Стану я смотреть на землю, милый дом,

И любить ее не меньше прежнего.

Потому что я и там пойду как здесь.

Всяк признает русского

во мне мужика

По мозолям на крылах коротеньких

Да по русой бороденке души.

Уголок

Стоном стонет степь, солнышко зияет,

цветочек клонит головку.

А я угрюмой ухмылки Азии,

Ее волчьих губ уголок.

Я чистая тяжесть сведенной скулы,

Челюстей, вкусивших измены и хулы.

На переднем крае полудремлющего Востока

Залегла Москва, бодрствует жестоко.

Чтоб разрешаться от бремени,

Совсем не нужно линейного времени.

И за вешним размывом внешних устроев

Таятся крыльца устругов и зубцы острогов.

Москва – Волга

(забылина)

В Оку впадает речка Велимирка.

И в Москву впадает речка Лихоборка.

А царь велел рубить русло в Волгу,

Где не заступами, там ломами –

И течет поток прямой да безымянный.

Лежат тут в ровный ряд вдоль бережочка

Кулацкие да прочие детки –

Ни крестика, ни камня на могилках…

Ходят сухогрузы с теплоходами,

Разводят им железные ворота.

Смилуется батюшко-Покровец –

Так полягут все цветочки головами.

Сжалится надежа смертеборец,

Как почнет ласкать он грозными очами,

Целовать мечом

в тело молодое! –

Так взыграет вся природушка-землица,

Хоть крещенная, а хищная волчица,

Взматеревшая на вине и хлебе.

И пойдет стонать от ласок-поцелуев тех,

От ожогов полуденных до ознобов полуночных.

Волчий дух

как пух

прибивает к земле.

Эти знаки к зиме.

Где ж ты, кузькина мать?

Не пора ль мужичка пеленать?

Тесною тропой

Потечет он тобой

по твоим по лугам заливным,

да по губам хмельным,

по млечным валдайским сосцам,

по кисельным чухонским ключам-родничкам,

да по пуповине –

по Москве по Волге!

∼∼∼

Насело, было, чудище на груди,

И ну свистать свинцом, бранчить бронею.

Дышало нежно пламенем из морды,

Похотело запалить Москву с Царьградом –

Растопырилось,

что таракан на яйцах…

А только тут была ему и крышка.

И промыло его кости ручейками

Отсюда по Руси да по Европам.

Не имать чудищу ни Москвы, ни Волги,

Ни славного Хвалынского моря.

Пусть не отряхают с неба грозди,

Нам спешить некуда – впереди вечность.

Пусть еще не снимают с Кремля звезды,

Знать, пока заменить их, братцы, нечем…

Но в Оку впадает речка Велимирка.

И в Москву впадает речка Лихоборка.

Он-то был словечек промыслитель,

Промышлял их как рыбак астраханский.

А Виталька жив малыми приисками,

Озареньями сиротливыми…

Спрятан храм,

словно срам,

словно шрам в волосах,

в этих русых лесах

непроглядных .

Для стального гребца

Влей, заправщик, горюча винца!

Тесною тропой

Потеку я судьбой,

переполненной баржею –

С сердцем – толкачом

потечем

К прибылям-забылям,

К промыслам-замыслам

да по матушке –

по Москве – Волге!

За пазухой Христа (1994-1998)

«Который год за пазухой Христа…»

Который год за пазухой Христа

и под покровом Богородицы,

Я и ведом, и сам ступаю твердо.

Не за вину твою я благодарен.

Была ли виновата, нет ли ты –

Бог весть.

Но ненарушенность той чудной красоты…

Но беспрепятственность тех таинств, тех зарниц!

Невероятен божий бич

в судьбы разломах.

Жить – только отходить от боли той.

Но славно жить и выживать с той болью,

Когда ты цел и невредим

как у Христа –

за пазухой.

1997

Про Хлебникова

Нету огоньков –

Из лесу выйдешь следом,

Здесь недавно знающий прошел.

Так и Хлебников

Едва остывшим хлебом

Ляжет на голодный русский стол.

1994

«Тупое русское начальство…»

Тупое русское начальство

Шататься что-то стало часто.

Меняют так, меняют сяк,

Устои – в воздухе висят!

Шустрят начальниковы детки.

А ты сидишь уныл как в клетке.

Ой где ж ты, умственный мужик!

Твоя жена – в руках чужих.

Веками мы терпели свинства.

Есть воля.

Нету нам единства.

Ведь это тоже божий дар,

Что люб и немцам, и жидам.

Ковал ты тяжкие пространства,

Стяжал по клочьям государство.

Теперь же славу на погост,

Куски державы – псу под хвост.

Да, испытанье это тяжко.

Но будет божия поблажка…

Ума тут мало, мужичье –

Нас испытали на чутье.

1994

«Эх, Москва моя в Покрове…»

Эх, Москва моя в Покрове,

Вновь Сибирь тебя свекровит!

Ленинсбург на это ропщет? –

Колыма его притещит.

Эх, да что там, дело было:

Волга Одер присушила.

Я и сам кровями мешен

И немножко принемечен.

Говорят, из тех пропорций –

Патри-отцы да юродцы…

Без присадок русскость наша

Растекается как каша.

Чистокровная исконность,

Размагнитивши свой компас,

В злых попойках да в шалманах

Растворяется в стаканах.

Вот у юных – скорый выбор.

Каждый третий в списках выбыл

В поколеньи черных принцев,

Причастившихся из шприцев…

1996

Миф о Зеленом Кундалини

Капля водки

разбудила ужа.

Ночью он поднялся, над сердцем кружа.

Давно у иконы

молитвы мои

не слишком-то к радости склонны.

Так помолимся Богу Алкоголю,

приподнявшему крытую кровлю!

Ну а тело летело,

в постели лежа.

Тело будто сдувало,

из-под кровли сквозило тоже.

Гад встретился с гадиной,

И они уползли очень мило,

мне оставив ужонка

где-то между копчиком

и мошонкой.

Кровля хвостов им не защемила.

Водка нынче не та,

в ней прямая для жизни

опасность.

В голове моей после выпитых

восьмиста –

полная ясность.

Ночью на ясном фоне приходит верная мысль,

И душа приподымается в благочестивую высь.

1996

«Крещенья клещи отвалились…»

(Москва. Исход Смутного времени.)

Крещенья клещи отвалились.

Мороз уже вовсе не крут.

И нынче дрозды взгомонились –

На плечи, на маковки срут.

Гуляет песок по дорожкам.

Зима, словно бездна, черна.

В решетчатое окошко

скрежещет клыками луна.

Я с поездом ехал мечтою,

метро вынимал изнутри –

Подглядывать за наготою

лужковской подстилки Москвы.

Когда ж под ночною рубашкой

оказывалась пустота –

Чертей запрягал я в упряжку

и ехал в другие места.

Хотя я ценю эту ведьму

за Царство и Патриархат,

Но все-таки бабу-деревню

пахать-и-не-перепахать!

Копытом пусть бьет Долгорукий

по камню по своему:

Земле отворить надо люки,

усобную вызвать войну.

Косит она сквозь одеяло,

сквозь рваный небесный озон.

И видит там только диавола…

А, может быть, только сон.

1997

«Годами стоять на молитовке…»

Годами стоять на молитовке,

С ножки на ножку переминываясь,

Как уличный сторож подпрыгивая

На лютом морозе сердечного сна.

Стоять как на вахте ветреной,

Упрямство выказывать дерзкое

И лишь иногда догадываться,

Что строится крепость невиданная.

Что строится крепость великая,

Закладывается фундамент всему,

Растет монастырская спинушка,

Чтобы нас всех собою прикрыть.

Вот веет огнем поядающим.

И уши заложило молитвою.

Не дышит, не мыслит молитвенник –

Зажал-застяжал благодатный глоток.

Напрягались радуги нервов.

Поднатуживался храм под маковку –

Тянет к Престолу Небесному,

Стучит крестом о высокий косяк.

Сердце само поет да трещит,

Поет как костер полыхающий,

И слезы уже наворачиваются

Горючей радостью, кипучей смолой.

С зубчатых башен молитвенных

Вражину неотступного

Тою смолой обваривать,

Тем кипяточком ошпаривать.

Так вырасти кроткой крепости,

И выстоять крепкой кротости.

Кто кроток – всю землю наследует.

Кто молится – всех одолеет врагов.

1997

Око очей

Когда ищем в бабах благодать,

И несет куда глаза глядят.

И идешь, покуда Сам Предвечный

Смотрит на тебя, как друг беспечный.

В правом глазе – вдох,

В левом глазе – выдох.

В правом – путь, в левом – стража,

Еще ртуть и сажа.

Пока Альфа близка,

А Омега еще далека…

Что же делать, коль нет в вашей отчине

Ни попов, ни хозяев, убогие?

Поднимусь из дерьма и блевотины

И крехтя поплетусь во пророки я.

В правом оке – волк,

В левом оке – сокол.

В правом оке – полымя,

В левом – гром да блеск.

А ведут они ныне

В самый темный лес:

К черному царству

в белом огне.

Разнесло нашу Матерь старинную,

Стала одутловатого образу.

Разрастусь, как зерно, изнутри нее

И недобрую опухоль выгрызу.

У меня в правом оке бельмо,

Ну а в левом бревно.

Кто вынет?

В правом оке – зенит,

в левом – надир.

Кто ты, кто здесь стоит?

– Око Очей.

Ночь Ночей.

Шелест молчаний.

Одинокий Аз как слеза пустыни.

Сам с собою Есмь в извечном прощании.

Многоокий Сый как воды,

в которые

смотрится мир.

1997

Про Несвятую Русь

Вон святых из кабака пóд руки выносят

И бросают их в снега – как нигде не бросят.

И согнется как вопрос надмогильный крест:

Кто в родную землю вмерз, мог ли быть нетрезв?

Бога не гневи, душа, не брани их пьяных-блудных!

Разве ты ловила вша на срамных поповских удах? –

Чем сквернее духовник, тем светлее вера!

Это путь, а не тупик, в этом символ серы.

Наша правда на любителя, и пусть их круглый год

В кабаке Христа-Спасителя в загул идет приход.

Родились мы кое-как, вступали в октябрята,

Там, где ни церковь ни кабак – ничего не свято.

Несвятую Русь покрой жирными блинами,

Черной меченой икрой, белыми .......

А в последни времена всех напоят допьяна.

Всех накормят на убой и потянут…

за собой…

Мир попался, но капкан сам добычи шире.

Мы летим в тартаракань, сидя в Божьем мире.

И выше, чем Евангелие, у нас нету ничего.

И будут рядом ангелы по молитве одного.

Мир не станет строже, не обратится в дух.

Но вспыхнет Имя Божие на молитве двух!

1998

III. Произведения разных лет

Из ранней лирики (1991-1992)

«Сверкают Франции мгновенья…»

Nous avons, il est vrai, nations corrompues,

Aux peuples anciens des beautés inconnues

Charles Baudlaire[2]

Сверкают Франции мгновенья,

Ее смотрю я на просвет:

Через закат – на удивленье,

Через восход – печальный бред.

Увидев башню, я не сдрейфил.

Великий символ, говоришь?

Ну что же, филигранный Эйфель

Уперся лапами в Париж;

Раздвинув взором эти лапы,

Бреду задумчиво меж них…

Да, ракурс снизу, русский лапоть,

Где б ты нашел, в какой из книг?

Но даже Францию деревней

Любил я прежде всех дворцов,

Где посетители в передней

Ждут государственных отцов.

В соборах строгих и холодных,

В порталах Страшного Суда

Уже давно объявлен отдых

И от любви, и от стыда.

Они там чуждые, как тени,

Как психи тихие, торчат.

Кругом – людей, машин и денег –

Водоворот и водопад.

И, говоря о перспективах,

Их мир блистает к склону дня,

Но блеск поверхностен.

В мотивах

Их душ не слышал я огня.

Сверкают Франции мгновенья,

Ее смотрю я на просвет:

Через закат – на удивленье,

Через восход – печальный бред.

Надмирность

Я за собой дверей не закрываю,

Желая видеть прошлое пути.

Но сделав шаг вперед – я ощущаю

Зеркальный холод позади.

Там, за спиной, все спуталось и слилось:

Прямые параллельные, кружа –

В углы,

нечастые огни – в пожар,

Несчастья – в милость.

И вот уже на память не надеюсь, –

На точность уповаю я зеркал.

Ведь нет того в них,

что со мной содеялось.

В них то, чего в надмирности б искал.

Потом когда-то, получивши волю,

Амнистию от Господа времен,

Я душу свою светом обезболю,

По коридорам хрупким, как по полю,

Помчусь, волной заката обагрен.

Захолонет мой дух – Иная Память

На все наложит ясности печать.

Событий ни исправить, ни избавить –

Лишь сострадать, и плакать, и прощать…

Росия – Ливия

Сильней возгрей

Костром своим, сугроб!

Пар из ноздрей –

Как у коня в голоп.

Объемлет сном

Зима лесных зверей.

Мороз с вином

Звенит в крови резвей.

Пьянящий жар,

Подобье полусна.

Не валит пар

Из хобота слона.

Но буен шторм

Тропических лесов,

Горячих форм

И резких голосов!

Росия, Ливия –

Пространства под разбег.

В каком приливе я,

И кто в тебе я, век?

Куда ж теперь

Плывешь, моя душа?

В какую дверь

Какой по счету шаг?

Церквей покой –

Мятежность пирамид, –

Так вот какой

В вас образ смерть хранит!

И снова я

На горке, – под горой:

Суровая –

Дышащая жарой.

Родимое

И чуждое навек

Единое,

И я в нем, человек…

«Нам снятся сны…»

Нам снятся сны, и в этих снах

Мы не являемся собой.

И в этом признак есть и знак,

Звучащий громкою трубой.

Мы ночью сами не свои.

А что же будет в ночи те,

Когда, сорвавшись с колеи,

Пойдем в ментальной нищете?

Терем

Любовь стоит передо мной

Как чудный терем расписной.

Войти – воспить горячий хмель,

Сесть на отчаянную мель?

Или бежать сломя главу

В лесную глушь и в синеву,

И спрятать ключ на дне морском,

Чтоб он рассеялся песком?!

«Эх, куда же вы ушли…»

Эх, куда же вы ушли,

Древние латиняне?

– В книги, в камни, – веришь ли? –

В звучный лепет имени…

«Читал судьбу – писал стихи…»

Читал судьбу – писал стихи,

Опережал ее шаги.

Запечатлел ее извив,

Переживал, не пережив.

Подумал, что если стихом

В порыве дерзком и лихом

Переломить кривой хребет

И вырвать у нее обет?

Но рок стихом ли изменять? –

Стихом лишь на него пенять

Или его благословлять,

Иль, от него сбежав, гулять…

Но чудо: зазвучала песнь,

И рок мой содрогнулся весь.

И я почувствовал приток

Могучих сил –

отпрянул рок –

И я поверил в эту власть.

Мне с ней

в ничтожество не впасть.

Волк духа

Патриарх, не все уставы!

Государь, не все казна!

А в притонах злые нравы

Тешут ведьмы допоздна.

Ночь. Рыдают в церкви свечи,

Ведь Никола позабыт.

Сироте-народу нечем

Заменить ему молитв.

– Сатана навел поруху.

– Близок светушку конец!

Но грызусь я волком духа,

Режу хищных я овец.

Воет ветер для волчары,

Он ему по-волчьи брат.

А вокруг парной овчарни

Псы голодные не спят.

Поутру на месте чистом,

Помянув свои права,

Адским лаем, храпом, свистом

Встретит волка мать-Москва.

Прорезается клыками

В лике агнца морда пса.

Как беспутными веками,

Кровью налиты глаза.

Вот летят москварики,

А в руках топорики. –

И пылают дворики,

И горят пожарики.

На четыре стороны

Разметалось пламя.

Понеслися вороны

С дымными крылами…

Век летит из печки

Насосаться кровушки –

Без Бога в сердечке,

Без царя в головушке…

«Есть правда выше чар…»

Есть правда выше чар.

Есть и на смуту травля.

И вот несут Вышатича,

Из раны путь кровавля.

И вот, заряжена расстригою,

Навроде полого ядра –

Царь-пушка грузно прыгает,

И грохот выстрела

тревожит сон Петра…

Русь многоглавость высит:

«Я в ней цвела, пока мне

Чудной мой царь не высек

Обочины из камня…»

Диковинный мечтатель,

Отец интеллигенции.

Естествоиспытатель

В кунсткамерной проекции.

Сколь плоский ум у гада:

Почесть ее мутантом! –

У Бога ж Русь богата

Юродственным талантом.

И не только Хомякова с Розановым, –

Епифанья, Домострой и Грозного

Будет чтить наш умственный мужик,

Вырвавшись из липких лап чужих…

Опыты черностишия

Черно-белый этюд

Тени скрыли ниву, –

Туча грозовая

Тянется лениво,

Пучась и зевая.

Грохот дальний чую, –

Рокотанье злобно,

Это кадь пустую

Где-то катят словно.

Пахоти дождя ждут,

Благодати жаждут.

Духота!.. Осталось

Подождать им малость.

Горни небеса нам!

Сдерни пыли саван

С вышины, полей

Лысины полей!

В поле тишь… Поднимет –

Полетишь над ними

На восток, на ливень!

…Но восторг наплывен.

Тени скрыли ниву, –

Тянется лениво

Туча грозовая,

Пучась и зевая.

1990

«Неутомима жизни канитель…»

Неутомима

Жизни канитель.

Минуты мимо,

А мгновенья – в цель.

Лови мгновенья,

Мало их дано!

Проникновенье

В Истину – одно.

1991

«Серые прахи с ног отряхивая…»

Серые прахи

С ног отряхивая,

Шествует ливень

И не тосклив он.

Истово в суетность въелась

Остервенелая зрелость.

Но пусть восторгается младость,

К судьбе примеряясь и ладясь!

1992

Вольный палиндромон

Огонь лоб у больного

меня или я нем? –

Я рев зверя,

попутно мамонту поп:

веры рев

во Руси суров!

Чар врач

умучил и чуму

Воин Иов

во полку клопов.

Нарывы ран –

покоя окоп.

А, баба?

Видала див?

Монаха паханом,

Утро во рту.

У волка к лову

в обузу зубов.

А вот речь чертова;

Плоть толп

во зле вывел зов,

кармы мрак.

– А нас колокол, Оксана!

О ненароком око ранено.

Мотри ртом

И щит ищи!

Течет-течет

молоко соколом. –

Летел-летел

ко воле ловок.

Мило солим

бел хлеб,

А лебедь дебела.

1995

Жаль

Во страстях как в шелках

И в сетях как в гостях

При ногах и в бегах

О грехах на путях

Впрок страстям, в масть сетям,

Вспять к шелкам по путям

В срок бегам, в лад грехам

Прям гостям по ногам

Встречь грехов да сетей

Жаль гостей вне путей

Ни бегов, ни шелков

И без ног вслед страстей

Спроть гостей средь бегов

От страстей до путей

Вкруг сетей в дар шелков

Ниц в ногах близ грехов

Сверх шелков в знак грехов

Жаль гостей со страстей

Впредь бегов внутрь сетей

На ногах вдоль путей

И помимо шелков

И для-ради путей

Все сквозь-через гостей

Да промежду сетей

У страстей, у грехов

Все под видом путей,

Но посредством сетей

Из бегов да в гостей

И в сетях как в гостях

О грехах на путях

При ногах и в бегах

Во страстях как в шелках

2007

«Если бы ты была вином…»

«Если бы ты была вином…»

Если бы ты была вином,

я был бы беспробудным пьяницей.

Если бы ты была морским дном,

я бы покрыл его океаном себя.

Если бы ты была самоцветным камнем,

я стал бы солнцем, чтобы играть в тебе.

Но ты – девушка,

и я счастлив быть тем, кто я есть.

«У миленочки моей…»

У миленочки моей глазоньки стальные.

Их вовек не променяю

на глаза иные!

«В те годы я разлукой был увенчан…»

В те годы я разлукой был увенчан

И без твоей руки моя была пустой.

А в красоте встречавшихся мне женщин

Распознавал я штрих случайный твой –

и это называл я красотой!

В тебе есть то, что век мне не понять,

Какая-то нездешняя печать,

Что детской простотой

и дерзкою игрой

Умеешь, как факир, маскировать порой.

Не ведаю, чего от жизни ждешь,

Но вижу, что со мною ты цветешь.

Боюсь спугнуть я равновесье чаш,

Пока на грани сна

полет проходит наш!

Радуга

Часто мне перед очами

В дни и месяцы разлуки

Ты предстанешь без печали

И к тебе тяну я руки!

Ты дивишься, удивляешь –

Всех звончее и резвей

И персидские вздымаешь

Дуги черные бровей…

Так мне сладко предаваться

Дикой скачке кобылицы,

С нею в степь безумья мчаться

И со всадницею слиться!

Сам не знаю, конь ли, всадник –

Лишь бы мчаться, лишь бы длиться…

Встреча с милой – пир и праздник.

Дал же Бог мне так влюбиться!..

Помню, екало сердечко

При любом твоем звонке.

Очень злился я, конечно,

Что хожу на поводке.

А теперь другое сбылось:

Как в моих чудесных снах,

Ко мне радуга вселилась.

То свободы тайной знак.

«Я тайну разгадал одну…»

Я тайну разгадал одну

своей любимой.

Я у нее давно в плену,

ищу ей имя.

В ней есть серьезности покой,

где совесть, скромность.

И потому ей так легко

играть в покорность.

Но как причудлив сей игры

змеиный танец!

В нем мигом лепятся миры,

лишь вскинет палец.

Ее уловки и просты,

и необычны.

А вдохновенья так чисты

и так пластичны!

IV. Эпос

Эпическая хроника (1994-2010)

1994 год

По Тверской, как суки в зоне,

Ходят злые фармазоне.

Долгорукого не любят.

Думу черную голубят.

По Москве чеченцы шарят,

Под Москвою дачи ставят.

А в кремле сидит Бориска

И наяривает виски.

На селе растет крапива,

Заливают тут ретиво.

.... к нам из-за границы

Показался Солженицын?

У Чубайса все готово.

А у нас тут все . . . . .

На такого «раззвездяя»

Пожелел бы и гвоздя я.

Белорусы-украинцы

Возят нам свои свои гостинцы.

Чую, лет так через двадцать

Будем вновь пол-мира бацать…

1996 год

На Руси, как на базаре,

Лают думские бояре.

Чуют запах каши с кровью,

Мажут Русь своей любовью.

А в кремле у нас Бориска

Нынче на пуп вылил виски.

Ему шепчут: «Батя, действуй!

Глядь – и вновь на президентстве!»

«Изберешься новым сроком –

Повернешь Россию боком.

Сам тогда ей суке вставишь.

Гусю лебедь не товарищ».

Копим злость в Чечне в окопах

Восемь месяцев на жопах.

Раздолбать бы их, – не злиться…

Но Чечне Москва столица.

Меж Сиона да Ислама

Светит нам чужая яма.

Отойти бы во сторонку.

Пусть их, рвут себе мошонку!

Но Москву, как быдло в зоне,

Держат гниды-фармазоне.

Долгорукого не любят,

Вновь беду на нас голубят…

2000 год

Как в засушливую пору

Замечталось злому вору

Всю Россию запугать,

Наркотой захомутать.

И погнали вуркагана

По Чечне от Дагестана.

Волки горные мятутся.

Затрясло аж Турцию.

Над Россией непогодит.

Время смутное проходит.

Рождество Христово близко –

Из кремля ушел Бориска.

Пусть не смотрят косо –

Въехали мы в Косово.

А зимой морозною

Взял Шаманов Грозный.

По России гром грохочет

Да иконы мироточат.

Бабки побираются,

Церквы поднимаются.

Храм в Москве восставили,

В нем Царя прославили.

С ним же – тысячу иных,

За Христа умученных.

Бог нам пальцем погрозил,

Впредь мудрее быть просил –

Вызнать блудную свободу,

Фармазонскую заботу,

Что приходит поделом,

Машет пестрым подолóм

С амнистией на языке,

С анафемой на передке.

Конец нулевых

I

Путин дал определенье

Про услуги населенью,

Нас с преемником поздравил.

Ну а празднует Израиль…

Ливию и Приднестровье

Слили черту на здоровье.

Но зато поют дуплетом

Новогодние куплеты.

Смотрит сей орел двуглавый

И налево, и направо:

Как нас крепко оплетает

Спрут Сиона и Китая.

Все в порядке с Булавою,

Если парень с головою.

Десантуру кроя матом,

Мог бы потянуть и НАТО!

В дуроскопе батьку травят,

На кон МАЗ с БЕЛАЗом ставят.

Чтоб грести как на галерах –

Околеть в миллиардерах.

По Москве шумят джигиты,

И горласты, и небриты,

На своем наречье чистом,

Чтоб не поняли нацисты.

Что Россия мать для русских –

По усушке и утруске

Всех непрофильных активов –

Говорить так неучтиво.

И пока ее пилили,

По офшорам хоронили,

Подрастали московиты,

Непросты и башковиты.

Что-то там на ус мотали –

Опасенья вызывали.

Оттого и утекали

За границу капиталы.

II

Ворон польский в небе грает.

Русский бог их здесь карает!

Расторопные ж добрыни

Тут же каются в Катыни!

Сколько ток ни вырубайся –

Как с гуся вода с Чубайса.

ТЭЦы, ЛЭПы по карманам

Распихал – и сгинул в нано.

Так народная дубина

Не уберегла турбину.

Гнида избежал тротила,

Ну а ГЭС разворотило!

Юргенс занят переводом

Для рассейского народа.

Говорят: Вперед, Россия!

Перевод: Пошла, скотина!

А Лимонов и Каспаров,

Как в собачьей сцепке пара –

Надоело им сношаться,

Но не могут разбежаться.

Дед Хасан не едет в Сочи.

На тот свет ушел Япончик.

Сам Михалыч жив остался,

Да в Москве не удержался.

Но понятья воровские

Весят в матушке-России.

Ее в штатском генералы

Продают кому попало.

Заплати – и ты сенатор.

Занеси – и губернатор.

Откати – продолжишь бизнес.

Не собрал – идешь на вынос.

Что-то стали московиты

Больно нынче башковиты

И упорными устами

Повторяют имя: Сталин.

Не страшит их голос нежный:

Кто нагадил на Манежной!

Что Россия мать для русских –

В этом гордость их, и грусть их.

Свои колокольни (поведанье) (1996))

Первый колокол

С камýшки на кáмушку перепрыгивая,

Похаживает Страж Севера

по-над речкам студеной.

Крылатым громом гудит в его колоколах,

Огонь-око

гневеет в небесах его.

Железными стяжками простеганы,

Железными плитами опличены,

Текут прямолинейные урочища,

Идут его путины рукотворные.

Полноводит от того Москва-река,

Каменеет тверже прежнего

свет-Москва.

Сходится под нее мать-сыра-земля.

Тяжело земле под Первопрестолищем.

Ведь держит он пол-мира в одной руке.

Держит он пол-бездны на языке.

∼∼∼

По Ианну, Иоанну Великому

С главки на главку, с креста на крест

Пошыривает осеокий соколок.

Весь он окоось растокрылая,

Он царствует над былыми царствами,

Он властвует над древними струнами.

Видит он песню старинную,

А сам поет песнь соколиную:

«Эх, спою я, судьба, тебе песенку,

Да не знаю только, поверишь ли.

Знала б ты, судьба, как счастлив я,

Что ты где-то живешь себе, ждешь меня.

А еще я счастлив, что мы не встретились,

Что я вольно гуляю в молодечестве,

Что до времени расправлены царевы плечики.

Ox, не знаю, поверишь ли песне моей.

Мою песнь поймут старые мужики,

Не поймут ее ребята молоденькие».

И не унывает Страж Севера,

Ждет, что разрастутся его крылышки,

Что отольются они знатными перьями,

Попрыгивает с главки на главку, с креста на крест,

Любуется покровскими узорами.

Течет время по колоколам

как речка по камням.

И встает пред ним песнопение.

О взятии Казанском

Вы, молоды ребята, послушайте,

Что мы, стары старики, станем сказывати

Про Грозна царя Ивана про Васильевича.

Как он, наш царь-государь, Казань поимел.

I

Раскусались волки серые казанские.

И купцов всех, и послов они порезали.

Иван-сударь Васильевич, Прозритель,

Уж терпел-терпел, копил-копил он силушку

двадцать с малым лет.

II

Во Казани-граде сон царица видела,

Десять раз волхвы о сне том духа спрашивали –

Вылетал из городища их змей огненный

И бежал на полдень от Христа Московского

на десятый раз.

III

Вот походом царь пошел на маточку Казаночку.

Он подкопом подкопался под Казанку-рекy.

А татаре-то по городу похаживают,

Да царя по матушке побранивают,

злы татарове.

IV

Повыглядывают девки-то казанские –

Залюбуются оне на силу Грозного царя.

Повыскакивают ведьмы-то срацинские –

Насылают на светло царево воинство

дождь с туманами.

V

Посылали на Москву за Честным Древом.

Обходили злу Казань да крестным ходом.

Сергий-свет в Покров по Казани улицы метет,

А Никола над шатрами Богу молится,

просит помощи.

VI

То не тучки по Волге поднимаются,

Идет силушке царевой прибавленьице:

Грянул-погрянул с казаками Ермак-атаман,

Да на веселцах еловых два царевича

астраханские.

VII

А татаре-то злобнее огрызаются,

Лают Русь все свиноядцами погаными.

Закатал тут царь им бочек белодубовых

Со свирепым черным зельем огненным

48 штук.

VIII

Веселятся-бесятся татарове,

Что ни с чем отходит войско белого царя:

«Напустил на нас ты девяносто воевод –

Покатитеся теперь назад в свой огород –

в каменну Москву».

IX

Догорала свеча воску ярого.

Затряслась мать-Казань, загрохотала земля –

Стало город с татарвой и рвать, и метать,

Рвать-метать, да на все стороны бросать

град-гнездилище.

X

Царь-Иван тут из казны пожаловал

Немца-фряга, хитреца подрывного.

А на старом месте новый город заложил

На досаду сильному турецкому царю

Сулейманище.

XI

Отворялась тут Руси Волга-матушка.

Возвертался царь наш в белокаменну Москву.

Там встречал-честил его народ со пастыри,

Там царица молодая со царевичем

новорожденным.

XII

У Кремля тогда царь ставил новый божий храм,

Славный божий храм Покрова Богородицы.

А потом уж ставил колоколенку в Кремле,

Их прозвал народ Иваном да Василием,

красоту свою…

__________

Всех вас спаси Бог, кто чем богат.

Спаси Бог и тех, кто просто выслушал,

Как он, наш царь-государь,

Казань поимел.

∼∼∼

По Иоанну, Иоанну Великому

С главки на главку, с креста на крест

Пошыривает осеокий соколок.

Весь он окоось растокрылая,

Он царствует над былыми царствами,

Он властвует над древними струнами,

Видит он былое сквозь рокот струн. –

А бывало, царь Ианн Васильевич

Покидал свои палаты белокаменные,

Оставлял своих жен и детушек

И спускался самолично во сырой подвал,

Во сырой подвал, в лютый, немилостивый.

Ни лучика туда не заскальзывало,

Ни снежинки туда не залетывало,

А горели там паклевые светочи

И стоял в том подвале тяжелый дух.

Не хранил в нем царь Ианн Васильевич

Ни камней самоцветных, ни золота,

Не держал в нем ни икон дорогих, ни риз,

Лишь один образок – во свидетельство.

А хранил в нем царь Ианн Васильевич

Свою темную жестокую силушку,

Грозу свою жалоносную.

За нее-то он и прозван был Грозным-царем.

А поднимался в Москву Ианн Васильевич,

Словно зельем заморским напившийся –

От того зелья с великою жадóбою,

Жадóбою ничем не утолимою,

Жалóбою в сердце негасимою.

И тогда звенела-гудела Москва,

Разгудывалась единым колоколом,

А гудела она не как колокол,

А гудела то мать-сыра-земля.

А вот как не станет Москва

в колокола звонить!

А ну как не станет Гроза

царю служить!..

Второй колокол

На широком холмике-пригорочке,

Распятый на кривой крестовине ветров,

Лежит лежнем валунец, камень мамонтов.

Лежит он не сдвинется тридцать тысяч лет.

Летняя вода под него не течет, –

Подтекает под него вода осенняя

Да подтаивает под ним весенний суглиночек.

Он лежит себе, не шелохнется,

Ждет, не вернется ли Великий Ледник,

Не повертится ли по-старому сыра-зeмля,

Не обернутся ли по-прежнему родные небеса.

Складывано было про него много вздорного:

Что он с неба пал, что из моря выполз,

Что он остов вымершего рода звериного.

Говорили и про силу его несказанную –

Не упомнишь всего, что было набаяно.

И лежит он, этот камень мамонтов,

То ли потерянный, то ли всеведущий.

∼∼∼

«Выслушай-ка наказание напутное, –

говорил святой древний Мамонтище

Сыну своему любимому,

Молодому Мамонту Муромскому. –

Верю в твой разум, в сердчишко твое,

Сам я следил их да пестовал.

Но когда закрутишься вдоль-по малой судьбе,

Когда захватит дух ее суетой,

Задурманит голову ее прелестями,

Запутаешься клыками в соблазнах ее –

Тогда вспомни мое наказание.

Нечего поддерживать, что плохо стоит,

В деле ратном ли, церковном, хозяйственном,

На тошной на службе государственной,

В вольнице братской и в кровавой любви.

Нечего поддерживать, что плохо стоит.

Жизнь она все равно это расчухает.

Тогда растопыришь руки в ресторанном дыму,

Станешь ловить себе чертей да ...... –

И получишь за все по хмельным мозгам

И прикусишь свой язык,

так что лязг да треск

по зубным мостам.

Вот что в сердце твоем на камне строено,

От того по судьбе и отплясывай.

Выйдет в пляску к тебе сама судьбарыня,

Сладная да сродная подруга Мамонту.

Станешь ты и сам тогда судьбарь-господарь».

Говорил отцу молодой его выкормыш:

«Наказание твое сохраню в уме,

Но не знаю, где чутьем брать, где норовом.

Всяк кобель оближет суку, прежде чем поемет.

Кто судьбу не разгадает, за кушак не заткнет».

Ухмыльнулся старый Мамонтище Мурамской,

Поглядел на свой талисман святой,

Отдает его сыну, свой зачур-оберег:

«Во кресте этом сила великая

Только вкупе с внутренней силою,

Вместе с твоей дерзостью мамонтовой.

Покорить судьбу – дело нелегкое,

Но тебе, я вижу, поможет Бог,

Поможет Бог, коли сам неплох».

∼∼∼

Спит судьба тяжелым сном и видит в нем:

Носится полуюродивая книжность,

Позвякивает своими верижками,

Вздыхает по своем соблазнителе.

Выходил святой Мурамской Мамонт,

Гулял идолом меж идолов,

Идеей толкался меж разных идей.

«Кайтесь, – говорит, – книжники-кочерыжники,

Кайтесь, мерзкие, во грехах матери-земли.

Эй, законники, – сказал, – перетолковники,

Берегите, гадины, свою Конституцию!

Я не идолом вам, не идеей вам,

Я святым крестом по шеям воздам!»

Отвечали ему лукавые законники:

«Ах ты Мурама ты святая, рожа ты кривая!

Ты кого вздумал, рожа, еще учить?

Ты законов не знаешь – нас расправой пугаешь!

Дорогого стоит разводить всяких мамонтов,

Чтобы они уже погубили эту глупую страну.

Которая без нас задохнулась бы в пыли

И навеки испарилась бы с лица земли,

Из взоров цивилизованного человечества!»

Взяли слово и книжники-журнальники:

«Да откуда вообще это чудо выискалось,

Уж не бредим ли мы этим мамонтом?

Где видано, чтоб нас учили призраки?

Вот нашел чем пугать – своим святым крестом

И каким-то своим крестным знаменьем!»

Вспоминает отцово наказание,

Говорит тогда им мурамский призрачек:

«Положил я на вас свой хобот со крестом,

Раскатал его на всю вашу письменность.

А что призрак я, значит, буду жить.

Нынче Русь она вся сплошь призароком,

А вот нежить, та – да, воплощается.

Да не место нежити под солнушком».

Спит глубоким сном баба Мамонта,

Спит ему сродная судьбарыня,

Говорит ее кровь на меднозвонном языке,

Видит сны на языке она каменном.

На широком холмике-пригорочке

Вновь встречались два Мамонта, отец и сын

Вновь вели они беседушку долгую,

Пели песнь свою святомурамскую,

Расповедавали свое поведанье. –

∼∼∼

Если есть еще у русачка душа,

Хоть бы самая распоследняя,

Распропитая и растленная,

То он помнит тугой памятью

О каких-то смутных преданиях,

О каких-то поведьях старорусских.

Помнит жизнь старых-старых дедов и баб,

Помнит, что была наяву Святая Русь,

Знает, что трещала силой лесная Русь

И, как в детской мечте, видит темную глушь

И дивится родному и знакомому,

Красоте речной и озерной,

Развалинам монастырским.

Не иссякнуть красоте и памяти.

И который век всякий знает у нас,

Что пришли недедовы, другие времена,

Времена отцовы, новорусские –

Все, что мог сатана, все выделывал,

Чтобы перервать нежное предание,

Чтобы растянуть жилы белые,

Распустить наши жилы чулые…

Но не гибнет почему-то Русская Земля.

Третий колокол

Приползала великая Амнистия,

Выпускала паханков из лагерей,

Утирала им рты гнилые с фиксами,

Сажала за стол с начальничками –

Стали вдруг они полюбовно жить,

Два закона у нас поручкалися.

Разгулялась на просторах Амнистия,

Растопила свою баню весеннюю,

Наша кормилица заботливая.

У нее, у родимой, накрыты столы,

На столах в кастрюльках дымится чума,

Распечатывают холопы бутылочки,

Разливают белое заморское,

Разбавляют красненьким чеченским.

Развернула свои кольца Амнистия,

Играет на солнце торговой чешуей,

Скалится двумя своими мордами.

Шныряют серы волки по окраинам,

Метут хвостами все чью-то шерсть,

Слизывают со ступеней чью-то кровь.

Тащут волки друг друга на заклание

К идолу Великого Бизнеса.

Но, как на донос всегда придет донос,

На Амнистию придет своя амнистия.

∼∼∼

Стыкнулись раз Невзорка с Черкизкою,

Но не пожимают они друг другу рук.

«Вон, – говорит Невзорка, – от тебя жида

След гадючий по земле стелится.

Ты ж на своем яде не разбогател,

Не Радзиховский какой-нибудь, так, попка-дурак.

Что ж ты, попка, над Русью-то измываешься,

Что она тебе, подлюка безродная, сделала?»

Не растерялся Черкизка, возьми и скажи:

«Ах Александр свет Глебович, родной ты наш депутат,

Красноречивейший и храбрейший из современников,

Что же с тебя слюна-то падает бешеная,

Кто тебя, сучину, родина что ль искусала твоя?

И почему патриоты вы все на один аршин?

Что ж не родит баба-Русь вам молодца доброго

Или не лезут во власть здесь молодцы добрые

Или совсем ваш хваленый народ повыродился?»

∼∼∼

Как взялась помирать Советская Русь,

Так своим детушкам наказывала:

«Вы уж, милые, дом наш держите,

В смуту крепитеся без меня, ждите,

А не выйдет ли матушка на дороженьку,

А не пройдет ли, родимая, под окнами,

Не положит ли молитву под каждое?»

И выходит на дорогу Русь малая,

И все ждет, не идет ли навстречу Русь.

Уж в каком она облике заявится,

Уж какой метлой смуту она выметет?

А навстречу ей вместо Святой Руси

Несутся все серые мачехи,

Бегут, хвостами помахивают,

Бегут, клыками пощелкивают,

Пугают попов по святым церквам,

Иконы с алтарями обнюхивают.

Выскачил не утерпел молодой Святоволк,

Скачет прямо на кривых оглобельках,

Ищет, нет ли колокольни лучше, чем своя,

Подергивает правым веком,

притопывает левым каблуком.

Завели eму часы по ходу стрелочки,

Разметало его жизнь стрелкой часовой,

Так что не поймешь, где ян, где инь,

Где Шива, а где баба его [.......],

Где косоглазый Платон, где одноглазый Кант.

Кто не держится своей колоколенки,

Помереть тому в чужой татарской ямине,

В яме волчьей подохнуть ему подыхом.

Принесла Святоволка нелегкая

да в чужой монастырь,

Завыл он думу святоволчебную.

«Вот вы спросите, – воет, – люди добрые,

Люди добрые, суки монастырские,

На кого точу я свой ножичек…

Отвечу вам правду сокровенную,

Я точу его на Святую Русь.

Вот как повезут заýтро

Матушку на Лобное место,

Вот как наденет палач

Свою лучшую мурмолку –

Так я повыскачу

Перед поездом свадебным,

Перед поездом невесты Святой Руси,

Невесты Жениха Загробного.

Чтобы не казнили мою рóдную,

как изменницу,

Чтоб казнили меня

как убийцу».

Накинулись на Святоволка суки монастырские,

Не признали в нем суки хозяина,

Стали драть из него за клоком клок:

«Снова к нам ты, волхвушка языческий!

Старую-то стерву по походке признают.

Скольки вас мы перетопили в пролубях,

Скольки вас мы передыбили в теремах –

А все подымается сила языческая,

Как весенний пар от сырой земли.

Чуем-чуем, придет еще времечко,

Снова церквам не сносить куполов!»

Заключение

Разгоралась ярко моя звезда,

Распевалась моя песенка.

Знаю, сходят века, как белы снега,

А то сходят и ледники великие.

И плывет, глядишь, тело темное –

Угасшим солнцем остывающим

Поэзия человеческая…

Не поэт, не поэт – боянич я.

Мне с поэтами каши не выварить.

Или это не видно без лишних слов?

У поэтов в богах сидит поэзия.

У меня же Бог Он и есть Сам Бог.

∼∼∼

Примерзли грозы к сердцу небес,

Пристыли била к колоколам.

Прибивает языцы к своим камням,

Как плоть к костям, как траву к корням.

Давят камни древние певучей немотой.

Ядом с медом полна чаша медная.

Вьется, вилится жало колокольное,

Шипит колокол темным лебедем.

Морит тяжким духом мороз его,

Вымаривает пестроту узорную.

Язычится речь студеная, речь осипшая

Вместо грозного звона

молочным шорохом.

Кто из чаши выйдет, лебедь или змей?

Что нас ждет, расплата или ласковость?

∼∼∼

– Призрак звездный, правнук Велесов,

Ты куда и откуда, мохнатый, ломишься.

Почему под призраком гати скрипят?

– Проморгни бельмо, распахни покров

И расскажешь сам откровение –

Почему под вымершим мамонтом

Приминаются травки и цветики.

Ударил колокол – оцепенела земля.

Ударил еще – пошла по ней оторопь.

Ударил колокол в третий раз –

Будто вглядываешь в зеркало духовное,

Видишь в нем, чего

не подозревал –

И бежит по шкуре души судорожь,

Рассыпается в мелкие мурашечки,

Покa не уймется, не уляжется

Время смутное, сотрясенье мозга земли,

Пока не дрогнет око с покровом его,

Под которым призраки не призраки.

∼∼∼

В том ли тайна, в том ли ее веданье,

Что земля она вся – Святорусская…

Если сгинем – то сгинем уж всей землей.

Как сама исконная природушка,

Как само небо ненастное,

Все живет она жизнью глубокою,

Ото всех и от каждого сокрытою.

И лежит она тем камнем мамонтовым,

Заметаемым бурыми буранами.

Все терпеть и вытерпеть по силам ей,

И будет она вечно чего-то ждать,

Пока услышит слово заповеданья,

Пока увидит дело сыновнее

От своих щенков нерадивщиков.

Два затмения (малое поведанье) (1997)

Алексею Болдыреву

Любят люди брехать о смерти

И глазеть на Предтечеву голову –

На икону, темным платом осененную.

Любят толковать о безумии,

Нету в нем, мол, порядка, ни чину нет.

Что безумие?

– Скука страшная,

да теснота несносная!

Бредут ангелы по безумию –

По двору проходному, захламленному,

Шугают в нем всякую гнусину:

Кто малого мыша, кто крысину.

Выйдет ангел на околицу вселенныя,

И глядится вдаль, в смертный внешний лес.

Красота в нем дивная, темная.

Огни в нем обманные светятся.

Морока таится в нем бездонная.

Вот уж где разгуляться безумию!

Гульба да охота в тех внешних лесах

Мало кому ведома, не всякому дадена.

Заколочен окнами терем людской –

Как не рвись, не вырваться к смертушке.

А кто на волюшку ее позарится,

Кто в погибель самочинно ударится –

По стеклу того размажет, как серую моль.

Не грусти, человече, о внешних лесах,

О тех странах бескрайних да распахнутых.

Грусти, человеченок, о шкуре своей!

Коль не потеряешь шкуренку свою –

Будешь сам господин над безумием,

Будешь господин и над смертью-тьмой.

∼∼∼

Как хищный побег злака чистого,

Заплетаясь в сорняки и врастая в них,

Так поскакал мой волчишко да в смертный лес.

Темно в лесу смертном – не присмотришься.

Одни мошки в правом глазе плавают.

Слепнет мой волчишко на правый глаз.

Косит он левым глазом в тьму морочную.

Здесь ему слепые дива всюду видятся.

Ковыляют там и тут по лесу призрачки,

Припадают на кривые оконечности.

Видит белый волк добычу верную,

Но проворны слепенькие призраки,

Чуют рылами поветрия за три версты,

Чуют шорох лесняка за сорок саженей.

Он и так, и эдак приноровится,

Но вся зверь от него разбегается,

Как на крыльях от погони отрываются,

Словно угри в мутных водах изворачиваются.

Ударил волк лапой по выхухоли,

Но прошла его лапа как по воздуху.

Да и выхухоль та словно не выхухоль –

Хвост огромен, спинка колом затопорщилась,

Головы ж у нее и вовсе нет.

Догнал волк медвеженка косолапого –

У того срослись лопатки с двугорбым хребтом,

Морда ж в ребрах глубоко запряталась.

Такую он добычу и кровянить не стал.

Над оврагом в самой чаще смертного бора

Ждет волка белого стая серых волков.

У каждого зверя по шесть очей:

Пять прикрыто, одно только зрячее.

Загнусавили ребятушки серые.

Залился атаман их тонким тявканьем:

“Ты почто сюда сунулся, белый чудак!

Ты почто растревожил чащу смертную!

Не снесешь башки, не сберешь костей,

Разорвем тебя на мелкие шерстиночки”.

Подняла тут стая несносный крик –

Будто тысячами гласов лес откликнулся.

Усмирил белый волк их молитвою

И тяжелым аминем зааминил их –

Расступились-распустились волки серые

И открыли путь багровому борову

О семи пастях, о двадцати копытах,

Каждое копыто как столетний вяз.

Раскидал над собою крылья боров-от,

На лбу борова око огромное,

Голова облечена в огнезарный нимб.

Нет пределу, нету сладу с мороком,

Заморочит чаща-смерть пожалуй всякого.

Загудело-зашумело чудо огненное:

“Слушай, слушай, что тебе говорят!”

Приоткрыло чудо око на волченку.

Стал слепнуть белый мой волченка

На последний свой, на левый свой глаз.

Тогда ворога он укусить не успел,

Только поднял рог свой охотничий –

Просвистал о беде и о смертушке.

Отозвался ему в спину трубным хоботом

Верный сторож дня, колокольный дух.

Видит друга он в чаще ослепшего,

Заклинает багрового призрака,

Отзывает волка из лесу из смертного.

∼∼∼

Подымается над лесом ясный соколок,

Сразу все правым оком охватывает.

Ни один кошмар, ни видение,

И ни бред, и ни морок навязчивый

От его всевиденья не скроются,

От его всезнания не спрячутся.

Летит сокол над смертью и безумием,

Несет в клюве колокольному мамонту

Ветвь с вечного древа заветного,

Орошенную росой неиссыхающей.

Передаст сокол ветвь зверю-мамонту

И расскажет как отцу об увиденном:

“Тьму дичи, тьму зверя для охотника

В чащах своих кормит мать затменная.

Славно было б пуститься за добычею –

Наступать на гадюку, да лося валить,

Рысь пугать, вора серого отстреливать.

Куда хуже тому, кто себя мертвит

И кто станет в тех лесах слепым призраком.

Вечно бегать ему зверем, ноздря по ветру,

Вечно слышать за спиною собачий храп,

Вечно шейными хрящами позвоночными

Чуять грозного прицела осклабину”.

Не расскажет ясный соколок

Лишь о том, чего не видит око правое,

Лишь о том, чего не знает сердце бодрственное –

О багровом семизевом диве-борове,

О тяжелом этом чуде бора смертного.

∼∼∼

И ответит старый мамонт другу-соколу,

И поведает другу-волчине:

Смерти дети бредут, побираются,

Как собачки друг у друга голодные

На лету от жизни крохи перехватывают

И со всех сторон к ней притираются…

Нет для Бога в смерти загадок и тайн.

Вот она перед ним – на ладошечке.

Солнце, даже когда затмевается,

Все равно, по небу путешествуя,

Со звездочками перекликается

И не застит их, словно в ясную ночь.

А когда луна затмевается

И не видит солнышка небесного,

Все равно с землею обнимается

Милыми для Бога объятиями.

Не указ нам два эти затмения.

Не в указ они нам – во знамение.

Так и жизнь наша с нами не расстанется,

Хоть порою от себя сама и прячется.

Свидание со Христом (1999)

Как зародилась в небе яркая звезда,

Так тронулись льды по морю северному,

Пробудились звери древние по всей земле.

Поднимают звери дремотные головы.

Горит в каждом оке их по двойной звезде –

Звезда черная белой обвенчана.

Как заговорят звери на своих языках:

Долго же мы спали да сновидели!

Но с Востока ослепила нас Божья явь.

И стоит эта явь теперь неявною.

Отыскал первым Господа сокол-друг

И скатился камнем к ногам Его

От покрова светового, от престола Божия.

Он от сердца сокольего царственного

Амулет принес молочного золота,

Что горит ярче солнца небесного.

Видит он Царя Царей, Сына Божия,

Почтенного здесь не золотым венцом

И не зерна пшеницы, а плевелы,

Не яйцо, а скорпиона принявшего.

Приходил вечер ко Господу мамонт-зверь

Обо всей земле-матери ходатаем,

Ото всей смертной твари предстателем.

Он играет весь, гудит, словно колокол,

От подножия небес

в дар Искупителю

Несет ладан на чреве священничьем.

Видит он Владыку своего моленого,

Багряницей и плетью почтенного,

Принимающего не хлеб, но камушек,

Вместо винного питья – настой терновника.

Припадал головой к земле

волк пророческий,

Слышал, как ступает в гору тихий Спас.

Поскакал и принес ему смирну в дар.

Над Господом и волком ночь раскинулась.

Все открыто им, что под луной свершается.

Так глубóка ночь,

что тонут в небе звездочки.

Видит умный волк Христа, принявшего

Не царский жезл, но тонкую трость,

Вместо рыбы – гада пустынного,

Вместо фиговых плодов – колючий репей…

И дивятся звери тайне той неведомой.

Признают они в теле терзаемом

Своего Вожатая Помазанного.

Как возрыдали звери

над страшной добычею:

Что ж ты Путь наш, Живот наш, наша Истина!

Что ж ты в немощь такую облекаешься!

Царь наш, Пастырь наш, Пророк над пророками!

Ты почто толкаешь нас на посмешище!

Ты почто врагу всей твари покоряешься!

Отдаешь ему Себя в оплевание…

Изъяснил тогда Христос притчу жизни сей

Зверям, пробужденным Им

от извечного сна:

– После вас ждал другого Я дарителя…

Он просил не суда и не истины,

И не веры, и не жизни, и не милости.

Но просил моей смерти и погибели.

Чтоб вошла она в Меня желчным уксусом,

Изошла бы из Меня кровью и водой,

Умастили бы Меня смола и алой.

Потому-то Я крещусь своей смертию.

Ах ты братик мой, хищный пустынничек,

Ты бери-ко скорей воду мертвую.

Той водой вспрыснем мы землю бедную.

Я же смертью своей исторг источничек –

Потекла из Меня вода живота.

Собери ее, сокол-друг, воитель мой.

Мы напоим ею весь род людской.

А ты, мамонт, батька всем родам земным,

Ты прими от зверей

этот чудо-елей,

Освяти чудо-елеем всю тварность свою.

Напои теми водами

мертвых и живых.

Да все едино будут, по молению.

И кого вода живит – тому вечно жить.

А кого она палит – будет вечно жечь.

Преображение господне (евангельское поведанье) (1999)

1. О знамении небесном

Захотели видеть знаменье небесное,

Приступали фарисеи с саддукеями,

Искушали они Господа о знаменьи.

И вздохнул Он своим духом и ответил им:

Когда красен закат,

ждете вы дождя;

И когда восход багровый –

ненастия.

Говорите часто «будет туча с запада»

Или «ветер с юга, будет потепление». –

Лицемеры! Вы лицо небес измерили,

А знамений времени не различаете.

Ищет род лукавый знаменья небесного.

Но получит разве знаменье Ионино.

Ибо как пророк Иона пробыл в чреве кита,

Так три дня и три ночи в сердце земли

Пробудет и Сын Человеческий.

И восстанут на суд тогда с родом сим

Ниневийские мужи, царица Южная,

И осудят сей прелюбодейный род.

Ведь мужи те пред Ионою покаялись.

Ведь царица та пришла от пределов земли,

Чтобы слышать премудрость Соломонову.

А здесь больше чем Иона,

больше чем Соломон!

Как покинет человека дух нечистый,

Сквозь места безводные проходит,

Ищет, не найдет себе покоя.

Говорит: вернусь я в дом, откуда вышел.

И находит он свой дом весьма пригожим:

Он и выметен, и убран, и украшен.

И тогда приводит семь лютейших духов,

И приходят к человеку и живут в нем.

И бывает ему горше чем было.

Так вот будет

и с лукавым этим родом.

От народа Ему

молвит некая жена:

«Блаженно то чрево, что носило Тебя.

Блаженны те сосцы, что питали Тебя».

Он же молвил: Истинно блаженные

Те, кто слышат и блюдут слово Божие.

2. Переправа к Вифсаиде

И оставив их, вошел Господь наш в лодочку.

Стали вновь переправляться через озеро,

Да забыли взять они с собою хлебушка.

И учил учеников: Остерегайтеся

От закваски фарисейской и Иродовой.

Или этих слов моих не разумеете?

Или сердце ваше каменно до этих пор?

Маловерные, забыли взять вы хлебушка!

Не о той закваске хлебной говорю Я вам.

И имеете вы очи, да не видите.

И имеет вы уши, да не слышите.

И не помните вы ни о пяти хлебах,

Ни о семи хлебах, ни об остаточках…

И тогда ученики догадалися,

Что тот хлеб фарисейский – лицемерие,

Что закваска та – ученье саддукейское.

В Вифсаиде привели к Нему слепого

И молили, чтобы Он его коснулся.

Взял Он за руку слепого, вывел в поле,

Там Он плюнул на слепые его очи,

Возложил на слепые очи руки

И просил его сказать, что он видит.

Отвечал слепец тот: «Вижу человеков,

Только вижу, будто то деревья ходят».

Он опять на очи руки возлагает.

И тогда слепые очи отворились.

И прозрел слепец и стал он видеть ясно.

И послал Господь домой его с запретом

Заходить в село, рассказывать дорогой.

3. На Фаворской горе

И сказал народу и ученикам своим:

Если хочет кто по Мне идти, отвергни себя

И возьми свой крест и последуй Мне.

Кто спасает свою душу, тот погубит ее.

Ну а кто ее положит за Евангелие,

За Меня положит душу – обретет ее.

Ибо что за польза, если ты весь мир возьмешь,

А душе повредишь и погубишь себя?

Что ты можешь предложить взамен

за душу свою?

Но кто в роде грешном и прелюбодейном сем

Постыдится Меня и словес моих,

То, придя во славе Отчей со ангелы,

Постыдится его Сын Человеческий

И воздаст Он по делам его каждому.

Воистину стоят средь вас немногие,

Кто еще не вкусит смерти,

как увидит Царствие

И грядущего в нем Сына Человеческого…

Не прошло недели как сбылись слова сии.

Взял Господь Петра и братьев Зеведеичей

И возвел одних их на гору высокую.

Там молился и преобразился Господь.

Просветилось словно солнце лицо Его,

А одежды блистали как белый свет,

Были снега белее, белее белил.

С Ним во славе говорят Моисей да Илья,

Говорят они с Господом об исходе Его,

О Его Ерусалимском свершении.

Ну а Петр с учениками отягчились сном.

Пробудившись же, увидели славу Его

И мужей с Ним стоящих во славе Его.

И когда отходили Моисей с Ильей,

Петр сказал: «Хорошо здесь, Господи!

Если хочешь, сотворим три шатра для вас,

Для Тебя, для Моисея и для Ильи» –

со страху не знал, что еще сказать.

И тогда осенило их облако

И пришел грозный голос из облака:

– Сей есть Сын Мой возлюбленный!

Послушайте Его!

Услыхав, ученики устрашились весьма,

Припадали к земле они лицами.

И поднял Иисус, и успокоил их,

Смотрят: нет никого, лишь Господь один.

И когда уже спускались, заповедал им

Никому не говорить того, что видели

До тех пор, пока Сыну Человеческому

Не придет пора воскреснуть из мертвыих.

И запомнили то слово трое учеников,

И дивились, друг у друга допытываясь:

Что такое воскреснуть из мертвыих?..

И спросили Господа ученики:

«Как же это говорят нам книжники,

Будто должно Илье придти прежде?»

Он ответил: Все так, как написано.

И придти ему должно, и устроить все.

Говорю же вам, уже приходил Илья,

И уже сотворили с ним по-своему.

Так же писано о Сыне Человеческом:

Пострадать Ему от них

и быть унижену.

Из тех слов уразумели ученики,

Что сказал им об Иване Крестителе.

4. Исцеление одержимого

Утром же, когда сошли с Фаворской горы,

То встречал-честил Его народ во множестве

И застал Он спор учеников и книжников.

Приступил же человек к Нему и кланялся

И просил Его за сына одержимого:

«Помоги Учитель, ежели возможно то.

С детских лет мой сын имеет духа немого.

И хватает его дух где ни поподя,

Там вопит и бьется оземь и терзается

С белой пеной и зубовным скрежетом.

Оставляет же его в оцепенении.

И когда он в новолуния беснуется,

То бросает его часто в воду и в огонь.

Не смогли ученики Твои помочь ему».

И воскликнул Господь: О неверный род!

Развращенный род! Доколе Я буду в вас!

И доколе Я терплю вам неверие!..

Приведите сюда одержимого.

И когда его вели, тут и сотрясся он,

И поверг его на землю бес и бил его.

Иисус сказал отцу: Если веруешь,

Знай, тогда все возможно верующему.

Тот в слезах кричал: «Верую, Господи!

Помоги моему неверию!»

И повелел Господь: Дух глухонемой!

Изыди из него и не входи в него!

И вскричав и терзая одержимого,

Изошел из него тот нечистый дух

И оставил на земле его как мертвого.

Но Господь взял его за руку и поднял его

И отдал исцеленного отцу его.

И дивился всяк о Божьем величии.

Когда в дом вошли и были с Ним наедине,

Вопрошали Иисуса ученики:

«Почему сей дух нас не послушался?»

И сказал им Господь: Сей нечистый род

Не изгнать без поста и без молитвы.

5. В Капернауме

И пошли сквозь Галилею тихонечко.

И просил учеников вложить в уши свои

Словеса о том, что Сыну Человеческому

Быть предану в руки человеческие,

Что убьют Его, что убиенный Он

Восстанет из мертвых на третий день.

Но сего не разумели ученики,

А только скорбели от этих слов

И боялись спросить о них Господа.

И когда в Капернаум пришли они,

Спросили у Петра собиратели:

«Не уплатит ли дидрахмы Учитель ваш?»

Петр им обещал и домой пошел.

Иисус же с порога его спрашиват:

– Как ты думаешь, Симон, о царях земных,

Налагают ли дань на сынов своих?

– Нет, – ответил Петр, – с чужих взимают подати.

– Значит сыновья свободны, – сказал Иисус, –

Но в соблазн их не вводи, иди на море.

Там закинешь уду и рыбу вытащишь.

Отвори уста сей рыбе и найдешь статир,

В две дидрахмы ценою полтинничек.

За Меня и за себя отдашь им его.

Когда были в доме, спросил учеников:

О чем в пути вы думали да спорили?

Молчат ученики, не признаются,

Что спорили о том, кто из них главней.

Тогда призвал двенадцать и наказывал:

Кому из вас охота главнее быть,

Тот будь как самый младший и всем будь слуга.

Кто меньший из вас, тот из вас велик.

– Наставник, – говорит Иисусу Иван, –

Тут бесов изгоняют твоим именем.

Запретили мы ему, ибо не с нами он.

Иисус сказал: Не запрещайте ему.

Ведь не сможет чудотворец моим именем

Вскоре после чудес клеветать на Меня.

Кто не против вас, тот с вами идет.

И сказал Господь ученикам своим:

Много горя от соблазнов миру этому.

Невозможно не придти соблазнам в этот мир.

Много горше тому, чрез кого соблазн.

Ну а если соблазнит кого из малых сих,

Что в Меня и в Евангелие веруют,

Было б лучше тому соблазнителю,

Если б камень ему мельничный навесили

И толкнули бы в морскую пучинушку.

Приложение

О своих колокольнях (1996)

Растворяется бронзово-медно-железный век классической русской поэзии – растворяется в каменном ее веке, в ее музейно-библиотечной эре. Kто оценит ее значение для русской речи и русского смыслообразования? Вряд ли это смогут сделать ее нынешние последователи, обреченные, в лучшем случае, на роль поэтов-комментаторов. Нелюбопытны в качестве экспертов будущей русской жизни и злые гении распада цивилизации, работающие над формальным и психологическим расточением былого единства.

Живая, а не реликтовая культура и цивилизация потребует иных мировоззренческих жанров, иных языковых решений, иного склада речи и образа. Я уверен, что ближе всех к этому инобытию, обещающему определить будущее русской цивилизации, подходят те «экстремально-маргинальные» составляющие уходящего типа культуры, которые казалось бы принадлежат авторам графоманствующим, махнувшим рукой на устоявшиеся ценности, на звание «поэта». Ведь есть поэты, которыми растет народ, есть поэты, которыми он болеет, но есть и такой род поэтов, может быть, обреченный на самое глуxoe непонимание, такой род певцов скудного «общака судьбы», которым организм целеет и раны его заживляются.

Каким является это графоманство, при определенных условиях превращающееся в гениальность? «Свои колокольни» – опыт такого творчества. Задумывавшееся как эпическое, произведение это не согласилось на видовую ограниченность, и в трещинах так и не сложившейся материи повествования заколосилась драматическая многоголосица, зашипела лирическая раскаленная магма. Здесь разрабатывается стиль не поэтического «отрыва», не образного перенапряжения, не подъема над естеством языка, а боянного «откладывания» в песне русского речевого узора, естественных фраз, афористических форм (пословий) русской речи.

Из архаизирующей манеры вырабатывается мета-поэтический настрой, богатства которого, все разнообразие состояний на шкале которого еще не снилось и самому автору. Тем более что, как верно полагал Хайдеггер, поэт лишь почерпает из языка.

Поэт является соавтором народа, соавтором через тысячелетия перекликающихся с ним бо-янов и волхвов, уже тогда мычавших по-русски, уже тогда ворочавших языком по-нашему. Какая же это стилизация, если вдохновение именно так раскладывается в слове. Нет, это не стилизация – а уж скорее «графоманство», «непоэзия», неспособность или дерзкое нежелание поднять чей-то идеал «российского пиита». Да и можно ли поднимать этот идеал в век, когда задачей поэтов сделалось одно – опустить его как можно ниже, до и еще ниже уровня «трепа».

Не отрешение, не отбрасывание Феофана Прокоповича, Пушкина, Блока – а осторожное и бережное огибание их сбоку. Умный в гору не пойдет. Потечем русской речью не по мусорным оврагам «трепа» в сточные коммуникации – но вернемся по иным низинам культуры к уровню народного моря, к уровню былин, духовных стихов, песен… Я называю это море исконной русской литературой. Не потому, что она лучше Пушкина, и даже не потому, что она мать и кормилица всевозможных Пушкиных, а потому, что в этих исконных песнопениях – первозданная и неизбывная суть русской речи, неустаревающая по объему и направлению внутреннего звучания.

Язык должен быть не архаичен, но и не мо-дернистичен. Язык должен быть адекватен. Русскому народу нужно нечто вроде былины на адекватном языке, нужен протяженный, хваткий мировоззренческий жанр на основе хваткой, самосознающей, но и саможизненной речи.

Магически, на малых пространствах творчества, в виде усеченных и частных элементов его к этому требованию приближались многие русские поэты. Кто-то шел от фольклорной «стилизации», кто-то от абстрагирующего «свободного стиха» – но кому удалось воссоздать речь, свободную от пут предвзятой художественности да искусности, воссоздать язык, вольный собственной волею?

Возьмем хотя бы один аспект – ритмико-метрический, размерный. Что есть в этом отношении великая русская поэзия как не издевательство над естеством русского языка? Ни в одном «исконном» произведении вы не найдете подобной нескладицы:

Насбы – ломно – гона – челне;

Ины – епа – русна – прягали,

Други – едруж – ноу – пирали

Вглубьмо – щнывес – лывти– шине…

Или:

Дарна – прасный – дарслу – чайный,

Жизньза – чемты – мнеда – на?

Ильза – чемсу – дьбою – тайной

Тына – казньо – сужде – на?

Пушкин мог бы быть и великим гением «исконной» поэзии, чему много подтверждений (например, «Песни западных славян»). Но реально он стал творцом языка «верхней» культуры, то есть не культуры русского естества, русского дыхания и движения, а культуры текстов, как будто нарочно сочиненных для галопирующих танцев – полек-мазурок. Постепенно «барский» тип культуры отразился и в народном творчестве, как бы пародирующем этот тип в своих частушках или, скажем, в гениальном Комаринском:

Ахты – сукин – сынка – марин – скийму – жик!

Тыне – хочешь – старой – бары – неслу – жить!

Хорей здесь оправдан пляской и «судоргой» камаринского шалопая.

У многих поэтов «серебрянного века» тексты начинают обслуживать затейливые модернистские и авангардные ритмические запросы – это уже не кадриль, это ломаная пляска экспериментальной музыки, радикальной рок-музыки и джаза. Таковы Маяковский и Цветаева.

Хлебников ценен тем, как он смешивает в одной строфе «устойчивые» стихотворные размеры, отказываясь от иллюзии их естественной вкорененности в почве языка. Хлебников демонстративно сводит воедино речевое обезьянничанье разных поэтов. У него видно, что классическая поэзия не подлинная речь, а гримаса.

Mнe нужно, чтобы ударная строчка стиха выглядела как удачная пословица, чтобы стихотворение становилось средой для органического порождения таких строк. Любой же подлинный стих – это естественная фраза, жест, вздох, взрыд человека в одну из высших точек его жизни.

В «Своих колокольнях» я не многого достиг, но сдвиг в нужном направлении намечен. Не сюжетный эпос, а «поведанье», наблюдение за состояниями бытия в различных временных, пространственных, личностных и довольно безличных точках мира – таково жанровое определение. Это не поэзия, не совсем стихотворство даже – путь лежит через элементы свободного стиха, ритмической или просто акцентированной прозы (если она красива), путь лежит через дыхание человека, говорящего русским языком.

Склад речи и дыхание неразрывны. Поэзия может быть глубоко «письменной», но имеет ли она право выглядеть как перевод с иностранного языка? Если да, то на своей колокольне места поэзии нет.

Об авторе

Аверьянов Виталий Владимирович (р. 1973) – русский философ и писатель, общественный деятель, директор Института динамического консерватизма (ИДК). Доктор философских наук. Один из учредителей и заместитель председателя Изборского клуба.

Стихи и песни начал писать в отроческом возрасте. Первые концерты и публикации его поэтических произведений относятся к середине 90-х годов.

В 1998-1999 годах был главным редактором газеты «Православное книжное обозрение», затем главным редактором издательства Общества сохранения литературного наследия.

В 2001 году вступил в Союз писателей России.

С 1990-х годов выступает не только как политический мыслитель, но и как литературный критик и философ литературы. В течение нескольких лет сотрудничал в качестве составителя, автора вступительных статей и комментариев с издательством «Республика» над Собранием сочинений В.В. Розанова.

Активно публиковался как в академических, так и в популярных изданиях.

В 2005 году стал одним из учредителей Центра динамического консерватизма, наряду с А. Кобяковым основной автор и соредактор Русской доктрины – Сергиевского проекта. В 2006-2008 годах заместитель председателя Фонда «Русский предприниматель». В 2009 г. под его руководством учрежден Институт динамического консерватизма.

В 2012 году выступил одним из учредителей Избор-ского клуба.

Член Русского интеллектуального клуба.

Всего вышло 7 его авторских книг и более десятка коллективных монографий, в которых В. Аверьянов выступил как ведущий автор-составитель.

Лирические и эпические произведения Аверьянова до сих пор не были широко представлены в литературном мире. Некоторые из них публиковались в альманахе «Волшебная гора», в газете «Завтра», журнале «Изборский клуб» и других изданиях.

В 2003 году выходила малым тиражом аудио-кассета с песнями Виталия Аверьянова, а в 2016 году вышел mp-3 диск «25 песен» со студийными записями.

Со стихами, поэмами и песнями, равно как и с другими гранями творчества поэта, можно познакомиться на его персональном сайте averianov.net

1

Исполняется на мотив старой рекрутской песни, наиболее известной в варианте «Ты помнишь, милка дорогая…»

2

Строки из «Цветов зла» Шарля Бодлера, звучащие в переводе Эллиса следующим образом: Мы, извращенные, мы, поздние народы, / Ждем красоты иной, чем в девственные годы…

Content

Виталий Аверьянов
Со своих колоколен. Стихи. Песни. Эпос

Время сказителя (от автора)

I. Стихи и песни 2000-х годов

Про мои таланты (2016)

Пророчества (2000-2006)

Московское время

Апофатическая русь

Соколья

Пророчество Серафима

Победишь!

Из ничего (2002-2005)

Обморок

«Осень. Мудрость, вескость слова…»

Ничего

Способ

Моление

Судьба Чапая

Вторая японская

Странники (2005-2006)

«Однажды Царь на богомолье…»

Богоноша

Пророк в XX веке

Забытый сон (2007)

Эпиграммы и сатира (2000-2015)

Лекция

Абъекция

Маленькие муки

Второе письмо ста деятелей российской культуры

Россия Украине

Гешефт поэта

Об эмиграции новой волны

II. Стихи и песни 90-х годов

Мамонт колокольный (1992-1994)

Пора

Начальник

Оборотень

«Ах ты Русь, божья тварь…»

Невыдуманное

«Огни заупокойных свеч…»

«Выходи ты по росе, девица…»

Жар-птица

Про Святую Русь

Зверь-мамонт

Волчье Евангелие (1995)

«Я не мир принес, ребятушки…»

Тоска февральская

Серые волки

Певец и судьба

Гусельки

«Как-то я иду гуляючи…»

Пытатель

Обещание

«Любите проклинающих и бьющих вас…»

Москва – Волга (1995)

«Дразнит ноздри запах юга…»

«Волчицу с русою косою…»

«Но очи ищут очи…»

«По плодам их, по плодам их…»

Бороденка

Уголок

Москва – Волга

За пазухой Христа (1994-1998)

«Который год за пазухой Христа…»

Про Хлебникова

«Тупое русское начальство…»

«Эх, Москва моя в Покрове…»

Миф о Зеленом Кундалини

«Крещенья клещи отвалились…»

«Годами стоять на молитовке…»

Око очей

Про Несвятую Русь

III. Произведения разных лет

Из ранней лирики (1991-1992)

«Сверкают Франции мгновенья…»

Надмирность

Росия – Ливия

«Нам снятся сны…»

Терем

«Эх, куда же вы ушли…»

«Читал судьбу – писал стихи…»

Волк духа

«Есть правда выше чар…»

Опыты черностишия

Черно-белый этюд

«Неутомима жизни канитель…»

«Серые прахи с ног отряхивая…»

Вольный палиндромон

Жаль

«Если бы ты была вином…»

«Если бы ты была вином…»

«У миленочки моей…»

«В те годы я разлукой был увенчан…»

Радуга

«Я тайну разгадал одну…»

IV. Эпос

Эпическая хроника (1994-2010)

Свои колокольни (поведанье) (1996))

Два затмения (малое поведанье) (1997)

Свидание со Христом (1999)

Преображение господне (евангельское поведанье) (1999)

Приложение О своих колокольнях (1996)

Об авторе

1