Станислав Тимофеевич Романовский

Башня над Камой

Глава первая. Кот Веденей

В обед, когда из-за духоты все окна в доме были открыты, прилетел толстый голубь, сел на подоконник и принялся ворковать басом, не упуская из вида кота Веденея, который заметно оживился при его появлении.

Хозяева — шестиклассница Галя и её отец Александр Николаевич — сидели за столом и пили холодное, из погреба, молоко. Как только прилетел голубь, они замерли и, не шевелясь, слушали его музыку.

— За душу берёт, — шёпотом признался отец. И повысил голос: — Откуда ты такой голосистый взялся?

— Из дальних стра-аан! — счастливо протянула Галя.

— Из дальних? — усомнился отец. — По-моему, он по-русски поёт.

— На голубином русском языке? — спросила девочка. — О чём он поёт?

Отец ответил:

— Весть какая-то будет.

Бочком, не прерывая песни, голубь подвигался вдоль подоконника к столу, что стоял в простенке между окнами. Вот он только-только собрался перепорхнуть на столешницу, на хлебные крошки, как кот Веденей прыгнул на птицу. От испуга или по нечаянной храбрости голубь захлопал крыльями, угодил по носу коту Веденею и сбил его с прыжка.

Мяк!.. — Кот ударился об пол, посмотрел на подоконник, где голубя уже не было и дрожало одно сизое пёрышко, тоскливо зевнул и, прося пожалеть, стал тереться о Галины ноги.

— Тебя не кормят, что ли, Веденей? — выговаривал Александр Николаевич. — Завидущие твои глаза.

Кот мурлыкал всё звонче, и в мурлыкании слышалась просьба отпустить ему грехи.

Хозяин, добрея, объяснял:

— Твоё дело мышей ловить, а не на голубей зариться. Худой ты. Избегался весь. И в кого такой уродился?

Действительно, Веденей был тощим существом, словно не кот в годах, а котёнок на выросте, и шуба на нём, если не считать коричневых полос, была неопределённого цвета. Он тщился понять: что, в конце-то концов, надобно этим людям?

Сами-то они знают?

Девочка посадила его на колени. Кот подогнул лапы, зажмурил глаза. Она гладила его и приговаривала:

— Полосатенький ты мой! В тельняшке… Боцманом был… на пиратском корабле… Пил ром, сколько душе угодно…

— В море, — строго напомнил отец, — сухой закон.

Всю свою взрослую жизнь отец плавал по Каме на совхозном катере «Орион» и, как и все камские речники, считал себя моряком. Это Гале было понятно, и, будь она капитаном «Ориона», она звала бы себя морячкой: Кама — чем не море?

А Веденея она котёнком нашла в овраге на снегу, выходила, вырастила и придумала, что это — не рядовой кот, каких миллионы на планете Земля, а боцман разбойного брига, что немало повидал на своём веку. За прегрешения был обращён в кота и отправлен ловить мышей в Прикамье.

— Папочка, — сказала она с нежностью, — ты не сердись на меня. Кот Веденей — не заслуженный моряк. Он — обыкновенный пират…

— Тут я — пас, — рассмеялся отец. — За версту видно: пират. Раньше я понять не мог, откуда у него такие выходки? На голубя прыгнул. А голубь больше его…

Девочка проговорила загадочно:

— А я знаю, какую весть голубь принёс.

— Какую?

— Сказать?

— Скажи.

— Сказать?

— Скажи! Не томи душу!

— Не томить?

Не сводя глаз с отца, Галя с торжеством провозгласила:

— Кино привезут! — И огорчилась: — Не этого ждёшь?

— Не этого…

— А чего?

Отец помялся и выговорил:

— Гостья должна быть.

— Да?..

— Я тебя с ней познакомлю.

Галя поставила кота Веденея на пол и молча вышла из дому. Отец спросил вдогонку:

— Ты куда?

— По орехи.

— Они не поспели…

Не оглядываясь, девочка шла прочь от дома. Дом их на окраине деревни Котловки выходил крыльцом в заброшенный сад. Сейчас до созревания плодов было далеко, и они походили больше на ягоды, чем на яблоки. Из сада тянуло яблоневым жаром, и жар этот опалил глаза девочке. Слёзы сразу прихлынули к векам и обожгли их. Какое-то время ничего не видя, не узнавая знакомых яблонь, Галя бежала по тропинке в сторону зелёной горы по имени Котловская шишка.

Гора эта — вся в орешинах — снабжала орехами все деревни в округе.

«Да бережёт белкам, барсукам, бурундукам, — бывало, говаривала мама. — Да на развод оставляет. Придут внуки по орехи, и им хватит. Не хватит, так останется».

А как мама умела готовить орехи! Калёные, они не боялись порчи, всю зиму кормили семью и были слаще сахара.

Когда это было-то?

Да и было ли?

Было. При маме.

Мама умерла в марте, когда Галя ходила в школу — в первый класс. Девочка думала, что мама ушла не навсегда, она ещё придёт — в белой шали — и голосом, хрипловатым с мороза и всё-таки певучим, скажет:

«Здравствуй, доченька-аа! Давно мы не виделись».

Однажды Галя с отцом была на рынке в городе Елабуге и со спины увидела маму — высокую женщину в белой шали. Девочка пошла за ней.

«Мама, обернись», — просила она мысленно, а потом и вслух: «Это я — Галя».

Женщина уходила, не оборачиваясь, и Галя стала отставать. Тогда, чтобы накопить немного сил, девочка села на бровку тротуара, отдышалась, встала, побежала, обогнала женщину в белой шали и, убедившись, что это не мама, а пожилая женщина в очках, всё-таки хотела её о чём-то спросить, но не спросила и отошла в сторону.

Впоследствии Галя встречала других женщин в белых шалях и, понимая, что чуда не произойдёт, позволяла себе немного пройти за ними.

Первое время отец говорил:

«Останусь бобылём. Нам такой мамы больше не найти».

Но годы шли, и отец стал поговаривать, что в доме нужна хозяйка и такая хозяйка у него на примете есть.

А сегодня он прямо сказал:

«Я тебя с ней познакомлю».

И обида — садень по-деревенски, от слова саднить, болеть — сдавила Гале горлышко.

Она шла по тропинке, пробитой в склоне Котловской шишки, и орешины, пока без орехов, обступили её. На пригревке девочка легла и прижалась к земле.

Сквозь платье, сквозь траву Галя слышала тепло. Земля не успела да и не захотела отдать его за ночь и сберегла для такого вот случая.

Близко перед собой Галя увидела змеиную головку и не испугалась, потому что головка прикрыла глаза веками, а век у змей не бывает — бывают они у ящериц. Галя протянула руку, чтобы погладить ящерицу по пластинчатой спине, но та мгновенно скрылась в траве, и Галина рука укололась о плеть ежевики. Плеть уходила вверх по склону горы, туда, где в небе паслось стадо облаков, и солнце — пастух златоглавый — пасло их без кнута. Тени облаков бродили по горе, и за ними тут же вспыхивал свет.

Галя подёргала плеть ежевики, длинную, как телефонный провод. Тот конец провода там, у облаков, отозвался шуршанием. Шуршание усилилось, и прежде чем девочка успела подумать, кто это там такой шумный, из травы вышел кот Веденей с мышью в зубах.

Он положил добычу перед хозяйкой и, облизываясь, глядел на девочку жёлтыми преданными глазами.

«Отрываю от сердца — тебе отдаю, — говорил кот всем своим видом. — Не зря твой отец меня ругал, что мышей худо ловлю, а всё больше по голубям да по голубям… Суди сама: разговор пошёл на пользу».

Галя успела увидеть кровь на светлом брюхе мыши и, завизжав от страха и отвращения, убежала.

А потом ей стало смешно.

Она шла, размахивала руками и мысленно разговаривала с котом, которого рядом не замечалось:

«Ну и подарочек ты мне подсудобил, кот Веденей! Я не спорю: ты — отличный товарищ. Но не всё, что есть, в люди несть».

Девочка вышла из орешника и зажмурилась от Камы, от её огненных искр и от ветра. Река текла перед ней, а справа, в котловине, среди помёрзших садов, запала деревня Котловка. Над ней возвышался каменный куб с куполом — церковь Ильи-пророка, похожая на ханскую усыпальницу. От неё далеко пахло сырыми камнями и зерном, потому что много лет церковь эта была зернохранилищем. Галя сразу же уловила этот запах и увидела за церковью на Каме огромную баржу, а рядом с ней — отцовский катер «Орион».

Катер выпустил пар из трубы и загудел: у-уу-ууу!..

— Чего это он? — удивилась Галя. — Куда? Зачем?

А катер подумал-подумал, опять выпустил пар из трубы-папиросины и прогудел отчаянней и громче: у-уу-ууу! У-уу-ууу!..

«Ух! Уух! — эхом ответила ему Котловская шишка».

И стало тихо-тихо.

Так тихо, что Галя услышала, как у неё стучат жилки на висках.

«Может быть, с отцом что случилось? — подумала она. — А я тут прохлаждаюсь».

Девочка поспешила к пристани.

Позади неё в траве слышалось шуршание.

Это был кот Веденей.

Глава вторая. «Справа по борту!»

Трап с катера немного не доставал до берега. Галя легко перепрыгнула полоску воды, взбежала по скрипучим ступеням на борт и услышала позади себя жалобное мяуканье: «Мяу-а-ууу!»

Кот Веденей ходил по берегу туда-сюда, нюхал воду, трогал её и отдёргивал лапу: холодна-аа…

— Ах ты, лапонька!

Она вернулась и с котом Веденеем на руках поднялась на катер.

Отца в капитанской рубке не было. На палубе сидели женщины, русские и татарки, и среди них Галя узнала бабушку Матрёну с маленьким мальчиком на коленях. Бабушка первая поздоровалась:

— Здравствуй-ко, Галина! Ты кота-то кому повезёшь?

— Его?..

— Ну.

— Никому, наверное, — смешалась Галя под взглядами многих женщин. — Так… Покатаю его… А папа где?

— Машину чинит, — пропела бабушка Матрёна и, когда Галя уходила, уважительно сказала про неё: — Капитанская дочка.

Голос отца глухо, как из подземелья, доносился из недр катера. Одной рукой придерживая кота Веденея, а другой держась за поручень, Галя долго спускалась в машинное отделение.

Отец, голый до пояса, с ладонями в масле, будто в перчатках, обрадовался:

— Кто это к нам пожаловал? Сам Веденей. Вот кого не ждали, дак не ждали-ии…

— Он сам за мной прибежал, — сказала Галя.

— Морская душа, — похвалил отец. — Знает, за кем и куда бежать. Пассажир он не тяжёлый. Без груза. Корабль из-за него не потонет. Мы, дочка, баржу с овцами в Челны поведём. А обратно привезём грузовую машину. Директор совхоза распорядился. Вот он — голубь-то! — какую весть подавал…

— Папа, — спросила Галя, — это ты мне гудел? Меня звал?

— А кого же ещё? У меня больше никого нет…

Он нажал на железину, и внутри мотора, в сплетении медных жил, застучало сердце.

Да не одно!

Шерсть на коте поднялась дыбом, а глаза округлились от ужаса. Он вырвался из рук хозяйки, метнулся вверх по лестнице и исчез.

— Ничего. Привыкнет, — сказал отец. — Я тоже сперва боялся.

А сердца в моторе стучали всё веселее, и, послушав их, капитан прокричал:

— Отчаливаем!

Наверху он с весёлым грохотом втянул трап на палубу и шуткой объявил бабушке:

— Матрёна Петровна, поехали по брёвны!

— По брёвны? Нынче брёвны не в цене-ее, — запела бабушка. — Вон их сколько по Каме плывёт. Я по персидский ковёр еду!

— Мы не в Персию идём, а в Челны, — напомнил отец. — Откуда там персидские-то ковры?

За бабушку Матрёну ответила молодая женщина с бирюзовыми серьгами в ушах:

— Поискать — найдутся.

Гале показалось, что её отец и эта женщина, которую она видит впервые, давно знакомы. Тревожное предчувствие сжало сердце девочки.

— Поищем! — пообещал отец.

А женщина тряхнула бирюзовыми серьгами и, глядя на Галю, улыбнулась:

— Кто ищет — тот всегда найдёт.

— В песне-то конечно, — подтвердил отец, вместе с Галей прошёл в рубку и встал за штурвал.

Катер задрожал всем телом, поутих и как-то сразу без особых усилий пошёл на открытую воду и повёл «под ручку» огромную баржу, притороченную к левому борту. Под днищем катера клубилась вода пополам с песком.

И берег с деревней Котловкой в помёрзших садах, с каменным кубом церкви Ильи-пророка, похожей на ханскую усыпальницу, с зелёной Котловской шишкой, на темени которой отдыхали облака, накренился и поплыл невесть куда от Гали.

Ворочая штурвалом, отец нагнулся и, щекоча молочным дыханием щёку дочери, сказал:

— Веденей-то сбежал!

— Что ты?..

— Не «что ты», а сбежал.

И кивнул на берег.

По берегу у самой воды мчался кот Веденей, хвост трубой, и всем своим видом просил: «Возьмите меня!»

Обеими руками Галя схватила руку отца:

— Папочка, притормози! Возьмём его!..

— Бесполезно.

— Почему?..

— Он же не моряк, а сухопутная душа: с корабля сбежал.

Глаза у отца смеялись, а Галя надула губы.

— Может, он на самом деле пират, — рассуждал отец. — Не на море, а на суше. Бывают ведь такие?

Девочка молчала.

Молчал и отец. Голый до пояса, расставив босые ноги, он перебирал рукояти штурвала, и в нестерпимо синих глазах капитана плескалось море.

— Постой-ка, дочка, — сказал он озабоченно. — Мотор мне опять не нравится! Подержи штурвал, а я спущусь в машинное отделение. По Каме судов пока не видать… — И прежде чем уходить, объяснил: — Я почему Веденея не взял? Боялся: тормозну — мотор совсем заглохнет.

Галя осталась одна в рубке напротив штурвального колеса. Она не в первый раз бралась за его рукояти. Их растресканное глянцевое дерево вспомнило руки девочки и сказало: «Вас я буду слушаться».

Корабль, как, бывало, учил отец, шёл прямо на створы — на два далёких белых щита с чёрными полосами, что показывали верное направление. За стёклами рубки плыли берега: правый — в горах и оврагах, левый — в лугах и лесах, повитых туманом. С широкой распашной воды ветер бил в лицо девочки, путал волосы и высекал весёлые слёзы…

И Гале хотелось петь!

Вот только какую песню подобрать? Сразу и не придумаешь.

Волны лоснились под ветром, как пласты чернозёма под плугом, и Кама походила на вспаханную ниву.

Из-за поворота реки справа по борту выплыл трёхпалубный теплоход, как белый город, в котором Галя никогда не была, и девочка засмотрелась на него.

А потом спохватилась: створов не видно! Куда теперь плыть-то?

Теплоход загудел вопрошающе: «Как будем расходиться-яя-яяя?»

Галя схватила флаг, развернула его и с правого борта над ревущей водой трижды взмахнула красным полотнищем.

Это значило: «Обхожу вас правым бортом».

В ответ с теплохода девочке также трижды махнули красным флагом: «Сигнал принят».

А дальше-то что?

Теплоход приближался с непостижимой быстротой. Лицо Гали покрылось каплями пота. Чтобы избежать столкновения, она изо всех сил крутила влево штурвальное колесо. Оно сразу стало тяжёлым и не поддавалось. Галя наваливалась на него лёгоньким телом и уговаривала:

— Ну, миленькое! Ну, пожалуйста! Ещё разик!.. И штурвал, слава богу, пошёл, закрутился, завертелся. Штурвал-то вертелся, а катер, не колыхнувшись, по-прежнему плыл прямо на теплоход.

Быть беде!

От страха Галя закрыла глаза. Когда она их открыла, катер с баржой «под ручку» сами собой поворачивались налево и перегородили всю Каму.

Теплоход замедлил скорость и отчаянно загудел: у-уу-ууу! У-уу-ууу!..

«Ух! Уух! — ответила ему эхом Котловская шишка. — Ууух!..»

Камский бас, как гром из облаков, пророкотал в мегафон с теплохода:

— Капитан «Ориона»! Что с вами?

И стало тихо-тихо.

Быстро-быстро (откуда силы взялись?) Галя крутила вправо штурвальное колесо, чтобы освободить дорогу теплоходу. Опять катер «Орион» не обратил на её усилия никакого внимания и задумчиво плыл поперёк Камы. После заминки, когда девочка бросила штурвал, катер и баржа с неожиданным проворством развернулись направо.

И опять перегородили всю Каму.

В рубку вбежал отец, положил руки свои поверх рук дочери, плавно повернул штурвальное колесо, и катер выровнялся и покорно пошёл на створы.

— Вот и всё, — сказал отец. — А вы ревели.

Когда теплоход проплывал мимо, оттуда в мегафон опять пророкотал знакомый камский бас:

— Закусывать надо!

— «Закусывать надо», — обиделся отец. — У кого что болит, тот про то и говорит. Мы на корабле вообще не пьём. Да и на суше не балуемся.

Тяжёлые замасленные руки отца лежали на руках Гали, и она слышала, как в нём стучит сердце, так же часто, как у неё самой.

Ей стало жалко отца, и, жалеючи, она попросила:

— Ты не расстраивайся.

— Разве я расстроился?

— Есть маленько.

— Почему?

— У тебя сердце сильно стучит.

— Слышно?

— Слышно.

— Услышала! Чуткая…

Он рассмеялся, поцеловал дочь в темечко и похвалил:

— Какие у тебя волосы хорошие! Как шёлк.

— Я их дождевой водой с ромашкой мою.

— Мне бы хоть раз вымыла.

— Вымою.

— А я не я буду, если из тебя моряка не сделаю! Корабль, как по струнке, поведёшь. Дно с закрытыми глазами будешь чуять. До одного фута под килем!

— Что ты?..

— Не сразу, конечно. Со временем. Мой помощник со шкипером в город уехали. Вот нам с тобой и приходится за них отдуваться. — И велел отец-капитан: — Доченька, сходи узнай, как там настроение у пассажиров. Шибко они перепугались или нет? Заодно и овец проведай. Присмотри за ними. Давай уж моряцкую лямку тяни до конца.

— Буду.

Галя вышла на палубу, где в окружении женщин бабушка Матрёна держала на коленях мальчика лет шести и приговаривала:

— Ласкун какой! Зубы у меня проверят. У меня своих четыре зуба. Эти — железны.

— Они лучше-ее, — тянул малыш. — Они блестят.

— Чем они лучше-то? — спрашивала бабушка Матрёна. — Не болят только что. А так в грозу боюсь: какую-нибудь молнию да притянут. Прямо в рот залетит.

Женщины смеялись, а малыш, радуясь такой бабушке-говорунье, трогал её за уши и за волосы.

— Ласкун какой! За волосы меня дёргат, — докладывала обществу бабушка Матрёна. — Не верит, что у меня свои волосы. Думает: парик. Я говорю: «Дёрни сильней! Ну, подёргай за концы! Только не с корнями…» Дёргат.

Все смеялись, а бабушка Матрёна воодушевлялась:

— Я такого-то внучка взяла бы! Ох, я бы тебя и любила-аа! А я слыхала: в Челнах родная бабушка отказалась водиться…

Женщины ахали, осудительно качали головами.

А бабушка Матрёна рассказывала:

— У меня крыса жила. Микки звать. Так-то она ничего. Но везде лазит. По постели. По столу. Я подумала: «Надо бы её кому-нибудь отдать». Вышла на улицу и спрашиваю:

«Ребятишки! Вам надо крысу?»

«Ой, баушка, как ещё надо-то!»

«Вот берите. Она ничего худого не сделает. Но шустрая! Лазит везде».

«А имя-то у неё есть?»

«Имя есть: Микки звать».

Радости-то сколько было у ребятишек! Нынче я её проведала. Она загордилася: меня не признаёт.

Женщина с бирюзовыми серьгами спросила:

— Это, наверное, морская свинка была?

— Она, — согласилась бабушка Матрёна. — Мне её в Челнах дали по знакомству. Говорят: «Свинка морская». Я смотрю: на свинку вроде не походит. Только что белая.

С воды потянуло сыростью, и бабушка Матрёна наказала малышу:

— Шапку удевай!

Сама натянула на голову малыша пуховую шапочку с длинными ушками и пропела:

— Ласкун какой! В шапке-то ты как заинька. Только что уши опущены. Дак, он, поди, тоже их опускает, когда холодно. Заинька-то!

В сторонке Галя послушала разговоры, поулыбалась и, никем не замеченная перешла на баржу, что пеньковым тросом была привязана к кнехтам катера.

Баржа выглядела островом из железа с ямой посредине. На дне ямы грудилось стадо овец. Они поглядывали наверх, где белело небо и по краю пропасти, громыхая железом, ходила Галя. В глазах животных не было ни горя, ни радости, одно ожидание: «Что-то будет?»

Девочка попыталась запомнить их, но животные походили друг на друга, не запоминались, кроме барана с закрученными в кольца рогами, который сказал ей с вызовом: «Ме-ее!»

В душе Галя старалась вызвать жалость к пленницам, но из железной ямы пахло аммиаком, и девочка отошла на корму и села в копну прошлогоднего сена.

Низко над Камой между тучами прорезалась заря. Тонкой восточной стрелой она насквозь прожигала небо и, раскаляясь добела и остывая докрасна, туманясь, летела дальше на запад. Этот резкий скифский закат тревогой отозвался в душе девочки. Она зарылась в сено и уловила в нём запахи дикой рябинки, таволги и василька.

— Васильки ещё пахнут, — удивилась она. — Зиму пролежали в сене. Мы с мамой ходили по васильки…

Припоминания себя маленькой смежали ей веки, и девочка крепко заснула.

Глава третья. Ау!

Ближе к полуночи ей приснился кот Веденей. Он попросил разрешения курить. Так и сказал: «Курить можно?»

Галя не очень удивилась, почему он свободно говорит по-русски. Только напомнила:

«Ты же не куришь».

Кот Веденей пожал плечами, закурил сигару, похвалил её:

«Гаванская».

И с укором выговорил:

«Где ваше достоинство?»

«Чего?..»

«Вас оскорбляют. На вас клевещут. Вам кричат несусветную ложь: «Капитан «Ориона»! Закусывать надо!» Вы же в рот не берёте спиртного!»

«Нет, конечно», — подтвердила Галя.

«Тогда почему снесли оскорбление?»

Девочка пробормотала виновато:

«Что надо было делать?»

«Идти на абордаж! — рявкнул кот Веденей, и глаза его загорелись жёлтым боевым огнём. Пеплом сигары он начертил на полу план сражения: — Сначала — борт в борт. Потом в ход багры. На катере «Орион» их два — лесосплавной и противопожарный. Даёшь лайнер! В трюме и буфете выставить охрану: там запасы рома и провианта. На лайнере поднять наш флаг: череп и скрещенные кости. К пассажирам — строго индивидуальный подход. Красивых женщин — в жёны пиратам. Труху — за борт или на реи. Только и забот! Разве это было так трудно?»

«Но у меня нет опыта, — оправдывалась Галя. — Я не умею… К тому же… Зачем обязательно нападать? Вот сегодня вы напали на беззащитного голубя…»

Шерсть на коте Веденее встала дыбом.

«Без-за-щит-но-го? — прошипел он. — Ха-ха! Этот «беззащитный» спит, а кому хочешь глаз выклюет. Ему мы когда-то сбывали товар, и он нагло обсчитывал нас. Вдобавок голубок приторговывал рабами».

«И вы небось приторговывали?» — прошептала Галя.

«Никогда! Во-первых, хлопотно. Надо везти живой товар из Африки в Америку, а это, знаете ли, на любителя. Я не мог! Я не выносил стонов бедных рабов и, положа лапу на сердце, жалел их».

«Так вы были добрым пиратом?» — обрадовалась девочка.

«Не скажите, — охладил её кот Веденей. — Однажды я вздёрнул на рее испанского священника за то, что он отказался обвенчать меня с очаровательной гречанкой и заодно тут же на палубе отпустить мне грехи. А сейчас я всё чаще начинаю думать… Может быть, он не понял, чего я от него хочу? Ведь бедняга не знал английского языка».

«Вы знаете английский? — с уважением спросила девочка. — Вы — настоящий англичанин?»

Кот Веденей откусил конец сигары и выплюнул его.

«Англичанин корсиканского происхождения, — сказал он. — А почему моя родословная вас интересует?»

«Ну… мы с вами… не совсем чужие…» — напомнила Галя.

«Да? — кот Веденей грустно усмехнулся. — А благодарность? Подарок мог вам не понравиться. Но дама из общества должна уметь скрывать свои чувства. Нельзя же так, извините, визжать. Вы могли бы мне сказать: «Благодарю вас за усердие». И я был бы счастлив».

Девочка покаянно пообещала:

«Я вас всегда буду благодарить за такие поступки».

«Ну, это мы ещё посмотрим».

И кот Веденей окутался облаком сигарного дыма. Галя спросила:

«Вам нравится у нас в России?»

«Летом».

«А зимой?»

«Гм. Зимой… Вопрос — в лоб. Снег — это очень красиво, но о-оочень холодно! Если бы не русская печь, я бы совсем пал духом. Кстати, вы не помните фамилию изобретателя русской печи? Если он жив, я бы не поскупился на подарки».

«Я не знаю, и, наверное, никто не знает. Изобретателей было много, — сказала девочка. — У вас такая шуба! Неужели она не греет?»

Кот Веденей прикусил сигару и, морщась от дыма и от печали своего положения, передними лапами потряс на себе полосатую шубу, отчего пыль поднялась столбом.

«Видали? — сказал он с лютой тоской. — Я из неё не вылезаю всю жизнь. А так хочется приодеться!»

«Мне тоже», — призналась девочка.

«В восемнадцатом веке я ходил в бархате. В атласе. В брюссельских кружевах! В брабантских манжетах! — распалялся кот Веденей. — Я пил ямайский ром. Я-май-ский! Это был напиток… Ха-ха! Сейчас я должен притворяться, что обожаю валерианку. Между прочим, я её терпеть не могу!»

Как только он сделал паузу, Галя спросила:

«Скажите, какой век лучше — восемнадцатый или двадцатый?»

Кот Веденей поперхнулся дымом, вынул сигару изо рта и, унимая дрожь в лапах, пообещал:

«Сейчас».

«Я не жила в восемнадцатом веке…»

«Понимаю, понимаю».

«А вы жили?»

«Жил, — кивнул кот Веденей. — И что? Двадцатый век ещё не кончился! Не спешите убегать из него. Вернёмся к нашему разговору в первых числах января двадцать первого века. Благо ждать осталось не так уж долго».

Баржу тряхнуло, и девочка проснулась. Какое-то время, не открывая глаз, она ждала продолжения сна, а его не было.

Надо было обязательно спросить у кота настоящее имя! Постеснялась…

Пытаясь согреться, девочка зарывалась в сено и вдруг вспомнила, где она.

Через баржу валом валил туман, как дым, когда печь топят соломой, и девочка закашлялась. Катера «Орион» не было, а на кнехтах, обвив их чугунные шеи, качался обрывок пенькового троса.

Что случилось-то?

По-видимому, трос перетёрся, и ночью, в тумане, капитан не вдруг обнаружил, что ведёт один катер, без баржи. Сейчас отец спохватится, вернётся по курсу и найдёт Галю. «Орион» где-то здесь, рядом. Не мог же он уплыть на край света?

Галя сложила ладошки рупором и крикнула:

— Папа-аа! Папочка-аа-ааа…

Туман погасил её крик, как ветер пламечко свечи.

Над головой между клубами тумана открылся просвет, как чёрное озеро, и в нём плавали две звезды — белая и голубая. Никогда прежде Галя не видела таких блестящих звёзд. Откуда они?

Просвет затянуло туманом, и звёзды погасли.

Она не собиралась плакать, но слёзы, обгоняя друг друга, очень горячие, текли по щекам, и девочка, сморкаясь и постанывая, плакала всласть, оттого что всё хорошее в её жизни всегда кончается вот так.

А всегда ли?

Отчего она не может знать, что с ней будет через час, через день, через год, хотя как будто всё наперёд известно?

Галя зарылась в сено и лежала, прислушиваясь. Течение влекло баржу невесть куда. Днищем она цеплялась за галечник и от кормы до носа гремела, как железный бубен. Заблеяли овцы на разные голоса, и среди них выделялся рёв барана.

«Присмотри за ними, — вспомнила Галя наказ капитана. — Давай уж моряцкую лямку тяни до конца».

Нехотя она вылезла из сенной копны и всю её покидала в яму, на дне которой ревели овцы.

— Ешьте, ешьте, — говорила им Галя. — Голод — не тётка. На печь от него не залезешь.

Овцы хрустели стеблями, и Галя попыталась разглядеть их, но ничего не увидела в яме, пахнущей аммиаком и овчинами.

Лёгкие покалывало ледяным туманом, оттого что девочка когда-то болела воспалением лёгких, и она вспомнила свой сон и тёплую печь у себя дома в деревне Котловке.

В темноте показался подвижный огонь.

— Папочка! — закричала Галя. — Я тебя вижу! Я зде-еесь!..

Она сразу охрипла и подумала, что сорвала голос.

Огонь приближался, разгорался, расплывался радужинами. Боясь, что катер столкнётся с баржей и что к ней — к Гале! — никогда не вернётся голос, и радуясь, что всё обошлось благополучно и сейчас отец примет её на руки, девочка прыгала на месте, отчего железо гремело, производя предупреждающий грохот.

И шептала девочка счастливо и протяжно:

— Я здесь, капита-аан!

Радужины разворачивались строем, пузырились одна над другой, колыхались, словно медузы, и Галя догадалась, что не отцовский катер, а большой теплоход проплывает рядом.

— Люди-ии-иии! — закричала она обретённым от отчаяния голосом.

Было слышно, как работают двигатели, как теплоход дышит. Пахло щами и масляной краской.

— Я зде-ее-ееесь!

На теплоходе зажигались прожектора. Они высвечивали ноздреватую толщу тумана, ощупывали её короткими лучами. Их свет удалялся вместе с шумом двигателей, пока не погас совсем.

В этот полночный час Кама замерла, и все суда, какие были на ней, большие и малые, от судоходных истоков и до устья зажгли огни, прижались к берегам, пережидая туман, и, жалуясь на него, подавали голоса. Приплёскивая на стрежне вместе с рыбами, вода бежала вольно и яростно: никто не мешал ей отдышаться и поразмяться на свободе, как в былые времена.

Течением баржу стащило с галечной отмели, и теперь она тихо плыла в неизведанное среди запаха нефти. Наверное, недалеко на берегу были нефтяные вышки или баки с горючим. Потянуло чайным запахом костра, и от него сжалось сердце: рыбацких костров в Галиной жизни было немало. Время от времени девочка кричала:

— Люди-ии… Я зде-еесь…

Галя прислушивалась к плеску вольной воды и думала об отце. Где он сейчас?

Он только что стоял за штурвалом, голый до пояса, широко расставив босые ноги. От него всегда пахло чистым промытым телом, потому что на дню отец купался несколько раз, и за лето с него, как и с Гали, сходило не меньше двух загаров, пока не устанавливался самый прочный — третий загар, что держался всю зиму до ранней весны, и если зимой лицом уткнуться в отца, то можно уловить запах лета.

«Папа, где ты?» — мысленно позвала его Галя.

Воспоминания одно ярче другого нахлынули на неё, и она про себя продолжила беседу с отцом:

«Помнишь, как ты учил меня плавать? Я боялась воды, и ты меня спрашивал:

«Ты живёшь у Камы?»

«Да».

«Ты Каму любишь?»

«Да».

«Так чего же ты её боишься? Любимых любят, а не боятся. Пойдём, будем плавать сперва на мели по дну руками, а там видно будет…»

А потом, когда я училась в четвёртом классе, мы вместе переплывали Каму, и ты всю дорогу рассказывал мне сказку за сказкой, как маленькой, чтобы я не боялась глубины и не думала о ней. Мы переплыли на тот берег, отлежались на горячем песке, отогрелись, отдышались, и от радости за меня ты на руках прошёлся колесом по берегу! Какой ты хороший, папа! Тогда я поняла, что теперь я ни за что не утону, какие бы волны не обрушились на меня… Милый, где ты?»

Рядом на воде кто-то приглушённо выругался:

— Тихо ты, дьявол! Не греми вёслами.

— Девчонка кричала. Не слыхал?

— Нет.

— А я слыхал… Может, тонет кто?

— Откуда? Выбирай сеть… Попало маленько рыбёшки?

— Не видать.

— Не глаза разувай, а руками шарь! Что у тебя руки как крюки?

Голоса были недобрые, и девочка затаилась. Во тьме шла иная — воровская — жизнь: браконьеры ловили рыбу запретными снастями. Нельзя звать этих людей на помощь. Никак нельзя.

Один из них задел веслом о борт баржи. Баржа зазвенела. Овцы, молчавшие дотоле, заревели.

А Галя затопала и, зажав нос, закричала басом:

— Отца позову!

— Помешали, — метался внизу перепуганный голос.

Лодка вслепую рванулась прочь от баржи, и долго было слышно, как трещит мотор. Видать, браконьеры не могли сообразить, куда ехать.

Галя про себя пережила происшедшее, и ей стало жарко.

«Может, мне не стоило кричать? — думала она. — Без меня бы всё обошлось. Хорошо, что они ничего не поняли».

Туман слабел, а течение усилилось. С хрустом подминая под себя тальники, баржа протаранила носом пологий берег и остановилась. Стало слышно, как за кормой, завиваясь воронками, булькает вода. И сразу запахло зеленью, окроплённой росой.

В тальниках защёлкал соловей: сначала однозвучно, прислушиваясь к себе и миру, а потом всё разнообразнее и звонче, так, как никому не спеть, кроме него одного. Галя представила себе рыжую, не по голосу крошечную птицу-соловушку, что сидит на самой нижней ветке над весенней грязью и пульсирует всем тельцем, готовая, кажется, без сожаления умереть ради песни своей, но прежде допеть её до конца, до последнего коленца.

Соловушка, соловушка! Весёлая головушка.

Весёлая…

Есть татарское поверье о ветке, на которой поёт соловей. Если её сорвать и подарить любому человеку, он станет добрее. Галя вспомнила это поверье, выпрямилась и повела плечами. Надо только не ошибиться и сорвать ту самую ветку — соловьиную, а не какую другую, и тогда… О, если бы было светло, она не ошиблась бы, наломала бы много соловьиных ветвей и раздарила бы их всем людям! Ни одного человека не обнесла бы — и самого доброго, и самого злого.

От собственного великодушия ей стало хорошо, покойно. Вот только хватит ли соловьиных ветвей на всех? Народу-то на Земле вон сколько.

«Не хватит, так останется», — вспомнила Галя слова мамы своей и со взрослой печалью повторила их вслух:

— Не хватит, так останется.

Глава четвёртая. Галим и Василий

Соловей утих, и стало слышно, как внизу за грядой тумана потрескивает костёр. В пещере, вырытой в черноте его пламенем, колыхались тени и слышались мальчишеские голоса.

По обрывку троса, свисающему с кнехтов, девочка на руках спустилась на берег, и её окатил крупный проливень — роса, что таилась в ветвях.

Раздвигая ветви, сгруженные влагой, девочка пробиралась на огонь. Глина налипала на ноги, отчего поверх резиновых сапожек образовались глиняные сапожища. На слух было похоже, что идёт великан, и дети у костра с испугом прислушивались к его шагам.

Хлоп-хлоп! Хлоп-хлоп!

Их было двое — два мальчика класса на три младше её. Они походили друг на друга, как братья. Только один был посветлее, а другой потемнее.

Галя остановилась у костра, где из земли, из камушков вытекал родник. Она сдержалась изо всех сил, чтобы не упасть на колени и не напиться воды, сколько душе угодно. Трудно шевеля сухими губами, девочка поздоровалась:

— Здравствуйте, ребята…

Мальчик посветлее ответил:

— Здоро́во.

И улыбнулся, показав нехватку передних зубов — по крайней молодости или по какой другой причине.

Мальчик потемнее — с открытой мокрой грудью под стёганкой (купался, видно, и теперь согревается) — сказал:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, коли не хвастаете, — улыбнулась Галя.

— Мы никогда не хвастаем, — заявил мальчик потемнее.

А его приятель усомнился:

— Ну да, никогда!

— Знакомиться надо, — сказал мальчик потемнее. — Меня зовут Галим. Его зовут Василий. А как вот вас-то зовут?

— Галина.

— А по отчеству? — допытывался Галим. — Больно нам ваше отчество знать-то охота!

А Василий спрашивал с уважением:

— Вы, наверное, пионервожатой работаете?

— Сейчас.

Галя опустилась на колени перед родником и припала к нему. Она пила, как пьют птицы: нагибалась, откидывалась, и влага, пахнущая подземельем, проясняла сознание. Из-под камушков влага вытекала сильно, нетерпеливо, толчками, словно там, в глубине земли, билось её светлое сердце. Обеими руками Галя погладила шероховатую землю, и ей подумалось, что она слышит, как в земляной толще толкается родниковое сердце, и от него, светясь, ветвятся жилы, чтобы дать жизнь людям, животным и растениям. И подземное это сердце будет стучать всегда, даже если бураны заметут деревню Котловку по наличники, а Кама на перекатах промёрзнет до дна.

Ниже по ручью Галя соскоблила глину с сапожек, вымыла их до блеска и услышала голос Василия:

— Вы по Каме путешествуете?

— По Каме.

Галя подошла к костру и спросила:

— Это какое место?

— Чёртово городище, — ответили ребята в два голоса.

«Вот где я! Недалеко до Челнов осталось, — соображала девочка. — Сейчас меня отец не найдёт. Рассветёт, туман растает — мы и встретимся».

Василий поставил перед ней чугунок с картошкой, лохматый от сажи, и сказал:

— Угощайтесь.

— Ой, спасибо! — Галя окунула лицо в горячий картофельный пар, желанней которого трудно было что-либо придумать, и, разламывая картофелину, предложила: — Давайте со мной, ребята!

— По второму разу? — удивился Галим и рассудил: — За компанию можно и по второму.

— Тебе бы только есть с утра до ночи, — упрекнул Василий и пожаловался Гале: — Он конину ест!

— Ну и что? — Галим пожал плечами. — Умные люди все едят конину.

— «Умные люди», — передразнил Василий. — Пришли рыбачить, а он венок сплёл.

— Не показывай! — умоляюще попросил татарчонок. Василий извлёк на свет венок из болотных белых цветов и доложил Гале:

— Из-за него на ту сторону плавал. В грязи цветы собирал.

От стыда Галим закрыл лицо ладонями.

Василий понюхал венок и сообщил:

— Болотом пахнет.

— Ой, не говори! — стонал татарчонок.

Галя доела картошку, сполоснула руки, надела венок на голову и увидела, как сквозь растопыренные пальцы за ней наблюдает чёрный, с белым белком, восторженный глаз татарчонка.

На реке зазвонил колокольчик. Ребята вскочили на ноги и умчались в темноту. Там долго раздавались их голоса — раскатистые от близости высокой воды. Наконец дети вышли на свет. Галим нёс на леске огромного рака.

— Я поймал! — объявил он и положил добычу к ногам девочки.

— Добытчик! — похвалила Галима Галя, а Василий продекламировал насмешливо:

Удильник сматывай, Галим:

Клевать не думает налим.

И в насмешке его слышалась зависть.

Вблизи рак был ещё больше. Он зашевелился, защёлкал клешнями, как парикмахер ножницами, и задел Галю. От неожиданности она взвизгнула и сказала:

— Это я нарочно.

Галим набрал в чугунок воды из родника, поставил его на огонь, на закопчённые камни. Когда вода стала закипать, татарчонок опустил в неё рака. Было слышно, как рак стучит клешнями по чугунным стенкам. Галя встала и отошла от огня, пока дети не позвали её:

— Ужинать!

Себе ребята взяли клешни, а Гале, как она ни отказывалась, отдали самое вкусное — шейку.

— За какие заслуги? — спросила девочка.

— По старшинству, — объяснил Василий.

— Поживём с ваше — нас так же будут кормить, — вторил Галим.

Шейка была с икрой. Галя не спешила съесть её, растягивала удовольствие.

Обсасывая клешню, Галим сообщил:

— Человек создан для пищи, как птица для полёта.

— Человек создан для счастья, как птица для полёта! — поправила Галя.

— Разве пища — не счастье? — удивился Галим. — Только мало его — счастья-то: один рак на всех.

Василий пообещал:

— Мы ещё поймаем! — И весело посмотрел на товарища: — Он ещё не так говорит. Надо: «воздастся сторицей», а он «воздастся столицей»!

— Столицей?!

— Столицей, — сказал Галим. — Вот поеду в Москву, столицу нашей родины, посмотрю там всё. Ох, и хорошо мне будет! Вот и воздастся мне столицей. А то я там ни разу не был.

— И я, — вздохнул Василий.

Дети смотрели на Галю. Она тоже вздохнула:

— И я не была.

Жгли комары, да больно, как осы. Дети били их на себе, и Василий в сердцах пожаловался:

— Меня расстраивает не то, как они жалятся, а как они жужжат!

— А меня всё расстраивает, — простонал Галим. — И как они жалятся! И как они жу!.. Жу!.. Жужжат!

— Ох, и нервный ты, — заключил Василий, стёганкой накрылся с головой и затих у костра.

Галим положил в огонь сырых веток и полыни, раздул его, страшно тараща чёрные глаза. Полынным дымом заволокло Галю и мальчиков. Комаров не стало, и худо ли, бедно ли — в дыму можно было дышать.

Потянуло ветром с Камы вместе с запахами сырой рыбы, ракушек и глины. Комаров и близко не было, а костёр разгорелся и заплясал. Звонче заговорил родник, и зароптали прибрежные тальники. Поверху туман схлынул, и открылась рябая луна, да так низко, что девочке захотелось постучать пальцем по её краю. А недалеко от луны в небесной заводи плавали две звезды, те самые — белая и голубая.

— Вы чего там увидели? — спросил Галим. — На кого любуетесь?

— Так, — ответила Галя.

Ей не хотелось открывать свои звёзды. Она боялась, что если назовёт их, то вместе со словами уйдёт светлая тайна и не вернётся никогда.

— Я знаю, кого вы там увидали, — догадался татарчонок. — Акбузат и Кукбузат! Белую Лошадь и Голубую Лошадь. Так у нас зовут эти две звезды.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Галя.

Василий подал голос из-под стёганки:

— Его дедушка научил.

— Спи, — попросил Галим.

Василий задышал ровно, наверное, уснул, и Галим сказал про него шёпотом:

— Всё на меня сваливает.

Шёпотом же Галя спросила:

— Что ещё дедушка говорил про звёзды?

— Про звёзды? — зашептал Галим. — Он и про луну говорил: «Луна богата грустью, а звёзды мыслями». Вот какими мыслями они богаты, дедушка не сказал…

Эти слова посреди ночи в устах татарчонка поразили Галю своей таинственностью и прелестью. Она подумала, что по-настоящему поймёт их, когда станет взрослой. Но зачем откладывать понимание, если сейчас звёзды смотрят на неё и хотят сказать ей нечто важное и неизъяснимо прекрасное?

Из-под стёганки донеслось:

— Галим Каму переплывает.

Татарчонок и Галя молчали.

И ещё донеслось из-под стёганки:

— Галим очень сильный. Он третий крутояр переныривает.

— Всё на меня сваливает! — восхищённо прошептал татарчонок и лёг спать, прижавшись спиной к Василию.

По другую сторону костра легла Галя и забылась зыбким сном, пока не почувствовала, что кто-то глядит на неё. Заслонясь рукой от этого взгляда, девочка открыла глаза. На неё смотрела луна, а звёзд — белой и голубой — не было.

Луна освещала крутую гору, и по крутосклону блестели камни и камушки, омытые росой. А наверху белела башня из дикого камня-плитняка с невысокой, круглой, как татарский шлем, железной крышей и железным флажком на шишаке.

Башня глядела на мир оком-окном без стёкол и рам, и око это было чёрным и задумчивым. Башня всматривалась в южные пределы, откуда тысячу лет назад прибыли её строители — трудолюбивые булгары, праотцы нынешних татар. Покрытые среднеазиатским и прикаспийским загаром, они приехали на конях-степняках и степенных верблюдах не по своей воле: их потеснили орды завоевателей. От крепости над камской кручей за тысячелетие уцелела одна эта башня. Сейчас поверх тумана она старалась увидеть в ночи жаркую прародину своих создателей, и Гале стало не по себе от её провального взгляда.

«Люди рождаются и умирают, а я остаюсь на этой древней земле, — без слов говорила башня. — По недоброй памяти меня прозвали Чёртово городище. Но не черти меня городили, а люди. Отчего ты на меня так смотришь, девочка?»

И Гале показалось, что башня подмигнула ей бесслёзной глазницей. Девочка зажала рот рукой, чтобы не закричать от страха и криком не разбудить детей. Она перестала смотреть вверх и подбросила в костёр сушняку. Мало-помалу костёр затрещал и разгорелся. При его свете Галя увидела, что изо рта у неё идёт пар. Холодно! Как тут без костра?

Открылись седые, в росе — зерни, тальники, а за ними теплилась река, как тихая заря, и слабо дышала.

В тальниках защёлкал соловей и умолк, как только по всему побережью заквакали и заурчали лягушки.

Из-под стёганки вылез Василий, поёжился, потрогал дёсны, не выросли ли передние зубы за ночь, пожаловался на лягушек:

— Весь сон перебили! — И спросил товарища: — Спать будешь до морковкиного заговенья?

Галим не отозвался: сморило парня. Опять пожаловался Василий:

— Комары жужжат. Кусать не кусают, а жужжат. Зачем это им? Ох, и вредные.

— Что это за ночёвка без комаров? — сказала Галя.

Василий подумал и неуверенно поддакнул:

— С ними чай кислей.

Потянул ветер с низовий, погнал в верховья туман вместе с комарами и принёс перепуганное блеяние овец. Словно волк забрался на баржу и хозяйничает там, сколько душа пожелает.

Галя спрятала в карман ломоть хлеба, выхватила из костра горящую талину и побежала к барже. Ветер сдувал с головни искры, сыпал ими вокруг и раздувал пламя в руке девочки.

А рядом с девочкой, по обе стороны, бежали ребята.

Глава пятая. Патриархат или матриархат?

В тумане серой громадой возвышалась баржа, и вся она гремела от рёва и топота овец.

Галя швырнула головешку в грязь. Огонь зашипел и погас. Обеими руками девочка взялась за пеньковый трос, попыталась подтянуться, но в руках не было сил и мешали отчаянные толчки сердца.

— Постойте-ка! — ласково сказал Галим.

Руками и ногами татарчонок оплёл трос, быстро поднялся на баржу и как в воду канул.

Василий забеспокоился:

— Ладно ли с ним?

Отдуваясь, вскарабкался по тросу на баржу и тоже как в воду канул.

Овцы ревели ещё сильнее, и что там происходит, было непонятно.

— Мальчики! — закричала Галя.

И забарабанила кулаками в гулкое железо, словно просила впустить её в дверь.

А двери не было.

Сверху спросил голос Галима:

— Кто стучит?

— Я. Что там?

— Полезайте — всё покажем.

Галя взялась за канат и пожаловалась:

— Не могу: у меня нынче руки несильные.

— Это она нарочно! — сказал с ликованием в голосе Василий.

— Нарочно, конечно! — вторил Галим. — Что мы, не понимаем, что ли?

Он ещё что-то говорил, но овечий рёв заглушал его слова.

Неверие мальчишек в её слабость и жалость к животным придали девочке силы. Она без натуги поднялась на баржу.

Мальчики запрыгали от радости.

— Вы нас проверяли, — ликовал Василий, — испугаемся мы или не испугаемся?!

— Так или не так? — спрашивал Галим.

Галя сказала:

— Погодите.

Из железного провалища валил пар, и всё стадо кружилось вдоль бортов — искало выхода на волю.

— Пить хотят. Есть хотят, — качал головой татарчонок. — Мой дедушка говорит: «Человек — сильный. Овечка — слабая». Если на волю не выпустить, падут овечки.

На корме лежали широкие тесовые сходни. Сгибаясь от тяжести, дети опустили одну сходню на берег, а другую — на дно баржи. Овцы остановились и перестали реветь.

Но наверх ни одна не пошла.

— Что же это вы? — удивилась Галя. — Сами на свободу просились.

По сходне дети спустились к стаду.

Здесь было трудно дышать и щипало глаза. Только привычка сельских жителей к запахам животных удержала детей среди стада.

— Идите наверх, — уговаривала овец девочка. — Бяшки! Бяшки! Бяшки!

Овца, белая, как облако, шевелила пушистыми ушами, растопыренными в стороны, и ловила слова девочки: скажи, мол, ещё что-нибудь, а то мы давно человеческих слов не слышали.

Баран в дорогой каракулевой шубе, окружённый свитой поклонниц, качал закрученными в кольца рогами и говорил своим царственным обликом: «Тяжела ты, шапка Мономаха! Но — ношу. Если не я, то кто же?»

На его спину положила плоскую, как у ящерицы, голову немолодая овечка, по-видимому, его главная любимица. Она проблеяла в лицо девочке: «За него — в огонь и воду».

Мать с двумя ягнятами смотрела на Галю слезящимися глазами и кашляла. От её кашля стали кашлять овцы в разных концах стада, и Галя вместе с ними.

— Что же это делается? Бяшки! Бяшки! Бяшки! — повторяла Галя и пальцами зазывала овец на сходню. Они недоверчиво прислушивались к ней и не двигались.

Как дальше-то быть?

Рядом оказался Галим и сказал:

— У них патриархат. Куда баран, туда и стадо. Всё сделаю!

Татарчонок пробрался к барану, обеими руками взялся за рога, рывком, неожиданным для ребёнка, поднял царствующую особу с пола и под испуганное и возмущённое блеяние бараньих поклонниц рывками же выволок барана на сходню.

Там баран опомнился, пригнулся и в ярости подбросил на рогах лёгонького Галима.

Галя завизжала от страха.

Но рога, закрученные в кольца, не причинили вреда мальчику. Болтая ногами в воздухе, Галим отлетел в сторону и, не удержавшись, сел на дно баржи. А огромный баран, обдав Галю кислым запахом и обиженно мотая головой, с громом взбежал по сходне и скрылся.

За ним одна-одинёшенька протрусила Саламандра — так Галя прозвала овечку с головой ящерицы, главную любимицу барана — и тоже скрылась.

Остальные овцы не стронулись с места.

Почему?

Галим поднялся с зацементированного пола.

— Как я лете-еел! — тянул он, и губы у татарчонка дрожали. — Маленько на тот берег не улетел. Чего они стоят?.. Овечки-то?..

— Не знаю, — разводил руками Василий, и глаза его выцвели от страха. — Не знаю, и всё.

В рёве и кашле стада дети с надеждой смотрели на Галю, и она увидела, какие они оба маленькие. Материнская жалость охватила её душу, а мысли девочки были спокойными.

На Галю внимательно смотрела белая овца — та самая, с растопыренными ушами, и в продольных зрачках её был вопрос:

«Кто ты? Зачем ты с нами?»

Девочка достала ломоть хлеба и подала его овце. Та забрала хлеб в тёмные мягкие губы и принялась жевать с закрытым ртом, как того требуют правила приличия.

— Понравилось угощение? — спросила Галя. — Сколько живу, а вкуснее хлеба не едала.

И зазывными движениями пальцев Галя поманила её за собой, отступая к выходу. Девочка старалась выглядеть выше, чтобы её все видели, и отступала она на цыпочках, как балерина на пуантах. Не переставая жевать, овца приближалась и с достоинством поднялась наверх. Была она чистая, ни пятнышка, ни соринки на ней.

Галя едва успела отскочить в сторону, как на выход с рёвом и топотом хлынула вся отара и повлекла за собой белую овцу — Белую Предводительницу, как её нарекла девочка. Овцы — в присохшей грязи и глине, в репьях, череде и всяких семенах! — мчались мимо Гали, Галима и Василия, и блеяние животных сливалось в обвальный рёв: «Ааа!..»

Галим спросил Галю:

— Они «ура» кричат, что ли?

— У них слова-то такого нет, — рассудил Василий.

В тумане отара пила воду и хрустела тальниками. Около реки овцы виделись большими и мохнатыми, не привычными человеческому глазу существами. Отара напилась и двинулась вслед за Белой Предводительницей. Баран Крутые Рога шествовал в окружении поклонниц, и Саламандра теснилась к нему.

— У них никакой не патриархат, — с гордостью сказала Галя Галиму. — У них самый настоящий матриархат! Все идут за белой овцой. Куда она, туда и они.

Галим проговорил:

— Может, они договорились маленько? Она у него заместителем…

— Они не договаривались, — радовался Василий. — Они ни разу не поговорили друг с дружкой!

— А ты всё-всё видел? — ворчал Галим. — Всё-всё слышал?

— Не всё, конечно.

— Они договорились, когда нас на барже не было! — воспрянул духом Галим. — Долго ли умеючи?

Отара перевалила каменную дамбу со столетними ивами, что из-за сумерек походили на горы, и мимо мокрых строений, пахнущих жильём, вступила в овраг. Здесь было тепло, как в избе. Мало-помалу небо над оврагом стало проясняться и синеть. На овражном дне отара встретила три слабых родника и по́ходя, один за другим, выпила их до дна, как ложками выскребла.

Овраг упёрся в полукруглую стену — остатки древнего колодца, что столбом уходил вверх. Над головами детей в затишье перебирала листьями осина, словно жаловалась: «Я бы ещё поспала. А вы меня разбудили, полуночники».

Рядом с топким дном колодца, в вечной прохладе, блестела грива снега. Снег был не чисто-белый, а с грязноватой желтизной. Овцы накинулись на него и стали лизать и грызть.

Насытившись, передние уступали место задним и по крутосклону бочком поднимались к небу, что отсюда напоминало синюю реку.

А Белая Предводительница, расставив уши, как локаторы, следила, чтобы всем хватило снега и никто по жадности не захватил бы лишнего.

Когда баран Крутые Рога со своей свитой дольше других задержался у снежной гривы, Белая Предводительница сказала ему на своём языке:

«Пора и честь знать».

«Это вы мне?» — удивился он.

«Вам и вашим спутницам тоже».

«Гм, — сказал баран Крутые Рога. — Интересно».

Но спорить не стал и вслед за овцами принялся подниматься по склону. Саламандра напомнила ему:

«Ваше достоинство… Где оно?»

«При мне», — ответил баран.

«Не похоже. Вы же знали про овраг, про это лакомство?»

«Я — нет. Она знала».

Потихоньку все овцы ушли, и Белая Предводительница тихим блеянием пригласила людей отведать снега.

Галя взяла его в ладонь. Это была самородная крупная камская соль — бузун, что исстари добывали в варницах по Каме. Девочка попробовала её на язык. Соль была как соль: горькая и вкусная. Девочка заглянула Белой Предводительнице в глаза и спросила:

— Как ты её нашла? А я-то думала: снег.

Овца дохнула ей в лицо и заспешила вслед за отарой. Поднималась она легко, будто всю жизнь путешествовала по горам, и успеть за ней было невозможно.

Дети хватались руками за траву и камни, скользкие от росы, сползали и всё-таки поднимались всё выше и выше.

Наверху, на плато, все трое зажмурились от солнца.

— Ой! Ой! Ой! Ой! Ой! — простонал Галим. — Не глядите вниз: голова закружится. Как я залез, самому не верится.

Василий с зажмуренными глазами отполз подальше от обрыва и отожмурился. А Галя через плечо всё-таки глянула вниз, где дно колодца виделось с пятачок, а соль — с копейку, закусила губу, заторопилась от обрыва. И остановилась.

Прямо перед собой она увидела башню Чёртово городище. А вокруг, словно белые, чёрные и синеватые облака, грудились овцы и с треском и хрупаньем ели степную траву — сладкую или солоноватую. Никто из них не кашлял и не жаловался на жизнь.

Чуть в сторонке стояла Белая Предводительница — охраняла стадо.

— Понятно, — сказал Галим. — Всё понятно: у них матриархат. У нас, я не пойму, что?

— Не поймёшь? — удивился Василий. И не без гордости объяснил: — Патриарха-аат! Забыл, что ли, чему в школе учили?

— Это в какой такой школе? — спросила Галя.

— В нашей, — тихо ответил мальчуган.

— В вашей? — девочка возвысила голос. — Ты ничего не перепутал, Василий?

— А чего я должен путать?..

— Мы — люди, — провозгласила Галя. — У нас же равенство! Ра-вен-ство. Разве вас этому не учили в школе? Ни за что не поверю, что не учили.

Василий спросил упавшим голосом:

— А патриархат — это у кого?

За Галю ответил Галим:

— Был патриархат. А теперь: тю-тю!

И незаметно сделал знак товарищу: давай поговорим без свидетелей.

Дождавшись, когда Галя уйдёт вперёд, Василий вздохнул:

— Жалко.

— Кого жалко тебе? — спросил татарчонок и потребовал: — Сказывай, сказывай!

— Патриархат жалко, — сказал Василий.

— Ну, и что бы ты с ним делал?

После молчания Василий ответил:

— Придумал бы…

Показал лицом на Галю и на Белую Предводительницу и пожаловался:

— Куда ни повернись — матриархат! А уж дома у меня… Без мамы шагу не ступи.

— От-ме-нят! — утешил друга татарчонок.

— Кого отменят? — не понял Василий.

— Матриархат отменят!

— Ааа…

Татарчонок повёл глазами в сторону Гали и предупредил шёпотом:

— Ей только не сказывай.

— Что ты!

И друзья побежали догонять девочку.

Глава шестая. Легенды Чертова городища

Смелей твори Добро! Придёт пора,

И ты узнаешь тоже вкус Добра.

Мухаммедъяр, древний татарский поэт, сторож кладбища

…Я лежу на древнем полынном плато, на штормовке, выцветшей от дождей, и зарисовываю в путевую тетрадь башню Чёртово городище. Спасаясь от жары, в её тень сбились овцы. Тени отаре не хватает, и молодые овечки стоят, чтобы занимать меньше места и чтобы в прохладе могли отдыхать лёжа старики и ягнята.

Сторожевая овца — Белая Предводительница — смотрит на меня и прислушивается растопыренными ушами. Она подходит и заглядывает в тетрадь: что там? Её дыхание бьёт мне в затылок. От солнца тетрадный лист сверкает как соль, и Белая Предводительница лижет его.

А потом теряет к нему интерес и отходит.

Я спрашиваю:

— Поселиться захотелось?

Дети — Галя, Галим и Василий — смеются.

— Они только что поселились, — говорит Галя.

Галим добавляет:

— Они в овраге пуд соли съели!

— Два пуда, — уточняет Василий.

— Ты вешал, что ли? — с вызовом спрашивает татарчонок.

— А ты?

— Я тебя спрашиваю!

— А я тебя.

Галя говорит примирительно:

— Ребята, зачем вы спорите? В народе говорят: «Они с ним пуд соли съели». Это значит, что они друзья. На самом деле, никто не вешал, сколько соли они съели вместе. Может быть, больше. Может быть, меньше.

— Кто — они? — недоумевает Галим. — Овечки?

— Друзья! — объясняет Василий. — Тебе ясно сказано: друзья.

— А что, — спрашивает Галим Галю, — овечки — не друзья?

Воздух накалён, и иные овцы прижались к холодным камням башни, а иные лижут их. Белая Предводительница припала к башенной стене, замерла и стала похожа на одушевлённый камень, обработанный камнерезом — булгаром. А сама башня, на кроме обрыва обласканная Белой Предводительницей, стала ещё прекраснее. Сложенная из неровных камней, скреплённых раствором на жирном молоке кобылиц, она поседела от времени, но не постарела. Небо вокруг неё, как нимб, сгущается в синеву, и не сразу верится, что такая густая синева бывает.

Как изобразить всё это на бумаге? Грифель карандаша ломается. Я слышу за спиной перешёптывание детей. Галим уважительно спрашивает меня:

— Вы абстракционист?

— Нет, — отвечаю я.

— А кто вы? — любопытствует Галим.

— Реалист.

Мальчик разочарован:

— Я думал: абстракциони-иист.

— Ты знаешь, кто такие абстракционисты, Галим? — удивляется Галя.

— Ну.

— Что «ну»?

— Слыхал.

— Что ты слыхал? — не отступает девочка.

— Я слыхал, что они бойко рисуют.

А мне не рисуется. Может быть, потому, что я давно не был в этих местах.

Я родился в старинном городке Елабуге, что припал к подножью горы с башней Чёртово городище. С тех пор как помню себя, я слышал разговоры об этой башне. От них до сего времени у меня осталось ощущение великой загадки.

Первый раз в жизни пошёл я туда в третьем классе с соседом по парте Алёшей. Гора, где стоит башня, если смотреть из города, напоминает плавную спину животного, что не вымерло, а заснуло до поры, до времени. Пока мы поднимались по этой красноватой спине, я выбился из сил и от усталости перестал бояться.

Мы вошли в прохладное нутро башни, и Алёша зажёг спичку. Она осветила голубей, что дремали в оспинах стен. Птицы не ворохнулись от света, и глаза у них были белые. Мы постояли в каменной тишине на земляном полу, перерытом кладоискателями, посмотрели, как в проёмах окон клубятся облака, и вышли наружу.

От старших мы слышали, что отсюда в город ведёт подземный ход — от Чёртова городища до церкви Покрова, в которую царь Иван Грозный подарил окованную серебром икону Трёх Святителей.

Где искать этот подземный ход?

С Алёшей мы стали бывать здесь и присматриваться к земле. В овраге, много южнее башни, мы обнаружили прорубленный в скальном откосе четырёхугольный вход и, не сгибаясь, вошли в него. Мы шли по каменному полу и слышали, как с потолка каплет вода. Ход упёрся в стену с узким поворотом направо. Спички гасли от воздушной тяги, и что там направо — пол или провалище — разглядеть было нельзя. Идти по боковому ходу мы побоялись, вернулись на волю и пообещали друг другу прийти сюда в другой раз.

Тогда была война. У нас — у детей — хватало взрослых забот.

Нам было некогда. Мало-помалу поход в пещеру стал забываться или казаться сном. Казаться-то он казался, но я давно перестал путать сны с явью, а быль с небылью. Я точно знал, что в овражной стрелке недалеко от пристани есть пещера, и никому не говорил про неё: боялся, что уйдёт тайна или недобрые люди разорят её.

Спустя несколько лет без провожатых, один, я пробрался в этот овраг и не узнал его. Там, где, по моим представлениям, была пещера, откос оплыл, порос мелкими — по пояс мне — осинками и травой. Какие дожди, какие малые оползни и талые воды запечатали пещеру от людских глаз? Куда она вела — далеко ли, глубоко ли? Найдут ли её люди или не найдут никогда?

В школе на день рождения мне подарили общую тетрадь в коричневом переплёте. Я её полюбил и хорошим почерком стал записывать в тетрадь всё интересное, что встречалось в моей жизни.

А интересное попадалось повсюду. В окрестных деревнях у нас жило много родни, и больше всего я любил записывать деревенский разговор — быстрый и певучий одновременно. Будто я собираю в тетрадь не слова, а окатные нарядные камушки — ледни, что встречаются по берегам Камы и играют разными цветами. Или складываю туда же ракушки-перловицы, и сквозь них можно смотреть на солнышко. Я старался записывать не на виду у людей, а незаметно или по памяти, чтобы не вспугнуть таинство речи. Когда бабушка моя Анна Никаноровна потчевала у нас дома сельскую родню, я сидел за русской печью и торопился занести на бумагу ускользающие, как золотые рыбки в море, родимые слова, были, сказки, сказания. В эту тетрадь я записал сказания о Чёртовом городище.

Одно из них я рассказал детям.

…Изгоном с большим войском нагрянул грозный Тимур в Прикамье, взял крепости, сжёг города. А на раздорожье у Чёртова городища повелел поставить статую из мягкого камня с чашей в руках.

Прохожему и проезжему, русскому и булгарину, надлежало кланяться статуе, а в чашу класть дань, чем дороже, тем лучше.

Шёл по казанской дороге скоморох с Вятки Стафей, вёл за руку сына Герасима семи лет, нёс гусли на ремешке. Постоял Стафей перед статуей, почесал в затылке, сказал:

— Денег у меня нету. Не прогневайся.

Положил в чашу камень и пошёл было дальше, но его схватила стража и говорит:

— Хоть бы серебряную гривенку положил!

— А золотую можно?

— Ещё лучше.

— Дак дайте гривну-то. Я и положу. Долго ли?

Стража позвала кнутобойца. Он избил Стафея и отпустил его. Далеко идти Стафей не мог и остался ночевать в деревне Подмонастырке, что под горой Чёртово городище. Ночью скоморох встал, завернул серп в мешок и хотел выйти, да Герасим проснулся:

— Ты куда, тятя?

— Я-то? По траву, дитятко.

— Кому трава-то?

— Коровушке. Слышишь: ревёт в хлевушке.

— Она день и ночь, что ли, жуёт?

— А ты как думал? По ведру молока даёт одна.

— По ведру? Ну, ступай, тятя.

Сын уснул. Отец пришёл под утро, принёс в мешке голову статуи и чашу — он серпом их отпилил. Оставил мешок в сенях, никому ничего не сказал, лёг спать.

Стража спохватилась, да поздно. Ни головы нет, ни чаши. Некуда дань собирать.

Тимур сказал стражникам:

— До захода солнца не найдёте злодея — прощайтесь с жизнью. День ваш. Ночь моя.

Где искать пропажу? Велика земля русская…

Пока отец спал, сын проснулся, запнулся в сенях о мешок с поклажей, выкатил во двор каменную чашу и принялся сыпать в неё песок.

А по деревне ходила стража, и чашу она узнала.

— Чего делаешь? — спрашивают стражники.

Герасим говорит:

— Я-то? В кашевара играю.

— Где чашу взял?

— Да нигде не брал. В сенцах она лежала.

— Там, поди, и голова есть?

— Тяжёлая она больно.

Стража пошла с обыском, всё нашла и привела Стафея вместе с сыном к Тимуру в крепость на горе.

Хану было холодно, и в жару он кутался в стёганый халат.

— Чего это у вас так холодно? — спрашивает он пленников.

А Стафей и отвечает:

— Кому холодно, а кому и жарко. Без причины да без привычки у нас и мёд в жару не тает. И девушка замуж выйти не чает! И утка на озере не закрячет. И дитятко без мамки не заплачет! И петух на шесток не заскочит. И медведь до Ильина дня лапы не замочит! А рыба ходит по суху, а кошка по воде. Богатый ходит по миру, а бедный в борозде: с золотым плужком, в сапогах — не босиком! Радость к радости. Гости на гости! Пекла тёща зятю блины: вот такой ширины, вот такой долины! Ох, до чего хороша у меня тёща! Много лет посулила кукушка в роще…

— Погоди, — говорит хан. — А мне сколько лет накукует кукушка?

Скоморох дух перевёл: как ответить?

А хан говорит:

— Только не стращай меня, что я умру вскоре после твоей смерти. Так меня уже стращали. Их давно нет, а я есть.

— Неправду сказать — не поверишь, — говорит скоморох. — А правду сказать — не простишь.

Кругом горят медные жаровни. Тимур требует:

— Правду говори! На неё только глупый обижается.

— Правду сказать: не загадывал я на тебя, — говорит скоморох. — Не просил кукушечку считать твои годы. Не догадался. Сейчас поздно: откуковала кукушка в Большом бору.

— Сам-то ты не гадаешь? — спрашивает Тимур. — Не загадываешь наперёд?

— Загад не бывает богат. Я на гуслях играю.

Принесли гусли: основа сосновая, колки дубовые, струны звончатые. Ущипнул Стафей струны, и они громом грянули.

Повёл Стафей старину:

У честной вдовы да у Ненилы,

А у ней было чадо Вавила.

А поехал Вавило на ниву,

Он ведь нивушку свою орати,

Ещё белую пшеницу засевати,

Родну матушку свою хочет кормити.

А ко той вдове да ко Нениле

Пришли люди к ней веселые,

Весёлые люди, не простые,

Не простые люди — скоморохи.

— Мы пойдём к Вавилушке на ниву,

Он не идёт ли с нами скоморошить?

Поёт-играет Стафей, а Герасим ему подпевает.

Слушают хан и его свита и ни словом не собьют песню, до того она хороша. Отец и сын поют-рассказывают, как скоморохи обучили Вавилу петь и играть во гудочек, как Вавила, прежде чем идти скоморошить, с пахоты зашёл к матери своей Нениле — попросить у неё благословения.

…Ещё тут честна вдова да тут Ненила,

Ещё стала тут да их кормити.

Понесла она хлебы-то ржаные —

А и стали хлебы-то пшеничны;

Понесла она курочку варёну —

Ещё курица да ведь взлетела,

На печной столб села да запела.

Ещё та вдова да тут Ненила

Ещё видит: люди не простые,

Не простые люди-то, святые.

Отпустила тут Вавилу скоморошить.

Остановился Стафей подтянуть струну, а Тимур не даёт:

— Чего встал посреди дороги? Дальше! Дальше играй.

Стафей всё же поправил струну, погладил Герасима по голове и говорит:

— Ты, сынок, отдохни. Дальше-то я один поведу:

А идут да скоморохи по дороге,

На гумне мужик горох молотит.

— Тебе бог помочь да те, крестьянин,

На бело горох да молотити!

— Вам спасибо, люди веселые,

Веселые люди, скоморохи!

Вы куда пошли да по дороге?

— Мы пошли на инищее царство

Переигрывать царя Собаку,

Ещё сына его да Перегуду,

Ещё зятя его да Пересвета,

Ещё дочь его да Перекрасу!..

Взвился голос гусляра, и так он ударил по струнам, что захрапели кони в конюшнях, чуя беду.

Тимур, темнея лицом, сказал:

— Дальше не старайся, мужичок! Знаю, чем твоя песня кончится. Не допеть тебе её до конца. Зря ты поверил кукушке, скоморох.

И махнул рукой.

Стража увела отца и сына на казнь. А Тимур долго разглядывал гусли, ногтем стучал по дереву, хотел сам сыграть, да не вышло. Рассердился хромец, бросил гусли в огонь, и они загорелись. Струны срывались с колков и звенели: плакали.

Пошёл Тимур поклониться могилам учеников пророка Магомета, что недалеко от крепости. Расстилал коврик, опускался на него и кланялся белым камням, под которыми лежали единоверцы. Просил хан благословения на новые походы:

— Москву не взял — столицу неверных. Один раз не взял, другой раз возьму. Аллах даст мне силы.

Молчали камни. Осыпались хлеба русских и булгарских селений. А хан лежал на коврике, и стража, боясь подойти к нему, не знала, жив он или мёртв.

Но поднимался Тимур, нетвёрдыми руками, никому не доверяя, сам сворачивал коврик и при месяце выходил на раздорожье, где стояла новая статуя из мягкого камня с головой на плечах и чашей на животе.

Недалеко от неё увидел он на дороге скоморохов — отца и ребёнка. Они держали свои отрубленные головы в руках и укоряли его:

— Почто с мечом пришёл к нам на Русь? Почто казнил нас? Почто песню не дослушал, а гусли сжёг? Почто?

Закрывал лицо руками Тимур, и не могла, да и не смела отгадать стража, какой червь точит его сердце и почему жить хану осталось мало.

Утром седлали коней его всадники, навсегда покидая Русь. Птицы метались по небу, не зная, куда деваться от топота копыт; Кама покрывалась рябью; мелкие реки выплёскивались до дна; трава обращалась в прах, а камни в пыль.

…Бабушка Матрёна рассказывала мне:

«Ой, голубок, что было-оо! Как вспомню — вся в поту, вся в гусиной коже. Шла я в полночь мимо Чёртова городища. Навстречу военный. Весь — от сапожечек до фуражечки — в орденах. От грудей-то всё блестит. От плечей-то всё блестит. От поясу-то всё блестит. И качается. И качается! Я говорю:

— Здравствуй-ко! Ты, никак, генерал?

Он говорит:

— Обозналась, баушка Матрёна.

Тут я его и признала:

— Ты, никак, Саня Долганов?

— Ну.

— Ты моего племянника племянник же?

— Правильно, баушка Матрёна. Мы маленько родня с тобой.

— Откудова, — спрашиваю, — идёшь-то? Орденов-то у тебя сколько!

— Со сверхсрочной иду. В сержантском звании. Вот у меня тут всякие награды…

И я обомлела. Он чего-то говорит, губы шевелятся, а я не слышу. Ему не видно, а мне всё видно: по дороге идут отец с сыном. Они! Они, родимые: Стафей и Герасим. Головушки свои в руках держат. Ой, как я перепугалася! Ещё моей баушки баушка их видела. Вон когда! Вот и я сподобилась. Они поздоровались с нами и пошли в Танаевский бор. Саня и говорит:

— Это ребята из нефтеразведки. Арбузы на вахту понесли.

А я уж так перепугалася, так перепугалася. Ни «здравствуйте», ни «до свидания» не сказала. Язык не повернулся».

— Так они арбузы, что ли, несли? — спрашивают меня Галим и Василий. — Нефтяники-то?

— Арбузы.

— А вы что думали? — в свой черёд спрашивает ребят Галя.

Галим и Василий переглядываются и отвечают:

— Мы так и думали: арбузы!

— Так и думали?

— Да-аа…

Галя уходит вперёд и зовёт всех нас подойти к обрыву.

Мы подходим.

Отсюда с орлиной кручи распахивается мой родимый простор. Сколько раз я уходил отсюда, уезжал, улетал и сколько раз возвращался, чтобы однажды остаться здесь навсегда.

Воля!

Подо мной Кама изгибается мощной искрящейся дугой и, обегая зелёный Заячий остров, уходит в низовья, где над лукоморьем по горам синеет Танаевский бор, а белые камни-быки выходят из сосен, словно стадо на водопой, и плёс становится злато-мглистым.

Левее, отступая от Камы за реку Тойму, много веков живёт мой родной город Елабуга. На его гербе издревле вычеканена моя любимая птица — Дятел как признание трудолюбия моих земляков. Сейчас город в мареве по купола храмов и вершины тополей, будто в метелице, что загустевает понизу.

Перед городом в лугах озёра с краями полны светлой влаги, как чаши на пиру природы. Длинные тени от кустов и деревьев лежат по краям озёрных чистоплесков, и отсюда я слышу, как дурманно пахнет в лугах осочный медовый воздух и как кружится от него голова. В это время в наших лугах цветут ирисы, и я никогда не срывал их, а только любовался ими издалека: до чего они красивы.

Как просияло солнце!

Озёра налились иным светом: драгоценно-синим, смальтовым и скоротечным. И Кама заголубела и засинела — вспомнила нечто очень хорошее и засмотрелась на этот мир, на который она глядит с его сотворения. Человек в лодке не кажется на Каме маленьким — отсюда, с высоты, он видится большим, плечистым, и голос его раскатывается до самых облаков: «День сегодня мой!»

В обычные дни видно тоже далеко, да не так. Изредка, как сегодня, выпадает редкостно ясная погода, и тогда миражами по краю неба вырастают дальние города. Белым видением возникает выше по течению город Челны. Вслушиваясь в его имя, я представляю белые челны, что выплывают на стрежень и пропадают в мареве.

Внизу при устье Тоймы видно Галину баржу — она пустая и сиротливая среди искр на воде и тальников. Почти бесплотный туман — Камино дыхание! — течёт над плёсом, среди лугов, синих лесов, что взяли в кольцо моё раздолье. Там же, внизу, не смея подняться сюда, летают чайки и ласточки.

Где-то близко кричит орёл — роняет клёкот. И клёкот этот падает не из поднебесья, а доносится из Танаевского бора. Здешнего орла я знаю и знаю старую сосну, где его гнездо из ветвей и сучьев, и никому не говорю про него, чтобы орлу жилось покойно. Голос он подаёт редко: только в малолюдье и в такие вот, редкостной ясности, дни, когда хочется петь от радости.

Хорошо-то как! Хорошо.

Нигде больше — только в Прикамье — найдены бронзовые изваяния птиц с простёртыми крыльями и лицом человека на груди. Столько красоты и силы в этом лице! Оно одухотворено полётом, когда человек парит выше чаек и ласточек, и земля, и небо, и люди любят его.

Я распластываю руки — широко, так что хрустят плечи.

Дети смотрят на меня, и в глазах их я вижу ожидание чуда.

— Папа приехал! — закричала Галя.

Внизу у баржи стоял катер «Орион» и гудел: у-уу-ууу!..

Мы подняли овец, что дремали в тени башни, и по пологой спине горы препроводили отару к устью Тоймы.

Отец поцеловал Галю, взял на руки, как маленькую:

— Доченька… — Лицо его исказилось.

Ни к кому в отдельности не обращаясь, Галим спросил шёпотом:

— Чего это он?

Василий толкнул его в бок:

— От радости.

Капитан смахнул слёзы и сказал:

— Извините… Я не поздоровался, не познакомился…

Он назвал себя и, не хвастаясь силой, как все остальные люди, осторожно пожал мою руку. А про ребят спросил:

— Ваши?

— Земляки.

— Мы тут все земляки, — обрадовался капитан. — У меня беда-то какая? Трос перетёрло. В тумане не найду баржу с дочерью — и баста. Что ты будешь делать? Я уж и в Челны съездил, заодно отвёз пассажиров. И там нет баржи. И у Гусиного острова искал, и в затоне, и на Кривуше. И гудел, людей расспрашивал. Нету. Да что это, думаю, Тихий океан, что ли?

Он ещё и ещё раз пожал мне руку — на этот раз больновато! — и произнёс с чувством:

— Спасибо!

— Я тут ни при чём, — сказал я. — Это всё ребята: Галим и Василий.

— Они? — не поверил капитан.

Мы с Галей ответили в один голос:

— Они.

Капитан сдвинул фуражку на лоб, почесал в затылке и сказал:

— Сходни спустили. Откуда сила-то взялась? Отарушку вывели промяться. А то погибла бы отарушка-то! Галя, ты им хоть помогала маленько?

— Маленько, — отозвалась девочка.

— Много! — уточнили Галим и Василий.

— А что вы ели-то? — спросил детей капитан.

Татарчонок не без гордости ответил за всех:

— Рака!

А Василий добавил:

— Галим поймал.

— Одного рака? — покачал головой капитан. — Это не еда.

— Мы ещё картошку ели! — вспомнила Галя.

— Картошку? Картошка ещё туда-сюда, — сказал капитан.

Он вынес с катера трёх копчёных лещей и самого большого отдал Галиму, а остальных Василию и мне:

— Угощайтесь.

Потом мы помогли капитану собрать отару и посадить на баржу. Овцы поднимались по сходне и часто кланялись. Мне показалось, что Белой Предводительницы среди них не было.

— Как баржу поведём, — спросил капитан Галю, — на тросу или «под ручку»?

— «Под ручку», — ответила девочка. — Чтобы с катера на баржу ходить можно было: овец проведывать.

— «Под ручку» я баржу с мели не сдёрну. На тросу поведём. Трос у меня запасной: стальной — не порвётся…

Он посмотрел на нас и снял фуражку. Волосы у него были короткие, как у старого боксёра, выгоревшие добела, а глаза при солнце не синие, а голубые.

— Ну чего, мужики… — начал он, и голос у него дрогнул. — Ехать надо…

Мне, Галиму и Василию — каждому в отдельности — он бережно пожал руку и каждому в отдельности же сказал:

— Будьте здоровы.

И опять спросил меня про ребят:

— Родня маленько?

— Земляки.

— Ааа…

Так же по отдельности с каждым из нас за руку попрощалась Галя. Мне она сказала:

— Будьте здоровы.

А мальчикам с прибавкой:

— Не скучайте тут без меня.

— Я не буду, — заверил Василий.

А Галим понюхал подарок — копчёного леща — и заявил с упрямкой в голосе:

— А я буду.

Василий тоже понюхал леща и поправился:

— Я, может, тоже буду…

Отец и дочь поднялись на катер «Орион». После хлопот катер стащил баржу с мели, повёл её на стальном тросе, повернувшись к нам правым бортом. Галя прощально махала нам красным флагом и что-то кричала.

Что?

Из-за шума двигателей слова девочки разобрать было нельзя, но Василий сказал:

— Хвалит нас.

— Кого? — насупился Галим. — Тебя одного, что ли?

Василий посмотрел на меня и сказал:

— Нас всех.

«Орион» удалялся вверх по Каме, и за Заячьим островом его не стало видно. Я попрощался с ребятами и поднялся на гору Чёртово городище — наглядеться на Каму.

На горе я пробыл до вечера.

Здесь солнце было близко от меня. Сухие стебли веночника слюдяно сверкали и розовели в его лучах. Казалось, солнце садится в розовые снега, что дожили у башни до раннего лета, и они не жалеют о том, что сейчас уйдут в землю и дыханием растают в небе.

Глава седьмая. Сотворение планеты

Галя стояла в рубке около отца и время от времени с нежностью дотрагивалась до него, чтобы лишний раз убедиться, что отец здесь и больше не потеряется.

Оглаживая рукояти штурвала ладонями в несмываемом мазуте, отец улыбался и хмурился одновременно.

— Я считал, что во мне ни одной слезинки не осталось, — говорил он… — Не осталось — не надо. Тебя нашёл — откуда они взялись? До этого последний раз плакал, когда маму провожали.

И сильнее завертел штурвальным колесом.

Упоминание о маме болью отозвалось в душе девочки. Она зажмурилась, пережидая боль, открыла глаза и увидела, как прямо по курсу надвигается белый город Челны — та его часть, названная Новым городом, что много моложе Гали.

«Я буду звать его Новгородом, — решила про себя девочка. — Я знаю: Новгород уже есть. Там были былины, вече, и Садко там был. Моя земля тоже старинная, и люди обживали её тысячи лет. Новгород. Нижний Новгород. Новгород-Северский. Новгород-Камский. Ведь Новгород — это Новый город, правда?»

У подножия города подошли к бетонному причалу. Галя спустилась в камбуз за хлебом, чтобы вынести его Белой Предводительнице. Наверху её едва не сбило с ног блеющее и бегущее стадо. Девочка всматривалась в поток животных. Посреди потока возвышалась большая голова барана Крутые Рога, влекомого подругами.

На причале стадо встречали погонщики-татары, и не сумела Галя ни одну из овец на прощание угостить хлебом: отара потонула в бетонной пыли, и её не стало.

— Одно дело сделали, — сказал отец. — Теперь идём машину получать. По справедливости! Мы им — мясо, они нам — железо. Порожняком не ездим.

Надел парадную форму, прошёлся бархоткой по ботинкам и застенчиво спросил дочь:

— Теперь на капитана-то похож маленько?

Галя искренне ответила:

— На капитана дальнего плавания.

— Ну, не очень дальнего, — сказал отец. Перед зеркалом он поправил фуражку с крабом и прибавил: — Хотя — если на откровенность! — как сказать…

Отец и дочь вступили в Новгород. Его огромные дома, словно высеченные из белого уральского мрамора, впитывали солнце и отдавали тепло. По улицам плыли ветры степей Левобережья пополам с литейной гарью. Навстречу шли люди, в большинстве молодые, и рядом с ними отец выглядел не таким рослым.

Трамвай, красный как снегирь, повёз отца с дочерью по краю Новгорода вдоль заводских корпусов. Корпуса эти были столь протяжны, что трамвай не мог одолеть их за один пробег, без передышки, и время от времени останавливался.

На одной из остановок отец и дочь вышли из трамвая, прошли через проходную и очутились в пустынном заводском дворе. Отец оставил Галю на скамейке и, уходя по делам, наказал:

— Тут будь.

— Буду, — пообещала девочка.

Кругом пахло горелым, а за стенами слышались вздохи машин и гремело железо. Гале казалось, что это пришли на водопой огромные коровы, пьют воду, вздыхают, трясут головами, отчего гремят железные колокола — ботала, привязанные за коровьи шеи. Девочке захотелось взглянуть на них.

Она прошла за железные двери. Пол здесь был земляной, как в деревенской кузнице, а потолок стеклянный, и пахло окалиной. Огненное тесто ворочалось в бадье, ходило волнами, подёргивалось на гребнях сажей и, стряхивая её, остывало. Тесто это было густым, и если бы человек не горел в огне и умел хорошо стряпать, то из этого теста он мог бы сотворить краюху, блины — солнышки, жаворонков. С ними, выпеченными из хорошей муки, и сегодня в Прикамье встречают песенкой весну ребятишки:

Солнышко! Солнышко!

Выгляни на брёвнышко.

Около огненного теста двигались люди в огнеупорных одеждах и глазастых огнезащитных очках. Они представлялись девочке огнепоклонниками, что хранят много тайн, и тайны эти — добрые.

На Галиных глазах шло сотворение планеты, и девочка была очевидицей его. Огненное вещество бугрилось, на нём образовывались и пропадали долы, равнины, кратеры, и синие огни бегали по новорождённой планете. Синь эта была такой жгучей ярости, что девочка подумала:

«На планете Земля она такая бывает ли?»

Она вспомнила, как сгущалась небесная синь вокруг башни Чёртово городище. А озёра, когда просияло солнце?.. Синие тени в марте на белом крупитчатом снегу, когда провожали маму…

Мама, где ты?

Галя отвернулась от расплавленного металла, забирая открытым ртом воздух напополам с гарью, и на земляном полу и на арматуре увидела голубей. Чёрные от промышленной копоти, птицы лениво бродили по железу и по земле и что-то искали. Толстый голубь, похожий на того голубя, кого кот Веденей во сне называл работорговцем, посматривал на Галю круглым, как шляпка гвоздя, глазом и вкрадчиво ворковал — клянчил милостыню.

— Что вы здесь не видали? — ахнула Галя. — Чумазые-то какие! Как трубочисты.

Она взяла толстого голубя в руки. Он был смирнее курицы, не улетел и даже не ворохнулся в ладонях, а замер, ожидая улучшений в своей судьбе. Далеко отстраняя голубя от платья, чтобы не запачкаться, девочка вынесла его из литейного цеха под солнце.

И увидела мальчугана лет шести, что снизу вверх наблюдал за ней. Он вынул палец изо рта и спросил про голубя:

— Отпустишь или продашь?

— А ты купишь?

Он кивнул редковолосой головой. Галя узнала в нём того мальчика, что с бабушкой Матрёной плыл на катере «Орион», рассмеялась и спросила:

— Сколько дашь?

Мальчик ответил:

— Рублёвку.

— Он больно грязный, — сказала девочка. — Пусть сперва слетает на Каму искупается.

Изо всех сил она швырнула трубочиста в небо.

Голубь ударился об упругий воздух, от неожиданности чуть было не упал оземь, но недалеко от земли выровнялся и, захлопав крыльями, так что с них полетела сажа, винтом взвился в небо.

— Купаться полетел? — спросил мальчик. — Плавать-то он умеет? Он не утонет?

Отряхивая сажу с ладоней, Галя ответила:

— Он на мели будет купаться.

Мальчик сказал:

— Я тоже по дну руками плаваю.

— Молодец, — похвалила Галя и хотела пойти поискать отца, но по глазам мальчика поняла, что ему страсть как хочется поговорить с ней, и, смягчившись, спросила: — Как тебя зовут?

— Игорёк.

И опять Галя хотела уйти, но что-то сиротское в глазах мальчика удержало её, и она ещё спросила:

— Игорёк, когда вырастешь, кем ты будешь?

Он ответил не задумываясь:

— Машины буду принимать.

— Значит, шофёром будешь?

— Конечно, шофёром. А потом в армию пойду, — разговорился человек. — Буду солдатом.

— А потом?

— Моряком.

— А потом?

— Милиционером.

— А потом?

— Потом машину водить.

— А потом?

— Потом никем не буду. Просто буду дяденькой.

— А потом?

— Потом, наверное, дяденькой тоже буду. А мама моя тогда уже бабушкой будет.

— В школу-то ты ещё не ходишь?

— Нет ещё пока.

Он стал считать на пальцах:

— Вот зима будет, да? Потом весна. Потом мне будет семь лет. Вот уж я тогда в школу и пойду. Похожу, конечно, а потом шофёром, что ли, буду? А пока побегаю.

Она погладила его по прозрачным редким волосам и сказала:

— Побегай пока на воле. Побегай!

Он убежал, и среди железных вздохов Галя пошла искать отца.

Её догнал Игорёк.

— Мамка тебе вынесла! — сказал он, задышавшись, и протянул Гале бутылку молока и бумажный стакан.

— У меня с собой денег нет, — сказала девочка.

— Тут всем дают, — объяснил Игорёк. — Бесплатно.

— За вредность?

— Ну.

Поколебавшись, Галя предложила:

— Давай на двоих?

Он поднял подол рубашонки, показал надутый незагорелый живот и сказал:

— Лишнего будет: я нынче вторую бутылку почал.

— Вторую бутылку?!

— Охота пить дак.

Галя с наслаждением выпила молоко, стакан за стаканом, и спросила Игорька:

— Мама-то где у тебя?

— Вон сидит.

Мальчик показал на стеклянную будку, около которой стояли люди. Галя сказала:

— Пойду бутылку отдам да спасибо скажу.

— Пойди, конечно. И я с тобой.

Дети подошли к будке. Лица людей, которые из бумажных стаканов пили молоко, были запавшие, и пахло от них окалиной, как от той планеты, что родилась недавно в присутствии девочки.

Люди расступались, давая дорогу детям, и кто-то сказал про Игорька:

— Главный идёт.

Игорёк поставил на прилавок Галину порожнюю бутылку и стакан и, прежде чем девочка успела поблагодарить молочницу, сказал:

— Мамка, она тебе спасибо говорит.

— Спасибо, — подтвердила Галя. — Большое спасибо.

— Ещё молочка? — предложила молочница.

— Лишнего будет.

— В такую-то жару?

Галя узнала молочницу. Эта была та женщина с бирюзовыми серьгами, что ехала с Игорьком и бабушкой Матрёной на катере «Орион». Сейчас в белом халате она походила на врача и с состраданием смотрела на девочку.

— Как мы по тебе плакали! — сказала она. — Одной на барже страшно было?

— По-всякому, — тихо ответила Галя и, попрощавшись, пошла на то место, на скамью, где с отцом они условились встретиться.

Отец пришёл, запыхавшись.

— Куда ты делась, доченька? Я тебя ищу-ищу. Думаю: «Не дай бог, опять что случилось». Машину я получил. Пошли в цех.

Фуражку с крабом он весело сдвинул на затылок и рукой помахал Игорьку, что стоял у стеклянного киоска. Помахала и Галя.

В ответ Игорёк и молочница, как с парохода при расставании, часто-часто замахали руками. Теперь Галя не сомневалась, что отец и эта женщина давным-давно знакомы.

Отец и дочь прошли в сборочный цех и очутились под высоким — почти таким же высоким, как настоящее! — стеклянным небом. В нём, как при заре, был разлит тихий и прохладный свет, и девочка, запрокинув голову, смотрела в это небо, сотворённое людьми, где летали ласточки. У Гали закружилась голова, и чтобы не упасть, девочка схватилась за руку отца и передохнула, пережидая головокружение.

А кругом, как в лесу под ветром, сдержанно гудели железные деревья и роптали их железные листья… Нет, не деревья и не листья, а железные жилы, сухожилия, аорты оплели пол, стены и поднялись к потолку этого великанского помещения, конца которому не было видно, и в этих жилах текла своя, жёсткая живая кровь и давала жизнь всему цеху, отчего в нём перекатывался еле уловимый гром среди ясного дня и обещал вешнюю грозу.

Большой — больше отца — седой, но совсем нестарый человек подошёл к Гале, нагнулся и, близко заглянув ей в глаза, сказал с некоторым удивлением в голосе:

— Здравствуй, Галя!

Галя была рослой девочкой, но оттого что незнакомец нагнулся перед ней, как перед маленькой, оттого что он смотрел на неё с непонятным и таинственным удивлением, оттого что он был такой большой и грузный, она заробела и прошептала еле слышно:

— Здравствуйте…

— Ты меня не помнишь? — с надеждой спросил незнакомец.

Она ответила неуверенно:

— Нет, наверное…

— Совсем не помнишь? — несколько огорчился великан. — А я тебя хорошо помню. Я к вам в Котловку на рыбалку приезжал. Ты была маленькой и уху переперчила — ложку в рот не возьмёшь. А потом мы на Котловскую шишку ходили по орехи…

А отец прибавил виновато:

— Неужели не помнишь, Галя? Правда, где тебе помнить: ты вот такой была — от земли незнатно… Это Анатолий Георгиевич — начальник сборочного цеха. Главный!

— Да мы ещё орехи с тобой кололи, — улыбался незнакомец. — Молотком. Твоя мама в печке их хорошо калила. Ох, и хорошо-оо!

Сердце у Гали вздрогнуло… Она не помнила, когда и как переперчила уху. Но мама действительно, как никто другой, умела готовить орехи! Она очищала их от кислых обёрток, клала на противень и ставила калиться в протопленную печь. Что там творилось! От подового жара ядрёные орехи прыгали и барабанили по противню, а пустые рвались, как гранаты! Мало-помалу орехи стихали. Орехи стихали… Стихали? Стихали… И припоминания, неясные и обволакивающие, как тёплый туман на лугах, коснулись души девочки. И в этих припоминаниях, когда мир был таким ласковым, что и представить невозможно, среди позабытых лиц, запахов, звуков выплыло лицо человека, похожее на лицо Анатолия Георгиевича. Только тот человек — далёкий Анатолий Георгиевич — не был седым, это она помнит точно. А рядом с ним, заслоняя его и других, которых вспомнить она не смогла да и не успела, на миг показалось и погасло белое прекрасное лицо мамы.

И Галя с благодарностью, ожёгшей сердце, за то, что этот человек помнит её маму, её искусство готовить орехи, взглянула в его глаза с наивной надеждой увидеть в них нечто, что помогло бы ей хоть как-то вернуть то время, когда мама была жива.

Глаза Анатолия Георгиевича были синими, но не такими, не как у Галиной мамы или у Галиного отца — они были выцветшими, выгоревшими… И всё равно в них что-то было от того времени. Что? Сразу сказать было трудно. Может быть, вот эта ласковость много пожившего человека, которая сродни материнской доброте? Великан очень обрадовался взгляду девочки и сказал:

— Узнала? По лицу вижу: узнала! Я постарел, а ты выросла… А всё равно меня узнала! Спасибо. Твой отец попросил познакомить с заводом. Разве старому другу откажешь? Пойдём, Галя, я тебе покажу, как рождаются автомобили. Не отставай, ладно? Смотри. Вот это — линия главного конвейера. Его лента движется тихо-тихо. И течёт долго-долго. Полтора километра. Настоящая железная река! Пока на реке никого нет. Никого… Никогошеньки! А вот появилась железная лодка — рама будущего автомобиля…

Действительно, на железной реке появилась чёрная прогонистая, как индейская пирога, рама и тихо поплыла дальше, а Анатолий Георгиевич, отец и Галя пошли вслед за ней. Они шли не торопясь, и по пути разные люди, по-видимому рабочие или инженеры, нет-нет да и подходили к Анатолию Георгиевичу, о чём-то его спрашивали. Он отвечал им, а иногда огрызком карандаша что-то записывал в записную книжку с ветхой обложкой. А рама плыла и обрастала мостами; сердцем — мощным мотором, равным по силе целому табуну лошадей; серебряным воздухозаборником, чтобы остужать мотор в дороге; колёсами и крепкой красной грудью — всем тем, что нужно для полезной и яростной жизни железного коня.

И вот в конце реки он стоит на десяти колёсах — новорождённый, сразу взрослый, но ещё беспомощный, как ребёнок, и пока не знает, как будет жить дальше. Пока не знают и люди — им надо залить его бак горючим, послушать, как стучит стальное сердце, опробовать бег коня.

— Устала? — спросил Анатолий Георгиевич и большой ладонью, от которой пахло металлом, неприкасаемо погладил девочку по голове.

Она улыбнулась ему: я, мол, и не по стольку хаживала, и опять с благодарностью, оттого что этот человек хорошо помнит её маму, посмотрела на него затяжным, тихим взглядом и перевела этот взгляд выше, где под стеклянным куполом летали ласточки и стригли воздух крыльями. Казалось, что этот купол и есть настоящее небо и выше него ничего нет. Но девочка знала, что над стеклом распростёрто живое небо Прикамья — такое высокое, что самая отважная ласточка не решится взлететь в самую высь, к синему куполу, где по ночам пасутся две звезды Акбузат и Кукбузат — Белая Лошадь и Голубая Лошадь…

Они вышли во двор под настоящее, немыслимо высокое небо, и во дворе, покрытом бетонными плитами, Галя увидела табун красногрудых коней — новорождённых автомобилей, только что сошедших с ленты главного конвейера. С некоторым удивлением они разглядывали этот мир выпуклыми младенческими глазами-фарами, и Галя вспомнила, что так же удивлённо и приязненно разглядывает мир новорождённый телёнок, качаясь на ножках-стебельках, окутанный парными запахами молока и соломы.

— Нравятся они тебе? — спросил Галю про автомобили Анатолий Георгиевич, и опять в его глазах ей припомнилось или домыслилось выражение вдумчивой ласковости, которое некогда жило в маминых глазах, и, боясь, что оно пропадёт, Галя торопливо ответила:

— Очень нравятся!

— Ещё бы, — улыбнулся Анатолий Георгиевич. — Наши автомобили всем нравятся. Весь земной шар на них перевозит грузы… Перевозит и похваливает.

Он сказал это со скрытой радостью, и эта спокойная, нехвастливая радость за свой завод мгновенно передалась девочке, и острый холодок прошёлся у неё по спине.

Девочка дотронулась до руки Анатолия Георгиевича и попросила:

— Приезжайте к нам в Котловку. На рыбалку. По орехи…

— Поспеют — приеду, — пообещал он. — Сейчас какие орехи? Вот маленько посвободнее буду — каждый месяц буду приезжать.

— А будешь ли? — усомнился Галин отец.

Анатолий Георгиевич сказал не очень уверенно:

— Буду.

За руку попрощался с отцом, Галю погладил по голове и сказал:

— Расти дальше, Галина Александровна! Будешь?

— Буду, — твёрдо ответила девочка.

— А я не сомневаюсь, — сказал Анатолий Георгиевич. — Хорошо мне с вами, да работа ждёт. Слышите: зовут. По-бе-жал!

Он ушёл. Галя показала рукой на автомобили и спросила отца:

— Какой в Котловку повезём?

— Из этих — никакой. Наш автомобиль на барже дожидается. Анатолий Георгиевич давно распорядился его на пристань отправить. А эти — чего? Эти — кони не объезженные. Они людей только-только в глаза увидели. Пошли, дочка, на пристань, пока солнышко не село.

Опять по широким улицам Новгорода навстречу капитану и дочери с разговорами шли новгородцы, в большинстве молодые люди, но теперь они не казались Гале такими недосягаемо рослыми, как прежде. На ходу отец показал на свои пыльные, как в муке, ботинки и пожаловался:

— Вид потеряли.

— Тут недолго осталось, — сказала Галя.

— Недолго, а всё-таки, — ответил отец и пообещал: — Бархотку буду с собой брать.

У причала их дожидался катер «Орион» и баржа. В её полом нутре смирно стоял большегрузный автомобиль — красный конь на десяти колёсах. От него пахло краской и новым, недавно отлитым, отшлифованным и хорошо смазанным металлом. А две фары — два выпученных глаза из стекла — в сумерках старались разглядеть своё будущее.

— Новорождённый, — ласково сказал про него отец. — Только что с конвейера. Из пелёнок — и сразу взрослый. А у нас, у людей… Эх! Да что там… Вот бабушка Матрёна — вроде бы не ребёнок. А на самом деле — дитя малое, неразумное. Я бы хоть сейчас уехал, да она — пропадущая! — просила подождать.

Пока ждали бабушку, Галя обнаружила на плитах причала оттиски овечьих следов, затвердевшие в бетоне, а рядом — оттиски следов человека, обутого в сапоги с рубчатыми подошвами.

«Их теперь никакой дождь не смоет, — подумала девочка. — Их найдут археологи через тысячу лет, когда из построек сохранится, быть может, одна башня над Камой… Эти бетонные плиты выставят в музее, и люди будущего будут доподлинно знать, какие люди и животные жили на исходе двадцатого века и всё время торопились куда-то…»

— Все куда-то бегут, куда-то едут, — сказал про следы отец и заулыбался. — Мы-то понятно куда: в гости к тёще. А остальные?

— К какой тёще? — насторожилась Галя.

— Ты чего?..

— К какой тёще?

— Шутка есть такая дорожная. Мужчина в поезде… или там на самолёте… на пароходе удивляется: «Куда это все едут? Я-то понятно куда — в гости к тёще. А остальные?» Вот и всё… Но и у остальных тоже дела есть, правильно?

Галя не ответила.

Она смотрела на закатный Новгород. Он вырастал из степи, из развороченной земли — алебастрово-белый, таинственный город. Его ещё не было на свете, когда Галя научилась ходить… Когда свершилось его сотворение? В бетонной пыли, белёсой и красноватой, клубилось солнце, и сюда из Новгорода наплывал ветер сладкой гарью литейных цехов и запахами донника, полыни и перекати-поля, которое в этих местах по-старинному зовут чертогоном.

— Бабушка Матрёна бежит! — воскликнула Галя.

— Она шагом-то не может, — сказал отец. — Всю жизнь бегом. Несёт что-то. Она с пу́стом никогда не ходит.

Прибежала бабушка Матрёна, увидела Галю, заахала, заохала, запричитала было, но спохватилась и принялась рассказывать:

— Иду я по базару и ничего не вижу. Всё плывёт, всё качается. Чего покупать, не знаю. Знать-то я, конечно, знаю, да не соображу. Все кричат, все за руки дёргают. «Кавказская шерсть, мягкая, пуховая, не кусается!» А я о неё все руки околола. «Малина! Малина! Сама себя хвалила!» А у меня её полон палисадник. Цыганки мне все руки общипали. На руку ещё не глядят, а уж сулят: «Баушка! Замуж выйдешь за трезвого дедушку!» Я говорю: «Мне никакого не надо. Мне бы внученьку или внучка. Ох, я бы их и любила!» Не слушают. Все меня бросили и побежали. И я побежала. Кричат: «Персидски ковры дают!» А мне — умри, да купи персидской-то ковёр! Прибежала, ничего не вижу. Всё блестит. Всё качается. Все ковры с павлиньями. Павлин красный, с короной, а хвостишшо веером. И все перья на хвосте с синими глазишшами. Я тихонько спрашиваю продавщицу: «Доченька, а без павлиньев нету?» Она так посмотрела на меня и говорит: «Для кого нет, а для кого есть». Вот.

И бабушка Матрёна торжественно развернула покупку.

Ковёр был плюшевый. По золотому полю бродили алые олени — олениха и оленёнок. А за ними во весь ковёр синело атласное небо.

Олени Гале очень понравились. Они рассматривали девочку и тянули к ней круглые носы, словно хотели обнюхать её. Бабушка шевелила ковром, и солнце дрожало на нём, отчего олени шевелились, как живые.

Бабушка Матрёна свернула ковёр и пообещала:

— На стенку повешу. Нагляжусь тогда.

— Надоест ещё, — сказал отец.

— Этот? Никогда, — заверила бабушка Матрёна. — Я его во сне сто раз увижу, и не надоест.

Отец ушёл заводить машину.

— Ох, и везёт мне нынче, — говорила бабушка Матрёна и прислушивалась к голосу двигателя. — Думала: персидский ковёр не достану — достала. Думала: на катер не поспею — поспела. Вот такая я крестьянка — везучая. Так, видно, Галина, мне на роду написано?

— Конечно, — согласилась девочка.

— Едем никак? Больно мне домой-то попасть охота.

Галя призналась:

— А мне-то уж как охота!

— Ой, не говори.

Девочка смотрела на окна высоких домов, в которых загорались огни.

— Кто это днём с огнём сидит? — устало удивлялась она. — Глаза свои не жалеет? При свете свет жжёт?

— Ой, не говори, — вторила бабушка Матрёна. — Едем мы или нет?

Яркая, как при сотворении планеты, синева густела между домов Новгорода, в тихих долинах улиц, когда катер «Орион» с баржей «под ручку» пошёл вниз по Каме. Коричнево-бурая, глинистая вода вспухала буграми, завивалась бурунами, дышала в лицо и обещала долгожданную пристань.

Глава восьмая. Екатерина III

На исходе августа роса стала гуще и холоднее. Солнце вставало поздно из синих слоистых лесов за Камой, и вместе с ним проснулась Галя. Она лежала под одеялом, пока солнце в окне было сгустком тумана. Внутри его на ветру разгорались угольки. Галя думала, что Старый Дедушка, зажмурившись, чтобы искры не попали в глаза, надувает щёки до румянца, до блеска и дует на угольки — раздувает в них жар.

Тихо-тихо, чтобы не разбудить отца, которого не слышно было в соседней комнате, Галя накинула на плечи байковое одеяло и вышла на крыльцо. Солнце слабо искрило, и было неясно, хватит ли у него сил до полудня растопить росу, что, как инеем, побелила крыши и берега.

Хватит ли сил у солнышка?

Галя сбросила с себя одеяло и, пробивая след в седой траве, обжигая ноги о росу и колючие камушки, на едином дыхании добежала до Камы, подпрыгнула и с головой ушла в тяжёлую воду.

Кама сомкнулась над ней. Галя проплывала близко от галечного дна, дотрагивалась до него кончиками пальцев и слышала, как в ней толчками ходит сердце: тук!.. Тук!.. Тук!..

В этом месте Галя знала каждый донный камушек, и такое знание было радостью.

Время от времени она выныривала, выпучив глаза и отфыркиваясь, набирала воздуха полную грудь и опять уходила на дно, пока течение не уносило её к живунам — подводным родникам, что толкались в лицо и руки и были настолько холодны, что и закалённому человеку терпеть их холод невмоготу.

Зато здесь, у свежей воды, любили держаться рыбы, и, плавая туда-сюда, они принимали Галю за свою сестру — за большую рыбу — и не боялись её. Благо, у живунов была едва ли не самая глубокая на Каме зимовальная яма — котловина, что дала название деревне: Котловка. В яме с незапамятных времён держались рыбы, и тут им было привольно. Рыбы и живуны задевали Галю за бока, щекотали, и она, смеясь, выныривала и сквозь спутанные волосы, как сквозь водоросли, что-то кричала заспанному солнцу.

И опять уходила на дно. Она чувствовала себя родной рыбам, живунам, всей Каме и, вынырнув за воздухом, опять кричала солнцу что-то хорошее. Девочка всё собиралась, да не могла выйти на берег. Теперь она знала, что не простудится никогда, потому что купается каждое утро без пропусков, и, если отец разрешит, она будет купаться до ледостава. Только тогда она не побежит босиком к Каме, а пойдёт к ней в полушубке и валенках.

Купаться, да не перекупаться!

Галя вышла на берег, выжала волосы и бегом, на этот раз не чувствуя ни холода, ни колотья камушков, примчалась домой.

Одеяла на крыльце не было. В избе роились голоса.

Кто это?

Она осторожно прошла в прихожую и услышала голос женщины:

— Парик продала.

Девочка хотела отступить в сени, но отец увидел её и позвал:

— Галя, иди-ка сюда.

— Зачем?

— Гости у нас.

Отец взял её за руку и, упирающуюся, вывел на середину горницы.

— Вот познакомьтесь, Екатерина Васильевна, — сказал отец. — Дочь моя — Галя.

Галя исподлобья взглянула на гостью. Это была мать Игорька, молочница из Новгорода, что во дворе литейного цеха угощала её молоком. С тех пор как они не виделись, молочница выкрасила волосы, и теперь они золотой короной лежали у неё на голове. А в ушах висели те же самые бирюзовые серьги.

«Екатерина III, — мысленно окрестила её девочка. — Приехала к отцу свататься. Отнимать его у меня. А так всё было хорошо!»

— Знакомьтесь, — повторил отец. — Не стесняйтесь. Тут все свои.

И хотя они были уже знакомы, женщина подала Гале влажную руку и сказала:

— Большенькая ты стала!

— Тянется, — подтвердил отец. — Мне-то не так видно.

А вот Екатерина Васильевна посмотрела со стороны и сразу увидела. Со стороны, говорят, виднее.

Галя рывком повернулась и выбежала в сени.

— Ты куда, доченька? — успел крикнуть отец.

В сенях, глотая слёзы, Галя надела всё сухое и услышала певучий голос бабушки Матрёны:

— Здравствуй-ко, Галина! Гости у вас, никак?

— Гостья.

— Одна, без внучка?

— Без.

— Ты купаться, никак, бегала?

— Купаться.

— А я по логам ходила. Шпионов-то нынче сколько!

— Много? — незаметно вытирая слёзы и улыбаясь бабушкиному слову, спросила Галя.

— Одни шпионы, — говорила бабушка Матрёна уже в горнице, куда вслед за ней прошла и Галя. — Здравствуй-ко, Катерина! Давай-ко почеломкаемся.

Женщины — молодая и старая — троекратно расцеловались, и бабушка Матрёна спросила:

— Что внучка-то не привезла?

— В садике он.

— Дак привезла бы из садика-то! У нас в Котловке разве плохо? Воздух чистый. Его скоро в банках будут продавать. В очередь. Я по грибы ходила. До хороших-то не дошла, что ли? Одни шпионы.

Из корзины она высыпала на стол горку шампиньонов и прибавила:

— Не глянутся они мне. Ох, и не глянутся! Почистим их, что ли, Катерина?

Женщины занялись грибами. А отец затопил подтопок деревом погибшей яблони, отчего по всем комнатам запахло антоновскими яблоками.

— Грибной год был, когда война на исход пошла, — рассказывала бабушка Матрёна. — Грибнущий-разгрибнущий. Тут стрельба, там стрельба, а грибы растут. И всё больше белые и подберёзовики. Никакой примеси нет. Я работала санитаркой. Грибов набрала в обе руки и несу в госпиталь. Всё разбомблено, а церковь стоит целёхонька. Я зашла, встала: поют! А чего поют, не разберу. Ко мне баушки подошли и говорят:

«Чего вы шапку-то не сняли?»

Я говорю:

«Руки заняты: грибы раненым несу».

Баушки говорят:

«Это хорошо. Только в церкви всегда шапки снимают. И ты, солдат, сними».

А баушка помоложе и говорит:

«Она, девки, не солдат — она девушка. А девушкам можно шапки не снимать. Она же — защитник родины. Боец. Она же бесстрашная. Чего мы её теребим?»

Я говорю:

«Ну, баушки. Ну, и баушки!»

И пошла с богом. Молодая я была. Горячая. Да вот как ты, Катерина!

Бабушка Матрёна подпёрла щёку ладонью, прикрыла глаза и пропела:

Ой, какая я была —

Лёд колола и плыла.

Ой, какой залётка был —

Лёд колол и рядом плыл.

— Лихо, — похвалил отец. — У меня дочка тоже в холодной воде любит купаться.

Галя спросила тихонько:

— Бабушка Матрёна, правда вы лёд кололи и в проруби купались? Моржевались?

Старая женщина ответила:

— Так в частушке поётся.

Лицом показала на подоконник и сказала шёпотом:

— Весть какая-то будет.

По подоконнику, стуча костяными лапками, ходил толстый, с одышкой, голубь и на этот раз не ворковал басом, а зорко следил за котом Веденеем, который сразу проснулся на печи. Он потянулся, разминая кости, и только стал слезать с печи, как голубь улетел без заминки.

А кот Веденей ещё раз потянулся и длинно зевнул, говоря всем своим видом: «Чего это я нынче так рано встал? Ха-ха!»

— Никакой вести нынче не должно быть, — рассудил отец. — Воскресенье. Все, кому надо, приехали. Катер, как и человек, по воскресеньям должен отдыхать.

— Чего я сижу-то? — спохватилась Екатерина Васильевна. — Самое главное забыла.

Она вынесла чемодан с застёжкой-молнией, открыла его, и из чемодана дохнуло привозным запахом.

Всем гостья дала по подарку: отцу — бритвенный прибор и алую бархотку; бабушке Матрёне — носовой платок, вышитый татарским узором, да такой большой, что бабушка примерила его на плечи, пошевелила ими и сказала:

— Я тоже с пустом не езжу.

Гале гостья протянула огромную, как книга, шоколадку в коричневой обёртке, и на лице у девочки появилось то непередаваемое выражение, какое люди в любом возрасте вольно или невольно придают себе, когда вспоминают себя маленькими.

— Ну вот, — сказал отец. — Всем сестрам по серьгам. Спасибо!

А Екатерина Васильевна выкладывала на стол банки с консервами, с вареньем домашнего производства, самодельные пироги и ватрушки, на что бабушка Матрёна отозвалась с одобрением:

— Я тоже без гостинцев не езжу. Катерина, ты уж вся исхлопоталась. Садись-ка грибы отведай моего приносу. Вкусные какие грибочки! Да со сметаной.

После грибов, разливая чай по маминым чашкам с розами, Екатерина Васильевна спросила Галю:

— Ты как любишь: покрепче или послабее?

Галя с издёвкой взялась за сердце и ответила:

— Послабей, послабей.

И увидела, что её издёвка тревогой отозвалась в глазах женщины.

— А я люблю покрепче да погорячей, — улыбалась бабушка Матрёна, прихлёбывая чай из блюдечка. Блюдечко она держала по-старинному, «по-купечески» — на всех пяти растопыренных пальцах и дула на него, округлив губы, отчего чай в блюдечке подёргивался рябью.

После чая Галя хотела незаметно оставить гостей, да Екатерина Васильевна окликнула её:

— Галина…

Девочка остановилась.

— Ты меня извини, Галина, — сказала женщина. — Ты большая, а я тебе, как маленькой, шоколадку… Вот.

Она вынула серьги из ушей и виноватым, умоляющим движением вложила их в руки девочке. А глаза её говорили: «Не отказывайся. Пожалуйста!»

Галя не успела опомниться, как отец и бабушка Матрёна заговорили наперегонки:

— Ты не сейчас их наденешь.

— После десятилетки!

— На выпускной вечер.

— Тем более у тебя день рождения в августе!

— Я это знала, — повинилась Екатерина Васильевна. — Да сказать не смела, что ли? С днём рождения, Галина! Хоть он у тебя уж и прошёл… Лучше совсем поздно, чем вообще никогда.

А Матрёна Петровна с тихим восторгом смотрела на девочку, словно воочию видела выпускной вечер и Галю на нём, которой к тому времени исполнится семнадцать лет.

— Ой, Галя! Ой, Галя! — Она радостно качала головой в лад словам и приговаривала: — Ох, и пойдут тебе синие-то серьги к белому-то платью. Ох, и пойдут! Ох, дожить бы мне до выпускного-то вечеру и хоть одним глазком взглянуть на тебя. Доживу ли?

Общая радость передалась девочке. Она непроизвольно приложила руку к сердцу и сказала, глядя прямо в глаза Екатерине Васильевне:

— Ой, спасибо!..

После происшедшего все сели смотреть телевизор. По телевизору показывали море.

— Моя стихия, — сказал отец.

— Ох, Александр Николаевич, какой ты стихийный, — качала головой бабушка Матрёна, а Екатерина Васильевна улыбалась и подтверждала:

— Стихийный он. Стихийный!

Галя увидела, что кот Веденей с глубоким волнением следит за телевизионным экраном. Там, в морских глубинах, играя боками, плавали рыбы. В мгновение ока кот Веденей оказался около рыб и лапой что было сил хватил по стеклу. Телевизор зашипел и погас. Зашипел и кот Веденей, готовый насмерть сразиться с телевизором.

Отец схватил бывшего пирата за шиворот и выбросил в окно.

— Скатертью дорога! — в сердцах сказал он.

Екатерина Васильевна и Галя подбежали к окну и стали звать кота:

— Кис! Кис! Кис!

Кот Веденей только ухом повёл: знаем, мол, мы вас всех, тоскливо зевнул, облизнулся и, вобрав когти, на мягких лапах ушёл в сад и скрылся в траве.

Там у него была своя жизнь, не ведомая людям, полная приключений и опасностей, и если нет возврата к прошлому, то он не променял бы её ни на какую другую.

— Вот теперь и гадай, какая жила в нём лопнула, — отец осматривал телевизор и сердился. — Не кот, а одно разорение! Разорит он нас и пустит по миру. Больше я от этого разбойника ничего не жду.

Отец стучал по телевизору и всё без толку, пока бабушка Матрёна не сказала:

— Да он, никак, выключился!

Поплотнее утвердила вилку в розетке, и экран налился светом. По нему по-прежнему плавали морские рыбы. Бабушка Матрёна сказала:

— Позвали бы кота-то: как раз передача для него!

— Звали, да он не идёт, — подала голос Екатерина Васильевна.

— Да он весь телевизор расколотит! — сказал отец.

— Неужели у него в лапах такая сила? — несмело улыбалась Екатерина Васильевна. — Мы бы его на руках держали.

— Удержишь его! — улыбался отец.

— Или бы на ремешке, — говорила Екатерина Васильевна. — Была бы моя воля, я бы для кошек кино устроила. Сидят они на ремешках и смотрят кино про рыб или про мышей.

— Ох, и визгу бы было! — заметил отец, а женщина сказала:

— Не нравится — не слушайте. После сеанса каждой кошке — по рыбке.

— Может, ещё по рюмочке валерьянки? — спросил отец, на что Екатерина Васильевна ответила:

— Лишнего будет.

— Ой, как вы хорошо говорите! — похвалила бабушка Матрёна. — Воркуйте дальше, голубок и горлица.

Взрослые переговаривались, глядя в телевизор, и девочка чувствовала, что они ведут этот разговор и для неё, чтобы и ей было весело. Она покорно улыбалась, а левую руку, в которой были серьги, покалывала судорога.

Галя потихоньку ушла в прихожую, достала круглое мамино зеркальце, поставила на подоконник и, прислушиваясь к голосам в передней, заглянула в него.

Из зеркальца на неё смотрело загорелое лицо с большими взволнованными глазами, выпуклым лбом и вьющимися после камской воды волосами.

Девочка приставила серьги к ушам и улыбнулась своему отражению. Отражение расплющило нос, в улыбке показало все тридцать два зуба, а глаза сделало такими маленькими, что разобрать их цвет было невозможно.

Гале стало грустно, и теперь она увидела, что в зеркале глаза и серьги похожи по цвету, только глаза — глаза, а серьги — камушки… Из зеркала на неё глядела маленькая принцесса, которой предстоит вырасти и танцевать на выпускном балу в белом платье и с этими серьгами.

Когда это будет?

Она попыталась прицепить серьги к ушам, но металлические застёжки соскальзывали. Если бы в мочках ушей были проколоты дырочки, как у Екатерины Васильевны!.. Так за чем дело встало? Девочка достала катушку с нитками и иголкой и только устроилась перед зеркальцем, как вздрогнула от голоса бабушки Матрёны, который доносился из передней:

— Балуем мы нынче молодёжь!..

«Это про меня она, наверное, говорит, — подумала Галя. — Обо мне с отцом и гостьей спорит. Или не обо мне? В любую минуту они сюда могут зайти… Спросят: «Ты чего делаешь?» А я что?»

Галя спрятала в платяной карман серьги, зеркальце, катушку и, прислушиваясь к голосам взрослых и потрескиванию телевизора, на цыпочках вышла в сени. С замиранием сердца она поднялась по лестнице к потолку и откинула творило — деревянную крышку, что заслоняла вход на подволоку от кота Веденея и иных непрошеных гостей.

На подволоке было тихо и темновато, и только через оконце-полумесяц падал столб света, весь в крутящихся пылинках. На шнурах висели лещи и золотились в потёмках. Самые большие были с дощечками-распорками внутри, чтобы спины и стенки животов хорошенько провялились. Лещи расточали душноватый, чуть с тухлинкой запах вяленой рыбы и тихо звенели, когда девочка, проходя к свету, нечаянно задевала за них головой.

На печной выступ она поставила зеркальце и, не раздумывая перед ним, попыталась иголкой проколоть мочку уха. От боли Галя не закричала — сдержалась. Сквозь слёзы, что сами собой вспухли на глазах, она увидела в зеркальце, как по уху и по щеке толсто ползёт кровь.

— Что же я наделала-то! — ругала себя Галя. — До выпускного вечера ещё далеко. А я ни с кем не посоветовалась и заторопилась.

Она зажала рану ладонью, вскочила на ноги и задела за верёвку с рыбой. Лещи закачались и зазвенели, как золотые щиты. Свободной рукой Галя остановила верёвку, спрятала в карман серьги, зеркальце, катушку с нитками и иголкой, закрыла за собой творило, вышла на улицу и спустилась к Каме.

Здесь на струе, где были живуны, бил жерех — хищная рыба, что любит воду чистую, приточную. Жерех дожидался, когда мальки соберутся в стайку, и хвостом, как кнутом, хлестал по воде. Брызги вместе с мальками летели во все стороны, и короткое эхо вторило удару. Оглушённых мальков жерех подбирал беззубым ртом, насыщался, да никак не мог насытиться.

Камской водой Галя промыла ухо, лицо, шею, заклеила рану сочным, без изъяна, листом подорожника и почувствовала, как он снимает боль.

Она подышала на мамино зеркальце, потёрла его о платье, бочком, так, чтобы не видеть заклеенное подорожником ухо, заглянула в зеркальную гладь. Оттуда на неё глянули огромные, омытые болью и радостью жить глаза, и в душе она улыбнулась им.

И они улыбнулись ей тоже.

Галя распрямилась.

У её ног, сверкая и туманясь, бежала сильная, вольная река и звала в дальние страны.

— Кама! Камушка! — сказала ей Галя. — Реченька моя быстрая! Знаешь ли ты, о ком я думаю? Я хочу, чтобы дома было счастье. Больше пока я ничего не хочу и не попрошу у тебя. Я всегда постараюсь быть с тобой, и если когда-нибудь я уеду, то буду скучать без тебя и вернусь к тебе, милая моя, светлая! Сделай так, чтобы отец и Екатерина Васильевна были счастливы. Хочешь, я даже в мыслях не буду звать её мачехой? Она до конца не заменит мою маму, но что делать, что делать? Я хочу, чтобы люди жили хорошо, Кама-Камушка! И когда мне будет грустно, я буду приходить к тебе, ясная моя, чистая!..

Бил жерех. Течение сносило и прибивало к берегу, к ногам девочки оглушённых мальков. Они лежали на боку и белели, как пена. Постепенно рыбки приходили в себя, поворачивались вверх спинками, шевелили хвостами и, осознав, кто они и где они, уходили в глубину.

И опять бил жерех. На струе синевато-серое тело рыбины сгибалось в тугое кольцо, вымётывалось и молнией било по воде, так что брызги вместе с мальками походили на искры, будто жерех хотел, да не мог поджечь эту бурую от предосенних облаков и глины бегучую воду.

Галя постояла на берегу, послушала удары рыбы и пошла в сад.

Глава девятая. Яблоко согласия

Сад был общий для всей деревни, большой и заброшенный. Его никто не охранял да и особенно не беспокоил, и сад рос вольно. Ограда, чёрная от дождей и времени, обрушилась, и ежевика напополам с хмелем оплела её. Здесь постоянно что-то шуршало, и шуршание это наводило страх даже на кота Веденея.

Некоторые яблони в саду умерли — от морозов или от старости. Подождав несколько лет и убедившись, что они не отойдут и не зацветут никогда, отец топил печь их алой древесиной, отчего и среди зимы в избе нежно пахло яблоками.

Многие же яблони были живые, и Галя знала каждую в лицо и называла по имени, а то и величала по имени-отчеству: Чаша. Ладонь Ивановна. Сороконожка. Осьминог Титович. Василиса Прекрасная. Принцесса. Принцесса на горошине. Петух. Бабушка Ионишна…

Галя шла среди яблонь по траве. В ней пробивались малые яблоньки — дети, внуки, а то и правнуки старых деревьев. Плодов на молоденьких яблоньках не было.

Да и когда ещё они будут-то?

А вот на больших деревьях яблоки были. Их румянец — несмелый и диковатый — отсвечивал зеленью. Девочка попробовала одно яблоко на зубок и, сморщившись от горечи, бросила в траву.

Оттуда выскочил заяц-русак, посидел, рассматривая Галю то одним выпуклым оком, то другим, и, не торопясь, ускакал на длинных ногах, как на ходулях.

— Как ты меня напугал! — воскликнула девочка. — Да большой-то какой. С козочку.

На соседнюю яблоню опустилась стая светлогрудых дроздов. Теперь всё дерево от вершины и до комля пело, щебетало, отливало птицами, словно пернатыми плодами. Сквозь них проглядывали красные яблоки. Эта яблоня — Бабушка Ионишна — была здоровой и благодарной, потому что за ней присматривала Галя, и если не каждое лето, то через год-два приносила много плодов, налитых солнцем и мёдом по самый черешок, так что и черешок хотелось съесть вместе с мякотью.

Вдруг стая снялась с Бабушки Ионишны и, на миг закрыв небо перед девочкой, улетела в другой конец сада. Качались яблоневые ветви, и яблоки падали на землю с подскоком.

Мяк!.. — это большим яблоком попало по лбу коту Веденею, что крался в траве и вспугнул дроздов.

Мяк! Мяк!

На этот раз Веденей мяукнул на всякий случай: яблоко упало рядом и не задело его, но кто обжёгся на молоке, тот дует на воду.

От обиды на дроздов, на яблоки, на себя и ещё на кого-то, неизвестно на кого, кот стал тереться о ноги девочки, дрожать и изгибаться всем телом.

— Хочешь, чтобы тебя пожалели? — спросила Галя. — За что?

Кот замурлыкал громче и жалобнее, но вдруг замолчал, насторожился и шмыгнул в траву — за добычей или по соображениям иного — высшего! — порядка, которые людям не ведомы.

— Ну вот, — сказала Галя. — А я тебя чуть было на самом деле не пожалела.

Она подобрала с земли большое бордовое яблоко, прижала к губам, но есть не стала, а пошла дальше, дыша таинственным медовым запахом, и яблоко, согреваясь от дыхания девочки, пахло ярче. Она остановилась, отняла его от губ и рассмотрела как следует. Яблоко было с ямочками на щеках! Галя посмотрела сквозь него на солнце и в глубине угадала семечки.

Когда это было-то? Да нынешней весной она отбила у кота Веденея дроздёнка — голенького, пупырчатого, похожего на жабу. В птенце, заполняя всё внутри, билось сердце, по незнанию ещё не успевшее хорошенько испугаться. Дроздёнка тогда она положила в гнездо, а кота Веденея в наказание заперла в чулан, но он, наверное, так ничего и не понял.

Галя вспомнила об этом случае, потому что семечки, просвечиваясь, вздрагивали внутри яблока, как сердце новорождённого птенца.

— Да нет, — сказала она себе. — Это пульс у меня такой.

Галя ещё раз подняла яблоко к солнцу и в серёдке его увидела семена, окутанные золотым дымом.

— Их же сердечком зовут, — вспомнила девочка. — Правильно: сердечком…

И замерла.

В оконце среди листьев она увидела Ладонь Ивановну, что мозолистыми ветвями оплела небо. Наверху, в развилке, трудился мальчик лет десяти — собирал яблоки в подол рубахи. Подол раздулся дальше некуда, а сборщику всё было мало.

Как только рубаха терпит!

Долго-предолго мальчик спускался с яблони, хотя тут было невысоко, и яблоки, не помещаясь в подоле, падали вниз, отчего сборщик плодов вздрагивал и испуганно озирался. Наконец он оказался на земле и передохнул. Придерживая подол зубами и левой рукой, правой он подтянул штаны и спиной к девочке побежал прочь из сада.

Галя окликнула его:

— Погоди!..

От неожиданности он выпустил подол рубахи, и яблоки, как картошка, с грохотом просыпались на землю.

А мальчик мчался, не оборачиваясь, запнулся о корень, не видимый в траве, вскочил на ноги и, прихрамывая, заторопился к ограде.

Около корня девочка подобрала тюбетейку и, размахивая ею, побежала за беглецом.

— Куда ты? — кричала она. — Подожди меня!.. Тюбетейку потерял!..

На бегу он потрогал голову, остановился, повернулся, заслонясь от солнца ладонью, долго смотрел на Галю.

И, заправляя рубаху, сконфуженно пошёл к девочке.

Она протянула ему тюбетейку, вышитую серебряными нитями, в узорах и крестах, и похвалила:

— Красивая у тебя тюбетейка, Галим.

Он недоверчиво взял её из Галиных рук, надел на голову и сказал:

— Красивая, конечно. — Нахмурился и прибавил: — Для тебя ношу.

— Галим, — Галя мягко взяла его за руку. — Пойдём, я тебе ведро яблок вынесу.

— Нет, — он покачал головой, — я не для этого сюда приехал. — И показал лицом не зелёный ложок: — Узнаёшь?

— Погоди.

Белая овца, расставив уши в стороны, как локаторы, из ложка смотрела на Галю. А рядом, точное подобие матери, стоял белый ягнёнок и тоже смотрел на девочку.

— Белая Предводительница! — воскликнула Галя и, увлекая за собой Галима, побежала к ней. Татарчонок с неожиданной силой остановил девочку за руку.

— Меня машина ждёт, — сказал он и показал на дорогу в поле. Там стоял красногрудый автомобиль о десяти колёсах, такой же, какой отец привёз на барже из Челнов.

— Одну минуточку, — умоляюще попросила Галя.

— Не могу.

— Где ты нашёл Белую Предводительницу?

— На Чёртовом городище. Ягнёнка она родила в пещере. Они всё время паслись у башни. Их не трогали. Думали, что хозяева за ними смотрят…

Красногрудый автомобиль дал длинный гудок.

— Тебя зовут! — сказала Галя, а Галим и бровью не повёл.

— …Я говорю Василию: «Друг! Давай их в Котловку свезём и Галине отдадим». Он говорит: «Давай отдадим!» Я говорю: «Премируем Галину овцой и ягнёнком?» Он говорит: «Премируем, конечно!» Совхозная машина к вам пошла, я их и привёз.

— А Василий?

— Домовничает.

— Не отпустили?..

Снова прогудела красногрудая машина — на этот раз громче и нетерпеливее. Галим хладнокровно посмотрел в сторону дороги и сказал:

— С сестрёнкой сидит. Давай руку. Прощаться надо.

— Спасибо…

— Не на чем.

Он побежал было к дороге, но Галя отчаянно крикнула ему вслед:

— Погоди!

Татарчонок остановился и спросил:

— Чего?..

Галя подбежала к нему и протянула яблоко:

— Хоть одно возьми!

Татарчонок взял его, потёр о штаны, так что оно глянцево заблестело, и сказал про ямочки на щеках яблока:

— Улыбается… Я его Василию отвезу.

Спросил встревоженно:

— Чего у тебя с ухом-то?

— С этим?

— Ну.

— Пчела ужалила.

— Да-аа… Ваши пчёлы ужалят, дак ужалят!

— А ваши?

Красногрудая машина загудела в третий раз. Из неё выскочил маленький нестарый человек и что-то закричал по-татарски.

— Ругается. — Галим улыбнулся Гале, показав в улыбке широкие жёлтые зубы. — Дедушка ругается. Ох, и ругается!

И побежал к дороге.

На полпути остановился, подбросил яблоко, поймал его.

— Ещё, может, увидимся! — крикнул он девочке, добежал до машины, не оборачиваясь, и сел в кабину. Заревел мотор, красногрудая машина, окутываясь пылью, понеслась по дороге и пропала из глаз.

Кто-то дотронулся до пальцев девочки. Белая Предводительница и ягнёнок тыкались носами в Галины ладони, где недавно было яблоко, и его дух щекотал им ноздри.

— Милые вы мои! — сказала Галя и обняла за шею Белую Предводительницу. А потом взяла на руки ягнёнка. Он обдал ей лицо нежным дыханием и в знак особой признательности взял ухо девочки в мягкие губы и отпустил его. Она счастливо засмеялась и коснулась лицом его шелковистой шерсти.

— Милые вы мои! — повторила Галя и с лёгоньким ягнёнком на руках пошла в деревню.

Рядом бежала Белая Предводительница и поглядывала на Галю и на сына. В её глазах, золочённых солнцем, жили приязнь, доверие и припоминание прародины — древних южных степей, где по весне зацветают тюльпаны, каких нет в наших краях, где песками струятся травы, а вода в редких колодцах солона и желанна, как жизнь.

Content

Станислав Тимофеевич Романовский
Башня над Камой

Глава первая. Кот Веденей

Глава вторая. «Справа по борту!»

Глава третья. Ау!

Глава четвёртая. Галим и Василий

Глава пятая. Патриархат или матриархат?

Глава шестая. Легенды Чертова городища

Глава седьмая. Сотворение планеты

Глава восьмая. Екатерина III

Глава девятая. Яблоко согласия