Михаил Королюк, Валерий Большаков

Спасти СССР. Манифестация II

Пролог

Воскресенье, 7 мая 1978 года. Раннее утро

Новгородская область, окрестности деревни Висючий Бор

Вечерами прихватывали заморозки, и поутру лужицы на грунтовке стягивало перепончатым льдом. Дни же установились тёплые, почти жаркие; в лесах пахло смолистыми почками, в низинах густо цвёл обычно неприметный мирт.

За неделю жизни на выезде мы постепенно втянулись в особый бивуачный распорядок. Мой подъем сегодня вышел уже привычным: ещё не проснувшись до конца, я выбросил себя из палатки, и студёный воздух тут же принялся покалывать скулы острыми мелкими пузырьками. Лень бурно протестовала, в голове колыхались обрывки неспокойных снов, но все добровольцы уже собрались. Я пару раз крутанул руками, хрипло каркнул: «Ну, вперёд!», и ноги бездумно понесли меня вдоль по краю примороженной дороги. До опушки шли споро, разогреваясь, потом затрусили. К повороту сожаления об уютном спальнике развеялись, я повеселел и ускорился.

Звонкий похруст из-за спины вспарывал тишину, казалось, по всей округе. Молчаливой цепочкой мы неслись к знакомому уже боровому местечку на берегу реки. В затылок мне старательно пыхтел Паштет. Он-то и производил основной шум, с удовольствием круша подворачивающиеся льдинки. Следующая за ним Мелкая была невесома, беззвучна и словно скользила по-над землёй.

Первую пару дней мы так втроём и бегали, пока не были замечены Мэри, возвращавшейся от устроенных за окраиной стоянки «женских кустиков».

– Джоггинг? – она удивлённо похлопала рыжими ресницами и расцвела широкой улыбкой: – По русским просторам? Я завтра с вами!

На следующее утро на пару с ней притащилась смурная Чернобурка. Она поглядывала на меня недовольно, обиженно дула губы, а потом, разрумянившись, резвилась громче всех, выкрикивая какую-то чушь с вершины дальнего холма.

Постепенно наша группа энтузиастов доросла почти до десятка: сегодня, зябко сутулясь, к нам пристроился теплолюбивый Ара – сейчас он замыкал наш строй.

Где-то через километр в глазах у меня наступило окончательное прояснение, и я огляделся на бегу: вдоль правой обочины мёрзли блеклые высохшие травы, и уходило вниз, к реке, кочковатое поле; сразу по другую сторону дороги стеной стоял лес, гол и дик, весь в заломах и прошлогоднем мёртвом костяке.

Казалось бы, совершенно безрадостное зрелище… Но из-за полоски облаков уже выкатывало навстречу нам тугое малиновое солнце, а на берёзах осел зелёный туман – ещё день или два, и вовсю попрёт первая липкая листва. Распахнутый горизонт сладко кружил голову, лёгкое молодое тело неслось вперёд, не зная удержу; мать честная, пред тобой раздолье, и ты волен! От внезапного счастья хотелось кричать.

Уже порядком разгорячённые, мы взлетели к открытой всем ветрам вершине. Вид окрест был хорош: под ногами, за обрывом, вздувалась, огибая холм, река. По другую сторону клином уходило в темнолесье узкое верховое болотце, покрытое редкими невысокими соснами; наши девчонки бегали туда за перезимовавшей клюквой. Вдали, на запад, проглядывало уже настоящее, серьёзное болото, испещрённое мелкими речушками; вода в них была густа и черна как дёготь. То место на довоенной карте звалось зловеще – Зыбучий Мох, и одно это отбивало всякое желание сходить на разведку в том направлении.

Мы немного потоптались поверху, звучно выдыхая пар. Высота была изрыта старыми траншеями, местами они заплыли землёй. При взгляде с вершины ясно читалась схема обороны – с пулемётными и стрелковыми гнёздами, щелями для миномётов, блиндажами. Здесь воевали долго, не месяц и не два; то и дело нам приходилось огибать разнокалиберные воронки.

– О! – произнёс вдруг Пашка, указывая на осевшую стенку окопа.

Я пригляделся – и правда, там проступил характерный ржавый выцвет.

Паштет спрыгнул на дно и поковырял вокруг пальцем. Сырой песок ополз пластом, обнажив порыжевший ствол.

– Копать надо, – деловито заявил Пашка и полез наверх. Отряхнул колени и пояснил подошедшей Чернобурке: – Похоже, здесь с оружием присыпало.

Я прикинул про себя карту местности и сказал:

– Немец, думаю…

– Да? – Пашка ещё раз взглянул на ствол и отвернулся уже с безразличным видом, – тогда пусть.

– Почему думаешь, что не наш? – спросила у меня Чернобурка.

Подошла Мэри, катая на ладони парочку крупных побуревших гильз; они попадались тут россыпями чуть ли не на каждом шагу. За ней подтянулись и остальные, только Зорька, напустившая на себя вид возвышенный и загадочный, так и осталась медитировать на восток, в обнимку с одинокой берёзой. Впрочем, ухо девушки было старательно направлено в мою сторону.

– Сектора обстрела развёрнуты на юг, – я взмахнул рукой, показывая, – а с той стороны наши наступали. Тут, скорее всего, эсэсовцы в обороне сидели – дивизия «Мёртвая голова». Она Рамушевский коридор держала, её тут в сорок втором почти в ноль всю и стёрли. Но кровью, конечно, мы при этом умылись… Так что наших надо будет вон там, у подножия искать, в соснах.

Паштет оценивающе прищурился на опушку:

– Думаешь, там будет то же самое, что и на нашем участке?

Я вздохнул:

– Да как бы не хуже. Нам-то наш квадрат потому и дали, что там после войны сапёры уже на два раза прошлись. Что-то при тех прочёсываниях всяко должны были собрать. А как здесь… Не знаю. По людским потерям с обеих сторон Демянская операция вполне сопоставима с Курской битвой. Так что, сам понимаешь… – я замолчал и развёл руками.

– Сколько работы… – негромко протянул Пашка.

– Не понимаю, – встряхнула головой Мэри, и её рыжие пряди полыхнули на выглянувшем из-за облачка солнце. В голосе звучала самая настоящая боль: – Ну почему?! У нас всё не так… Чтобы у нас так лежали… Столько лет…

Чернобурка строго глянула на меня и чуть заметно двинула бровью. Да, мы к таким вопросам готовились, и вот время пришло.

– Поверите, нет, Мэри, – повернулся я к русистке, – но у вас примерно так же: четверть погибших на той войне до сих пор не найдена. Просто наша четверть больше вашей раз в пятьдесят. Вот прямо тут, в лесах, что мы видим с этого холма, наших легло больше, чем ваших в Арденнах, Нормандии, Окинаве и Иводзиме вместе взятых. Собственно, – тут я позволил себе грустно усмехнуться, – в одной вот этой небольшой Новгородской области, через которую не пролегали направления главных ударов, наших погибло больше, чем американцев на всех фронтах Второй мировой. Причём заметно больше. Представьте, да?

– В это… в это очень сложно поверить, – побледнела Мэри.

– Хотел бы я быть не прав, – покивал я. – Очень бы хотел…

Мэри медленно прошлась взглядом по лесам на горизонте, и вид у неё был такой, словно она впервые их увидела.

– Всё равно не понимаю… – повторила она потом и поглядела на меня так, будто боялась обидеть. – Сколько времени прошло. Если бы такое было на нашей территории, то всех бы уже собрали.

Я досадливо поморщился:

– Понимаете, тут на небольшой полосе фронт два года туда-сюда гулял. Вон там, за рекой, – я указал на противоположный берег, – на довоенной карте обозначен крупный посёлок. Сейчас там лес. Всё было уничтожено, полностью. Местных жителей на десятки километров вокруг почти не осталось. Потом эти места заселяли заново, и живым было не до мёртвых – послевоенная жизнь была очень тяжёлой, с голодом. Да и мин в этих лесах хватало, только сойди с тропинки, и каюк… Лишь в пятидесятые кое-как разминировали, да и то не все.

Мэри стояла, склонив рыжую голову к плечу, словно ожидая услышать от меня что-то ещё, гораздо более важное. В горле у меня вдруг засаднило, и неожиданно для самого себя я плюнул на тщательно выверенные объяснения:

– Но вы правы, так – неверно… – и, рубя воздух ладонью, отчеканил: – Мы будем это исправлять.

Американка недоверчиво прищурилась.

– Пашка, – повернулся я к другу, – одним нам здесь не справиться, надо народ поднимать. Так ведь, Светлана Витальевна?

Взгляд Чернобурки провалился куда-то вдаль:

– Да, – сказала она глухо и покивала чему-то, – не ожидала я такого, честно… Совсем. Вернёмся, будем с товарищами обсуждать. Есть, о чём поговорить.

– Хорошо, – я ещё раз порадовался её правильным реакциям. Повезло мне с ней, повезло. – Ну, а я по линии райкомов пойду: надо военно-исторический клуб делать. Помещения выделять, музей организовывать, шефов искать… В следующем году из других школ и институтов участников в экспедицию набрать.

Мэри решительно отбросила гильзы в сторону.

– Эх… А я бы тоже приехала, если бы разрешили.

Чернобурка внимательно посмотрела на неё.

– Мы подумаем, – сказала мягко.

– Если все вместе возьмёмся, – в разговор, возбуждённо поблёскивая глазами, влез Паштет, – за пять лет леса вычистим!

Я промолчал. Пусть пока думает так. Пусть. Главное – начать.

– Ну что, – повернулся к притихшим девчонкам, – погнали назад? А то там голодные дежурные и наш завтрак… Как бы чего нехорошего не вышло.

Вокруг понимающе заулыбались. Лёгкое напряжение, начавшее было витать над нами, тут же разошлось без следа. Назад мы бежали с шутками, а под конец – наперегонки.

Да, голод нас спасал. Голод и усталость. Тень истории, в этих местах густая до неподъёмности, методично плющила благополучных городских детей. Парни ходили промеж деревьев задумчивые, девчонки нарыдались за работой, и та же Мэри не раз и не два оросила слезами вовремя подсунутое плечо Арлена. Но возвращаясь в лагерь, мы думали не о костяной ноше в клеёнчатых мешках, а о густом нажористом супчике из тушёнки, лапши и картохи. Потом, разморённые теплом, идущим от побагровевших брёвен, гоняли крепкий переслащённый чаёк с дымком и добирались ломтями черняшки с салом. Ветерок лениво теребил над штабной палаткой отрядный вымпел с журавлём; тихо бренчал что-то сам себе на гитаре приданный нам фельдшер, настолько ладный и пригожий, что я было заподозрил в нём ещё одного «ворона»; в ближнем перелеске сухо постукивали ветви, а в берёзовых стволах вовсю шло тайное движение соков.

Жизнь неизменно брала вверх над смертью. Казалось, что так будет вечно.

Глава 1

Воскресенье, 7 мая 1978 года. Утро

Новгородская область, окрестности деревни Висючий Бор

Cо своей рыжей действительностью Мэри примирилась не сразу. В детстве эти цвета в зеркале были привычны, как мамина улыбка поутру, но потом девчонка пошла в рост и стала подолгу с подозрением изучать в трюмо свой носик – он был тонок, чуть вздёрнут и очень, очень конопат. Впрочем, скулам, лбу, шее – от солнца всему досталось.

Этот интерес, порой дораставший до болезненного, ушёл, лишь стоило ей пересесть со школьного автобуса в разрисованный фургончик с портретом президента Пигасуса[1] на капоте. Два года на стоянках с типи-вигвамами дали ей немало, впрочем, немало и забрав взамен – хотя последнее она поняла заметно позже. Но приобретённая уверенность осталась, и на своё отражение Мэри смотрела теперь чуть ли не с благодушием.

Так отчего же вдруг вновь вернулся детский взволнованный зуд, и хочется хоть чуть-чуть да подрумянить скулы? Глупость желания была очевидна, как и причина, но легче от того не становилось.

Причина…

Причина ходила по лагерю во флотской форме и носила на дне выразительных зелёных глаз печальную мечту о несложном счастье.

Мэри разобралась в том не сразу, хоть и пыталась, заинтригованная, не раз. Понимание пришло лишь на третий вечер, когда Светка перед сном по секрету нашептала о бывшей, что не дождалась Арлена на берегу.

Ту потаённую мечту, влекущую и сладкую, хотелось разделить. Намерения смутные, но, несомненно, прекрасные, теснились у Мэри в груди, укорачивая дыхание при встречах. Ещё совсем недавно пустота на сердце отдавала тупой тоской о любви – теперь всё было иначе, но почему-то ничуть не легче.

Вот и этим утром радостное возбуждение от пробежки Мэри постепенно разменивала на неуютные мысли о главном. Она уже помусолила в руках размякшее земляничное мыло, торопливо побренчала соском рукомойника, храбро плеснула в лицо обжигающе ледяной воды и осталась собою горда: нет, её такими трудностями не сломить!

«Да я и на большее готова, – рассуждала про себя девушка, протирая покрасневшие кисти на редкость шершавым полотенцем. – Подумаешь, ждать на берегу… И что, из-за этого бросать?! Нет, я бы с ним так никогда не поступила!»

Вернувшись вслед за Чернобуркой в палатку, Мэри оставила брезентовый полог откинутым и уселась на край спальника. Полоса неяркого света падала теперь ей на лицо, и девушка хмурилась, изучая себя в выпрошенном у подруги карманном зеркальце.

Конечно, любовь мужчины очень украшает женщину, но не показалось ли ей, что она может на это надеяться? Что его взгляд тайком ищет именно её? Что голос его теплеет при разговоре с ней?

«И, о черт, как мало осталось времени, чтобы понять! Понять его, понять себя…»

От штабной палатки послышался голос Арлена, и Мэри склонила голову к плечу, пытаясь разобрать слова.

Чернобурка понимающе ухмыльнулась:

– Пошли уж, рыжая бестия!

Скулы у Мэри стремительно затекли румянцем. Она порывисто дёрнула рукой, заправляя за ухо выпавшую прядь, и торопливо нацепила ярко-красную бейсболку.

На улице уже начало теплеть. Около кухни, вдоль врытых в землю столов из строганых досок вовсю шёл завтрак. Парила из вёдер отварная картошка – бери сколько хочешь, и выстроились рядами небрежно вскрытые консервные банки.

За спинами едоков тёрлась разочарованная отсутствием тушёнки боксёриха Фроська. Время от времени собака просовывала лобастую голову между локтями и тяжело вздыхала, изображая неимоверные страдания; её бархатистые брыли при этом надувались и трепетали, орошая всё вокруг слюнями.

– Ря-пуш-ка в томатном соусе, – прочла, взяв в руки банку, Мэри и вопросительно посмотрела на подругу.

– Рыба, – коротко пояснила та и добавила: – Вкусная. Только ударение на первый слог, не на второй.

Мэри уже привыкла к увесистым русским порциям, поэтому картошку накладывала не стесняясь. Вывалила поверх неё рыбу, старательно вытрясла густой темно-красный соус и уселась поближе к торцу стола – туда, где традиционно кучковалось руководство экспедиции. Было интересно послушать, как здесь решаются дела, да и от Арлена недалеко…

– Будешь? – сразу приветливо улыбнулся он ей и качнул в руке литровую банку с мутноватым содержимым.

Вообще-то Мэри была согласна съесть из его рук что угодно, а уж сладковатый берёзовый сок она была готова пить и пить.

– Обязательно! – воскликнула девушка счастливо и подставила кружку.

Прерванный с их появлением разговор возобновился. Арлен, военрук и директриса тихо обсуждали предстоящее захоронение.

– Наряд от комендатуры будет, – загибая пальцы, докладывал Алексеич, – три залпа, как положено. Председатель сельсовета, партийные, ветераны…

Солнце начало пригревать спину, ря-пуш-ка оказалась деликатесом, а голос порой вступающего в беседу Арлена завораживал. О том, что сегодня начался очередной месяц её пребывания в СССР, Мэри сообразила лишь в самом конце завтрака, сливая в кружку остатки из зачернённого сажей чайника.

– Пятый! – негромко выкрикнула она, собирая внимание на себя.

– Что «пятый»? – доброжелательно блеснули в её сторону линзы директрисы.

– У меня пятый месяц пошёл в СССР! – гордо пояснила Мэри.

– Хороший срок… – пробормотал куда-то под стол военрук.

– И как? – коротко покосившись на него, спросила Яблочкова, – что самое интересное?

– Люди, – уверенно кивнула Мэри. – Сначала я решила, что вы совсем-совсем другие. Потом вдруг поняла, что внутри – такие же самые. А сейчас… – она широким жестом повела рукой с кружкой вокруг себя, – сейчас я думаю, что вы – как мы, но другие.

– О, диалектика Гегеля! – звонко засмеялась Чернобурка. – Узнаю!

«А и правда – пятый месяц, – подумала, удивлённо покачивая головой, Мэри. – Вроде и немного, но какая бездна впечатлений!»

Да, самое важное – людей – она разглядела не сразу, их долго заслоняла внешняя непохожесть местной жизни, проявляющаяся во множестве деталей быта. Отсутствие супермаркетов, длинные сугробы по обочинам улиц, множество газетных стендов и обилие красного в наружной агитации… Ко всему этому надо было привыкнуть.

Вообще, она поначалу наивно полагала, что для понимания этой страны нужно обязательно проникнуться духом коммунистических ритуалов, и раз за разом честно пыталась их постичь. А потом однажды ей вдруг открылось, что даже сами их участники считают всё это бессмысленным. Открытие её ошарашило, потому как вера советских людей в светлое коммунистическое будущее, порой переходящая, с американской точки зрения, в жертвенность, не вызывала сомнений.

«Вероятно, – думала она, – они хранят эту веру в сердце, в „церкви, что в рёбрах“, а публичные ритуалы сохранили своё звучание только для поколения, что их породило и сейчас почти ушло. Наверное, это даже уважительно – сохранять всё как есть, пока живы эти люди».

Объяснение выглядело логично. Но всё равно у Мэри оставалось ощущение, что она не успела понять здесь что-то очень важное, и это её беспокоило. Впрочем, время ещё оставалось.

«А если случится… – что может случиться, она даже про себя суеверно не проговаривала, но пульс начинал при этом частить, а щёки вспыхивали, – то времени будет много».

Завтрак постепенно завершился, и отряд, оставив в лагере дежурных, двинулся на последний в этой экспедиции поиск. Стоило чуть пройти по полю, как вокруг стало понемногу темнеть. С востока, гася утреннее свежее солнце, потянулась дымка. Она быстро густела, превращаясь в плотный облачный слой. Пошёл по вершинам, по траве ветер, не стесняясь прохватывать людей своими знобкими касаниями. Потом отряд втянулся в угрюмый ельник, и под ногами зачавкали складки тяжёлой грязи.

Мэри почувствовала, как вокруг этого дивно начавшегося утра начинает что-то сгущаться, скручиваться – тёмное и тягучее, лишающее его всякого смысла и счастья. Куда ни кинь взгляд, всюду были ломаные стволы и неопрятный лесной хлам – местами подсохший, местами облепленный грязью, оставшейся после обтаявшего снега.

Лес в глубине своей был ещё мёртв, даже первые признаки ранней зелени не производили впечатления пробудившейся жизни, уж очень она здесь была тихой и невыраженной. Скорее, это была не жизнь, а смутные намёки на присутствие в мёртвом краю чего-то живого. Казалось, что погибшие и безнадёжно высохшие, здесь перешёптываются, протяжно поскрипывая, сами деревья, неявно и приглушённо, словно бы действительно неживые голоса.

«Как в хоррор-муви, – невольно поёжилась Мэри и заозиралась с опаской. – Хотя, собственно, почему „как“? Сейчас опять примемся собирать черепа как грибы».

Она не знала, сколько убитых тут людей уже никогда не встанут из тяжёлых пластов топкой глины. Но после сегодняшнего рассказа Андрея догадывалась, что их много, очень много. Может быть, ей вообще не дано представить сколько, и от этого становилось ещё страшнее и неуютнее.

Теперь её даже смущали аккуратные и ухоженные мемориалы родной страны. А ведь русские, такое впечатление, даже гордятся этой своей неприбранностью и неухоженностью, своими ужасными потерями в прошлом.

Отсюда, из этого леса, крайне неуместной казалась та просьба, исполнить которую она необдуманно подрядилась. Нет, серьёзно, вот чем она думала, принимая условия своего нелюбимого государства?!

Не оправдались и настойчивые предупреждения консульских о провокациях и вербовке со стороны зловещего КГБ, и не только у неё – коллеги при встречах лишь пожимали плечами. Никто не пытался продать что-нибудь запрещённое или навязать знакомство и залезть в душу. Даже Светка-Чернобурка стала подругой не сразу, и первоначальный ледок в отношениях Мэри приходилось проламывать самой.

И как же ей, Мэри, повезло, что не пришлось предавать! Никто в её школе не подошёл ни под один перечисленный цэрэушниками особый признак! От этого она испытывала крайнюю степень облегчения. А ведь кого ни возьми – что откликающегося на смешную кличку Пашу, что стеснительного до крайности интеллигентного мальчика-армянина или вот этого удивительного Соколова, что походя закручивает вокруг себя и людей, и события – по отношению к каждому из них это было бы предательством. Сейчас, в этом влажном и тёмном лесу она это отчётливо понимала. И пусть такого не случилось, но само то, что она, Мэри, так легко на такое согласилась, вгоняло её в стыд.

«Нет, – мотнула она головой, – из этого надо вынести урок: пусть лучше мною остаётся недовольно государство, чем я сама. Выбор прост – надо только не забывать, что он есть. Всегда есть».

Отряд тем временем вышел к неширокому лесному ручью и двинулся вверх по его течению. В медленных струях постепенно спадающей талой воды ещё болталась какая-то сомнительная черно-ржавая слизь. В русле чуть заметно проглядывали рыжие хлопья с жёсткими фестонами по краям. Местами они выползали на берег, превращаясь в останки убийственно-хищных металлических конструкций.

Наконец, отряд свернул левее и почти сразу вышел к знакомому уже месту – лесному озерцу метров в десять диаметром, удивительно правильной круглой формы. На берегу лежал опрокинутый десятилетия назад ржавый патронный короб к советскому пулемёту.

Мэри взглянула сквозь прозрачную воду на дно этой старой воронки и вздрогнула: там темнели, уходя вглубь, солдатские сапоги. Разгулявшееся воображение дорисовало остальное, и пришлось кусать губы, чтобы не закричать на весь лес от охватившего её ужаса: смерть, хорошо здесь погулявшая, не ушла, а лишь притаилась.

На поляне за этим озером Андрей, шедший первым, наконец остановился. Достал карту, компас и принялся что-то прикидывать.

– Так, – взмахнул рукой, указывая фронт, – отряд, в шеренгу становись.

Мэри заняла привычное место на левом фланге.

– Начну с главного, – начал Соколов веско и обвёл строй неожиданно жёстким для подростка взглядом. – Остался один сегодняшний выход, и мы завершаем экспедицию. Она прошла хорошо, и не потому, что мы многое нашли. Мы все живы, мы все целы – вот это самое важное. Так оно и должно остаться.

Директриса и военрук, стоявшие за его спиной, одновременно кивнули.

– Напоминал, напоминаю и буду напоминать: ничего с земли не поднимать. Вообще ни-че-го. Показалось, что нашли что-то интересное – зовём нашего взрывотехника, – Андрей повёл подбородком на усатого прапорщика с миноискателем, – Вячеслав Иванович проверяет, даёт добро, и только после этого, но никак не раньше, начинаем трогать находки руками – и только под его присмотром. Говорил и ещё раз повторяю: это не место для игр. Здесь умирали. Здесь можно умереть и сейчас.

Андрей взглянул на часы и продолжил:

– Время – девять пятнадцать. На поиск у нас четыре часа. Потом обед, подготовка к завтрашнему свёртыванию лагеря и захоронению останков. Паша, ты – левый фланг. Идёшь вон от того выворотня, азимут – триста десять. Сёма, твой фланг – правый, от тех трёх берёз. Азимут тот же. Фронт – шестьдесят метров, между собой держим дистанцию в три-пять метров. Идём медленно, никуда не торопимся, смотрим внимательно. Доходим до вырубки, там привал, потом прочёсываем участок в обратном направлении. Вопросы? Нет? Отлично, по местам и за работу.

Там же, чуть позже

За полдня мы подняли ещё двух «верховых».

Одного заприметили как обычно – по пробитой советской каске. Затылочной кости не было, и мох плотно заполнил череп изнутри. Когда Зорька вытряхнула бурый ком, проняло даже меня: на миг показалось, что выпали чудом сохранившиеся мозги – настолько плотно отпечатался внутричерепной рельеф.

Пришли в себя, успокоили девчонок и потом долго собирали кости – корни деревьев растащили их метра на три, и пришлось снимать весь дёрн вокруг. Заодно нашли ржавую пряжку с «гот мит унс»[2], половинку немецкого «смертника»[3] и незнакомую бронзовую планку с перекрещёнными по центру гранатой и штыком[4]. Самого немца не было.

– Отбились тут, похоже, фрицы, – подвёл итог Паштет и засунул в планшет заполненный формуляр.

На второго мы наткнулись на склоне овражка, уже возвращаясь. Он был гигантом – бедренные кости на пару ладоней длиннее привычных размеров. Поверх истлевшего бушлата лежала тёмно-зелёная пряжка, с неё смотрел в небо якорь. Каски не было – «братишки» шли в бой в бескозырках.

– Вот и «чёрную смерть» нашли, – выдохнул я, поворачиваясь к Мэри.

Подбородок у неё опять начал мелко подрагивать, а глаза стали больными.

– На, – я торопливо сунул ей флягу и потянулся за «Зенитом».

Здесь управились быстро, а «смертника» снова не было. Вообще, нам с ними в этой поездке не везло – не нашли ни одного, даже пустого. Может, оно и к лучшему – без доступа к архивам поиск родственников нам сейчас было бы не потянуть.

А вот экспонатов для будущего музея набрали полную сумку. Помимо обычной военной мелочёвки попадались и настоящие раритеты. Так, на одном из найденных немецких «смертников» между эсэсовскими рунами была чётко различима надпись «Freikorps Danmark»[5], но я не торопился просвещать окружающих: сами, пусть сами роют.

Была среди находок и овальная латунная пластина размером с ладонь, со шкалой и надписью «Темп. цилиндра», скорее всего, от самолёта – вокруг той поляны было немало дюралевых фрагментов. На следующую экспедицию я планировал провести там земляные работы.

Особенно долго ходил по рукам знак «Осоавиахим. Бойцу ОКДВА»[6] с застрявшей в нём пистолетной пулей. Алексеич его разве что не вылизал и вернул с видимой неохотой.

Конечно, это было интересно, это было захватывающе, но важнее всего было иное: завтра на военном кладбище в Цемене упокоятся останки восемнадцати советских бойцов. Да, безымянных – они такими и останутся. Но будет салют холостыми, будут флаги их, алого, цвета, и склонят с уважением головы потомки.

Всё ради этого. Не дать надорвать нить нашей истории.

Перекрашивать флаги – паршивое дело. Пробовал, знаю…

Там же, позже

Трёх мисок плотного супа мне до ужина не хватило. Мы как раз напилили брёвен, под чутким Пашкиным руководством соорудили позади скамеек по нодье[7] на вечер – каждый раз они выходили у нас всё лучше и лучше, и тут я почувствовал неодолимую тягу к кухне. Сопротивляться ей было бессмысленно, да и идти-то – всего ничего… Я покорился.

У разделочного стола было многолюднее обычного: таких умных оказалось уже пол-отряда.

– Командир пришёл! – громко объявил я, прикидывая как бы половчее пробраться к лотку с толстенными ломтями хлеба.

– Как пришёл, так и ушёл, – усмехнулась Кузя и крутанула нож. – Хотя стой. Натаскай-ка воды в бак.

Я огляделся: подготовка к отвальному ужину кипела вовсю – Наташа, как старшая по наряду, припахала всех подошедших. Зорька с Семой чистили картошку, Алёнка нарезала морковь, рыдали на пару над тазиком с луком Томка и Яся. Сама Кузя колдовала над тушёнкой, собирая с неё верхний жир. У её ног елозила Фроська. Собака с обожанием смотрела вверх, на богиню с банкой в руке; лишь изредка она почти беззвучно дрожала горлом и с подозрением косилась на меня.

– Лучок обжарю на жире, – пояснила Наташа, поймав мой недоуменный взгляд.

Я кивнул, нехотя взял покоцанное ведро и направился к стоящей чуть поодаль цистерне-водовозке. Из шланга, густо покрытого лепёшками подсохшей грязи, в дно со звоном ударила струя. Я смотрел на хрустальный водоворот и думал, что вот и Кузя за эти дни приоткрылась неожиданно светлой стороной: ещё в поезде она вдруг возложила на себя опеку над девицами, включая даже и Мэри. Командовала при этом спокойно, без напряга и исключительно по делу, поэтому её лидерство не оспаривалось и, похоже, не особо и замечалось.

«Надо, наверное, её как-то за это поощрить: инициатива нужная, а позиция „старшей по курятнику“ – важная. Это может оказаться удачной находкой, – думал я, переливая ведро в бак, – да и в целом вся наша первая поездка вышла, вопреки известной пословице, на редкость успешной. Никто не накосячил по-крупному, не отлынивал, не тащил тайком патроны. И погода не подвела…»

В бак вошло четыре ведра. Кузя заглянула, проверяя, и удовлетворённо кивнула:

– Молодец. Теперь можешь смело на первый черпак приходить, заработал.

– Хозяюшка… – проблеял я, жалобно косясь на хлеб за её спиной.

Девчонки беззлобно посмеялись, потом сердобольная Зорька выбрала горбушку потолще и присыпала её крупной блестящей солью. Откусить я не успел – из-за моей спины вынырнула рука и ловко оторвала себе чуть больше половины.

– Мы хлеба горбушку – и ту пополам, – напел довольный Паштет.

Фроська посмотрела на меня и с пренебрежением шевельнула брылами – я ощутимо пал в её глазах.

– Эх, – выдохнул я, зажевал оставшееся и шагнул к зарёванной Томке. – Дай, – забрал у неё нож, – иди, глаза вымой. И ты, Ясь, тоже, я дорежу.

Меня аккуратно чмокнули с двух сторон в щеки, и я вернул Фроське взгляд свысока. Не, всё фигня: экспедиция получилась что надо!

Там же, позже

Вечер стирал краски дня одну за одной, последней с позеленевшего ненадолго неба ушла темно-алая акварель. Ещё не сгустилась окончательно ночь, но от костров уже было не различить границу леса. У столов было тепло – от брёвен по спинам шёл ровный и спокойный жар, однако стоило чуть отойти, как холодный воздух начинал полизывать затылок и лезть между лопаток.

Мы наелись до отвала – к ужину добавили ставший уже ненужным продовольственный НЗ, и теперь сыто созерцали, как суетливо мечутся красноватые блики огня. Мир ненадолго встал на уютную паузу; ещё чуть-чуть – и молодняк улизнёт резвиться в темноте. Паштет уже пару раз косился на Ирку, явно замышляя пустить ей щекотуна по рёбрам, но пока милосердно отложил эту забаву на потом. Я тоже был уже не против удалиться под разлапистую ель и урвать там несколько затяжных поцелуев, пусть они и заставят меня потом ворочаться в спальнике с боку на бок.

– Чёрт, – вдруг донеслось из полумрака и, следом, призывно, с ноткой отчаяния: – Света!

Мы дружно дёрнулись, поворачиваясь на звук. Смех, журчавший на дальнем конце стола, словно отрезало. Из сумрака выдавилась скособочившаяся фигура. Это был Арлен. Правой рукой он поддерживал неестественно выгнутое левое предплечье, лицо его болезненно морщилось.

Фельдшер длинно присвистнул и поднялся, откладывая в сторону гитару.

– Гинтарас, – посмотрел на своего водилу, – ты же не бухой? Давай, нам на вылет.

– Нога на доске поехала, – прошипел сквозь зубы Арлен, – упал… Неудачно.

От стола к нему метнулись Чернобурка и Мэри.

– Нет! – вскликнул Арлен, выставляя вперёд здоровую руку, и глухо застонал.

Я невольно поёжился – было видно, как изогнулось при этом повреждённое предплечье.

Мэри уцепилась в его плечо.

– Нет, – простонал Арлен, опять подхватывая сломанную руку, – нет же…

Я торопливо полез из-за стола. Помочь я мог немногим, но вдруг?

Пока шёл эти десять метров до Арлена, с лицами окруживших его людей произошла странная метаморфоза – их начало перекашивать. Мэри отпустила плечо и с недоумением рассматривала свои испачканные чем-то пальцы, а даже затем понюхала их. Губы Чернобурки беззвучно зашевелились.

Тут я, наконец, дошёл, учуял запах и всё понял.

– Упал, – подтвердил мою догадку Арлен, – в яму упал…

Круг сразу стал чуть шире, а на лице у фельдшера поселилось выражение профессиональной небрезгливости.

– Пройдёшь немного? – спросил он участливо.

Арлен, поморщившись, кивнул, и его повели к палатке медиков.

Мэри отставила руку далеко в сторону и торопливо зашагала по направлению к умывальникам, за ней, чуть поколебавшись, двинулась всё так же безмолвно что-то выговаривающая Чернобурка.

Вокруг озабоченно галдели, а я стоял, охваченный неясным подозрением: на ум мне успела прийти одна армейская байка.

«Нога по доске поехала? – встревоженно потёр себе лоб. – Да нет, не может быть… И всё же… Нет, надо проверить».

С тем я и ускользнул в лес. Вот там уже была ночь, и я включил фонарик.

Осторожно заглянул в туалетную яму. Ну да, по следам на дне было видно, что там кто-то копошился…

Я опустился на корточки, разглядывая брошенные через канаву доски, и с облегчением выдохнул. Нет, никто их ничем не намазал.

«Слава богу! – порадовался я, поднимаясь. – Сам! Сам навернулся. А Мэри повезло так повезло!»

Тут мне в голову пришла ещё одна идея, и улыбка моя померкла. Я постоял, гипнотизируя взглядом доски, потом опять присел. С опаской перевернул одну и скривился, разглядывая лоснящуюся в свете фонаря поверхность.

– Твою мать… – вырвалось из меня негромко. – Как сглазил…

Жир из тушёнки! Кто-то намазал доски вытопленным жиром!

«Это ж целая операция была… – думал я, тоскуя, – намазать заранее понизу, дождаться, сидя в кустах, пока, накачавшись чаем, от лагеря пойдёт именно Арлен, успеть до его подхода перевернуть доску жирной стороной вверх и спрятаться… Да поди ещё и под лёгким наклоном установить…»

Из лагеря доносились взволнованные голоса. Зафыркал, заводясь, уазик.

Я выключил фонарик и застыл, обдумывая.

«Ой, ма-а… – мысленно простонал, прикидывая размер проблемы, – операция Комитета, да на дно сортира… Ох, кто-то огребёт по самое не балуй. Кто?»

Перед глазами встала Кузя, старательно выковыривающая ломкий белёсый жирок из банки. Угу, «я лучок зажарю»… И у костра в последние полчаса я что-то её не припомню.

– Дура! – в сердцах выкрикнул я в небо, торопливо сдирая с себя куртку.

Стянул майку – а больше нечем, всунулся обратно в куртку и, тихо матерясь, принялся протирать доску.

– Дура, вот дура… – бормотал в отчаянье, – какой, на хер, институт… Селёдкой из бочки торговать будешь…

Вдруг меня залило неярким синим светом. Я дёрнулся, оборачиваясь, и прищурился, пытаясь разглядеть силуэт за фонариком. Раздался лёгкий щелчок, и резко потемнело.

– Тоже догадался посмотреть? – раздался негромкий голос Алексеича.

Мысли мои заметались в поисках достойного выхода. Как назло, не нашлось ни одной спасительной идеи.

– А вы тихо ходите, – попытался я подольститься к военруку.

Тот присел рядом на корточки, провёл пальцем по доске, потом понюхал. Встал и посмотрел в сторону лагеря.

– Дурочка, – тяжело выдохнул в темноту. – Или ты тоже в деле?

Я вяло завозюкал майкой по доске. Время выгадал, но стоящих мыслей так не появилось.

– Я вроде как за всех в ответе… – ответил уклончиво.

Алексеич чуть помолчал, что-то обдумывая, потом буркнул:

– О землю потри.

– Что? – не понял я.

– Доски, говорю, о землю потри, – он раздражённо повысил голос, – и подальше, в стороне.

– А-а-а… – протянул я, потрясённо глядя в удаляющуюся спину.

Замер, прислушиваясь: несмотря на лес и темень, наш пузатый военрук уходил бесшумно.

Я повертел в руках майку – она превратилась в холодную жирную тряпку. Засунул в карман, намереваясь незаметно спалить в костре, схватил доски. Со стороны лагеря послышался звук отъезжающего уазика, и я почти наугад заспешил вглубь леса – видение осатаневшей от неудачи Чернобурки меня откровенно пугало.

«Хоть бы она с Арленом в больницу уехала!» – взмолился я всем богам сразу.

Метров через пятьдесят мой фонарик нашарил выворотень. Я бросился к нему как к родному и принялся с силой тереть доски о грунт и корни. Потом опять прошёлся по ним майкой и поволок сквозь предательски хрустящий подлесок обратно.

«Ну, вот и всё, – я установил над ямой вторую доску и потёр, очищая, ладони. – Теперь как повезёт. Надеюсь, она не Пинкертон».

Из леса я вывалился весь взвинченный и распаренный. За спиной осталась непроглядная темень, над полем же ещё висел сумрак. Костер впереди манил обещанием тепла, и я зашагал на него, перебирая в уме варианты страшных кар.

Впрочем, прошёл я недалеко: в негустой ещё тени цистерны маялась знакомая фигура. Увидев меня, Кузя решительно выдвинулась наперерез.

– Андрюша… – начала она ласковым голоском.

– Ага! – сказал я, зачем-то вытягивая из кармана майку, и злобно рыкнул: – А ну-ка, ком цу мир[8].

Наташа посмотрела на меня с лёгким недоумением, потом чуть склонила голову набок и миролюбиво улыбнулась:

– Ой, Андрюш, а это по-каковски? У меня аж мурашки по спине побежали…

Мои губы подвигались, сортируя набегающие слова. Сильно не помогло, на языке вертелись одни непристойности, к тому же, после слов о мурашках, совершенно определённой направленности – мне отчего-то представилось, как белела бы сейчас в сумерках её нагая спина.

Я стоял, механически подбрасывая на ладони грязный тряпичный комок. Потом, неожиданно даже для самого себя, метнул его в Кузю. Она дёрнулась, ловя.

– Постираешь, – выплюнул я приказ и зашагал дальше.

Кузя в недоумении посмотрела на тряпку, потом поднесла её к лицу и понюхала.

«Нюхай-нюхай, – злорадно думал я, проходя мимо, потом взмечтал: – Эх, ремнём бы…»

– Андрей, – полетело мне в спину.

Я даже ухом не повёл. Наташа догнала меня бегом, схватила за руку и дёрнула, разворачивая к себе.

– Андрей, стой! Давай поговорим.

– О чём? – спросил я устало.

– Я постираю, – она медленно, не сводя с меня взгляда, кивнула.

– Забудь и выбрось, – я раздражённо выдернул руку и двинулся дальше.

– Подожди, – она торопливо пристроилась сбоку и вцепилась мне в плечо. – Ну подожди же!

В голосе её прозвучало отчаянье. Я остановился и засунул руки в карманы. Мы стояли очень близко, лицом к лицу, словно собираясь вот-вот закружиться в медленном танце в свете далёкого костра.

– Я не хотела! – и она для пущей убедительности шмыгнула носом. – Правда же! Я не хотела так…

– Ну, так что уж теперь об этом говорить, – процедил я. – Хотела, не хотела… Человек уже пострадал. Серьёзно.

– Я не хотела… – повторила она, молитвенно прижимая ладонь к груди.

Я посопел, с усилием гася в себе острое раздражение, потом сварливо уточнил:

– Просто в дерьме хотела вывалять, да?

Она с готовностью закивала и посмотрела на меня с неясной надеждой.

– Слушай… – я подвигал головой, разгоняя застоявшееся в загривке напряжение, и спросил: – А зачем? Почему?

Кузя со свистом втянула воздух, в полумраке блеснули ровные белые зубы:

– Да он капитаном! На судне! Плавал! – она беззвучно притопнула ножкой, и глаза её зло сверкнули: – У-у-у-у… Фальшивка! Придушила бы!

Я с трудом придавил невольную улыбку:

– А ты-то откуда разбираешься?

– Да я на руках у флотских выросла! А этот! – звонко воскликнула Наташа и перешла на сдавленное шипение: – Фальшивка! И козел! Он… – тут она куснула нижнюю губу и замолчала.

– Да? – переспросил я, невольно расправляя плечи.

– Неважно, – торопливо отмахнулась Кузя.

– А всё же? – мне чудом удалось сохранить ровный голос, но кулаки в карманах разжались с трудом.

– Неважно, – повторила Кузя, – я же не из-за себя сделала, я-то что… Рыжую жалко, она хорошая.

– Мэри, значит, пожалела… – набычился я, опять заводясь. – А тебя кто пожалеет, если вскроется?

Она посмотрела на меня с неожиданным превосходством, потом победно тряхнула моей майкой:

– А вот для этого есть ты.

Я открыл рот. Закрыл. Глубоко вдохнул, припоминая, зачем я вообще здесь нахожусь, и как это хорошо, что мне есть для чего жить. На меня снизошло спокойствие, и я сказал:

– Нет. Извини, но нет. В следующий раз я и пальцем не шевельну, чтобы спасти твою задницу.

Из темноты выметнулась Фроська. Приблизилась ко мне по дуге, взбудоражено пофыркивая, обнюхала сапоги и скачками унеслась прочь. Мы проводили её взглядами.

– Почему? – голос у Кузи упал почти до шёпота. – Я же не для себя… Ты сам мне говорил о поступках, помнишь?!

Тут я словно наяву почувствовал, как клацнул, смыкаясь, тугой зубастый капкан. Ну вот и что ей теперь говорить?!

– Пф-ф-ф… – звучно выдохнул я. – Ты, Наташа, горячее-то с солёным не путай. Я говорил совсем о другом. Поступок подразумевает готовность принять все его последствия. А у тебя получился удар исподтишка, – она дёрнулась что-то возразить, но я провёл между нами рукой, пресекая, – пусть даже и нанесённый из чувства попранной справедливости.

– Удары исподтишка – это поступки женщин, – Кузя передёрнула плечиками. – Ты же не хочешь, чтобы мы падали на амбразуры?

– Не хочу, – подтвердил я после короткого молчания и задумчиво посмотрел на неё.

«Говорить? Нет? Ох, как всё сложно…» – я никак не мог решить, где провести черту. Проще и, конечно же, куда как правильнее было бы даже не начинать весь этот разговор. Или у меня ещё есть на эту девочку резерв возможностей?

– Ладно, предположим… – я решил не спорить о терминах. – Есть гораздо более важное обстоятельство.

– Какое? – спросила она напряженно.

Я ещё раз подумал – в самый распоследний раз.

– Строго между нами, – взглянул на Наташу испытующе, – если ты на это согласна.

– Согласна, – быстро ответила она, и в глазах её сверкнула неожиданная радость. Она чуть подалась вперёд. – Слышишь, я согласна!

– Я серьёзно. Очень.

– И я, – видимо, на моем лице отразилось невольное сомнение, потому что Кузя схватила меня за руку и с жаром добавила: – Ну, честно, без балды.

Я ещё чуть поколебался, потом подвёл черту:

– Хорошо, попробую поверить, – и начал занудным тоном: – Понимаешь, нам, детишкам-школьникам, вполне допустимо верить в то, что одновременное появление в школе американки и нового завуча по внеклассной работе – это просто совпадение. Это не имеет никакого отношения к тому, что из таких вот симпатичных русисток потом формируют советский отдел в ЦРУ. Это просто совпадение, вот и всё. И то, что в роли командира экспедиции появляется вдруг совершенно свободный именно на эти недели дядя Чернобурки – бравый флотский офицер, на которого Мэри не могла, видимо, не запасть – это случайность. И сегодня, на доске, вдруг ставшей отчего-то скользкой, не сломалась вместе с рукой и операция серьёзной, поверь мне – очень серьёзной организации… И можно верить в то, что дяди и тёти в той организации – сама доброта, и им даже в голову не придёт наказать одну молоденькую дурочку, верно?

Я методично наматывал фразу за фразой, и глаза у Наташи становились шире и шире, словно вбирая всё сказанное; рот её непритворно приоткрылся. Потом я замолк, и между нами легла тяжёлая длинная тишина.

– Так, – выдавила наконец из себя Кузя деревянным голосом. – И что… Всё?

Я посмотрел на неё искоса, потёр переносицу…

«Ничего, – невольно позлорадствовал, выдерживая паузу, – пусть попреет, в следующий раз, может быть, подумает»…

– Нет, ну почему же обязательно «всё»… Как повезёт. Я доски протёр довольно старательно. Будет Чернобурка землю носом рыть, нет… Сообразит внимательно посмотреть на доски понизу, не сообразит…

Кузю передёрнуло словно внезапным ознобом.

– Лучше бы ты мне это не рассказывал, – глухо укорила она, и на глазах её начали наливаться слезы. – Напугал-таки, – всхлипнула почти беззвучно, спустя пару секунд по её щекам побежали, разматываясь вниз, две влажные дорожки, – удалось, молодец…

Губы у неё предательски задрожали, начали некрасиво кривиться, и Кузя резко крутанулась, отворачиваясь.

Я смотрел на судорожно подрагивающие плечи и пытался сообразить, можно ли дать ей мой уже пользованный носовой платок или не стоит.

– На, – решившись, сунул его Наташе в свободную ладонь, – давай, приходи в себя. Не до истерик сейчас.

Она коротко закивала, пару раз прерывисто втянула воздух, длинно выдохнула и принялась вытирать лицо.

– У меня предчувствие, что в этот раз сойдёт с рук, – соврал я ей в спину.

– Правда? – Кузя обернулась и с надеждой посмотрела на меня. Глаза у неё обильно блестели.

– Да. Сейчас темень, да и Мэри у неё на шее висит – это если она с Арленом не уехала…

– Не уехала, – мотнула головой Кузя.

– Ну… Всё равно, до утра она вряд ли что-то будет делать. А тебе надо будет найти какие-нибудь тряпки и ночью ещё раз хорошенько всё протереть.

– И правда дурочка, – печально покачала головой Наташа, – не догадалась взять тряпку доски протереть…

– Ы-ы-ы-ы… – застонал я. – Не зли меня! Дурочка – что вообще в это полезла, не разобравшись. Могла бы со мной поговорить, я бы тебе голову не откусил. Ты не одна – не забывай об этом.

У Кузи на лице мелькнуло удивление, мелькнуло и сменилось горьким изгибом губ:

– Я бы и хотела об этом не забывать, – она чуть помедлила, словно решаясь на что-то, а потом продолжила, глядя на меня со значением: – Но мне сложно быть в этом уверенной. В конце концов, вышить тебе что-то за деньги могут многие.

– Вон оно как… – протянул я озадаченно и, отступив на шаг, окинул Кузю испытующим взглядом. – А говорила, что «материалистка»…

Наташа прищурилась на меня с вызовом, но промолчала.

– Слушай, – спросил я, – а зачем тебе всё это? Ну, в смысле, ты же хотела сделать своего мужа самым счастливым человеком? Уже скоро ты его получишь – и давай воспитывай.

Кузя покосилась куда-то вбок.

– Скоро – это потом, – буркнула невнятно и добавила с каким-то вызовом: – А сейчас я твоей Мелкой иногда завидую.

– Да там нечему завидовать! – воскликнул я.

– Да знаю я! – в тон мне тут же ответила Кузя. – Ты просто не понимаешь!

– У-у-у-у-у… – негромко и тоскливо завыл я вверх на ущербную луну. Ещё раз проворачиваться через ту же самую мясорубку очень не хотелось. – Ладно, ты – не одна. То, что ты стала рулить девчонками, и как – хвалю. А вот с Арленом – феерический провал. И не потому, что он сломал руку, – Наташа посмотрела на меня с удивлением, и я счёл необходимым уточнить: – Хотя и это плохо. Я понимаю, что Мэри – симпатяжка, а Арлен – мутный. Но приятны ли люди с той стороны, неприятны ли с нашей – в этом мы будем разбираться потом, когда они перестанут оспаривать наше право самим определять свою жизнь. Знаешь, это как в войну: какие из немцев на самом деле хорошие, а какие не очень, разбирались уже после взятия Рейхстага. А пока здесь – мы, а там – они. И в этом не надо путаться.

Кузя вдруг улыбнулась.

– Я бы предпочла «мы» покомпактнее, – ладони её сложились вокруг майки, словно лепя снежок.

Я огляделся вокруг и заговорил уже спокойнее:

– Давай об этом поговорим потом, в другой обстановке. А пока самое главное: если ты хочешь быть не одна, и это «не одна» включает и меня… – я сделал паузу и вопросительно посмотрел на Кузю.

Она коротко втянула сквозь зубы воздух, замерла так на миг, а потом согласно двинула головой, еле-еле, чуть заметно.

«Молодец, – прошёлся я по себе бритвенно-острым сарказмом, – кто-то берет под свою руку крепости и племена, а кто-то – пригожих девиц, да одну за другой. Может, Кузя сегодня и выступила дурочкой, но для тебя-то это – постоянная роль…»

Я кхекнул, прочищая горло, и постарался завершить фразу ровным голосом:

– …то тебе надо научиться согласовывать свои поступки с моими планами.

– Но я же их ещё не знаю! – неподдельно возмутилась Наташа и посмотрела на меня с надеждой.

– И не будешь, – согласно кивнул я, – поэтому свои женские «поступки» предварительно обсуждай со мной.

– Что, все? – поразилась Кузя.

– А их что, так много? – подивился я.

Она громко фыркнула. Этим, в общем-то небогатым звуком, ей удалось выразить высшую степень своего превосходства.

Я тяжело вздохнул, готовясь уступать:

– Те, что могут выплеснуться последствиями за пределы класса.

Она задумалась, что-то прокручивая в голове.

– Идёт! – довольно блеснула глазами.

– Ладно, – сказал я недовольно, – на сём договорились. Дай, – забрал платок, а потом потянул майку из её рук.

– Эй, эй, – она вдруг вырвала у меня эту тряпицу и торопливо спрятала её за спину, чему-то криво при этом улыбаясь. – Я же обещала!

– Ну… Тогда пошли, – я предложил локоть, и она тут же за него уцепилась.

На подходе к лагерю я почувствовал, что Кузю начинает нервно поколачивать. Покосился: у неё опять начали срываться слезы.

– Что? – я остановился и озабоченно посмотрел ей в лицо.

– Страшно… – прошептала Наташа и попыталась ткнуться лбом в моё плечо.

– Вот не надо… – я мягко увернулся и подумал обречённо: «Началось… Да как быстро…»

Кузя горестно вздохнула, постояла, глядя куда-то в сторону, потом двинулась вперёд. Я молча пристроился рядом. На душе было муторно, словно на мне неожиданно повис крупный долг – и когда только успел?!

Первым со скамьи нас заметил Алексеич. Он курил, прикрывая огонёк папиросы ладонью.

– О, – произнёс негромко, скользнул цепким взглядом по мокрым дорожкам на Кузиных щеках и кивнул мне с одобрением.

– Наташ, ты что? – бросилась к нам от стола встревоженная Томка.

– Очень за Арлена Михайловича переживает, – мрачно сказал я.

Руки у Кузи взлетели и торопливо прикрыли лицо.

– Похвально… – процедила Тыблоко, натягивая крокодилью улыбку.

– Позаботься о ней, – подтолкнул я Наташу к Томке.

Тыблоко проводила уходящих девушек долгим взглядом, потом похлопала по скамье рядом с собой:

– Андрей, садись с нами, чайку погоняем.

Я нашёл свою кружку и сел, с опаской посмотрев на задумчивую Чернобурку. Из класса за столом я остался один. Помолчали, потом Мэри тишком понюхала свои пальцы и брезгливо поморщилась.

– Ай, что уж теперь… – решительно сказала Чернобурка, до того искоса поглядывающая за ней. С этими словами она решительно достала из-под скамьи сумку и выставила заготовленный, видимо, совсем для другого случая, запас: пару бутылок армянского пятизвёздного и пакет с «Белочкой».

Сидевший чуть особняком от нас усатый сапёр заметно оживился.

Мэри, судя по всему, не употребляла в своей жизни ничего крепче травки. После первой она ощутимо обмякла, после второй – полюбила весь мир и особо – сидящих за столом.

Потом я не выдержал и под многозначительное молчание Тыблоко слил остатки со дна бутылки себе в чай.

– Третья, – объявил твёрдым голосом, – вечная память… И упокой душ.

Алексеич решительно кивнул и выдохнул дым под стол.

Чернобурка недовольно зыркнула, но тут Мэри начало пробивать на покаяние всем присутствующим, и настроение у оперативницы сразу переменилось.

– Ладно, что ни делается… – чуть пьяно сказала она, поднимаясь, и торопливо поволокла Мэри из-за стола.

– Э… – повернулась Тыблоко на внезапное бульканье.

Пока мы смотрели, как Чернобурка затаскивает свою добычу в палатку, сапёр успел раскупорить вторую и налить себе доверху.

– Хватит, – властно прихлопнула ладонью директриса.

– Как скажете, – покладисто согласился тот и задвигал кадыком, вливая в себя сразу всё.

– Чёрт усатый, – недовольно ругнулась Тыблоко, – спать иди.

– А и то верно, – улыбнулся прапор, засунул в рот конфету и удалился во тьму, довольно что-то насвистывая.

Ночь окончательно сгустилась, и за границей света от костров встала густая стена непроглядности. Из неё вынырнула и помаячила у меня на виду Мелкая. Она поглядывала на меня с тревогой, я кивнул ей успокаивающе, отпуская.

– Хорошая девочка, – прокомментировала Тыблоко, внимательно что-то во мне выглядывая.

Я промолчал.

Потом от умывальников в сторону палаток прошли Кузя с Томой.

– Вздул? – Алексеич повёл подбородком в их сторону.

– Словесно… – лениво махнул я рукой.

В голове приятно шумело, от брёвен тянуло теплом.

– Да тут уже не только вздуть можно, – Тыблоко прервалась, чтобы свирепо хрустнуть солёным огурчиком, а потом многозначительно подвигала толстыми щеками.

– Это всегда успеется, – после короткого молчания миролюбиво сказал я.

Военрук усмехнулся как-то набок и зашуршал очередным фантиком.

Я сидел, торопливо соображая: «Фактически Лексеич приказал мне Кузю прикрыть, но Тыблоко в курсе…»

– Кто наказывать будет? – я вскинул глаза на директрису.

– О-о… – протянула она многозначительно и быстро переглянулась с Алексеичем. – А хороший вопрос, да? Хм… Теперь вот даже и не знаю.

Она сложила руки под подбородком и о чём-то задумалась, глядя на жар между брёвен. Щеки её устало обвисли, и я невольно позавидовал таланту Бидструпа[9].

– А ты сможешь? – вполголоса поинтересовался у меня Алексеич.

Тыблоко уставилась на меня с неожиданным интересом.

– О-хо-хо… – протянул я.

Пришёл мой черед щуриться на то, как подёргивают сединой рдеющие угли.

Нет, в какой-то мере я её трудности понимал: если директор берётся наказывать, то, стало быть, знает, за что… А хочет ли она это показывать? Ой, вряд ли… При этом, пока в школе Лапкина, ни о какой гласности наказания речи идти не может – а как можно наказать Кузю негласно?

– Думаю, что справедливое наказание от меня она примет… – протянул я.

– Уверен? – Алексеич придавил меня тяжёлым взглядом.

– Ну, в общем – да, – я почесал в затылке и добавил: – Только вот я даже близко пока не знаю, какое наказание будет и справедливым, и полезным для неё.

Тыблоко и Алексеич опять коротко переглянулись, и я невольно заподозрил, что что-то я в своей школе до сих пор недоразглядел.

Тут со стороны леса донёсся счастливый протяжный девичий визг. Судя по всему, Паштет наконец дорвался до Иркиных рёбер.

Тыблоко прикрыла лицо ладонями и обречённо помотала головой из стороны в сторону. Потом отняла руки и прищурилась в темноту.

– Кто там? – ткнула пальцем куда-то в бок.

Я ничего не разглядел, но Алексеич тут же подсказал:

– Армен.

– Армен, – громко позвала Тыблоко, – это ты?

– Я, Татьяна Анатольевна, – и правда раздался откуда-то издали голос Армена.

– Кузенкову позови, – голос директрисы налился тяжёлым металлом.

Наташа явилась минуты через три. Замерла рядом со столом и всем своим видом изобразила трепетную лань – то грациозное эфемерное создание, что питается лунным светом и пыльцой с нектаром, исключительно с возвышенными мыслями в голове, невинно прикованное к этой грешной земле дурацкими законами Ньютона.

Впрочем, Тыблоко было этим не пронять.

– Кузенкова, – громыхнула она почти ласковым баском, – твою мать… Доскакалась, коза?

Кузя поджала задрожавшую нижнюю губу и посмотрела на меня заблестевшим взором. Я мгновенно покрылся испариной, сообразив. Впрочем, Тыблоко тут же меня и спасла:

– Думала, Василий Алексеевич не догадается? Да он таких умных, как ты, снопами вязал…

Следующие десять минут директриса виртуозно выгрызала Кузе мозг, сходу выбив её из образа, а следом доведя и до искренних слез, умудрившись при этом ни разу не упомянуть, за что, собственно, производится эта выволочка. Я пребывал в восхищении.

– Так вот, – наконец, Тыблоко тяжело перевела дух и перешла к раздаче: – Главный виновный тут – Соколов. Да, и не смотри так на меня, Кузенкова! Командир за всё в ответе! И я его примерно накажу. А уж тебя, голубушка, будет он вздрючивать! И если мне не понравится, как он это делает, то его наказание удвоится. Всё, – она повелительно взмахнула рукой, – кыш отсюда.

Кузя торопливой рысцой исчезла во тьме.

– Рано, – пробормотал я.

– Что рано? – приподняла бровь директриса.

– Рано сказали. Ожидание наказания – само по себе наказание.

– Верно, – покивала она, – но завтра будет некогда и негде, а потом – поздно.

– Тоже верно, – согласился я.

– Ладно, – сказала Тыблоко, завершая разговор, – давай, Андрей. У меня таких коз – целое стадо. Ты уж хотя бы своих вытяни. Я вижу – ты можешь.

– Татьяна Анатольевна, – простонал я, – это и есть ваше наказание? Скажите, что вы пошутили про его удвоение.

– Как знать, – она таинственно улыбнулась и повторила: – Как знать…

Глава 2

Понедельник, 8 мая, раннее утро

Новгородская область, окрестности деревни Висючий Бор

Встали мы по-солдатски, в начале седьмого. Хотели вырваться пораньше, а то пока доедешь… Нашему лобастенькому «пазику» не везде по гладкому асфальту катить; частенько под колеса ляжет «японский шлях» – то яма, то канава.

Посетив «мужские кустики», я закатал рукава. Молитвенно сложил ладони в «ковшик», поклоняясь Мойдодыру в ипостаси рукомойника, и стылая водичка обожгла лицо. Меня всего аж передернуло – как будто ядреного спиртяги хватил.

Припухшее алое солнце еще цеплялось краешком за исчерна-зеленый ельник, и знобкий туман, чуя безнаказанность, нахально лез под одежду, лапая разомлевшее тело. Поежившись, я застегнул верхнюю пуговку со штампованной звездой. Сегодня «джоггингом» не согреешься – времени в обрез.

Весь отряд дружно зевал и потягивался, сонно моргая на светило. У Томы на щеке оттиснулась складка – розовой чертой по нежной коже, бархатистой, как у дитёнка. А Пашкины волосы взъерошились косым подобием «ирокеза». Паштет долго приглаживал их, скрючив пальцы грабельками, пока не додумался смочить непослушные лохмы.

– Андрюша, смотри! – смешливо зашептала Мелкая, трогая меня за рукав. – Рыжий Вий!

Я натужно улыбнулся – мисс Ирвин семенила, держась за руку Чернобурки, и, похоже, не разлепляла глаз с самого вечера.

– Поднимите ей веки! Хи-хи…

Перехватив напряженный взгляд Кузи, я дернул плечом – мысли товарища Лапкиной не читаемы. Будет она вынюхивать смрадные следы, или не почует странность? Ох, мучало, мучало меня желание спалить «обезжиренные» доски к такой-то матери! Они бы здорово украсили вечерний костер… Нельзя.

Пропажа вонючих деревяшек сразу возбудит в «завуче» нехорошие подозрения.

«Отвлекать надо Чернобурку, отвлекать! – начала формироваться идея. – Забить ей голову шумом, не дать мыслям сцепиться в логические звенья…»

– Кружка кофию, – браво хмыкнул Алексеич, поглядывая на Мэри, – и в строй!

– Большая, такая, кружка… – мечтательно зажмурился Паштет. – Сгущенки туда ложки две… Нет, три! И с булочкой чтоб… С сырком… И с колбасо-ой!

Будто отвечая его хотеньям, разнесся трубный глас Тыблока:

– Завтрака-ать!

Первой на желанный зов откликнулась Фроська – пронеслась мимо вспугнутым зайцем, распустив брыли по ветру.

– Всю ночь не ел! – оживился Паштет, с шорохом потирая огрубевшие ладони, и дурашливо напел: – Вперед, стряпне навстречу, товарищи в еде-е!

– Есть, товарищ комиссар! – козырнул я, отвечая в обоих смыслах.

В голосе моем звучала изрядная фальшь, но простодушный Паштет не расслышал ее корявых ноток. Вытянув голову, он разочарованно отпустил:

– Ри-ис?.. – и тут же воспрял: – О, плов! Чур, мне двойную!

– Садитесь жрать, пожалуйста! – засмеялся Сёма, и подвинул доску на чурбаках, изображавшую скамью.

Ложки бодро зазвякали, врубаясь в кашу, обильно сдобренную «говядиной тушеной высшего сорта», а я, будучи на нервах, елозил, шлифовал задом скамейку, пока не углядел давешний тандем, ведомый Татьяной Анатольевной.

Рыжая русистка спотыкалась, внимая на диво говорливой директрисе, а та щебетала жирным контральто, задуривая голову Лапкиной. У меня даже глаза защипало, до того проникся.

– И что вы думаете? – Яблочкова тяжеловесно присела, держа мхатовскую паузу. – Он так и не приехал!

– Вот и верь после этого мужикам, – оскалилась Чернобурка улыбкой.

«Так… – мелькнуло в голове. – Тыблоко внимание поотвлекала, моя очередь».

– Светлана Витальевна, – заговорил я прочувствованно, как работница ЗАГСа на росписи, – а у нас сегодня праздник! Тамаре Афанасьевой шестнадцать исполнилось!

У Томочки ресницы запорхали, словно раздувая румянец, а Чернобурка даже обрадовалась моему вступлению – откровения директрисы ее утомили.

– Да-а? – с интересом затянула она, и воодушевленно взмахнула ложкой: – Так это надо отметить!

– Только не сейчас! – тревожно вскинулся Паштет. – Нам еще лагерь сворачивать, грузиться…

– К-хм… – деликатно кашлянул Василий Алексеевич. – А в десять… э-э… мероприятие.

– Да, – посерьезнела Чернобурка, – на такое опаздывать нельзя. Тогда… – она призадумалась. – Может, в Старой Руссе? Нам же все равно в столовую заезжать. Вот и устроим обед не простой, а торжественный!

– С тор-ртом! – плотоядно уркнул Сема.

– Торт я беру на себя, – Лапкина мягко шлепнула ладошкой по выскобленным доскам стола.

– Мне хоть кусочек оставьте! – обеспокоился Паштет.

Здоровый хохот охватил отряд, вспыхнув, как тополиный пух от огонька спички.

– Проглот! – пискнула Тома, давясь от смеха.

– Э, э! Куда! – закудахтал я. – Это мое звание, вообще-то! Мне его твоя бабушка присвоила!

Отвеселившись, ребята и девчата заскребли ложками по донышкам, добирая остатки, а мне вдруг припомнилась ошхана пузатого Абдуллы и плов из хвостов…

«Вот точно, проглот! Заслуженное звание!»

Поерзав, я выпрямился, наблюдая макушки очень занятых друзей, и неожиданно пересекся с понимающим взглядом Тыблока.

Директриса скосила глаза на Чернобурку, и лихо, заговорщицки подмигнула. «Как мы ее, а?!»

Я возвел очи горе́, изображая восторг и благодарность. Нет, ну правда, что бы я делал без родимой школьной администрации?

А мою пантомиму Татьяна Анатольевна истолковала верно – она довольно хрюкнула…

Паштет сыто потянулся, и воззвал:

– Отря-яд! Сворачиваемся!

* * *

Двумя часами позже вымпел с любовно вышитым журавлем мелкими рывочками пополз вниз. До следующего мая.

– Дюха-а! – суматошно заорал Паштет, просунувшись в автобусное окошко. – Я нам место впереди забил!

– Сейчас! – я топтался у входной двери, озираясь напоследок. Хотелось осадить в памяти эту тихую вековечную глушь, что стояла вокруг. Нам было в ней то сладко, то горько.

Ёлки, буреломы, топи… Разве они виноваты, что укрыли людское зло? Им и самим досталось – бомбы со снарядами выгребали воронки, щепили деревья, а молодую траву, что врачевала истерзанную землю, дождило горячей кровью.

И вот сюда, в тоскующий сумрак Пронинского леса, окунулись счастливые мальчики и невинные девочки. Они, бывало, плакали от давно прошедшей боли, и теперь уносят в себе горестный морок…

Изменятся ли теперь их жизни от этой поездки? Станет им лучше, хуже? Правильнее?

– По местам! – стеганул командой Алексеич.

Заскочив в автобус, я крутанулся вокруг поручня, обмотанного синей изолентой, и плюхнулся на диванчик рядом с Томой. Блеснув на меня ведьминским поглядом, девушка быстро зашептала, опаляя ухо:

– Будешь со мной! А к Паштету Ирка села! Дово-ольный… Млеет!

– Как я его понимаю! – у меня даже руки затерпли, до того хотелось обнять, облапить, притиснуть…

«Низ-зя-я!»

А не то эти милые глазки будут вынуждены округлиться от показного возмущения, да по рукам мне, по рукам… Нет, не стоит ставить Томочку в неловкое положение, да еще и в день рождения.

Я неслышно вздохнул. Романтические позывы сникали под гнетом тревог, как гибкие ветви под снегом. Ну, вроде же заболтали мы Чернобурку!

Вороватый взгляд скользнул к зеркальцу впереди – краешком оно отразило Лапкину, хоть и хмельную оперативным успехом, но рассеянную. Над переносицей у комитетчицы нарисовалась задумчивая складочка. Вот, как вздрогнет сейчас, закричит: «Стойте! Стойте!», да как побежит обонять…

– Поехали! – энергично скомандовала Тыблоко, обрывая пугливые думки.

Заскрежетав передачей, «ПАЗ» тронулся, радуя движением. Темный лес за стеклом дрогнул, шатнулся в потуге удержать, да не смог – отдалился, теряясь за лежалой чернотой полей, и отходя в прошлое…

Я выдохнул.

Тот же день, позже

Новгородская область, деревня Цемена

Автобус вывернул с грунтовки на асфальт, и мы с облегчением выдохнули – неторопливое переваливание из ямы в яму надоело всем. Минута, и я начал клевать носом. Сейчас, в тепле, под мерный гул мотора, меня начало отпускать.

Всё, баста. Всё позади. Ржавое боевое железо, сортировка человеческих костей, поднадоевший лагерный быт. Арлен этот мутный… Гражданка Лапкина, с присутствием которой постоянно приходилось считаться. Просьба-приказ Тыблоко… Раскрывшийся с неожиданной стороны Лексеич – что, теперь и от него шухериться?

Кузя еще норовит ножки свесить… Вот не было печали! Хотя, конечно, следует признать, ножки чудо как хороши…

Потом. Все потом. А пока я хитро извернулся, укладываясь на подергивающуюся спинку, и соскользнул в прерывистую, не приносящую облегчения дрему.

Очнулся от яростного скрежета коробки передач. «Пазик» дернулся, скатился на обочину и встал. Я поднял тяжелую голову и посмотрел в забрызганное дорожной грязью окно.

Да, после войны эта деревня так и не поднялась. Десяток невысоких изб жался к раздолбанной дороге, вот и весь населенный пункт. Довольно безотрадное зрелище, к тому же бревенчатые стены уже обрели седовато-серый цвет и не радовали свежестью срубов.

Впрочем, мы насмотрелись такого, еще когда тряслись на автобусе из Старой Руссы. Тогда лица вытянулись даже у педсостава – для ленинградцев глубинка новгородчины смотрелась как иная, практически неизведанная страна. Здесь вдоль черноводных речушек стеной стояли густые первородные леса, а редкие поселения в испуге жались к единственной колее, словно ища в ней спасение. Улиц тут не водилось, а сами поселяне, казалось, были словно другой породы, мелкой и жилистой. В общем – не Невский; какой-нибудь зачуханный Металлострой под Питером, глядя отсюда, казался почти Парижем.

Пока мы шли по деревне, приминая первые зеленые стрелочки, то и бодрое тюканье топора слыхали, и раздумчивое мычанье. Жалобно поскрипывал колодезный «журавль», глухо бренча цепью, лениво брехала собака, а вот голосов не слыхать.

Местных мы углядели за околицей – деды и бабы шагали на маленькое кладбище, по тропинке к болоту Пахинский Мох.

– Чистенько, – с оттенком удивления выразилась Чернобурка.

– Ухожено, – согласился я.

Братские могилы выстроились в тени, скорбным рядом единообразных стел, а плакучие березы да статные ели плюсовали панихидному месту тихую и кроткую лиричность. С тусклой чугунной плиты, вделанной в огромный валун, читалось суровое: «Вечная слава павшим героям!»

– У нас не так, – вздохнула Мэри, и заспешила, словно оправдываясь: – Не лучше, просто иначе. Как-то… плоско. Стриженная трава – и уложенные плиты с именами. А тут деревья, скамьи… Для кого?

– Для живых, – серьезно ответил я.

– Вон они где… – облегченно заворчал Алексеич, и ускорился.

Машины скопились в низинке – наш «газон», груженый лагерным барахлом, тулился к армейскому «Уралу», до крыши заляпанному грязью – доблестный сержант тянулся с подножки, протирая ветровое. Два чистеньких автобуса, доставивших из Демянска фронтовиков и партактив, дичились в сторонке.

А люди – военные и штатские, здешние и приезжие – неторопливо поднимались на усеченную высотку.

Даже издали глаз ловил высверки орденов и медалей на груди ветеранов. Не тех старичков, доживших до «святых» девяностых и смутных «нулевых», чтобы с тоской и бессильным отчаянием наблюдать, как оплевывается святое и умаляется великое.

Нет, у сырой могилы стояли плотные, налитые здоровьем мужики, и лишь орденские колодки убеждали в том, что они поднимались в атаки, вставали навстречу хлещущему свинцу, месили грязь России и Европы, наводя дезинфекцию коричневой чуме.

С новеньких пиджаков и заношенных кителей брызгами крови отливали «Красные Звезды», блестели геройские кругляши «За оборону Москвы», «За взятие Берлина», а то и просто «За отвагу».

В сторонке переминались молоденькие солдатики в парадках, с «Калашниковыми» за плечами. Солдатикам хотелось покурить, но робость сковывала их. К своему командиру, младлею со строгим мальчишеским лицом, они относились с покровительственным добродушием, а вот старых бойцов явно стеснялись.

Наш отряд построился рядышком с мявшимися автоматчиками, и меня тут же нашла Мелкая. Глянула светло, разгоняя траурные мысли, и я отзеркалил ее неуверенную улыбку – девушка будто сомневалась в своем праве на радость. Я тихонько пожал тонкие пальцы, и они шевельнулись в ответ, скребясь в мою ладонь.

– Товарищи!

Председатель сельсовета, юркий колхозник, похожий на пана Вотрубу из «Кабачка 13 стульев», набрал воздуху в грудь, и зычно толкнул:

– Сегодня мы собрались здесь по горькому, но и важному моменту. Восемнадцать героев, павших в бою за свободу и независимость нашей родины, будут похоронены с почетом и салютом! – он взмахнул рукой, но вдруг скомкал начатый жест, и, морща лицо, обратился к кому-то из фронтовиков: – Саныч, может, ты скажешь чего?

Кряжистый ветеран угрюмо кивнул, и вышел из строя.

– Товарищи, – глухо рокотнул он. – Сам тут воевал в сорок третьем, знаю, каково приходилось. С нашей 397-й стрелковой много ребят полегло…

Слушая старого солдата, я наблюдал за своими. Сёма с Паштетом выглядели очень похоже – смотрели на гробы, обтянутые красной тканью, с мрачным вызовом. Ара насупился, опустил голову. У девчонок глаза опять на мокром месте… Правда, Наташа с Ясей не плакали – стояли, вытянувшись стрункой, сжимая губы – и кулачки.

А меня всего пробрало холодной дрожью, будто лишь теперь дошло по-настоящему, что мы не на экскурсии побывали, гуляючи по местам боевой славы. Всю неделю ученики и ученицы 9-го «А» сдавали «контры» по предметам, которые не проходят в школе – разгребали наносы забвения, вытаскивая на свет скорбную память.

А вокруг, словно контраста ради, распускалась юная, зовущая весна! Непривычная теплынь кружила голову терпкими запахами новой жизни. Дальние березки пушились, сквозя зеленой пролистью, и вдруг – похороны…

…Саныч повысил голос, и слова протекли в сознание:

– Спасибо нашим детям… Да что там – внукам! За то, что не испугались – ни трудов, ни страхов. И… вот… – голос ветерана дрогнул.

– Андрей… – рука Василия Алексеевича легла мне на плечо. – Тебе слово.

Глаза фронтовиков, блестящие или сухие, давно выплаканные, оборотились на меня. Я в ответ оглядел победителей, и медленно, не изыскивая глаголов повычурней, заговорил:

– Мы… весь наш класс… родились в мирное и счастливое время. А мир и счастье для нас завоевали вы. И они. – мой взгляд качнулся на горестный штабель. – Вы исполнили священный долг – встали на защиту своей страны, своего народа. И победили. А теперь пришла наша очередь. Суворов говорил, что война не закончена, пока не будет похоронен последний солдат. Вот поэтому Великая Отечественная еще длится, но мы обязательно покончим с нею, отдав последние почести всем, кто погиб за нас. Вечная им память!

– Вечная память… – высокие звонкие и глухие дребезжащие голоса слились в нестройном, понуром хоре. Природа, и та пригасила буйную радость цветенья, дохнув знобким ветерком.

Покачиваясь на тугих стропах, гробы окунулись в щемящую сырость братской могилы.

– Караул, – негромко скомандовал лощеный лейтенантик с едва пробившимися усиками. – Залпом…

Заклацали затворы, и стволы «калашей» вскинулись к ясному небу.

– Пли!

Резкий салют трижды рванул тишину.

– Oh my god, oh my god… – запричитала Мэри, и спрятала лицо в ладонях. Ее плечи мелко затряслись.

Чернобурка тут же оказалась рядом, но не стала утешительно ворковать, а молча обняла рыжую «герлу». Та и сама притиснулась, всхлипывая и размазывая слезы ладонью.

– Eternal memory… – дрожащим голосом вытолкнула русистка, и шмыгнула носом.

Тот же день, позже

Старая Русса, улица Карла Маркса

Заведующая столовой, основательная такая цепкая дама, на мир смотрела с подозрением, но Василий Алексеевич ее обаял. Да и основной наплыв голодающих схлынул. Нам осталось только сдвинуть столики, да перетаскать нехитрые яства – суп с фрикадельками, наваристый, горячий еще, да пюрешку с котлетками.

А за витринными стеклами, подернутыми невесомым тюлем, грелась на солнце тихая улочка, застроенная еще до революции в один-два этажа. Старгород.

– У меня так в первый раз, чтобы по-походному! – призналась Тома, вертясь напротив. Нежный румянец красил ее щеки самым изысканным макияжем. – Татьяна Анатольевна! – подняла она руку по неистребимой школьной привычке. – А угоститься нам дадут? По чуть-чуть! – девичий голос начал расстроенно упадать: – Праздник все-таки…

Тыблоко переглянулась с военруком, и беззлобно проворчала:

– Ну, в виде исключения…

Заведующая расположилась к нам еще пуще, жалуя несколько бутылок «Советского шампанского» из огромного пузатого холодильника. Моим стараниям поручили холодный, скользкий от осевших капель сосуд с брютом.

Страх осрамиться щекотнул меня – надо было успеть раскрутить мягкую проволочку до того, как шампанское вырвется на волю, пузырчатой струей брызгая в потолок. Успел!

Я проворачивал пробку, а она ощутимо давила в ладонь. А фиг…

Негромко, сдавленно хлопнуло – и из горлышка завился реденький парок, будто из дула пальнувшего «кольта». Разочарованно шипя, шампанское пролилось в стакан с полустертым красным ободком, тут же вспухая пеной.

– Тамара! – благим матом рявкнула директриса. – С днем рождения тебя! Радуй учителей хорошими отметками, а меня – примерным поведением!

– А нас просто радуй! – воскликнула Ясмина.

В говоре и смехе стаканы сошлись, разнося умноженное клацанье. Томины глаза влажно блестели, зелено сияя над красным ободком. Даже некая поволока затуманилась во взгляде, но голод пересилил любовь – усиленно забренчали ложки с вилками. Первое, второе и компот пропадали в нас, как в черных дырах, исчезая за горизонтом событий.

Музыки не было, да и какие танцы после печального обряда? Зато Чернобурка выполнила свое обещание – торжественно внесла огромный торт, изукрашенный кремовыми розочками, как клумба.

– Happy birthday to you… happy birthday to you… – негромко затянула Мэри.

– …Happy birthday, dear Tammy, – подхватила половина отряда, – happy birthday to you!

– Томочке – самый большой кусок! С центральной розой! – велел я, примечая в дверях кряжистую фигуру дяди Вадима. Улыбаясь, он приложил палец к губам.

Подкрался, да как выдаст:

– С днем рождения, Томусик!

– Ой! – подпрыгнула именинница. – Здрасте!

– Привет! – весело рассмеялся третий секретарь. – О, здорово, Алексеич! Мы с Гришей «сто тридцатого» пригнали. Уже перекидали всё – палатки, лопаты, посуду, находки ваши… Что, обратно тоже на поезде?

– На ночном, – закивал военрук.

– Ага… Ну, я тогда Григория сориентирую, чтобы с утра у школы был. Чайком не угостите? В счет будущих заслуг, хе-хе…

Кузя вспорхнула, и поднесла гостю полный стакан в звякающем подстаканнике. Метнула на меня карий взгляд, и чопорно присела на место. Ангелица, прости, господи…

Смачно отхлебнув, дядя Вадим крякнул, и развернулся к племяннице. Посмотрел испытующе и предложил:

– Ну, что, Томик, подъедай тортик да поехали!

А Тома, такая городская, такая домашняя девочка, вдруг выпрямилась, решительно замотав головой:

– Нет, дядь, я со всеми. Вместе!

Третий секретарь внимательно посмотрел на «племяшку», и в его глазах затеплилось одобрение.

– Ну, раз вместе… Тогда дерзайте! – дядя загремел стулом и вылез из-за стола, включая мимоходом гагаринскую улыбку. – Вы, давайте, не тяните с чаепитием, а то остынет!

Вторник, 9 мая. Раннее утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Разминая затекшие ноги, я прошелся до знакомого крыльца, заново привыкая к городским ритмам и суетам. Жизнь на природе слегка размыла будничные виды – рустованный фасад школы, трещиноватый асфальт под ногами, ленинградские проспекты за спиной.

Внезапно в памяти всплыло несбывшееся, и нервный холодок сквозанул по хребту.

…Если бы я сидел на попе ровно, боясь восколебать устои реальности, то вот прямо сейчас в центре Рима, на виа Каэтани, припарковали бы скромный красный «Рено». Вскоре любопытствующие полицейские обнаружили бы в его багажнике страшненькую находку – труп Альдо Моро, изрешеченный автоматной очередью.

«Бригадисты», вспоминая партизанскую юность, вычеркнули бы очередного «буржуазного холуя» из расстрельного списка; в далеком Лэнгли пили бы бурбон за успех тайной операции на Апеннинах, а «Кукольник» Личо Джелли натягивал бы новые паутинки своей масонской сети…

Но тут являюсь я, и бью от трех бортов в угол. Ай, да Дюха! Ай, да карамболь!

Альдо Моро, лидер мирового уровня, жив-здоров. Выйдет ли Италия из НАТО, лишая блок доступа к средиземноморским портам? Это вряд ли. Но позиции «еврокоммунизма» явно укрепились. Да и слабое сердце папы Павла VI, близкого друга Моро, уже не разорвется от горя. Следовательно, и Кароль Войтыла, в былом реале – главный мотиватор польского кризиса, вряд ли теперь займет Святой Престол. Но, впрочем, надо за этой линией бдеть дальше, мало ли что изменчивая история подкинет…

– Дюх… – закряхтел Пашка у откинутого борта «ЗиЛа».

– Сейчас! – метнулся я на подмогу.

В коробе из-под телевизора, туго обвязанном бельевой веревкой, глухо погромыхивали отобранные у войны железяки. Уже не опасные, не таящие в себе смерть, они станут пугающими экспонатами.

Кто-то скользнет равнодушным взглядом по дырявой каске цвета темного шоколада, по граненому штыку, по каплевидной мине с лепестками стабилизаторов – и потопает себе дальше, не тяжеля душу минувшими страхами. А кого-то царапнет зябкая тревога: не кровь ли оставила свой охристый слой на ломком железе? Не крик ли человечий рвется из сквозного зияния?

Нашим павшим нужно так мало. Да, мало…

Лишь бы помнили.

– Ч-черт… – стонуще запыхтел Паштет. – Дай, перехвачусь!

Вдвоем мы подняли тяжеленный ящик на второй этаж, и занесли в кабинет НВП.

– Уф-ф! Во, металлолому накопали! – жизнерадостно вылетело из Пашки. Он тут же удушливо покраснел, будто стыдливый монашек, уличенный в кощунстве.

– Надо весь наш музей переделывать, – авторитетно заговорил я, делая вид, что не уловил промаха. – Новые стенды навесить, витрины всякие… Чтобы не как попало. Учесть все.

– Так точно, тащ командир! – с готовностью подхватил Паха. – На трудах сколотим!

– Ты лучше Совет отряда сколачивай, товарищ комиссар, – заворчал я, словно впадая в свой истинный возраст. – Пора!

– Пальцы… – сдавленно толкнулось из коридора.

В дверях показалась напряженная спина Резника. Бочком, ширкая по паркету, он втащил длинный снарядный ящик. С другого краю груз удерживал Василий Алексеевич, мелкий, но жилистый.

– К-куда? – просипел Сёма.

– Опускай! У доски… Ставь. Армен!

– Несу!

Я шлепнул ладонью в Пашкину пятерню.

– Пошли, там немного осталось…

– Да всё уже! – обрадовал нас юркий Ара. – А сумки я в гардероб занес.

– Выношу благодарность от командования!

– Служу Советскому Союзу! – отчеканил Акопян уставную фразу. Почти всерьез.

* * *

На площадке между вторым и первым этажами меня поджидала Тома, пританцовывая от нетерпения.

– Андрей! – взвилась звонкая радость. – А что ты мне подаришь?

Милое лицо выражало жадное предчувствие восторга, настолько малышовое, что впору растрогаться.

– Увидишь, – начал я загадочно и, заметив темень огорчения в глазах напротив, поспешно договорил: – В зеркале! Когда примеришь.

Поначалу я задумал в подарок комбинезон-безрукавку с открытой спиной, да побоялся – слишком смело. Ни Афанасьева-младшая не поймет, ни мама Люба. И ограничился обычными джинсами – пошил с высокой талией, зауженные на бедрах, а книзу распускавшиеся клешем. По мне, так стиль – не очень, но куда тут денешься, если самая трепетная девичья мечта – покориться модному диктату? А тут – последний хрип от Кельвина Кляйна…

– И-и-и! – радостно пища, Тома с размаху приникла к моим губам, но тут же пугливо отпрянула.

«Вот, как нарочно, – кисло подумал я. – Подумаешь, Кузю углядела!»

Наташа спускалась по лестнице с манерным величием царицы в изгнании.

– Ой, да ладно… – молвила она благосклонно, снисходя к детским шалостям, но не удержалась-таки, промурлыкала: – Лобзанья юной девы нам сладко греют кровь? М-м… Забыла, как дальше…

– Кузенкова! – мой командирский голос был прохладен и строг. – А про то, что нам на парад, помнишь?

– Так точно! – отчеканила укротительница «воронов», мгновенно вживаясь в новую роль. – Разрешите идти?

– Дуй отсюда… – проворчал я в манере батяни-комбата.

– Есть! – Кузя четко продефилировала к выходу. Правда, обтянувшая негодницу «эксперименталка», ушитая в выигрышных местах, ничуть не мешала ей вертеть «нижними девяноста», выдающимися в обоих смыслах.

– Мы идем? – я перевел рассеянный взгляд на Тому.

– Ой, я даже не знаю… – замялась подруга. – Меня там мама ждет, и…

Сема Резник, спускаясь по ступеням, улыбнулся ее смущению, и вымолвил с мягким напором:

– Пошли, Том. Надо сходить!

Тот же день, позже

Ленинград, Измайловский проспект

Дверь я открыл своим ключом – и шагнул в домашнюю тишину. Теплую, надежную тишину убежища. Сунув в угол походную сумку, расслышал скрип стула на кухне. Ага… Не бодрое мамино шлепанье, а грузное шарканье…

Отец в пижамных штанах и не застегнутой рубашке выдвинулся в прихожку.

– Привет, товарищ поисковик! – ухмыльнулся он, опершись плечом о косяк.

– Привет, товарищ полковник, – отпасовал я. – Мама дома?

– Не, с утра на параде. А я не пошел, больным сказался. Да нет, правда, как-то… м-м… потягивает… Пельмени будешь? Вчера налепил.

– Сам?! – искренне поразился я.

– А то! – горделиво хмыкнул папа.

Он валко зашагал на кухню, а я пристроился следом, как мелкий пароход за ледоколом. Отец прямил спину – видать, побаливал бочок.

– Хреновато? – спросил я вполголоса.

– Терпимо, – повел папа бородой.

Сопя, он деловито залез в холодильник, и, с громким шорохом обсыпая иней, вытащил припорошенную мукой разделочную доску – к ней примерзли ровно шесть здоровенных пельменей.

– Па-ап… – весело хихикнул я. – А это точно не чебуреки?

– Обижаешь! – чиркнув спичкой, отец вызвал из конфорки дрожащий голубой венчик, и придавил его эмалированной кастрюлей. – Вода горячая еще, из чайника… Тебе сколько?

Я с сомнением оглядел объемистые пельменные тушки.

– Да тут и одной наешься… Ладно, две!

Отчетливо прифыркнув, папа отлепил от доски парочку своих изделий, и переложил в тарелку.

– Как съездили хоть? – поинтересовался он, засовывая полуфабрикаты обратно в морозилку. – Без потерь?

– Да нормально… – дома не хотелось говорить о «раскопках по войне», и я перескочил на иную тему. – Па-ап? Помнишь, мы как-то о женщинах говорили? Ну, что они как инопланетяне?

Усилие мысли задело отцовскую щеку, и словно перетекло на лоб, собирая задумчивые морщины.

– А-а… Ну, да. Эк ты вспомнил… Я курну?

– Курни, – подивился я просьбе.

Протиснувшись к окну, папа отворил форточку. Трубка уже ждала его, выглядывая чубуком из тяжеленной хрустальной пепельницы. Раскурив набитую смесь, попыхав сизым дымом, отец проворчал, благодушествуя:

– Задавай!

– Вот, смотри… – сосредоточился я, формулируя. – Мы постоянно смотрим на девушек, на женщин… М-м… Ну, разглядываем, любуемся… «Пялимся», по их выражению. А они почему не пялятся на нас? Разве тут односторонний интерес?

– Хех! – папа повел трубкой. – Ну, ты как спросишь! Хотя… Мы же, помнится, говорили об особенностях женского разумения? Да? А глаза – это все тот же мозг. И зрение… О, сына, тут между полами тоже большая разница! – отец с удовольствием затянулся, и яркий луч пал на его лицо, выбивая рыжину из бороды. И было непонятно, отчего щурятся папины глаза – от солнечного света или от табачного дыма. – Существуют два вида зрения – центральное и периферическое. Ну, это вы проходили… – он чуть сбился с лекторского тона. – Первое – главное, а боковое отвечает за пространственную ориентацию и расширение кругозора. У мужчин в генах зашита охота… ну, или война, что сходно, и эволюция закрепила за нами именно центральное зрение, дабы легче фокусироваться на одной цели. У нас даже развилось так называемое туннельное видение – это, когда в поле зрения находится какой-то один предмет, а всё остальное размыто. У женщин же, хранительниц и берегинь, главенствующим стало как раз боковое зрение, чтобы, будучи в дозоре, вовремя заметить опасность. Кстати, длинная «лебединая» шея им нужна для того же. Можешь себе представить – у девушек, хотя и не у всех, периферическая видимость достигает ста восьмидесяти градусов! И это – не поворачивая головы! Поэтому, – папа издал смешок, напуская мелкие клубы дыма, – прекрасному полу не нужно пялиться, усиленно рассматривая мужчин. Девушке достаточно глянуть, даже искоса – и она увидит тебя всего. И сразу.

– Здорово… – впечатлился я, и заелозил. – Пап, кипит!

Сжав трубку зубами, отец ловко опустил в кастрюлю оба гигантских пельменя, посолил и кинул лаврушку.

– А они точно всплывут? – поинтересовался я, чуя, как уркнуло в животе.

– Можешь не сомневаться! – тщательно выколотив трубку, папа уселся напротив. В глазах его блеснула хитреца. – Как там твои девушки? М-м? Выбрал уже, с кем – и на ком?

На секундочку утратив контроль над собой, я отпустил тяжкий вздох.

– Хреновато? – папину бороду расщепила сочувственная усмешка.

– Терпимо, – скупо ответил я.

Там же, позже

К пяти часам я и помыться успел, и форму простирнуть, а мамы всё не было. Вряд ли ее Митрофановна сверхурочно нагрузила, скорее, сама припозднилась. Мало ли дел у молодой женщины? В парикмахерскую заглянуть, по магазинам пройтись…

Я прислушался. Отец напевал арию герцога Мантуанского, а когда забывал текст, переходил на малохудожественный свист.

Послонявшись без цели и смысла, я заставил себя подтянуть понимание. То ли оттого, что впервые в этом месяце, то ли изменению сознания надо спасибо сказать, но после обычного басистого гуда в висках боль едва резанула, и стихла.

Великая теорема Ферма вставала передо мной во всем своем совершенстве и грандиозности, как несокрушимая крепость, взводя солдатский азарт.

«Али не богатыри мы?»

Спокойствие, только спокойствие… Поспешишь – голову сложишь. Мозг – дело тонкое.

Прошлой осенью, каких-то полгода назад, я вышел на уровень препода хорошего матфака, а с весны у меня «пошла» дискретная математика – описал Канторовичу метод внутренних точек, выдал первый эффективный полиномиальный алгоритм. А теперь дотянулся до пределов знаний…

Я уставился в неописуемое пространство высших абстракций.

«Каждой эллиптической кривой соответствует модулярная форма. Всякая эллиптическая кривая с рациональными коэффициентами является модулярной».

Это не мои слова, такова гипотеза Ютаки Таниямы. Вейль активно взялся за нее, однако не преуспел. Но уже в восемьдесят пятом Герхард Фрей выдвинет интересное предположение: если теорема Ферма неверна, то эллиптическая кривая не может быть модулярной, что противоречит тезису проницательного японца. Годом позже Кеннет Рибет выйдет на верный след, догадавшись, что теорема Ферма является следствием гипотезы Таниямы, а Уайлс с Тейлором обоснуют ее особый случай, чего необходимо и достаточно для доказательства Великой теоремы Ферма…

…Щелчок замка – и по моему внутреннему видению словно рябь пробежала. Часто зашаркали отцовские тапки.

– Привет! – радостно зазвенел мамин голос, переходя в сдавленное хихиканье. – Пусти, медведь! На, лучше сумку возьми… О, Дюша вернулся!

Не вставая со стула, я потянулся, чуя, как приближается родная женщина.

– Привет, Андрюшенька! – ласковая рука опустилась на мою умную голову, перебирая пряди, и модуляры, призывно изгибавшиеся в воображении, растворились, стекая в память.

– Привет, мам! Опять медовый месяц? М-м?

Мама смущенно рассмеялась. Наклонилась, целуя мою гривку, и дохнула теплым воздухом.

– Балбесина…

Поздний вечер того же дня

Ленинград, Литейный проспект, «Большой Дом»

Генерал Блеер никогда не забывал, что слово «должность» происходит от слова «должен»; чем выше ты взошёл, тем тяжелее долг. Долги положено отрабатывать, да не абы как, а на результат. Есть – отлично. Нет – паши вдвое, и это не обсуждается. Да, порой нужна удача, но если молотить двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, то она находит тебя сама.

Мужество повседневного труда… Неброское, нешумное. За него ведь тоже дают ордена. Это геройство, пусть и особого, небоевого толка: уйти не вспышкой подвига, но гореть десятилетиями, на жилах, через «не могу».

Впрочем, о подвигах и орденах Владлен Николаевич не думал – не до того было. Своя страна на руках. Надо работать.

А в этот поздний предпраздничный вечер «особой» группе было над чем потрудиться: появились успехи. Именно так, во множественном числе! Поэтому в кабинете у генерала сегодня царило приподнятое настроение.

Пили горячий крепкий чай с лимоном и хрустели вездесущими сушками. Потом порученец занёс две больших блюда с бутербродами: прибыл белёсый, в мелкие дырочки сыр, пахучая варёная колбаса и, половинками – необычно сочные котлеты.

– Мои, – с потаённой гордостью поведал капитан в ответ на молчаливо задранные брови шефа, – лося на майские завалили под Мгой, двухлетку. Жена ведро накрутила.

Потом он вышел, и разговор по делу возобновился.

– Наглец он, конечно, каких мало… – Блеер шумно хлебнул из стакана и пристукнул по столу кулаком: – Пойти на передачу прямо на Лубянке, под окнами Комитета… Редкостный наглец.

– Это неплохо, – Витольд покивал каким-то своим мыслям, – пониженное чувство опасности, бесшабашность… Такой вполне может и сам нарваться.

– Только ждать мы не можем, – хмыкнул генерал, потом разочарованно цыкнул и воскликнул: – И ведь второй раз ему при оперативной съёмке повезло! Как знал, что плёнки через неделю смоют.

– Может и знал, – пожал плечами Минцев, – я уже ничему не удивлюсь.

– Знал, не знал… – по привычке проворчал Блеер, шелестя документами.

Перед ним в папке лежала невысокая стопочка листов – результат работы десятков, если не сотен, людей. Никакой удачи, только методичный, хорошо организованный труд.

Письмо, добытое в Риме оперативником Маркуса Вольфа, породило в СССР целую лавину последствий, стоило лишь заподозрить по стилю изложения «Сенатора» в качестве возможного его отправителя. Всё было «в масть»: и характерная информационная насыщенность текста, и некоторые обороты, узнаваемые даже в переводе с итальянского, а также привычка автора к многоуровневому структурированию аргументации, в результате чего логика изложения достигала в своей убедительности почти математического уровня.

И морщился как от зубной боли Андропов, пытаясь найти способ донести до Брежнева новость поизысканнее, и перо его продавливало бумагу сильнее обычного, выводя на сопроводиловке пакета повелительное «Георгий, ищи СРОЧНО!».

Крутили от известной даты доставки послания в Рим: Джулио Грассини созвал срочное совещание кризисного штаба вечером шестого марта, значит, скорее всего, информация выпорхнула из СССР или утром того же дня, или, если взять с запасом, на день-два раньше. Рыли, конечно, по разным направлениям и с перестраховкой, но не заметить спешного утреннего вылета Палумбо из Москвы Комитет не мог.

Версия сразу стала приоритетной. Подняли данные стационарных постов наблюдения, записи телефонных разговоров, и довольно быстро восстановили достаточно немудрёные его перемещения по городу в предшествующие дни.

Оставалось понять кто и где…

Искали подозрительных пассажиров из Ленинграда. Оперативники прошлись по билетным кассам и прошерстили корешки. Нудная механическая работа – одна из многих, которую надо было сделать.

Повезло? Да нет, «порядок бьёт класс».

Просмотр списков позволил выявить странность: некий подросток Вася Крюков так хотел в тот же день вернуться в Ленинград, что запасся сразу несколькими билетами из Москвы. Собственно говоря, на него бы и так обратили внимание: летающие в одиночку подростки – редкость, но тут сомнений было мало:

– Он! – в радостном азарте хлопнул по списку Жора, – роем, парни, роем!

Зимний пожар в квартире Крюковых, «сгоревшее» свидетельство о рождении, по которому в марте взяли билет? Стопроцентное алиби у подростка на ту дату? Сосед по креслу в самолёте уверенно не опознает на фото?

– Конечно, маловероятно, но надо, – сказал тогда Блеер, – отбейте молнии во все кассы и отделения транспортной милиции относительно действий при предъявлении свидетельства о рождении Василия Крюкова. Вдруг сглупит…

И вот следствие свело маршруты Палумбо и «Васи Крюкова»: воскресенье, храм Людовика Французского – именно там они были в одно время в одном месте.

– Наглец, – повторил Блеер, – да я сколько в столовой рядом обедов съел!

– Не девушка, – задумчиво отметил Минцев, – шатен, от четырнадцати до восемнадцати, без особых примет.

– Самыми глазастыми оказались прихожанки, – у Витольда на губах проскользнула тонкая улыбка, – кстати, на католической службе объект вёл себя уверенно, показал хорошее знание обрядности.

– Да он вообще… – махнул рукой Блеер, – универсал, мать его… Значит так, Жора, мой совет: надо выделять подростков и молодых людей, имеющих привязку к «зоне А» в отдельную группу и рассматривать их через лупу. Лермонтовский, Дзержинского, Фонтанка и Обводный – вот наш основной квадрат поиска. Школы, институты, техникумы. Проживающие и работающие там…

– Военмех, артиллерийская академия, Техноложка, ВМА, – начал перечислять Жора на память, – шесть общаг других институтов. Пятнадцать школ, из них в трёх работали американцы. Четыре техникума. Гарнизонный оркестр. Три воинские части. Всех, включая близкое окружение, проверили на почерк – пусто… Сейчас проверяем проживающих здесь, но учащихся в других районах. Пока тоже ничего.

– Надо выводить почерк за скобки, – подумав, решил Блеер, – он довольно ловко прикрывается от нас – видно понимание нашей работы. Да даже взять организацию закладок и информирование нас о них. Но письма пишутся от руки – значит он по какой-то причине уверен в том, что мы его по почерку не найдём. Нет! – Владлен Николаевич прихлопнул ладонью по столу, – нет, Георгий, нет. Так легко он не попадётся. Не вычёркивайте из списков тех, у кого не нашли такого почерка.

– Да я и не вычёркиваю, – сказал Минцев, – изучаем всех.

– Знаете, что меня смущает? – Витольд сложил ладони перед лицом и задумчиво ткнулся в них носом. – Он же мог сохранить инкогнито, если бы поехал на поездах. Очевидно, и это вытекает из его манипуляций со свидетельством о рождении, он понимал опасность полёта на самолёте. Мы действительно смогли в итоге восстановить его маршрут и определить, где он пересёкся с итальянцем. Он понимал, что мы получим дополнительную информацию о нём. Но всё равно выбрал самолёт. Почему?

– Не может залегендировать своё отсутствие ночью, – уверенно сказал Блеер. – По причине воскресного дня необходимость легендирования для работы маловероятна. Остаётся семья. Следовательно, она не в курсе. Жора – это подросток. Не знаю, откуда он такой взялся, но никаких «до восемнадцати».

Телефон издал деликатную трель.

– Да? – отозвался в трубку Блеер, – пусть заходит.

Посмотрел с лёгкой усмешкой на Минцева:

– Твою привезли.

– Да не моя она пока… – смущённо заелозил на стуле Минцев.

– Ну-ну… – открыто ухмыльнулся Блеер.

Дверь энергично распахнулась, в комнату шагнула Чернобурка.

– Товарищ генерал, капитан Лапкина по вашему приказанию прибыла! – молодцевато отрапортовала Светлана, невольно косясь на приосанившегося Минцева.

– Здравствуйте, товарищ капитан, – протянул руку Блеер, – давайте, присаживайтесь к столу, не стесняйтесь. Перекусите, и мы ждём подробного рассказа. Пошло не по плану, но, в итоге, успешно?

Доклад затянулся на полтора часа, офицеров интересовали мельчайшие детали. Пузатый самовар, с медалями и двуглавым орлом, пришлось заправлять заново, а на замену закончившимся бутербродам были выставлены шоколадно-вафельные тортики.

– Ну что же, – подвёл итог Блеер, – достойно и с хорошей перспективой. Эта Мэри точно не играла?

– Уверена – нет, – твёрдо ответила Чернобурка, – я её уже хорошо знаю, всякой видела. Да она утром, как прошедший вечер вспомнила – рыдать принялась: просила не выдавать её КГБ – очень Сибири боится. Уже и палатку над нами скатывают, и автобус пришёл, а она всё слезами заливается. Еле успокоила. Так обнявшись потом в автобусе и ехали – не отцеплялась никак.

– Хорошо, – усмехнулся генерал, – это надо обязательно продолжить. Перспективная американка, но играть её надо в длинную. Выгуливайте эту рыжулю дальше, обещайте сделать всё, чтобы она могла приехать в следующую экспедицию.

– Кстати… – вмешался Витольд, – а как вы обосновали, что не доложите в Комитет? Вы же преданы Советскому Союзу?

– Ну… – неуверенно передёрнула плечами Светлана, – особого вреда она нанести не успела, искренне раскаивается, любит нашу страну… Мы же подруги? А тогда я должна помочь ей перешагнуть через это её прошлое. Да она и сама к тому готова: у неё вчера фенечка перетёрлась и потерялась – а это важный знак! Она теперь как чистый лист, прошлое перевёрнуто… Да и вообще, она – хороший человек. А хорошие люди и нашей стране нужны, и мне…

– Она это приняла? – придирчиво уточнил психолог.

– Да, – мотнула чёлкой Лапкина, – я же не врала.

– Света, – вступил Минцев, – а ты не посмотрела, на чём этот фазан крыло себе сломал? Он же трезв был. Так выглядит, что кто-то ещё там работал.

Лапкина чуть покраснела.

– Нет, не до того было. Сначала с Мэри показания снимала, и все мысли только об этом были, а утром её же до самого отъезда успокаивала. Да и вообще… Мне эта мысль только в автобусе пришла.

– Ну и ладно, – добродушно сказал Блеер, – главное – дело сделано. И, Светлана, большое дело, важное для всех нас. Могу сказать, что доклад об этом будет делаться лично товарищу Андропову.

Владлен Николаевич выбрался из-за стола и пересел на соседний с Лапкиной стул.

– Светлана Витальевна, – сказал он доверительным тоном, – вам в институте преподавать не надоело?

У Чернобурки удивлённо дрогнула нижняя челюсть.

– Переходите к нам на постоянную работу, – предложил генерал, – вон, Георгию в группу толковые офицеры нужны, и вы по всем параметрам подходите, – он выдержал паузу, дав Жоре и Светлане обменяться быстрыми взглядами, и продолжил: – Вы идеально залегендированы под развёртывающуюся операцию. Нам предстоит очень предметно поработать с молодёжью Ленинского района. Мы бы вас летом повысили до старшего инструктора райкома, будете курировать комсомол, заниматься молодёжью. Новые формы работы… Фотовыставки, поддержка всяких нестандартных начинаний… Вот эти поисковые экспедиции – и мы поддержим, и из райкома идут сигналы о желании работать с этим почином. Григорий Васильевич, – тут Блеер многозначительно кивнул куда-то в сторону Смольного, – также готов поддержать. Нужное дело, со всех сторон. И павших похороним по-человечески, и молодёжь воспитаем. И, заметьте, тут появляется ещё и очень интересное новое поле для вербовки иностранцев. Тут же не только американцы… И немцев западных можно привлечь, и датчан, и французов… Кто только против нас не воевал. Очень перспективное направление, и как раз в области ваших интересов: новые методы идейно-политической вербовки. Преподавать, конечно, хорошо, но живая работа во сто крат лучше. Подумайте об этом, Светлана.

– Я… – голос у Чернобурки дрогнул. Она посмотрела на Минцева, увидела что-то в его глазах и покраснела, – я согласна.

Глава 3

Среда, 10 мая 1978 года, утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Первый день после экспедиции в школе выдался шебутной. Меня всё время куда-то дёргали: то на доклад в комитет комсомола, то Зиночка с Биссектрисой желали много вкусных подробностей, а то и просто зажимали в угол группы интересующихся. До подвисшего «персонального вопроса» я добрался лишь на последней переменке.

– Кузя, – негромко позвал я Наташу и направился к чёрной лестнице. Девушка послушно двинулась за мной.

Мой расчёт оказался верен: после пятого урока, когда в школе остались лишь «старшаки», здесь, на дальней лестничной площадке была укромная тихая заводь.

– Итак, – я обернулся к Кузе и объявил: – Наказание. Но для начала: ты признаешь моё право тебя наказать?

В карих её глазах запрыгали жизнерадостные чёртики. Потом она скромно опустила ресницы, сложила руки на переднике и спросила жалобно подрагивающим голоском:

– Будешь дрючить?

– Наташа, – сказал я задушевно, – могу и не дрючить. Просто расходимся – и всё.

Она сразу посерьёзнела.

– Нет, Соколов, – Кузя задумчиво покачала головой, а потом с вызовом уставилась мне прямо в зрачки, – так не пойдёт. Я же обещала, что ты у меня взрыднёшь. Так что дрючь.

– Хорошо, – я помолчал для вескости, а потом огласил следующий заготовленный вопрос: – Что наказание должно быть серьёзным, согласна?

– Согласна, – она посмотрела на меня с интересом и вдруг звонко захохотала, – что, неужели действительно дрючить собрался?

– Тьфу ты! – воскликнул я в сердцах, – да далось тебе это «дрюченье»!

– Далось, – Кузя зловредно сощурилась куда-то вдаль, – я ей это ещё припомню…

– Эй-эй! – я, помня о недавнем, сразу не на шутку встревожился, – только без членовредительств! Помнишь, ты мне обещала?

– Я, Соколов, всё, что обещаю – помню, – отрезала она, – ты, главное, своё не забудь.

– Я важное не забываю, – быстро парировал я.

– А я – важное? – тут же выстрелила она вопросом.

На такое сразу отвечать было нельзя. Несколько секунд я честно заглядывал в себя, всё более и более удивляясь найденному там. Когда застывшая на губах у Наташи улыбка стала совсем уже напряжённой, я остановился на педагогически выверенном ответе:

– Пока – не на самом верху списка, – и примиряюще развёл руками.

Кузя задумчиво заправила за ухо свалившуюся на глаза прядь, потом кивнула:

– Нормально, – и решительно повторила, словно убеждая саму себя: – Для начала – нормально.

Я поторопился вернуть разговор в задуманное русло:

– Хорошо… Ты сейчас работаешь?

Она пару раз недоуменно моргнула.

– Нет… Пока нет – летом пойду. Если… – тут она ощутимо замялась, и щеки её начало заливать алым, – если опять что-то интересного не подвернётся…

Я уткнулся взглядом в пол. Сначала стало очень стыдно, потом волной пришла злость – злость на себя прежнего. Да и мне-теперешнему тоже досталось.

– Что? – Наташа вдруг обнаружилась на полшага ближе, – не то сказала? Забудь.

– Нет, – я с печалью качнул головой, – нет, всё нормально. Это у меня проблема, – я легонько постучал парой согнутых пальцев по виску. Помялся, ища формулировку, потом посмотрел ей в лицо и отчеканил: – Обещаю подумать.

– Спасибо… – пробормотала она куда-то в сторону, а потом криво усмехнулась и как-то неуверенно взмахнула руками вбок, словно собиралась было взлететь и вдруг передумала, – ну, Дюш, давай, вот теперь – дрючь.

– Кузя, – сказал я проникновенно, – если я ненароком тебя задену, например, как Тыблоко в этот раз, ты только дай знать: мне извиниться не сложно. Не надо доводить до женской мсти.

– Страшно? – выдохнула она набранный воздух и польщённо заулыбалась.

– Да не то слово: аж жуть… – чистосердечно признался я и перешёл на деловой тон: – Ладно, шутки в сторону: ближайший месяц сразу после школы будешь по часу заниматься физкультурой. Мелкая уже бегает со мной, комплекс упражнений я ей тоже начал ставить – присовокупим и тебя. Сегодня и начнём, благо физра была, и форма с нами.

Глаза у Кузи округлились, взгляд заметался по моему лицу в надежде на розыгрыш.

– Ты не шутишь… – заключила она потом упавшим голосом. – Соколов! Да как тебе в голову-то такое могло прийти?!

– Ты с нами не бегала.

– Дура я, что ли? – бурно возмутилась она. – Из тёплого спальника да на мороз?

– Ну, вот… Глядишь, и полюбишь это дело, да так, что за уши будет не оторвать.

Кузя помолчала, потом заметила с каким-то даже уважением:

– А ты ещё опасней, чем я думала…

– О, – я преувеличенно радостно потёр ладонями, – так ты обо мне думала?!

– Да, – величественно кивнула Наташа, – когда насекомых на биологии проходили. Слушай, Соколов, – схватила она меня за локоть, – будь человеком: я ненавижу быть потной! А мне потом полчаса на автобусе домой трястись!

– Примешь душ у меня, делов-то, – пожал я плечами, – Мелкая всегда так делает.

Кузя замерла, словно оценивая моё предложение с некой новой перспективы. Потом вдруг вновь изобразила паиньку и напевно согласилась:

– Хорошо, Дюш. Тогда я согласна.

Я взглянул на неё с подозрением: продумывая этот разговор, я ожидал больше и сопротивления, и обид. К тому же вот сейчас, под конец, мне и вовсе на миг показалось, что Наташа давится улыбкой.

«Почудилось», – решил я.

– Форму можешь у меня оставлять, – предложил, решив подсластить пилюлю, – буду на физру тебе приносить. Я Мелкой так же ношу.

– Ага! – воскликнула она возбуждённо и ткнула мне пальцем в грудь. – Вот! А я-то гадала, что ты там за мешок иногда в школу таскаешь!

Я помолчал, огорошенный, потом признался:

– Чувствую себя поднадзорным.

– Да, – покивала Кузя, – надзор за тобой нужен, – она неторопливо стянула с моего ворота два длинных темно-рыжих волоса и с преувеличенно брезгливой миной потрясла ими перед моим носом. – Надзор обязательно нужен! К тому же, – она сделала паузу и неожиданно глаза её стали необычайно серьёзны, – я люблю всякие интересные странности. Я буду тебя разгадывать, Соколов.

Моё лицо невольно дрогнуло: до меня внезапно дошло, что в своих кошмарных снах я, возможно, боялся не тех.

– Вот, – удовлетворённо улыбнулась Кузя, и взгляд её просветлел, – есть реакция. Так постепенно и до обещанного «взрыднёшь» дойдём.

– А потом что, думала? – проскрипел я скучным голосом.

– Потом? – она посмотрела сквозь меня в одну ей видимую даль и строго заключила: – А потом придётся тебя воспитывать – не бросать же такого, взрыднутого? И вообще, Соколов! Ты что меня тут заговариваешь?! На физику опоздать хочешь? Билл нас съест!

Наташа схватила меня за руку и энергично поволокла с лестничной клетки. Мне оставалось только переставлять ноги да утешаться тем, что редкий план переживает столкновение с реальностью.

На физику мы действительно опоздали. Правда, Билл нас не съел, а лишь придавил нешуточной укоризной во взгляде – это он умел. А вот в глазах у Томки я впервые увидел тревогу.

Тот же день, чуть позже,

Ленинград, Измайловский проспект

Из школы мы вышли втроём, и в этом не было ничего необычного. На углу, где наши пути обычно расходятся, Томка привычно кивнула Кузе:

– Ну, до завтра.

– А ты с нами дальше не пойдёшь? – с огорчением протянула Кузя, беря меня под руку.

Я мученически закатил глаза к небу и сокрушённо потряс головой.

– А… – сказала Томка, беспомощно переводя взгляд с Наташи на меня и обратно.

– Покусаю, – предупредил я Кузю и освободил руку. Она её, впрочем, особо и не удерживала. – Пошли, – предложил локоть Томке.

Та крепко в него вцепилась и, заглядывая через меня, заинтригованно спросила у Наташи:

– А ты куда идёшь-то?

Кузя в ответ широко распахнула глаза:

– Андрей приказал идти к нему домой! Сказал, что будет сейчас меня наказывать. Так волнуюсь!

Я взглядом пообещал ей все десять казней египетских, причём одновременно.

Она на удивление прониклась:

– Да бегать он меня ведёт, бегать… С Мелкой. Айда с нами!

Томка аж отшатнулась.

– Не-е-е… – ошеломлённо затрясла головой, – нет. Я уже сегодня была на физре – хватит.

– Завтра? – мягко предложила Кузя.

Я молчал – этот разговор с Томкой я уже несколько раз проходил. Мой максимум – это «пять тибетских жемчужин»[10], которые она вроде бы согласилась делать дома самостоятельно.

– Да ну… – весело отмахнулась Томка и прижалась ко мне покрепче, – мне ни за кем бегать не надо.

Кузя чуть слышно хмыкнула и многозначительно посмотрела на меня. Я сделал вид, что глубоко о чём-то задумался.

Как ни странно, но несмотря на эту идущую через мою голову пикировку, мне было неожиданно хорошо. Тёплая весна, симпатичные девушки по бокам… И неожиданный майский прорыв в понимании модулярных форм – мне, наконец, удалось представить их как сечения пучков на пространствах модулей эллиптических кривых. Сразу всё пошло быстрее, локальные и глобальные поля я проскочил буквально одним рывком. На горизонте уже обозначились и Фрей, и Рибет, и я чуть успокоился: укладываюсь с Ферма в намеченный срок.

Я не тешил себя иллюзиями: найти меня сложно, но можно. Вот выйдут за рамки обыденных гипотез и, пожалуй, за пару лет найдут. За это время мне надо успеть обрасти броней всемирной известности… Издержки от моей возможной изоляции станут для Политбюро очень болезненны. Да и ЦРУ поостережётся острых вариантов – по крайней мере, пока не будут стопудово уверены по моей персоне.

«Да, это гонка наперегонки, – щурился я, – хорошо бы как-то их ещё специально запутать».

В общем, ощущение некоторого запаса хода в год-два дарило мне спокойствие – или хотя бы его иллюзию.

К тому же и тяжесть новгородских лесов воспринималась с ленинградских улиц иначе. Не легче, пока ещё нет, но… как-то оправданней. Жизнь вокруг во всех своих проявлениях оправдывала всё, и те смерти – тоже. Даже в бренчании трамвайной сцепки мне слышалось «не зря».

Оставалось извлечь такое же «не зря» из своей жизни.

Черт побери, могу я это или тварь дрожащая?!

– Чурбан бесчувственный… – отозвалось пространство знакомым голосом.

Оказывается, мы уже дошли до Томкиного подъезда, а девушки успели объединиться и теперь совместными усилиями чехвостят меня.

– Задумался, – я с умилением посмотрел на них: руки в боки, глазки блестят наигранным возмущением.

Да, не зря…

– Чудо как хороши! – чистосердечно признался я, сделал шаг вперёд и прервал Томку простейшим приёмом – поцелуем.

Она затрепыхалась, как рыба в подсачнике: на улице, среди бела дня, у её подъезда мы ещё этим не занимались.

– Дурак! – воскликнула, отбившись, и заозиралась с тревогой. Потом неловко забрала у меня свой портфель и мешок, поколебалась секунду, вдруг чмокнула меня в щеку и убежала в подъезд.

– Да, Соколов, – ехидно улыбнулась мне Кузя и протянула свою ношу, – сочувствую, что ли…

– Зависть, Кузя, плохое чувство, – отбрехался я наставительным тоном.

– И правда – дурак, – припечатала она, неожиданно пойдя пятнами румянца. – Пошли! А то ещё твоя Мелкая подумает на меня черт знает что – с неё станется.

– Да ну, не фантазируй, – махнул я свободной рукой.

Кузя хотела было что-то мне на это выпалить, но что – так и осталось тайной, потому что она извернулась и смогла в последний момент проглотить фразу, что уже почти соскользнула с кончика языка. Совершив этот трюк, она возмущённо повращала глазами, а потом как-то обмякла и с безнадёжностью махнула рукой:

– Парень. Это диагноз. Пошли, болезный.

Тот же день, чуть позже,

Ленинград, Измайловский проспект

– Соколов… – стонала Кузя, цепляясь подрагивающей рукой за косяк, – ненавижу…

Бока её до сих пор запалённо ходили, хотя мы уже пять минут как не бежали; влажные пряди прилипли ко лбу и щеке. Второй рукой она потирала правое подреберье.

– Потом легче будет, – предположил я неуверенно, – да и пробежали-то всего ничего…

– Скотина… – она тяжело осела на табуретку и наклонилась к кедам. – Вот как чувствовала: не стоит помывка в твоей ванной того…

Мелкая уже скинула обувь и посматривала теперь на Наташу с улыбкой лёгкого превосходства.

– На, твоим будет, – я протянул Кузе большое вафельное полотенце.

С кряхтением и стонами та удалилась в ванную комнату. Мелкая проводила её взглядом и встала в тадасану[11], а потом неторопливо перетекла в позу дерева. Ошибок не было.

– Отлично, – умилился я, – всего за две недели! Ты – большая умничка.

Мелкая довольно блеснула глазами и вдруг, ойкнув, заскакала на одной ноге.

– Опять? – встревожился я.

– Ага, – виновато поморщилась, растирая левую стопу.

– Пошли, – кивнул я в сторону гостиной.

Бегала Мелкая быстро, легко и могла делать это долго, но порой у неё потом сводило стопы.

Я уселся в угол дивана. Мелкая прихромала следом, плюхнулась, перекатилась на живот и привычно закинула на меня голени.

– Сейчас, – сказал я, выгибая ей пальцы и стопу, – сейчас уйдёт.

Мелкая выдохнула, расслабляясь:

– Уже почти.

Я принялся вдумчиво продавливать повдоль, разминая свод. Потом начал поглаживать всей ладонью. Стопа у неё была маленькая, почти детская, тонкая и мягкая. Иногда она начинала мелко трепетать под моей рукой.

– Как там Софи? – поинтересовался, перейдя к вытягиванию пальчиков.

– Весело и грязно, – мне даже по её затылку стало ясно, что она заулыбалась.

– Квартира-то хоть за праздники уцелела?

– Чужих не было, – Мелкая извернулась, оглядываясь на меня, и попыталась развеять опасения: – Да нет, с ней забавно. Заботится. Всё нормально, не волнуйся.

– Завтра заеду, – пообещал я, – акварель готовь, начнём заниматься.

– Хорошо, – Мелкая положила голову набок и о чём-то призадумалась. Спина её напряглась.

– Только не вздумай сегодня метаться и что-то судорожно готовить, – предупредил я, берясь за вторую стопу.

– А, нет… – она покачала в воздухе свободной стопой, – я не о том. Письмо от бабушки сегодня пришло. Зовёт на лето, – Мелкая опять легко изогнулась и серьёзно посмотрела на меня.

– О-о… – протянул я задумчиво.

От беседы с Жозефиной Ивановной в Ташкенте у меня осталось весьма сложное послевкусье: по ходу пришлось немного приоткрыться, а вот что она в эту щёлочку успела во мне подсмотреть, так и осталось тревожащей загадкой. Впрочем, кое-что взамен я получил: внучка, как бы француженка поначалу не изображала равнодушие, была ей дорога.

– И как ты на это смотришь? – поинтересовался я у Мелкой.

Взгляд у неё стал напряжённым.

– А ты что-нибудь уже думал о лете? – она пыталась говорить непринуждённо, но напряжённо поджавшиеся пальцы выдали её с головой.

– Да, – кивнул я, – думал. В июне у тебя переводные экзамены. А на июль-август я бы тебя с Софьей на море отправил, куда-нибудь в Крым.

Глаза у Мелкой радостно распахнулись.

– Ух! – она засияла восторженной улыбкой, а потом легла обратно, устроив голову на сгибе локтя, – как здорово! Я на море никогда не была…

– Хочешь, значит поедешь, – невольно заулыбался и я.

– А ты? Ты с нами? Или?..

Я оторвался от массажа и задумчиво почесал затылок.

– Ну, я же олимпиаду выиграл. В июне буду здесь, а вот июль выпадет – сборы, потом Лондон… А вот август я рассчитывал провести вместе.

– Ура! – свободная стопа Мелкой радостно замолотила воздух. Потом я расслышал негромкое: – Теперь буду мечтать.

Где-то за моей спиной послышался хлопок двери, шлёпанье босых ног, и в комнату зашла Кузя, уже успевшая переодеться обратно в школьную форму.

– Чем это вы тут занимаетесь? – спросила она с подозрением и подошла поближе, разглядывая. – О! Это всё меняет, – воскликнула обрадованно.

– В смысле? – обернулся я на неё.

– Кто крайний? – заозиралась она.

– Да нет, ты не так поняла, – сказал я, – у Томки судорога была. Прошло? – наклонился я к Мелкой.

– Ага! – подскочила та. Блеснула улыбкой, бросила «я в душ» и ускакала.

Я зашевелился, собираясь вставать, но не успел.

– Да нет, – сказала Кузя, придержав меня за плечо, – это ты не так понял.

Сказав это, она рыбкой нырнула мимо меня на диван. Торопливо умостила на меня стопы, провела руками, поправляя сзади юбку и сказала умирающим голосом:

– Андрей, мне та-а-к плохо… Помоги, будь товарищем, а?

– Что, заездил девочку? – усмехнулся я, разглядывая розовые аккуратные пальчики.

Кузя приподнялась на локте, повернула голову и с интересом покосилась назад, на меня. Потом довольно воскликнула:

– Эврика! – и с энтузиазмом ткнулась лбом в подушку, – это ты хорошо и вовремя сказал, – а потом заканючила, требовательно помахивая узкими стопами прямо перед моим лицом: – Ну, давай, Дюш, не вредничай.

Тут я понял, что в такой ситуации человек слаб, очень слаб, особенно если он – мужчина.

– Что «эврика»? – поинтересовался, сдаваясь, и осторожно, будто опасаясь укуса, взялся за стопу.

Наташа вздрогнула, словно по ней пропустили ток, и забыла дышать.

– Щекотать не буду, – успокоил её я.

– Ага, – невнятно пробормотала она, расслабляясь.

Второй рукой я взялся за лодыжку и начал медленно вращать стопу.

– Так что за «эврика»?

– Ты! – Кузя, выбросила руку и не глядя ткнула в мою сторону указательным пальцем, – ты навёл меня на мысль с ещё одним вариантом мсти.

– О, женщины… – вздохнул я, – кто о чём… Между прочим, Тыблоко – далеко не самое плохое, что могло бы быть в нашей жизни.

– Знаю, – откликнулась Кузя разморённым голосом, – классная тётка. Но спуску ей давать нельзя.

Я насмешливо фыркнул и перешёл к вращению стопы в другую сторону. Смотреть при этом старался напротив, на книжные полки в шкафу, заставляя себя читать названия на корешках. Приходилось задирать голову – глаза своевольничали, желая получше рассмотреть трогательно беззащитные девичьи подколенные ямки.

– А наивного ребёнка ты зачем пугала? – спросил я.

– Да не трогала я твою Мелкую! – Кузя удивлённо приподняла голову.

– Я не о ней, – строго сказал я.

– А-а-а… – протянула Наташа после некоторых раздумий. – Поняла. Оно само.

– Само… – проворчал, перейдя к растиранию основания пальцев, – а вот спросила бы Томка, за что тебе наказание, что бы пела? Или меня бы потом спросила о том же…

– А ты что, ей не рассказывал? – неподдельно изумилась Кузя.

– Представь себе.

– П-ф-ф… Я была уверена… – в голосе у Наташи появились виноватые нотки. – Надо же… Удивил.

Она вывернула голову, словно пытаясь разглядеть себя между лопаток, и покосилась на меня.

– Самоуверенность – это основная угроза для тебя, – наставительно сказал я и начал сгибать ей пальцы то в одну и другую сторону.

– Соколов, – мелко захихикала она в ответ и уронила в изнеможении голову, – ты куда-то не туда смотришь. У тебя на потолке фресок нет.

Я молча похлопал ей по стопе, ещё чуть потеребил из стороны в сторону и взялся за вторую. Потом попросил:

– Не дразни Томку. Она пока за себя на должном уровне постоять не может.

– Ох… – тяжело выдохнула Кузя, – да больно смотреть, как ты с ней мучаешься. Скорее бы уж натетёшкался… Ты мне, Соколов, между прочим, благодарен должен быть: я её на нужные мысли навожу. А то так до выпускного и будешь ждать.

Я аж замер, поражённый.

– А, так это была благотворительность… – протянул язвительно и осуждающе покачал головой. – Не надо, само вызреет.

– Парень, – повторила Наташа удовлетворённо. – Упёртый. Неплохо.

Тот же день, раньше

Вашингтон, 17-я улица.

«Ох и страшная бабища, – внутренне содрогнулся Збигнев, принимая папку со входящими, – но не дура, не дура…».

– Да? – слегка приподнял левую бровь и посмотрел сквозь переминающуюся сотрудницу.

В голосе проскользнула лёгкая неприязнь: несмотря на невысокий её рост и широкий стол между ними, эта женщина умудрилась угрожающе нависнуть над ним.

– Мистер Бжезинский, – она чуть склонила голову набок, став до неприличия похожей на сову, – я взяла на себя смелость направить вам одну свою идею. Прошу прощения, но…

Збигнев нетерпеливо кивнул, прерывая, и открыл папку:

– Хорошо, Мадлена, я посмотрю.

– Три последних листа, – уточнила она и обозначила пухлым мизинцем лёгкий указующий жест.

– Обязательно.

Её губы натянулись на зубы – вероятно, она считала это улыбкой. Бжезинский торопливо уткнулся в первый попавшийся документ, и помощница, наконец, удалилась.

«Отослать назад к Маски?[12] – уже не в первый раз за весну пришла к нему эта мысль. – Раздражает, причём – серьёзно, как воспалившаяся заусеница».

Неприятие вызывало и манеры, и облик стервозной, страшноватой дамы Корбеловой[13]. Судя по сплетням, что притаскивала из политэмигрантских кругов жена, эта бабища сейчас благополучно «догрызала» своего мужа – внук газетного магната посмел не оправдать её надежд.

Сегодня идея спихнуть Мадлену обратно в бюджетный комитет Сената показалась Бжезинскому особо привлекательной.

«Решено: если ничего важного не написала, то отправлю назад, перекладывать бумажки».

Он решил не откладывать, сразу вытащил последние листы и вчитался.

– Хм… – чуть скрипнуло, принимая его спину, массивное кожаное кресло. Збиг закинул ладони за затылок и уставился в окно.

Через неширокую дорогу, на крыше Западного крыла Белого Дома деловито копошились рабочие. Совсем рядом – можно даже различить брызги белой краски на темно-синих комбинезонах. Чуть дальше, за западной колоннадой, сквозь приоткрытое в парадную столовую окно были видны суетящиеся перед приёмом официанты. Резвился по кронам тёплый ветер, и рвались с флагштоков на север звёздно-полосатые полотнища – над Белым Домом, Федеральным судом, банком Америки, Казначейством…

Самый центр мира – как сцена для симфонического оркестра власти, в котором он – эмигрант с неизжитым славянским акцентом, играет не последнюю скрипку. Да-ле-ко не последнюю!

Он довольно ухмыльнулся, отворачиваясь. Закинул ногу на ногу, поддёрнул идеально наглаженную штанину и перечитал текст.

«Нет, – подумал с лёгким сожалением, – остаётся. Умна и не чистоплюйка. Других на кровь натаскивать надо, а эта – сама готова в горло вцепиться. Из наших, из тех, для кого „Carthaginem esse delendam“[14] – не далёкая история, а самое что ни на есть настоящее. Так что… Пусть остаётся. Буду терпеть. Такие – нужны».

Збиг бросил взгляд на новенькие «Голден эллипс» от «Патек Филипп». Последний и крайне недешевый писк моды неплохо смотрелся на его запястье: пронзительно-синий циферблат идеальных пропорций, золотой браслет миланского плетения. И запонки в том же стиле в комплекте… Он поддёрнул манжеты, полюбовался совершенством композиции, а затем обратил внимание на стрелки: до назначенного Сэмуэлю Хантингтону времени оставалось пятнадцать минут – можно было успеть погрузиться в творение очередного аналитика.

Взгляд Збига быстро заскользил по строчкам – свежих идей в тексте было не густо. Красный карандаш лишь изредка касался бумаги, отчёркивая жирными штрихами на полях не столько оригинальное, сколько созвучное тем тревогам, что всё чаще посещали секретаря Совета национальной безопасности США.

«В последние месяцы, а с учётом необходимого периода подготовки – уже более года, в СССР наблюдается активность, заметно выходящая за рамки консервативных аналитических оценок. Без каких-то видимых причин и поводов заметно вырос поток событий и темп работы советских структур, отвечающих за внешнеполитическую и специальную деятельность».

Бжезинский отчеркнул весь абзац и озабоченно прикусил кончик карандаша – дурная детская привычка, от которой так сложно отучиться. Иногда он забывал вовремя припрятать такой карандаш в стол, и тогда очередной посетитель-сноб из тех, кто любит поблажить про предков с «Мейфлауэр»[15] и «греческие общества»[16], чуть заметно морщился, заприметив. И вскипала кровь, и хотелось дать в рыло…

Но потом Збигнев вспоминал, кто тут хозяин кабинета, а кто посетитель, и приходилось сдерживаться, чтобы не рассмеяться в лощёную харю.

Он всерьёз задумался: да, его обострённое чувство естественности хода событий уже несколько месяцев «позванивало», сигнализируя о неопределённой угрозе – тут аналитик прав, но вот выделить проблему, осознать её суть, уровень опасности, а тем более оценить направление и перспективы работы с ней было пока невозможно. Не хватало элементов в этом паззле, да и не факт, что их вообще было достаточно в поле зрения.

«Может быть, в этой схватке бульдогов под кремлёвским ковром прибыло участников? Но почему они невидимы для наших „друзей“ в Москве?» – Бжезинский хмыкнул с сомнением и продолжил чтение:

«При этом не наблюдается, за исключением давно объявленных масштабных учений в западных округах, признаков подготовки к каким-либо значимым военным событиям, традиционно имеющим для СССР особо высокий статус в системе оценки ситуации и принятия решений».

«Да, – он опять крутанул кресло и незряче уставился в оконный проём, – либо советские маршалы не сказали ещё своё слово, либо их вообще не вовлекают. Может быть, конечно, что их время ещё не пришло, но, скорее, как сколько-нибудь заметная политическая сила они начнут себя проявлять нескоро, особенно после того окорота, который дало Политбюро даже абсолютно лояльному и неплохо работавшему Андрею Гречко».

Взгляд его вернулся к бумагам.

«На этом фоне появление неординарного источника информации может быть частью этой необычной активности или связано с ней».

Збигнев наградил короткий абзац жирным восклицательным знаком на полях – мысль была для него не новой, он и сам довольно часто думал об этом. Не то, чтобы, придя в голову ещё одному аналитику, она приобретала дополнительную убедительность, но вот как тезис, который надо было или срочно подтвердить, или опровергнуть, выступала всё более явно.

Карандаш застыл в коротком раздумье, потом решительно добавил к восклицательному знаку ещё парочку и жирную черту под ними, тем самым окончательно переместив этот частный вопрос с периферии внимания секретаря Совбеза в самый его центр. Потом острие грифеля нацелилось на следующий абзац.

«Информация, которая идентифицирована как исходящая из данного источника (как непосредственно переданная нам, так и полученная через наши контакты в Иране, Афганистане, Италии и Израиле) является весьма разнородной, необычно подробной и, при этом, полностью достоверной и в целом, и в деталях.

При этом возникает труднообъяснимый парадокс: с учётом традиций работы специальных служб крайне маловероятно, чтобы такой разнородный массив мог оказаться в распоряжении одного человека или, даже, узкой группы лиц, тогда как анализ текстов писем заставляет выдвинуть как основную версию о единственном авторе.

Для объяснения этого парадокса можно рассматривать две гипотезы.

Первая: несмотря на деятельную помощь наших советских контактов и усилия нашего собственного аналитического аппарата, мы по-прежнему крайне слабо осведомлены о специфике работы подразделений ЦК КПСС, контролирующих специальные службы. Возможно, степень их погружённости в добываемые факты намного выше, чем мы позволяем себе представить. В этом случае мы можем иметь дело с инициативником, обладающим постоянным доступом ко всему (или почти всему) массиву оперативной информации специальных служб. Важность такого источника невозможно переоценить.

Вторая: в силу экстраординарных причин в советских специальных службах принято решение о временной централизации доступа к информации. При проведении контрразведывательной операции, затрагивающей верхние эшелоны специальных служб, ряд тематически неблизких материалов может оказаться в распоряжении новой группы или структурной единицы с нетрадиционной схемой подчинённости. В этом случае, один-два человека могли бы получить доступ к подобным материалам вопреки обычной практике и в срочном порядке.

Эти предположения хотя бы в теории позволяют объяснить истоки сложившейся ситуации».

«Вообще, – Збиг задумчиво постучал по зубу карандашом, – неосведомлённость наших московских „друзей“ сейчас начинает казаться подозрительной – во всех смыслах. Либо они уже давно находятся под плотным контролем… Нет, вряд ли, насколько можно было перепроверить – вряд ли… Скорее, по ряду особо важных вопросов нашим „друзьям“ перестают доверять в Кремле – и это очень, очень плохо, особенно сейчас, когда надо отслеживать реакцию Кремля на ход реализации моего польского плана. Но, опять же, что касается ОСВ[17] или систематических контактов – полезность „друзей“ пока не снижается. Непонятно… Непонятно и тревожно.

Так, о чём он там дальше поёт?»

«Важно отметить, что предоставленные источником материалы хотя и значимы, но не позволяют выстраивать логичную целостную картину происходящего в высшем руководстве СССР, ничего не говорят о задачах, поставленных перед экспертными группами и специальными службами, о намерениях руководства в ближайшей и среднесрочной перспективе.

В связи с этим, предположу, речь может идти об „идеалисте“. Как бы ни была мала такая вероятность, но мы уже имели прецеденты такого рода. Например, можно вспомнить историю с советским резидентом, действовавшим под прикрытием офиса ТАСС в Сан-Франциско, который, возмутившись грязным характером одной из активных операций, принял решение содействовать ФБР в противостоянии с собственным ведомством, но достаточно долго избегал всяких контактов с нами, чтобы, по его словам, не нанести урон уже своей собственной стране. В последующем перебежчик лично подтвердил это своё достаточно нелогичное решение, основанное исключительно на собственных представлениях о честном или бесчестном поведении. Нечто подобное можно было бы предположить и здесь.

Ещё одной яркой особенностью данного источника является экстравагантность выбранных способов связи. В случае, если бы речь шла о некой стратегической игре Москвы или действиях группы (пусть и небольшой) политиков или функционеров специальных служб, каналы связи были бы иными.

С учётом сказанного, наиболее полно наблюдаемую картину описывает гипотеза одиночки-„идеалиста“ из ЦК КПСС».

Пиликнул звонок секретарши, и в дверь заглянул координатор отдела планирования Совбеза.

– Привет, Сэм, заходи, – Бжезинский гостеприимно махнул рукой в сторону диванов и сам двинулся в ту же сторону.

Хантингтон бочком, словно краб, обогнул чайный столик и сел, оживлённо потирая ладони.

Вид светила мировой политологии неизменно наводил Збига на мысли о супрематической композиции из вешалки и корявых палочек, на которую небрежно водружена круглая ушастая голова, с возрастом всё более и более походящая на седьмого гнома из «Белоснежки».

«Впрочем, когда жена – известный скульптор-абстракционист, это поневоле окрашивает взгляд на мир в странные тона…» – благодушно подумал Бжезинский и достал листы, что подсунула ему сотрудница:

– Вот, кстати, оцени для разминки. Помнишь, конечно, как Советы две недели назад заземлили блуданувший корейский «Боинг» под Мурманском? Вот, как развитие того события…

Сэм читал, похмыкивая и временами плотоядно улыбаясь. Потом удовлетворённо покивал:

– А перспективненько… – и взглянул повнимательнее на низ последнего листа. – Что за Мадлена такая?

– Новенькая, из отдела по связям с прессой, из иммигрантов, – Бжезинский качнул подбородком в сторону двери, – моя бывшая студентка.

– Полька? – в голосе Хантингтона прозвучало понимание.

– Нет, из Чехословакии. Отец из бывших посольских.

– Неплохо, на первый взгляд. Но пока это лишь сырье, – Сэм покачал в воздухе листом, и глаза его лукаво блеснули за толстенными линзами, – его надо дорабатывать. Но сама идея хороша, и тезисы для прессы удачные…

– У неё диссертация о роли зарубежной прессы в пражской весне, – вставил Збигнев.

– Чувствуется, – по лицу Сэма гуляла чуть снисходительная полуулыбка, – эта часть активной операции намечена наиболее качественно. Но с оперативной точки зрения – надо серьёзно развивать и шлифовать. Вот сходу скажу, что это следует проводить не в виде отдельной акции, а комбинацией, предварительно настроив русских на максимально жёсткую ответную реакцию…

Вновь дёрнулся телефон. На сей раз звонок был более требователен и настойчив. Аппарат как будто мог различать статус звонящего.

Хантингтон вопросительно поглядел на хозяина кабинета. Збигнев обозначил жестом просьбу немного подождать и вернулся к столу.

Голос в трубке был резок и хрипловат. Обладатель его мало того, что любил выпить, так ещё и бравировал этим на публику, подчёркивая этим свою «истинно ирландскую» натуру.

Бжезинский, мысленно морщась, ожидал этот звонок со вчерашнего вечера. Горячая информация, пришедшая с Ближнего Востока, никак не могла пройти мимо сенатского комитета по разведке, и, к сожалению, её члена – Дэниеля Патрика Мойнихена.

Пресса отзывалась о нём как о «Белом Рыцаре с докерским крюком, торчащим из заднего кармана» со времён скандальной и действительно идиотской резолюции ООН «тридцать три – семьдесят девять», где сионизм определялся как форма расизма. Тогда, будучи постоянным представителем США при ООН, Мойнихен блеснул ярким выступлением «против» и сразу стал лучшим другом еврейской общины Нью-Йорка. Переоценить значимость такой поддержки в американской политике невозможно: спустя всего год Пэт легко избрался от этого штата в Сенат и, попав в комитет по разведке, сразу, будь он неладен, глубоко вторгся в дела разведывательного сообщества.

Вообще-то, в любое другое время Бжезинский только порадовался бы очередной утечке из Москвы: чем больше информации передаст таинственный источник, тем быстрее на него выйдут оперативники ЦРУ, а это сулило головокружительные перспективы. Да, в любое другое время, но не сейчас, когда следовало собирать политические ресурсы для ключевой схватки в самом сердце Европы и в корне рушить любые поползновения к расширению сотрудничества с Советами. Тут было очевидное для Збигнева «или-или»: или расшатывать позиции Кремля в Польше или сотрудничать с ним; любая активность Вашингтона на втором треке тормозила польскую операцию.

К сожалению, Вашингтон даже на самых верхних своих этажах во многом оставался этаким «вечным Смолвилем»[18] – патриархальной деревней с интересами не дальше околицы, поверхностной мелочностью и вольным обращением с глобальными вопросами… Из-за этого выстраданная Збигом стратегическая операция «Полония»[19], потенциально выводящая на дестабилизацию всего соцсодружества, представлялась с капитолийских «высот» величиной исчезающе малой на фоне хотя бы мировой энергетики и её сугубо частных отражений в ценах на автозаправках. Попросту говоря, этот замысел в любой момент могли оттеснить на задний план ради интересов групп несравненно более могущественных, чем чахлое сообщество политиммигрантов из Восточной Европы. А уж лобового столкновения с интересами произраильского лобби операция «Полония» могла попросту не пережить.

И вот теперь, когда весы замерли в неопределённости, и даже президент, пусть и подписал в феврале директиву, разрешающую активность на польском направлении, продолжал колебаться, надеясь всё же о чём-то договориться с Советами, кто-то в России опять подкинул козырь оппонентам Збигнева, сдав Шин-бет планы палестинских террористов. В Тель-Авиве всё поняли правильно и без колебаний реализовали «русский слив» в своей излюбленной манере, зачистив под корень всех высадившихся террористов силами спецназа. Теперь израильское лобби будет рыть копытом землю и требовать срочно разобраться с «новыми благоприятными веяниями» из Москвы. Да, это можно было бы незаметно торпедировать, благо позиция позволяет, но привычки сенаторов из комитета Голдуотера[20] и трепетное отношение к проблеме терроризма в самом Израиле серьёзно усложняли любые такие манёвры.

Особенно же неприятно было то, что для своего посла в ООН, Хаима Герцога, Моссад свёл в единый документ три действительно важных момента – прошлогоднее предупреждение из Москвы о заговоре «Халька» в Афганистане, слитые сейчас через Ленинград планы палестинских террористов и сообщение о неофициальной поездке в Париж Патриции Кроун[21]. Поиски подходов к опальному аятолле и сами по себе могли стать отмашкой к началу настоящей корриды в коридорах власти Вашингтона, а уж в сочетании с «новыми благоприятными веяниями из Москвы»… Теперь желание поджечь южное подбрюшье Москвы для отвлечения внимания той от Польши становилось для Збига весьма токсичным: евреи злопамятны и не стесняются бить ниже пояса.

Естественно, что после ужина с Хаимом все три позиции тут же стали известны Мойнихену, и теперь этот ирландский пройдоха пользуется моментом для подтверждения своего реноме верного и бескорыстного соратника Израиля.

Под эти размышления Бжезинский как-то спокойно перенёс возмущение Пэта коварными планами председателя Совета национальной безопасности, оказывается, едва ли не вознамерившегося превратить консультативный орган администрации президента в личную разведку для реализации собственных, хорошо хоть пока не корыстных, интересов. Эта мысль просто сочилась из трубки сквозь хрипловатые вежливые периоды с обильными ссылками на материалы комиссии Черча и отсылками к самому Рокфеллеру.

– … Да, сенатор… Вне всякого сомнения… Можете быть уверены, что нашим союзникам не о чём волноваться. Их интересы учтены при любом исходе. Скорее проблемы возможны у некоторых арабских лидеров, – это было уже почти на грани раскрытия перспективных планов, но такого жука, как Мойнихен, невозможно было удовлетворить общими рассуждениями о непрямых действиях и косвенных методах.

Когда запал Мойнихена начал проходить, Збигнев весомо сказал:

– Со всем уважением, сенатор, но завтра или послезавтра мы будем делать доклад заместителю директора Компании по планированию. Затем, с учётом внесённых корректив, президенту. После этого, максимум… максимум в течение недели представим в ваш комитет. Сейчас прорабатываем разные варианты, однако всё делается буквально в темпе реального времени и выходит пока слишком сыро, чтобы предъявлять эти материалы кому-либо, кроме внутренней команды…

Пэт Мойнихен помолчал, грозно сопя в трубку, потом возобновил натиск с другого фланга:

– Я ожидаю, что вы не ограничитесь ближневосточным направлением и обязательно учтёте в докладе ситуацию вокруг нового источника в Ленинграде. Пусть лично вы и считаете его пока недостаточно проверенным, но исходящая от него информация полностью подтвердилась и уже дважды принесла нам очевидную пользу. Колби вы привлекли к разработке этой темы, и это правильно – кажется, у него есть какие-то своеобразные идеи? Так задействуйте, в конце концов, и Энглтона[22]. Может быть, пройдя через фильтр его подозрительности, этот источник очистится от ваших сомнений? К слову, Джеймс сейчас гостит в Израиле, но готов оперативно включиться в такую работу…

Бжезинский даже невольно ухмыльнулся, представив себе «радостное» лицо Колби, на которого опять «упадёт» параноик Джеймс Энглтон. Хотя это было бы совсем не смешно, разумеется…

– Благодарю вас, сенатор, за свежую идею, – начал церемонно закругляться Збигнев, – мы обязательно учтём ваши соображения.

– Не забудьте, мы с большим нетерпением ждём результат вашей работы, господин Бжезинский, – Мойнихен постарался оставить последнее слово за собой.

«Только интереса произраильского лобби и Моссада к Ленинграду нам не хватало, – раздражённо подумал Збигнев, опуская трубку, – не дай бог, сведут к этому же источнику и историю с Альдо Моро – и в Ленинграде будет не протолкнуться от заинтересованных лиц минимум трёх сторон. А если подтянутся ещё и неизменно любопытствующие англичане со шведами? Настанет Вавилон, пока КГБ не надоест отслеживать и укрощать всю эту толпу шпионов… Тогда парни из Комитета возьмут большую мухобойку, всех разом прихлопнут, и работать там станет совершенно невозможно. А мы до сих пор ничего внятного там сделать так и не успели – аналитики умствуют, оперативники роют – и всё без толку… Территория противника, конечно, не режим наибольшего благоприятствования, но пора ускорить процесс, пусть даже если ещё и не подготовлены все ресурсы для правильной осады.

А потом, с учётом новых фактов, стоит ещё раз крепко подумать и подумать всерьёз, имея в виду восстановить целостное представление о Главном Противнике, так неприятно пошатнувшееся в последние месяцы…»

Бжезинский вернулся к скучающему Хантингтону:

– Так что, Сэм, – сказал, опустившись на диван напротив, – значит, у тебя есть идеи, как укрепить в русских желание заглотить эту приманку?

Тот «вывесил» фирменную гномью полуулыбку и охотно пустился в прерванные рассуждения:

– Понимаешь, Збиг, просто запустить гражданский лайнер по такому маршруту недостаточно, даже если проложить его курс максимально нагло – прямо над особо охраняемыми объектами на Камчатке и Сахалине. У русских может хватить ума просто отжать его обратно в международное воздушное пространство, и мы ничего, по сути, не получим. А вот чтобы этого не случилось, надо обязательно сделать две вещи, – и он показательно оттопырил два пальца. – Во-первых, надо предварительно настроить их ПВО на максимально жёсткую реакцию. Для этого следует за несколько месяцев до самой акции осуществить демонстрацию, в результате которой у русского командования полетят головы. К примеру, провести вдоль границы манёвры, в ходе которых несколько наших самолётов осуществят имитацию бомбометания по погранзаставе на каком-нибудь островочке на Курильской гряде[23]. Пока русские поймут, в чём дело, пока поднимут, если поднимут, самолёты – наши уже уйдут в нейтральную зону. Тогда заработает и наберёт необходимый ход тяжеловесная советская военно-бюрократическая машина – с поркой провинившихся, понижениями в должностях, приказом по войскам ПВО… И следующий командующий местным ПВО будет больше бояться проявить «неуместную мягкость», чем отдать команду на применение оружия, – тут вечная полуулыбка сползла с лица Самюэля. На мгновения гном стал очень злым и напомнил Збигневу уже не столько добродушного персонажа Диснея, сколько Менахема Бегина, в ярости громящего оппонентов с трибуны в Кнессете.

– Разумно, – качнул головой Бжезинский.

Хантингтон посмотрел на него неожиданно холодно, но потом вернул полуулыбку, теперь ставшую чуть укоризненной.

– Второе, что надо обязательно сделать, – сказал он, привольно откинувшись на спинку дивана: – создать у русских ощущение комплексности разведоперации. Для начала, в ходе самой акции необходимо на какое-то время свести на русских локаторах отметки гражданского самолёта и нашего разведчика в одну точку – пусть они исходно предполагают, что нарушитель – разведчик. Далее, уместно было бы также синхронизировать операцию с положением наших разведывательных спутников. Даже если русские окажутся неподатливы, мы получим максимальный объем развединформации. Ну, и, наконец, главное: если они ещё к тому моменту не завалят этот самолёт, то следует в финале создать полное впечатление подготовки к прорыву рубежа противовоздушной обороны с обеспечением коридора выхода основного разведчика из советского воздушного пространства. Скажем, заранее перебросить с Кадены в Мисаву[24] эскадрилью «Фантомов» – пусть в нужный момент изобразят «группу открытия ворот», направляясь к точке выхода лайнера из советского воздушного пространства. И прикрыть их группой «взломщиков» на «Праулерах». Хотя… У нас же теперь появились «Рейвены»?[25] Вот пусть они обкатаются в деле. Добавить к этому спасательную вертолётную эскадрилью, а так же развернуть на Мисаве штаб экспедиционной тактической авиагруппы. Такая возня под носом у русских с высокой вероятностью заранее обратит на себя внимание их радиотехнической разведки, настроив руководство местного ПВО на соответствующий боевой лад. Вот как-то так… А провести детальное планирование далее сможет и мало-мальски подкованный клерк.

– Будем считать, что в общем виде набросок у нас есть, – согласился Бжезинский, – и предположим, что это первый элемент большой кампании по прикрытию «польского плана». А если уточнить и развить – что получается?

Хантингтон заёрзал, лицо его стало кислым:

– Сказать можно многое, но пока в целом это не будет одобрено президентом, получится пустой разговор вокруг твоего «польского проекта», – неразборчивой скороговоркой пробормотал он.

– Нашего, Сэм, нашего! – резко прервал его Бжезинский. На щеках у него зацвели неровные красноватые пятна. Сейчас ему очень хотелось то ли жахнуть по столу кулаком, то ли по Хантингтону тяжёлой металлической линейкой – той, что он воспитывал дома дочь.

– Польша сейчас – наиболее слабая из передовых позиций Советов, – сказал он, переведя дух.

– И ты хочешь посильнее укусить их за пятку? – насмешливо прищурился Хантингтон. Похоже, реакция Збигнева его только позабавила.

– Нет, – решительно отозвался Бжезинский, – нет, не укусить.

Он резко встал и прошагал к окну. Остановился, обхватив себя за локти, и посмотрел на флаги.

– Сэм, – сказал он всё так же глядя в окно, – я считаю, что мы можем окончательно закрыть советскую проблему, пусть не сразу, не через пять-десять лет, но в обозримые сроки. Надо свалить их в кризис, потом – размягчить, и уже следом – выпотрошить. А раз мы можем закрыть эту проблему, то и должны. Это наша главная стратегическая задача. И Польша сейчас – это барбакан[26] всего советского замка… Если мы возьмём Варшаву, то сможем стучать тараном прямо в ворота Кремля. Сэм, – он повернулся и смягчил тон до просительного, – меня очень беспокоит то, что Советы начали противодействовать дестабилизации в Польше чуть ли не раньше, чем мы вообще её запустили. В свете этой их нерасчётной шустрости вопрос прикрытия польского проекта приобретает для нас особую важность. Русских надо срочно отвлечь от разворачивающихся в Польше событий, пусть они думают о них в третью очередь. Право, я ведь уже даже начинаю на самом деле жалеть, что у халькистов ничего не вышло. Был бы такой идеальный подарок Кремлю… Давай подумаем, что мы можем им оперативно смонтировать?

Хантингтон покивал.

– Ладно. Ты, в целом, мыслишь в правильном направлении: возможно, единственный радикальный способ обеспечения польского проекта – это обеспечить «распечатку» нашим разведывательным сообществом нового направления – агрессивных лидеров как с шиитской, так и с суннитской стороны исламского мира. Хомейни и пакистанские муллы – вот кого надо разрабатывать.

– А, может, Китай? – Бжезинский вернулся на диван, но присел на самый его край, наклонившись к светилу политологии. – Они уже начинают посматривать по сторонам, например – на Индокитай. Может быть, попробуем подтолкнуть их и на север?

– Не думаю, что эту партию можно подхлестнуть в нужном нам направлении, – покачал головой Хантингтон, – там сейчас нет такого конфликтного потенциала. А где он заметен, на границе с Вьетнамом или в бесконечных островных конфликтах, он будет развиваться в том темпе и на такую глубину, которые покажутся уместными товарищам в Пекине. И подталкивать их сейчас – означает лишь вызвать у них подозрения. Ну, а если Китай вопреки предположениям, решится вдруг пойти на север и до конца… Что ж, тогда, будем честны перед собой, все польские планы будут выметены одним ударом, но это уже не будет иметь никакого значения… Если вообще будут иметь значение хоть какие-то выкладки, кроме подсчёта доставленных к целям мегатонн. Нам это действительно надо?

– Ладно… – Збигнев состроил сложную гримасу, мол, «убеждён не до конца, но пока оставим», – тогда что, Ближний и Средний Восток?

Хантингтон хмыкнул, словно учитель, довольный сообразительностью непутёвого ученика:

– Точно. Энергии на Ближнем Востоке хоть отбавляй, вопрос – куда её направить. Марксизм хорош тем, что требует перемен и действий в пользу этих перемен. Но если его можно заменить радикальным исламом – то отчего бы и нет? Если удастся направить эту энергию против Москвы, а некоторые варианты просто напрашиваются, сейчас – особенно отчётливо, и не уничтожить по дороге Израиль…

– Сэм, давай откровенно, – прервал его Бжезинский, – создать некоторое напряжение вокруг Израиля нам может быть даже выгодно. С одной стороны, им придётся сильнее опираться на нас, и их поводок станет короче. С другой, мы же не предлагаем сократить или, упаси боже, прекратить помогать Тель-Авиву? Можно даже увеличить поставки новейших F-15 и F-16, вертолётов, вооружения для них, да ещё и заставить Германию всё это оплатить. Сплошной профит, в комитетах нас вполне поймут. Тогда момент революционных потрясений в Иране – это не проигрыш, что бы ни думали об этом в израильском Кабинете или в Кнессете, наоборот, у нас появляется неплохой шанс. Новым иранским властям в ближайшее время понадобится признание, а нам – возможность влиять через этот фактор на эту нетерпеливую публику…

– Всё так, – вздохнул Хантингтон, – всё так… Но, Збиг, боюсь, что, решая эти частные задачи, мы откроем ящик Пандоры и заодно вызовем демона… Через двадцать лет мы получим противостояние не по линии «Восток-Запад» со всё же вменяемым оппонентом в Кремле, а на линии «Север-Юг» с толпой религиозных фанатиков. Как бы нам не пришлось с грустью вспоминать о благословенных временах Брежнева.

– Пусть, – с усмешкой отмахнулся Бжезинский, – нам бы Советы забороть, а об исламских фанатиках пусть голова пухнет у следующего поколения политиков.

– То, что в итоге неизбежно будет похоронена разрядка, а курс на сотрудничество с СССР будет признан несостоятельным, тебя, очевидно, не беспокоит, – начал рассуждать вслух Сэмюэль, – но ведь тут придётся поддерживать вполне враждебные нам политические течения и режимы, желающие буквально убивать американцев. Вещь скользкая с любой точки зрения. Ты не боишься, – прищурился Хантингтон, – что каждый труп американца в Иране, если там дойдёт до обострения специальных игр и оперативных комбинаций, повесят на тебя? Да тот же Мойнихен?

Збигнев криво ухмыльнулся, демонстративно-медленно поднял вытянутую руку над чайным столиком, медленно сжал кулак и так же медленно опустил его на стол, словно что-то придавливая:

– Carthaginem esse delendam!

– Понятно, – у Хантингтона наконец получилась одобрительная улыбка. Потом глаза его хитро блеснули сквозь щёлки припухших век. – А от меня-то ты чего хочешь?

Збигнев свёл ладони, задумчиво постучал кончиками пальцев друг по другу, потом посмотрел прямо в глаза собеседнику и твёрдо сказал:

– Поддержки в Совете национальной безопасности перед президентом по этому вопросу.

Хантингтон посмотрел на него удивленно.

– То есть, – сказал с сомнением в голосе, – ты хотел бы моей поддержки в СНБ перед президентом против сенатского комитета в делах, явно задевающих интересы Израиля? Невозможно, ты сам всё понимаешь. Несопоставимые весовые категории, даже если действовать через президента. Особенно сейчас… Республиканцы вообще могут нацелиться на реванш за отставку Никсона.

– Погоди, – Бжезинский помахал успокаивающе рукой, – я всё же не первый год в Вашингтоне. Я не собираюсь размахивать флагом, де, давайте «сольём» шаха, потому что Хомейни лучше уязвит Советы. Это, конечно, было бы глупостью. Но ты же понимаешь, что моя позиция в Администрации позволяет, к примеру, тихо придерживать наиболее громкоголосых защитников Пехлеви?[27] Просто мы могли бы вроде как порознь им оппонировать, опираясь на вполне разумные доводы. К примеру, шах давно уже закрывает глаза на деятельность коммунистов из Туде[28] и, вообще, глядя на Афганистан, готов сейчас работать с СССР даже в столь чувствительной для нас области, как военная. А поставки вооружений – это и советники, которые заодно – советская резидентура. Это же разумная оппозиция Вэнсу[29] и Госдепу?

– Разумная… – задумчиво согласился Хантингтон, и тут же предупредил: – но многого от меня не жди.

– Всё же я буду надеяться на тебя, – многозначительно заключил Бжезинский.

На самом деле, он был доволен этой частью беседы. Даже нейтральность Хантингтона в этом вопросе стоила многого. Сэмюэль не был его человеком. Состоявшийся корифей политологии вообще был той «кошкой, что гуляет сама по себе», сохраняя свою автономность и достаточное влияние независимо от конъюнктурных покровителей и номинального положения в государственной системе.

У него, как и Джозефа Ная,[30] был свой «конёк», свой взгляд, в рамках которого находились вполне убедительные решения для большинства профессиональных вопросов: «цивилизационный подход» у одного и «мягкая сила» у второго. Это были умные люди, смотревшие на вещи под своеобразным углом, а потому способные увидеть важные моменты, незаметные иным советникам и экспертам. Идеи Джозефа уже дали немало в копилку «Полонии». Да и для работы с советскими «друзьями» они подходили прекрасно – «размягчать» Советы придётся долго, но начинать это делать надо уже сейчас.

Однако это были пусть и необходимые, но дальние перспективы. А вот давно задуманный и набравший ход польский проект нуждался в прикрытии уже сегодня. Отказываться от него было уже поздно, а провал его означал немалые, возможно, и не компенсируемые потери статуса, а, значит, и влияния.

Отложить «Полонию» на время тоже было никак не возможно. Многое упиралось именно в темп, основывалось на непрерывной динамике вполне революционного образца – надо будет постоянно опережать неразворотливую и тугодумную советскую систему принятия решений. Кроме того, отзывать ставки, сделанные в самой Польше, тоже было уже поздно. Нельзя было упускать волну революционного вдохновения, отставать от неё. Збигнев не был любителем сёрфинга, популярного на обоих побережьях, но кое-какие правила себе представлял. В общем, пришлось бы не просто навёрстывать потерянный темп, а фактически строить проект заново. В этой ситуации никакой, даже самой искренней помощи «друзей» из СССР не хватило бы…

– Збиг? – Хантингтон позвал глубоко задумавшегося Бжезинского, – это всё?

– Нет, – выдохнул Бжезинский, – нет. Мне нужна твоя поддержка ещё по одному вопросу.

Он откинулся на спинку дивана, закинул на неё руку и рассеяно посмотрел в окно, обдумывая, с чего бы начать.

– Понимаешь, Сэм, – начал он доверительным тоном, – меня смущает этот новый русский источник. Информация от него идёт, конечно, весьма ценная, но в стратегическом смысле обрывочная. Целеполагание его, мотивация – непонятны, перспективы взаимодействия – неизвестны, – Збигнев замолчал, приложив согнутый палец к губам. Он почувствовал, что вступление не задалось.

– Бывает, – Хантингтон посмотрел на него с некоторым недоумением, – обычная ситуация на начальной стадии контактов с высокопоставленным инициативником.

– Да тут другое, – поморщился недовольный собою Бжезинский, – ты обрати внимание на то, что последние три досье от него пошли нам в плюс лишь формально. Про халькистов я уже говорил… С Альдо Моро тоже понятно – мы бы по нему не рыдали. А вот сейчас, ты сам слышал разговор, надо ещё как-то гасить возгоревшееся желание нашего израильского лобби расширить контакты с Советами. Я задумался: а что, если этот новый источник – не союзник нам, а новый и умный противник? Уж больно поперёк горла становятся мне сейчас эти его утечки. Как будто Москва стала играть на опережение, да не в лоб, а непрямыми операциями.

– Хм… – в глазах у Хантингтона мелькнуло понимание, но тут же сменилось сомнением, – такие финты раньше не были свойственны Кремлю. Способен ли на это СССР – весьма неочевидно.

– Сталин умел сдавать «пешки за качество позиции», – напомнил Збигнев.

– Да, – легко согласился Хантингтон, – дядюшка Джо мог. Я, правда, так и не понял, по каким критериям он оценивал искомое качество. Но действующее руководство страны этого вообще не умеет: посмотри на их шаги в Африке или на Ближнем Востоке. Более того, они даже не понимают, где «качество позиции», а где – пешки.

– А вдруг там появился и вышел на действительно значимый уровень кто-то умеющий?

– Или в головах кремлёвских старцев произошло жестокое просветление? – ухмыльнулся Хантингтон.

Бжезинский даже задумался на несколько секунд.

– Да ну, нет, – отмахнулся потом, – это уже мистика и обскурантизм. Понимаешь, – он наклонился к Хантингтону и напористо продолжил: – У меня складывается ощущение, что этот источник связан с этим необычным поведением СССР в целом. Как будто этот «хрен его знает кто» набрал такой вес, что его информация, наконец, была представлена в Политбюро. И, судя по тому, в какой форме всё это протекало оттуда вниз, к нашим «друзьям», хоть его там, в Кремле и признали всерьёз, но не вполне ему пока доверяют.

– То есть, – медленно начал Сэмюэль, – ты хочешь сказать, что это может быть какая-то очень узкая группа «умников», которые недовольны тем, что не всем их идеям дают полный ход? И они затеяли эту игру с нами в обход Политбюро, но преследуют при этом свои вполне советские цели?

– Да! – горячо выдохнул Бжезинский и в чувствах пристукнул ладонями по столу.

Хантингтон задумчиво поморгал.

– А ты знаешь, это было бы неплохо, – сказал он потом, – в смысле, поумневший Кремль. Он тогда будет и более договороспособный. Ну, это если твоя «Полония» не сработает, – добавил он быстро, заметив, что клювообразный нос Збигнева начинает боевито раздуваться.

Бжезинский уткнул взгляд в стол и поводил по нему руками, пытаясь успокоиться. Потом поднял будто бы помертвевшие глаза на Хантингтона:

– Сэм, нам надо определиться с этим русским источником в кратчайшие сроки – до эскалации кризисов в Польше и Иране. Нам остро необходим прямой с ним контакт. А для этого нужна санкция Президента на возможное обострение оперативной работы. Помоги мне, Сэм…

Глава 4

Четверг, 11 мая 1978 года, утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Кузя шла из гардероба нетвёрдой походкой, иногда шаги её укорачивались. На лице у девушки застыло отстранённо-задумчивое выражение – она словно поставила целью донести себя до класса максимально бережно, и не желала отвлекаться более ни на что.

Тыблоко, верная своим повадкам, косолапила на пятачке у входа на лестницу; поток школьной живности обтекал её и устремлялся отсюда вверх, к истокам знаний. Пропустить болезную рыбёшку мимо директриса никак не могла. Выцедила взглядом ещё на подходе и поинтересовалась с добродушной усмешкой:

– Кузенкова, а ты чего это в раскоряку идёшь?

На миг на лице у Наташи промелькнул торжествующий оскал, но тут же сменился заготовленной маской скорби и печали:

– Соколов совсем заездил! – громко поделилась она своим горем.

Порой слово способно творить чудеса: школьная суета вокруг нас замерла на полушаге.

– Вы же приказали ему меня дрючить, а он просто зверь какой-то оказался! Всё тело теперь ломит-болит… – под конец звонкий голосок Кузи страдальчески задрожал.

Глаза у Тыблока остекленели, в горле что-то хрипло булькнуло. Она стремительно налилась дурной краснотой, медленно повела головой и очень, очень нехорошо посмотрела на меня в упор.

– Бегала она, Татьяна Анатольевна, бегала, – невольно замельтешил я, – вокруг квартала, – и метнув многообещающий взгляд на Кузю, добавил: – А сегодня будет по тому же маршруту вприсядку ходить.

– Соколов… – улыбнулась Наташа почти счастливо, – ненавижу.

Четверг, 11 мая. День

Ленинград, Литейный проспект, «Большой дом»

С утра над городом сошлись тучи, сбиваясь в клубистую пепельную хмарь. Похолодало, но по радио уверенно вещали: осадков не ожидается.

Блеер стоял у окна, насупясь на пасмурное небо. С высокого восьмого этажа во всех своих неприглядных деталях был виден ржавый лабиринт крыш Нового Арсенала, что раскинулся на целый квартал напротив. Фасад, выходящий на Литейный, время от времени еще обновляли, накатывая слои свежей краски на копоть, однако внутри, в нагромождении корпусов и налипших на них пристроек ничто не менялось как бы не с тех пор, как молодой Калинин бегал здесь учеником токаря.

Да, в этом городе, куда ни брось взгляд, всё в историю попадешь… А историю генерал любил, по-дилетантски, для себя. Приятно знать, что стоишь на плечах гигантов, пересекаешься с ними если не во времени, то в пространстве.

Вот и здесь, попав переводом в Большой дом, он начал постепенно рыть. Большой дом построен на месте сгоревшего в Революцию Окружного суда? А тот – был размещен в здании Старого Арсенала?

Теперь, потратив время на чтение в архивах и беседы со знающими людьми, он знал, что под ногами у него – Литейная слобода, самый что ни на есть центр города времен Петра.

А центр потому, что берег был высокий и не затапливался в наводнения. Именно здесь царь поселил свою перевезенную из Москвы семью, а потом за ними и прочая знать вокруг дома понастроила.

Это затем уже город разросся, и Невский стал главной улицей, а тогда, первые лет пятьдесят, «Невская перспектива» была лишь просекой в лесах, по которой ползали телеги от Смольного двора до верфи, в Адмиралтейство, и обратно.

Отсюда, с Литейной перспективы, отсюда всё началось, всё пошло… И, вон оно как – продолжает идти, накручиваясь, теперь и здесь, в Большом доме, прямо у него в кабинете.

От этого невольного исторического экскурса, соединяющего его, Блеера, с рождением города Петра, плечи у генерала распрямились, и он неожиданно упруго развернулся.

– Ну и где их черти носят? – буркнул недовольно в сторону сидящей мышкой Лапкиной.

Та лишь тихонько вздохнула и опустила взгляд в разворот рабочей тетради, словно пытаясь найти там ответ на риторический вопрос начальника.

– Ладно… – еще немного посопев, Блеер подвел черту под затянувшимся ожиданием. – Вы ведь с Георгием этот вопрос уже предварительно обсуждали? Тогда не будем терять время. Докладывайте, какие мероприятия предлагаете для «зоны А», как повторно район просеивать будем? Какие появились идеи?

– Есть несколько предложений, товарищ генерал… Но так, чтобы для доклада, в окончательно продуманном виде, пока только одно, – к концу фразы голос капитана слегка повело от волнения, словно ей перестало хватать воздуха.

– Хорошо, излагайте одно, готовое, – Блеер успокаивающе провел рукой над столом, – и не переживайте вы так. Не съем я вас. Георгий… хм… не поймет.

Лапкина сверкнула легкой улыбкой, судорожно втянула воздух и продолжила уже вполне нормальным тоном:

– Предлагаем поискать среди тех подростков, кто выделяется нестандартными знаниями. В наших силах организовать такую проверку в области владения международной обстановкой. Будем искать тех, кто говорит на эти темы не так, как в наших газетах, но и не вторя радиоголосам. Иначе.

Капитан перевела дух, и Блеер воспользовался паузой, чтобы подбодрить ее:

– Та-ак, – протянул поощрительно, – продолжайте. Интересно.

– Для выявления таких подростков предлагаем организовать, пока в масштабах района, соревнования школьных команд политинформаторов. – Лапкина оторвала взгляд от рабочей тетради и пояснила, крутанув ладонью: – Назовем это все «политбоями». Кстати, инициатива может оказаться вполне уместной и сама по себе. В случае успеха можно будет в следующем году провести мероприятие в масштабе города.

– Хм… – Блеер задумчиво потер подбородок, размышляя. – Получите двадцать примерно одинаковых изложений газеты «Правда»…

– А мы заранее объявим, что при выступлении команд будет оцениваться в первую очередь способность выдвигать и отстаивать нестандартные тезисы, изворотливость в доказательной части, умение вводить в дискуссию малоизвестные, но существенные факты…

Лапкина освоилась в высоком кабинете и начала жестикулировать, глаза ее заблестели от возбуждения. Генерал даже подумал, что вполне понимает Минцева…

– Для начала надо будет как-то серьезно замотивировать директоров школ в победе. Не грамотой или благодарностью, а чем-то более существенным, материальным. Две-три семейные путевки на юг на школу победителя, к примеру. Директору, завучу, лучшему классному руководителю… Тогда нам ничего не надо будет делать для того, чтобы отобрать тех, кто подкован, ярок, нестандартен, – продолжала оперативница. – Школы, кровно заинтересованные в победе, сами сформируют команды из таких.

И она посмотрела на генерала, вопросительно изогнув правую бровь.

– Такое возможно, – подумав, подтвердил тот. – Обоснуем, выделят. Если меня убедите.

– Во-вторых, на самом мероприятии мы постараемся спровоцировать соревновательный азарт между участниками. Например, впереди съезд ВЛКСМ, и можно будет договориться, чтобы от района на него послали одного-двух наиболее отличившихся участников победившей команды. Объявим об этом прямо перед началом.

Светлана, опять повесила в воздухе знак вопроса и замолчала, переводя дыхание.

– Угу, – понимающе прищурился Блеер, – вот как… Надавить на командный дух, поманить знатным призом… Кстати, школьник – делегат съезда ВЛКСМ – это гарантированное поступление в любой вуз. Лихо. Ну, думаю, договориться о таком тоже в наших возможностях. При необходимости выйдем прямо на ЦК ВЛКСМ.

– Ну да… – мотнула Лапкина челкой, – в горячке состязаний как раз и может прорваться сверхинформированность. Обычные подростки будут оперировать привычным набором фактов, иметь достаточно стандартную позицию и обосновывать ее будут достаточно знакомо, пусть и с разной степенью убедительности. А вот фактическая осведомленность, выходящая за эти рамки… Нестандартная позиция, необычная, неходовая аргументация… Это будет четкий маркер: мальчик может быть нашим клиентом!

– Неплохо, – покивал генерал, – действительно неплохо. Убедили, пойдет. Всё на сейчас?

– Остальное пока еще формируется, – поерзала Лапкина на стуле. – Надо тщательно все продумать.

– Не затягивайте, – веско сказал Блеер. – Дело сами знаете на чьем контроле.

В этот момент тяжелая дверь приоткрылась, пропуская зама Блеера, полковника Попова, и, следом, малость растрепанного Минцева.

– Разрешите?

– Входите, раз, наконец, пришли… – неприветливо встретил их хозяин кабинета. – Почему опаздываете?

– Жизнь с самого утра полна неожиданностей, товарищ генерал! – бодро доложил Жора. Вечное выражение хитрована с одесского Привоза подчеркнула лукавая скобка губ.

Попов, тиская кожаную папку, взял извинительный тон:

– Колесо спустило, Владлен Николаевич…

– Ладно… – проворчал Блеер, быстро остывая от начальственной горячки. – Присаживайтесь. Мы тут с товарищем капитаном уже успели ее предложение обсудить. Георгий, вы в курсе. Я склонен поддержать. Светлана Витальевна, идите и немедленно кладите план на бумагу – цель, время, место, силы и средства, способы действий… Ну, не буду вас учить, сами должны уметь оформлять свой замысел. Посмотрим, что у вас с оперативным мышлением… Георгий – строго-настрого приказываю не помогать!

Лапкина вышла, с трудом, уже у самой двери расцепившись взглядами с Жорой.

– Георгий, – с неприкрытой иронией спросил генерал, – ты как, готов работать? Или еще повитаешь в облаках?

– Вы делаете мне больно, приземляя, товарищ генерал… – сокрушенно повесил голову Минцев.

– Работа у меня такая, время от времени делать кому-то больно, – усмехнулся хозяин кабинета. – Почти коллега со стоматологами. Ну да ладно… – он прихлопнул ладонями по столу, собирая внимание. – Я вчера нашел кое-что интересное – предполагаю, что по нашей теме.

Блеер прошелся по коллегам внимательным, серьезным взглядом. Хищный блеск, зажегшийся в их глазах, ему понравился. Он откинулся на спинку кресла и начал излагать:

– Мы запрашивали у «смежников» материалы по всяко необычному у молодежи. То ли они решили нас утопить в бумагах, то ли им с верха – самого верха, – Владлен Николаевич многозначительно кивнул на потолок, – дали самое строгое указание нам всемерно способствовать, но они вчера доставили мне стопку бумаг натурально с кирпич толщиной. Я прочел все, надо же знать, чем город дышит. Мдя… – карандаш, что он задумчиво покручивал в руках, описал кончиком странную, но выразительную фигуру. – Как в дерьме искупался, честно слово. И вот что молодым не живется?! Ведь всё, всё у них есть, нам такое и не снилось… С жиру бесятся. Подрастут – хлебнем с ними еще… – и генерал недовольно дернул щекой.

– Чистить надо, – лениво бросил Попов. Тема была заезжена ими промеж себя до крайности. – Торговцев, номенклатуру… Смежников. Рыбка с головы, а яблочко от яблоньки…

Блеер разочарованно цыкнул.

– Щепки полетят. И много. Да и, умники говорят, систему менять надо.

– Не наш вопрос, – всё так же лениво отбил Попов. – Скажут – поменяем. А пока – чистить надо.

– Ладно, – генеральская ладонь повелительно придавила столешницу, – побрюзжали и хватит… Так вот, в этой горе мусора я нашел, похоже, кончик от нашей темы. Действует у нас в городе такая хитровыкрученная банда, называющая себя «Хунта»: жиды, что грабят уезжающих жидов. Не без наводчиков среди самих жидов, конечно. Тонкость в том, что в награбленном честно заработанного нет, поэтому и заявлений от потерпевших не поступает. Кстати, и крови там тоже нет, без насилия работают, правильные воры. Потому, раз потерпевших не видно, угро банду активно не разрабатывает, а так… Слухи от агентуры о них, что в воровской среде ходят, коллекционируют, – Блеер поморщился.

Отношения у Комитета с милицией в городе были напряженными, транслировалась московская грызня руководства.

– Есть у нас в городе такой вор-щипач, уважаемый среди блатных – Берла. Как многие из них – пьет, сидит на марафете. Вроде бы дружен с главарем «Хунты». Так вот, – генерал воздел указательный палец, обозначив наступление ключевого момента, – от него интересный слушок и прошел: банду обнес какой-то подросток, обнес лихо и умело. Стянул валюту и бриллианты из тайника, о котором знали всего два человека. Причем не взломал схрон, а вскрыл, использовав секретный встроенный механизм. Пришел, открыл, забрал! Там в банде на этой почве сейчас серьезные разборки, кто из двух знавших виноват, кто сговорился обнести тайник – вот и выплеснулось наружу, да так, что до нас протекло. Однако… Однако мы знаем, что здесь может быть и иное объяснение.

– Как интересно… – многозначительно протянул Минцев, в глазах его вдруг проявилась прицельная цепкость.

– Да уж… – хмыкнул Блеер, изгибая краешек губ. – Мы не знаем точно, приложил ли руки объект нашего интереса к этой… «экспроприации экспроприаторов», но если да, то дерзости ему не занимать.

– Вопрос: а зачем ему валюта? – поинтересовался Попов.

– Ну вот да, – кивнул генерал. – Это один из возникших в связи с этим вопросов. Но это если точно знать, что действовал наш Объект. Так-то для него это глупостью было бы, начать валюту тут тратить… Сильно бы нам облегчил работу.

– Пути объекта неисповедимы, – Жора был необычно серьезен. – Но тут вырисовывается и другая версия… – подполковник выразительно глянул на генерала, и тот согласно опустил веки.

– Юрий Иванович, – Блеер принялся озадачивать своего зама, – займитесь этой «Хунтой». Кто-то у них видел подростка – с чего бы они иначе о нем говорили? Забирайте дело у смежников, разрабатывайте преступную группу и задерживайте, не затягивая. И выжимайте, выжимайте, – генеральский палец с силой постучал о край стола, – выжимайте всю информацию по инциденту с тайником! Вряд ли они будут тут выгораживать… – он на секунду задумался. – Так же дайте установку подконтрольным валютчикам, морякам, дальнобойщикам из «Совтрансавто»… Короче, всем, кто халтурит на привозе импорта – строго обязательно сообщать о любых подростках, если те придут к ним с суммой… Ну, скажем, больше тридцати долларов. И не тяните. Дело на контроле, выше некуда.

– Принял, товарищ генерал, – энергично кивнул зам, вставая. – Разрешите идти?

– Ступайте, Юрий Иванович. Держите меня в курсе.

– Есть! – четко ответил Попов, покидая кабинет.

Блеер по-медвежьи развернулся, и вопросительно глянул на Минцева.

– Я тут подумал… – протянул Жора, водя ладонью по темно-зеленому сукну. – Если мы имеем дело с настоящим предиктором, а в этом уже почти и нет сомнений, то, возможно, наш объект знает, кто и где прячет клады. А это же подросток! И какой мальчишка не мечтает найти сокровища! «Кортик» прочел – и пожалуйте! К чему это все? – подполковник навалился на стол, и проговорил раздельно: – Во-первых, я не особо верю, что «Сенатор» планирует эксфильтрацию. Валюта – это всего лишь добыча! А, во-вторых, клады могут быть и старыми. Надо среди нумизматов и антикваров тоже пошукать, подростки с настоящими ценностями там редкость, должны запомниться, если были.

– Хех! – осклабился генерал. – А соображаешь! Я бы тебя к себе взял, пожалуй… Хорошо, – он резко посерьезнел и что-то записал в блокноте, – я Юру сегодня доозадачу, пройдут по точкам, их не много.

Минцев довольно потянулся, словно объевшийся сливок кот:

– А я ведь тоже кое-какую информацию по теме принес.

– Ну-ка, ну-ка… – заинтересованно подался навстречу Блеер, – давай, выкладывай.

– Одиннадцатого марта израильтяне предотвратили захват заложников палестинцами – об этом даже в газетах писали, – Жора пренебрежительно фыркнул. – Да только ничего бы у товарищей иудеев не вышло, если бы не сигнал из Ленинграда! Да-да-да! Информацию о предстоящем десанте «палесов» передал в службу Шин-Бет коренной ленинградец, эмигрант, только ступивший на землю Израиля… За неделю до теракта! Ой-вей, ви спрашиваете, за что он столько знает, если выпустили? – и Жора резко посерьезнел. – А его прямо вечером перед отъездом предупредил некий подросток или юноша! Причем наш еврей сам его не видел, лишь слышал – тот, инструктируя, стоял на лестничный пролет выше.

– Ага… – генерал попробовал было карандаш на излом, но вовремя опомнился и даже отложил его вбок.

– Семью эмигранта с целью облегчить контроль со стороны Шин-Бет сразу поместили в изолированный малолюдный кибуц, – размеренно продолжил свой доклад Минцев, – создали спецгруппу, активно собирают информацию. Нет ни посольства, ни консульства, но есть алия и большое количество добровольцев-сайаним из числа желающих уехать. Их и озадачили сбором сведений о самом эмигранте и, особенно, о его жене Елене, о родственниках, друзьях и круге знакомых, добывают и копируют всю медицинскую документацию на супругу…

– Это-то зачем? – нахмурился Блеер.

– А я знал, что вы спросите! – Минцев бликанул улыбкой и тут же опять посерьезнел. – Эмигрант первым делом затребовал проверить левую грудь его супруги на онкологию. Проверили – рак в первой стадии… Как, оказывается, и сказал ему молодой голос! Дальше ее всю изучили, везде заглянули – больше нигде нет. Понимаете?! – Минцев пронзительно посмотрел в глаза генералу.

Блеер взволнованно встал, прошелся по кабинету взад-вперед, обхватив себя руками.

– Понимаю, – произнес глухо. Потом подумал и добавил: – Понимаю, что жадным он быть не должен. Добрый. И это хорошо… – последнее слово он протянул по слогам, с удовольствием.

Потом обернулся и строго взглянул на Минцева:

– Понимаете, Георгий, почему это хорошо?

– Подтверждается, что «советский»?

Блеер осуждающе дернул бровью, но счел возможным пояснить:

– Дополнительный крючок, Георгий. На доброту тоже можно ловить. Помните: «открытое лицо противника приятно для удара в челюсть»? Так и тут. Эх, вот не вовремя Витольда Яновича обратно в Москву отозвали… Вы же на доклад туда скоро полетите? – генерал опять качнул головой к потолку. – Изыщите обязательно возможность проконсультироваться, у него голова хорошо варит. Может быть подскажет что дельное, нам сейчас очень не помешает.

– Обязательно, – согласно кивнул Минцев. – Изыщу. И, Владлен Николаевич, кстати, к слову, про молодежь, раз вы заговорили о доброте… Не впадайте уж так в пессимизм. Знаете, Светка вот съездила со школьниками на поиски, вернулась и говорит, что хорошая у нас растет смена, светлая. В силу войдут, и кто шакалит – сами в бараний рог свернут. Главное – не состричь их, тех, кто выделяется… Ну, знаете, как это у нас бывает…

– Знаю, – генерал задумчиво почесал темя, – знаю, конечно. Только не мы обычно стрижем. Там всей стаей клюют. Нам и не достается уже почти ничего…

– Ну… – Жора развел руками, – иногда по тем клювам надо, значит, давать. Есть же им за что?

– За что – всегда есть… А уж им-то… Ладно, Георгий, я тебя понял. Иди, поработай, что ли. А я подумаю.

Суббота, 13 мая. Утро

Ленинград, улица 8-я Красноармейская

Середина мая лезла в окна класса шалыми ветерками, выманивала запахами молодой листвы. Даже кондовые отличники поглядывали на улицу с тоскливым нетерпением, а Пашка и вовсе извертелся, страдая от разлуки с окружающей средой.

Но все кончается, и Биссектриса виртуозно заверила раздачу заданий ровнехонько к звонку. Детей вынесло из класса как танкистов из люка горящего танка.

Дослушивая юный топот, я солидно покинул аудиторию, и меня тут же нагнал мягкий голосок Зиночки:

– Андрюша!

Кузя, выходившая следом за мной, передала взглядом сочувствие, а я кротко улыбнулся – и ей, и классной.

– Слушаю со всем почтением, Зинаида Эриковна.

Учительница отчетливо моргнула, как бы мельком прощая шалость. Ее добрые глаза за сильными линзами очков чудились несуразно огромными.

– Ага… Слушай, Андрюша… Сегодня Татьяна Анатольевна будет проводить инструктаж среди политинформаторов старших классов. На большой перемене…

– На большо-ой? – кисло затянул я. – А покушать когда?

– Андрюша, в райкоме комсомола готовят очень важное мероприятие, – зачастила Эриковна, словно извиняясь за нечуткость директрисы. – Что-то вроде смотра-конкурса. Или районного первенства… Я не совсем поняла. Какие-то… м-м… «Политбои». В понедельник, ровно в два, там соберутся политинформаторы восьмых-десятых классов со всего района. Посоревноваться, квалификацию повысить… И призы будут!

– Понятно… – вздохнулось мне. Химеричное сознание суетливо искало способ увильнуть от общественной нагрузки, и нашло. Я радостно выдал:

– А Никита болеет!

– Ничего, – утешила меня классная, – приведешь одного Сёму. Договорились?

– Да, Зинаида Эриковна, – капитулировал я. – Явимся без опозданий.

* * *

– …Вас в команде будет семь человек, капитаном назначается ученик десятого «Б» класса Руслан Валиев. Вы будете защищать честь нашей школы перед всем районом, помните об этом! – догуливал грозный глас Тыблока, а голодные политинформаторы тоскливо прислушивались к гомону за дверями кабинета. Свирепо оглядев старшеклассников, директриса буркнула: – Свободны!

Школьнички мигом оживились, боязливо двинулись к выходу – и юркнули на волю.

– А тебя, Соколов, я попрошу остаться!

«„Это конец“, – подумал Штирлиц».

Усмешливо слушая гулкий топот, Татьяна Анатольевна басисто заворковала:

– Андрей, ты, наверное, не знаешь еще, что Светлана Витальевна нас покинула? Так жаль, так жаль, такой работник сильный был… – театрально завздыхала она. – Пришла вместе с Мэри, а стоило той в Америку вернуться, сразу и ушла… Так ведь не просто ушла, а на повышение! И на какое! С должности завуча по внеклассной работе – и не в районо даже, а сразу в райком, да прямо в замы к дяде Томы Афанасьевой! Во, как люди растут! Зависть, исключительно белая зависть! – директриса щедро источала едкий сарказм. – Теперь будет руководить идеологической и воспитательной работой во всех учебных заведениях района. Кто бы меня так повысил… В районо все поражены – назначение мимо прошло, у них даже краем не поинтересовались! – и Тыблоко взяла доверительный тон: – Ты знаешь, я вот предположу, что и Вадим Николаич сильно удивился, вдруг обнаружив у себя нового зама. И ведь никакого блата! Чиста! Но кто-то же заметил ее, кто-то – очень сильный – продвинул… – она помолчала многозначительно, давая мне обдумать сказанное. – Да, ты, кстати, ее на предстоящем мероприятии встретишь. Она его и предложила провести, и организовала… Привет передавай. И думай, Андрей! Думай, что говоришь! Будь там собран и внимателен. Не все медали надо брать! Иди…

Я покинул кабинет директора минут за пять до звонка. Рваться в столовую – смысла никакого, да и аппетит куда-то пропал…

Зато мне было, о чем подумать. И, даже, не столько о предстоящих политбоях, сколько о Тыблоке.

Понедельник, 15 мая. День

Ленинград, проспект Огородникова

Райком комсомола делил дореволюционный двухэтажный особняк с райкомом партии. Понятно дело, чей вход был парадным, а кто пользовался дверью во двор, но на жизнелюбии кадровых комсомольцев это никак не отражалось – у них, как они считали, все было впереди, и парадная дверь тоже.

Обычно в коридорах райкома гулко подрагивала богобоязненная тишина, как в заброшенном храме, но сегодня старинные стены еле удерживали разноголосый гомон. Куда больше сотни старшеклассников внесли с собой бурлящую энергию школоты, и целая сборная ответственных работников тщилась направить ее в мирное русло.

Мелькнуло лисье личико Чернобурки. Углядев меня в заполошной толпе, она улыбнулась мимоходом.

– И ты здесь? Политинформатор, что ли?

– Так уж вышло, – повинился я.

Издав короткий смешок, товарищ Лапкина раскинула руки, загоняя комсомольцев в актовый зал:

– Проходим! Проходим, не стесняемся!

Я засеменил по следу Чернобурки. А тут и Резник нарисовался.

– Сёма!

– Привет! – хохотнул одноклассник. – Давно не виделись!

– Проходи, проходи, не стесняйся…

Я как чувствовал – первые ряды в обширном зале зияли пустотой. Детская привычка неистребима – отроки теснились подальше от строгих взрослых.

– Эй, сюда давайте! – крикнул, привставая, Руслан. – Наши все здесь… Дюх, а чё тебя Тыблоко прессовала?

– Вдохновляла на подвиг.

Команда родимой школы захихикала в полном составе – трое «политбойцов» из восьмых классов, двое выпускников и мы с Сёмой.

– Бли-ин… – пыхтел Резник. – Я же не готовился… Вот же ж…

– Истинный политинформатор, Сёма, должен быть всегда готов, – меня распирало от назидательного тона. – Разбуди его в три ночи, и он тебе в момент всё изложит про бельгийских колонизаторов, злобно гнетущих свободолюбивый народ Заира.

– Да иди ты… – благодушно фыркнул одноклассник.

А суета на невысокой сцене, скорее, даже подиуме, стихала – крепкие парни отволокли за кулисы громоздкую трибуну, растащили на столики президиум, замаскированный зеленой скатертью. И вот, профессионально улыбаясь, вышел ведущий – редактор зарубежного отдела «Ленинградской правды».

– Здравствуйте, ребята и девчата! – грянул он, придерживая микрофон в манере эстрадного певца, и заговорил обычным голосом, располагая к себе юную смену: – Потолкавшись в коридоре, я слышал много предположений о форме нашего мероприятия. Признаюсь, четкой дефиниции «Политбоев» нет и у меня. Лучше всего подходит нечто спортивное, вроде чемпионата по политической подготовке, – улыбнулся газетчик, сверкая золотой коронкой. – К-хм… Так, ну что ж… Здесь собрались пятнадцать команд политинформаторов от каждой из школ района. Наша игра будет состоять из двух… матчей или раундов, название пока не устоялось. В первом… м-м… раунде каждой из команд надо будет ответить на вопросы жюри устно, во втором – письменно. Победит та школа, чья команда наберет больше всего баллов, а наградой станет… – ведущий взял мхатовскую паузу, и провозгласил: – Групповой выезд в лагерь комсомольского актива «Зеркальный» в Выборгском районе! Там пройдет недельный сбор-тренинг лучших школьных команд политинформаторов города…

По рядам прошел оживленный ропот.

– Прошу внимания! – повысил голос редактор «Ленправды». – Победа в «Политбоях» будет присуждена не тем, кто бойчее цитирует классиков или передовицы наших газет, а тем, кто будет иметь собственное оригинальное, пусть даже – спорное мнение, и сможет его качественно отстаивать. Выиграет та школа, чьи политинформаторы проявят большую компетентность, глубже проанализируют события и проявят нестандартность мышления при выстраивании аргументации. Понятно, да? И последнее. Я не прошу тишины – это недостижимо, но требую: никаких подсказок! Итак, на сцену приглашаются политинформаторы от школы номер двести восемьдесят семь!

«Ребята и девчата», спотыкаясь на узких ступеньках, выбрались и замерли на всеобщее обозрение. Девчонка, в общем-то, присутствовала в единственном числе – в накрахмаленном фартучке поверх не обычной школьной формы, а темно-синего глухого платья, она задорно махала тугими косичками, взглядывая то на тощего одноклассника слева, то на упитанного дитятю справа.

Мне она понравилась позже – не внешне. Обычная восьмиклассница, свеженькая, как зеленое яблочко. Но как она отвечала на въедливые вопросы! Без звонкой пионерской экспрессии, вдумчиво – и твердо, порой даже жестко. Вот это и привлекало – искренняя, спокойная убежденность. Звали девушку, кажется, Мариной.

– На сцену выходит команда школы номер двести семьдесят шесть!

– Вопросы какие-то странные, а ответы еще страньше, – бурчал Резник. – Победа будет за нами!

– Аполитично рассуждаешь, клянусь, честное слово! – неуклюже пошутил я, копируя товарища Саахова.

Наши соперники бойко несли чушь, щеголяя словечками из мира политической моды, но жюри их особо не задерживало.

– Когда уже мы? – заныл Алик из восьмого «Б».

– На сцену приглашаются политинформаторы школы номер двести семьдесят два!

– Пошли! – суматошно вскочил Руслан.

Двое судей с микрофонами, широкими движениями откидывая длинные шнуры, приблизились к сцене, глядя снизу вверх. Одинаковые серые костюмы сидели на них идеально.

Сёму пытал коренастый брюнет с наметившейся плешью, очень спокойный и неулыбчивый.

– Почему возникла Республика Биафра, – спросил судия, – и почему она распалась?

Одноклассник похлопал короткими ресницами, чувствуя себя неуютно – будто к доске вызвали, а уроки не выучены.

– Африканский национализм… – уныло промямлил он, шаря глазами по стенам, будто ища на них шпаргалки. – Неудачный вооруженный переворот…

Судья молча поднес микрофон мне.

– Биафра занимала юго-восточный угол Нигерии, бывшей британской колонии, а Нигерию можно назвать искусственным государством. Англичане создали его без учета этнических, религиозных, да и языковых границ. Просто взяли и… м-м… скомбинировали новый народ, назвав «нигерийцами» десятки миллионов людей, разобщенных на сотни кланов и племен, – осторожно отвечал я, слегка наклонясь. – Биафру, в основном населяло южное племя игбо… или ибо, и против их выделения моментально выступили северяне. Началась междоусобица, резня, погромы, а потом всё это безобразие переросло в гражданскую войну…

– Достаточно, – сказал брюнет, отнимая микрофон. – Спасибо.

– Ну, ты даешь! – восхитился Сёма. – А я-то! Ни «бэ», ни «мэ», ни «кукареку»!

Я лишь мученически улыбался – меня ощутимо потряхивало. Беспокойство бродило в душе, зудело без остановки. Изображать незнайку я не собирался, но и блистать искушённостью тоже не стоило. Вопрос: сошелся ли баланс?

Вроде изложил всё обтекаемо. Ни одной даты не упомянул, ни одной фамилии, даже экзотические названия городов, вроде Энугу, опустил…

Руслан бойко вещал, критикуя американскую агрессию во Вьетнаме, а судьи благожелательно кивали.

«Может, ложная тревога?» – мелькнуло у меня.

Тут ведущий громко пообещал объявить, как – предварительно – распределились места среди команд, и выманил юношество на бесплатный чай с печеньем.

– Вперед! – затеребил меня Резник.

– Да не хочу… – вяло отбрыкивался я.

– Ты что?! Не будь так страшно далек от народа! На халяву же!

Мужественно вытерпев веселую толкучку, мы отведали дармовой «Крокет», умяв пачку на двоих, и выдули по стакану чая. Я бы и второй одолел, но тут орава политинформаторов шатнулась к вывешенным спискам. Массовка бушевала:

– Вот куда ты прешь, а?

– Изыди!

– Да дайте глянуть хоть!

– Эй! Читай вслух!

– Школа номер двести семьдесят шесть – первое место!

– Двести восемьдесят седьмая! Второе!

Дослушав, я обмяк – наша команда вошла в первую пятерку.

* * *

Двумя часами позже я малость подустал, зато азарт в душе разжигался все пуще и пуще. За высокими арочными окнами по-прежнему звенело лето, цветя зеленью и лазурью, а в тесных стенах райкома шли ожесточенные «Политбои».

– Поздравляю, поздравляю! – пропел редактор из «Ленправды», обходя строй. – А теперь, чтобы уравнять шансы, письменное задание! Итак… Предлагаются три темы – команда выбирает одну. На формирование письменных тезисов дается час, а затем капитан или представитель команды будут отстаивать свою правоту перед жюри. Внимание! Темы будут такие… Первая: ваш прогноз арабо-израильского конфликта. Вторая: дайте оценку перспектив освободительных и антиимпериалистических движений в Африке. Где вы ожидаете наибольших успехов? И третья: к каким политическим и социальным последствиям приведет идущий в странах НАТО экономический кризис? Минуточку внимания! Ваши прогнозы могут быть сколь угодно фантастическими, главное – чтобы они имели убедительную, связную аргументацию! Разумеется, также будет учитываться полнота изложения, объем информации, точность формулировок, личный взгляд на события. Вот бумага, вот ручки…

– Африка! – с жаром выдохнул Руслан. – Кто за Африку?

Проголосовали единогласно.

– Так, а кому представлять команду? – голос Валиева звучал неуверенно.

– А кто у нас капитан? – подпустил ехидцы Димон из десятого «Б».

– Дюх, – жарко зашипел Резник, – а давай, тебя выдвинем?

Глухие тревоги, бродившие во мне, закружились в бешеном хороводе.

– Нет, Сём, давай, лучше ты, – серьезно сказал я, и быстро нашептал: – Случайно услышал в одном высо-оком кабинете, что победителю «Политбоев» светит мандат делегата съезда ВЛКСМ! Чуешь, что это значит?

– Чую, – нахмурился Сёма, и глянул искоса. – А сам тогда почему не рвешься?

– Да неудобно как-то, – скривился я. – Еще подумают, что это дядя Вадим мне организовал – за дружбу с племянницей! А оно мне надо?

Сёма раздумывал секунды две – и затряс вытянутой рукой:

– Пацаны! А давайте, я буду!

– Ага! – фыркнул Алик. – Я слышал, как ты бойко про Биафру чесал!

– Да это меня на сцене зажало, а сейчас всё – освоился!

– Кто за Сёму? – взбодрился капитан.

Я мигом поднял руку.

– Один, два, три… – заоглядывался Руслан, подсчитывая голоса. – Четыре, пять… Шесть… Шесть человек – «за»!

Мое внимание рассеялось, я малость разомлел, снисходительно созерцая потуги зажатых школьников и единственной школьницы с трагически прикушенной губой, как вдруг перехватил внимательный, цепкий взгляд Чернобурки. Подщипанная бровь изогнулась в дугу…

Я похолодел. До меня лишь сейчас стало доходить, что затеянные игрища не так просты, как их малевали. Выявление лучших политинформаторов? Безусловно. Обмен опытом? Бесспорно. И лакомый мандат делегата съезда – якобы в награду победителю… Не устоишь! А судьи кто?

Не пущена ли в ход давняя, отработанная технология КГБ – фильтровать и сортировать?

Первый раунд, второй раунд… У сит, что тщательно просеивают учеников, ячейки всё меньше… Застрянет сверхкомпетентный.

Тот, кто упомянет факты, которых не найти в открытом доступе, или «глубже проанализирует» – на уровне взрослого спеца. Ляпнет сдуру – и попадется.

«Цап-царап!» – довольно мурлыкнет Чернобурка…

Или у меня весеннее обострение паранойи? Может, и так, но все же лучше насторожиться, напрячься. А то релакс у него, видите ли! Следи за языком, балбес, будь начеку, как нелегал в тылу врага! Даром, что ли, Тыблоко намекала? Явно что-то учуяла! Не операция ли Комитета эти чертовы «Политбои»?

Рыжую Мэри мы всем классом проводили, когда еще, и кем теперь заняться товарищу Лапкиной? Ну, скажем, политинформаторами…

А ячеечки в ситах всё уже, круг подозреваемых сжимается всё туже… В рифму. В цель.

Я замер, углядев Чернобурку в профиль. Склонясь к одному из судей, благообразному дядечке, она что-то выговаривала ему с властным превосходством, а тот лишь угодливо кивал…

Меня затошнило от страха.

Сердце бухало, и пальцы мои дрожали – они будто перебирали логичный расклад, как бусины четок.

«Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу… – метались мысли вспугнутыми мухами. – Попался, лох чилийский…»

– Дюха! – решительная длань Руслана перебила мои вибрации. – Держи листок! Я взял ЮАР, Намибию возьмешь?

Я тупо кивнул, и облизал пересохшие губы.

Писанина напомнила мне работу минера, осторожного и рассудительного, склонившегося над взрывным устройством. Вот и думай над каждым словом, мусоль его перед тем, как класть в строку. Добавишь лишку – и рванет…

– Сколько там? – пробубнил Славик из восьмого «А».

Колян, представлявший «бэшек», глянул на часы.

– Двадцать три минуты еще.

– Если нас обойдут, – шипел Сема свирепым шепотом, – мы им устроим!

Сил у меня хватило лишь на блеклую улыбку.

Намибия… СВАПО… Апартеид… Берег Скелетов… Алмазы…

«Пиастры! Пиастры! Пиастры – орал попугай Джона Сильвера…»

– На сцену приглашается команда школы двести семьдесят два!

– Пошли! – засуетился Руслан, и мы гуськом поднялись на подиум, где и скучились, словно прячась за спину капитана.

Коротко выдохнув, Валиев начал подрагивавшим голосом:

– В прошлом, не столь уж давнем, практически вся Африка была поделена на колонии – британские, французские, португальские… Затем появились бельгийские колонизаторы, германские, итальянские… И лишь во второй половине двадцатого века в силу вошли освободительные, антиимпериалистические движения…

Четко по сценарию, капитан уступил место спикеру, и Сёма, звенящим от волнения голосом, повел свою партию.

Я скромно переминался «в третьем ряду», прячась за тощими шеями товарищей, поглядывая из-за их узковатых плеч. Мое зыбкое нервическое спокойствие отзывалось дрожью в коленках и приливами слабости, хотя сердце тарахтело, как движок трактора «Беларусь».

Если за «Политбоями» действительно маячит «Большой дом», то все свои следы я как бы стер. Единственное, что могло меня выдать – это желтоватый листок бумаги, исписанный моей рукой. Но я и тут подстраховался, пользуясь не тем выработанным женским почерком, которым строчил «Квинт Лициний Спектатор», а моим обычным, довольно-таки корявым…

А Сёма-то, Сёма! Какой талант пропадает!

Резник не зачитывал тезисы, не декламировал даже, а исполнял, то притормаживая речь в раздумье, то восклицая в бурной экспрессии. Впрочем, жюри не аплодировало его выступлению, а принялось бомбить наши позиции каверзными вопросами.

«Насколько неблагоприятные условия Сахеля коррелируют с подъемом национально-освободительного движения берберов и туарегов?»

«Покажите на примерах, как англо-французская демаркация границ африканских государств влияет на рост трайбализма?»

Бедный Сёма живо вспотел, а мы всей командой устраивали мозговые штурмы, чтобы взъерошенный спикер выразил коллективный ответ.

Отстрелялись…

– Внимание!

Я даже не вздрогнул, с готовностью впадая в спасительное отупение.

– Внимание! – повторил ведущий, неторопливо поднимаясь на сцену. – По правилам «Политбоев», победа присуждается лишь одной команде, больше всех набравшей баллов. Однако, посовещавшись, жюри выявило двух победителей…

По притихшему залу волной разнесся оживленный ропот.

– На сцену приглашаются капитаны победивших команд! – газетчик выдержал паузу, чтобы грянуть: – Виталий Брюквин, школа номер двести семьдесят шесть!

Болельщики издали хоровой вопль.

– Марина Пухначева, школа номер двести восемьдесят семь!

Основательный, насмешливый, рассудительный Резник скакал и орал, как первоклашка. Он хватался за голову, словно нападающий, забивший гол в свои ворота…

Всё смешалось в актовом зале райкома ВЛКСМ.

– Сёма, успокойся, – вытолкнул я.

– Да несправедливо же! – бушевал одноклассник. – На мыло их всех! Да вообще!

Я устало выгреб с места отяжелевшее тулово – мутило не понарошку.

«Слился-таки… – тяжко ворочались мысли. – Вышмыгнул в последний момент… Повезло. Вон, Колобок и от бабушки ушел, и от дедушки смылся, а хитрая лиса – ам! – и съела хвастливого пухляша… Выходит, мне есть, чем гордиться! Я оказался умнее сдобного теста – улизнул от Чернобурки…»

Прицельный взгляд «заместителя третьего секретаря райкома по воспитательной и идеологической работе» чиркнул по моим глазам, и я понурился, изображая сосуд мировой скорби.

– Что, Андрей, обидно?

Бодрый настрой в голосе Лапкиной звучал фальшиво.

– А-а! – отмахнулся я, раздраженно кривясь. – Продули, как последние! Да еще девчонке!

Чернобурка хихикнула.

– Ну, там и парень выиграл!

– Да ну их всех, – буркнул я сумрачно.

– Не переживай, Андрей, – в воркующем голосе пробивались покровительственные нотки, – будет и на вашей улице праздник!

– Когда перевернется «КамАЗ» с печеньем? – горько улыбнулся я, и вздохнул. – Спасибо, Светлана Витальевна… Пойду.

«И покатился Колобок дальше…»

Тот же день, позже

Ленинград, улица Фрунзе

Грамоту я сунул в портфель, чтобы не помялась, и неторопливо шагал к «моим» девчонкам. Нутро все еще подрагивало, но меня постепенно отпускало.

С чего я взял, будто впереди чуть ли не два года вольной жизни? КГБ вдумчиво прочесывает Ленинград в поисках неуловимой птички-говоруна, распевшейся о будущем. А если бы сегодняшняя операция удалась? Нет, конечно же, я не ощутил бы холодное касание наручников. Вообще ничего не заметил бы, кроме, может, торжествующего оскала Чернобурки – товарищ Лапкина плоховато справляется с эмоциями.

Андрей Соколов просто угодил бы в незримое, но плотное кольцо наблюдения. Усиленного. Вероятно, круглосуточного. «Мышка-наружка» сковала бы меня, провоцируя на очередной прокол. И тогда… М-да.

Кто-то в Большом доме внесет «А. Соколова, ученика 9-го „А“ класса средней школы № 272» в список подозреваемых. Впишет красивым, таким, разборчивым почерком…

Я замер на углу сквера, ухватив за хвостик юркую мыслишку.

«Милый, наивный Дюша, – подумал я, ласково зверея, – ты ошибся! Комитет не устраивает чёс по всему городу, его бравые опера шарят исключительно по Ленинскому району. Весь охват „Политбоев“ – пятнадцать школ! От Лермонтовского до Обводного!»

Спокойствие, только спокойствие… Я отмер и задышал. Прежде чем пугаться, надо вызнать кой-какие циферки. Действительно ли райком проявил инициативу, устроив ристалище политинформаторов? Даже если допустить, что в Большом доме резко сузили район поисков, и «Политбои» на самом деле прикрытие оперативной проверки или перепроверки, не станут же чекисты выдавать себя, упираясь лишь в один район города?

«А почему бы и нет? – насупился я. – Ах, Дюха, Дюха… Ты, конечно, птица большого полета, но с какого перепугу Комитет станет распылять силы, устраивая „Политбои“ по всему Питеру? Ради твоего душевного спокойствия? Птичку им станет жалко? Да наоборот! Пускай занервничает „жирный пи́нгвин“, забегает, засуетится! Быстрее в силки угодит…»

Обессиленно вздохнув, поплелся к знакомому дому. Плелся, и думал, что не зря таскаюсь к девчонкам – с ними я отдыхаю. Сбрасываю напряг и заряжаюсь энергией. Там хорошо, там тепло… Да и накормят!

Палец знакомо вдавил кнопку звонка. Треньканье электронного колокольчика не разобрал, а вот торопливые шаги услышал.

– Кто?

– Я, – мои губы разъехались в полуулыбке.

Дверь отворилась с величавым скрипом. С порога радостно лучилась Мелкая. В простеньком халатике и в тапках, она выглядела очень мило, по-домашнему.

– Привет, Дюш! – качнувшись в кратком раздумье, девушка отшагнула, пропуская меня.

– Привет… – отпасовал я, подумав скользом, что у нас с нею глубокая духовная близость… со взаимной неловкостью из-за того, что глубина – непривычна.

– Представляешь, – с воодушевлением объявила фройляйн Гессау-Эберлейн, подлащиваясь, – уже успела соскучиться!

Я с опасливым удовольствием огладил густые, упругие волосы. Девушка затихла, но тут же встрепенулась, распахивая глаза:

– Ой, ты же, наверное, голодный!

– Ну, если у тебя есть жареный слон, – шутка моя вышла натужной, – то я его съем!

– Слон в духовке не поместился! – захихикала Мелкая. – Но курочка туда влезла! Пошли, я буду тебя кормить…

Утроба моя привыкла уже к «курице тушеной, рубленной с овощами», но Тома смогла удивить – мне на тарелку легли маленькие отбивные, одуряюще пахнувшие чесноком и неведомыми травками. А рядом плюхнулась горка пюре – его так и тянуло окрестить «картофельным кремом».

Пока не умял половину, застольного разговора не вышло. Мелкая сидела напротив, подперев голову кулачком, и с умилением наблюдала за мной.

Неожиданно ее щеки протаяли румянцем, а палец завозил по скатерти.

– Дю-уш… – потянула она с запинкой: – Я тут узнавала… Меня на работу могут взять – уборщицей в ДК «Станкомаш». И там даже не надо, чтобы райисполком разрешил – четырнадцать-то мне есть, пятнадцать скоро! Четыре часа всего работать, а получу, как за полный день – рублей сорок или даже пятьдесят…

Сразу вспомнив Кузю со шваброй наперевес, я накрыл ладонью девичьи пальцы, и сказал бархатно:

– Успеешь еще наработаться… когда институт окончишь. А пока… – в моем голосе зазвучали просительные нотки. – Не надо, Том. Ну, правда, ты же и так вкалываешь!

Глаза напротив распахнулись.

– Я?!

– А кто? Вон, сколько вкуснятины наготовила! – вилкой я добрал остатки с тарелки, и смущенно хмыкнул, посматривая искоса: – Прямо, как фаворитка короля… Следишь, как его величество трапезничать изволит!

– Ага! – успокоено хихикнула Мелкая, но все же спросила: – Дюш, точно не надо? А то я могу!

– Точно! – твердо сказал я. – Моги учиться, учиться и учиться, как завещал великий Ленин! Как у тебя с йогой?

– Бакасану освоила! – похвасталась Тома. – Да-а!

– Молодчинка! – похвалил я свою «фаворитку».

– А шавасана не выходит, – вздохнула девушка. – Ну, никак! Вроде, всё просто, ложись и лежи, так ведь надо расслабиться. А полностью не получается! Только плечи отмякнут – ноги напрягаются. Не уследишь за этим вредным организмом!

– Не ругайся, – улыбнулся я, подтягивая кружку с компотом. – Хороший у тебя организм. Вон, как старается!

Мелкая воссияла…

* * *

Тишь да гладь… Солнце садилось, да только всё не пряталось за черневшие крыши. Краснеющая звезда будто цеплялась за трубы и антенны, стремясь задержаться еще на чуть-чуть, и тянулась любопытными лучами, роняя косой свет на лист ватмана.

Тамара, забравшись с ногами на стул, старательно выписывала кисточкой детали, по-детски забывая прятать кончик языка за напряженными губами. Веточка сирени в литровой банке – не самая простая натура, но у художницы получалось.

Глянцевые подмалевки листьев – самое элементарное. Положить аккуратные мазки, перенося на бумагу лепестки соцветия, труднее. Но самое сложное – отразить прозрачность стекла. Тронуть ватман округлыми линиями, поиграть синевато-зеленистыми оттенками, наложить блики…

– Не выходит, – огорченно вздохнула Мелкая, забавно прикусив уголок губы. – Вместо света – какое-то пятно размытое…

– Всё у тебя выходит, – оспорил я. – Художники годами учатся передавать светотени, а ты хочешь успеть за какие-то недели! Не спеши. – Зрение вобрало рисунок как бы вчуже. – Мне бы твое внимание к деталям… Я, вот так, как ты, не смогу. Никакого модернизма, никакого абстракционизма!

– Терпенье и труд! – тихонько засмеялась девушка. – Сам же говорил!

Я улыбнулся – легко, свободно, без лишних мыслей. Нам с Мелкой было хорошо вдвоем. Благостно.

Моя улыбка тут же трансформировалась в кривоватую усмешку.

«Ненадолго!»

Мне хотелось уберечь Томочку от опасных дел, но одна идейка с весны крутилась в голове – привлечь девушку, избежав всякого риска для нее, чтобы обеспечить себе алиби. Сделать некий обманный финт, отводя внимание чекистов.

Вопросы накопились, и не от кого-нибудь, а от самого Устинова. Пора давать ответы. Да и ситуацию в Йемене надо осветить…

– Том… – голос подвел, прозвучав тонко, не по-мужски.

– А? – Мелкая повернула ко мне по-прежнему склоненную голову, и прядка легла на щеку.

– Тут такое дело… – я в затруднении потер подбородок. – Рассказать тебе всё не получится… Секретность, понимаешь? Но это всё очень важно… Я серьезно!

– Дюша, – обе маленькие девичьи ладошки легли на мое плечо, успокаивая и убеждая, – ты же знаешь, я верю тебе.

– Мне нужна твоя помощь.

– Я согласна! – Тома ответила с радостной готовностью.

– Смотри, – меня одолела торопливость, – в июне я уеду в Черноголовку, буду готовиться к олимпиаде. Но заранее напишу одно очень важное письмо – и ты его отправишь отсюда…

– Пока ты там, – понятливо закивала Мелкая, – чтобы на тебя не подумали.

– Ну, д-да… – вытолкнул я скованно, а девушка, стоя на коленках, заерзала.

– Ты, как моя мама, та тоже вечно переживала, – ласково заговорила она. – Не бойся! Мы же не делаем ничего плохого!

Наверное, стоило наговорить разных умильных глупостей – ты мне дорога… не хочу отягощать тебя злом… Но зачем?

Идиллию нарушил грубый щелчок двери.

– Софи явилась! – хихикнула Мелкая, глянув на тикающий будильник. – Восьмой час! Сейчас будет пыхтеть, как старушка, а потом спросит…

Послышалась возня, и донесся ясный голос:

– Тома, ты дома? О, кто к нам пожаловал…

Девушка выглянула в комнату, загодя расплываясь в улыбке:

– Привет, школьнички! Милуетесь?

– Нахалка, м-м? – глянул я на Тому.

– Да вообще! – фыркнула та, неодобрительно косясь на Софью, и спросила прохладным голосом: – Ужинать будешь?

– Сама, сама! – выставила руки «беспашпортная». – Меня уже нет!

Напевая, она скрылась на кухне, а я встал, борясь с желанием опустить ладони на худенькие плечи Мелкой и окунуть лицо в тяжелую волну темных волос.

– Твори!

– Ага…

Софи, бубня прежний мотивчик, накладывала себе в тарелку. Легкое платье цвета кофе с молоком очень ей шло, оттеняя приятные изгибы, и лишь разношенные тапки выбивались из стиля, умаляя стройность ног.

– Подогреть надо, – посоветовал я домовито, налюбовавшись открывавшимися видами.

– Да теплая еще, – махнула кистью девушка, не оборачиваясь. – Растишь человека будущего? – поинтересовалась она, как бы, между прочим, и тут же добавила ехидцы: – Или будущую жену?

Моя стойкость вынесла испытание – даже уши не зарделись.

– Настоящий человек должен быть всесторонне, гармонично развит, – изрек я назидательно, – и физически, и духовно. Как твои дела?

Софи переставила на стол полную тарелку, и выдохнула, словно не веря сама себе:

– Нормально! Паспорт получила… Только фотка мне не нравится, я на ней какая-то… стервозная какая-то!

– Умелец снимал! – мои губы расплылись в ухмылке. – Запечатлеть характер – это класс!

Из комнаты долетело хихиканье.

– Дохихикаетесь еще, – пригрозила гражданка СССР.

– Покажи.

Порывшись в сумочке, Софи отыскала новенькую красную паспортину. На фотокарточке «Ёлгина Софья Ивановна» выглядела немного капризной, немного жеманной, немного взбалмошной…

В общем, настоящей женщиной.

– Очень даже ничегё, – заценил я. – Студентка, комсомолка, спортсменка, и просто красавица! Кстати, о студентках…

– Подала заявление в ординатуру, – утвердительно кивнула Ёлгина, жеманно лопая пюре.

– Растешь!

– Ага! Всесторонне! И гармонично.

А меня резануло стыдливой жалостью. Мелкой-то хорошо, комфортно – её «усестрили». А каково Софи чувствовать себя содержанкой? Хотя… Если подумать, неплохая мотивация для учебы и повышения квалификации. Выучится – и освободится от моей опеки… Хм. Вот только я не ощущаю сильного желания выпускать птичку-синеглазку на волю…

– Устала? – мой голос подобрел и был полон участия.

– Ага… – вздохнула Софья, вилкой ковыряя остатки.

Она задумалась, а я следил, как мнутся девичьи губы, надувается щека и ловко мелькает острый розовый язычок.

– Хорошую характеристику с работы мне дали, и на учебу обещали отпустить, но только не летом. Сказали – отработай июль-август, и учись на здоровье!

– Так мы не поедем на море? – донесся огорченный голос Томы.

– Поедем! – резко сказал я, и сбавил тон: – Завтра же зайду в поликлинику, решим как-нибудь.

– Крученый, да? – глаза у Софи потемнели. – Решала… – она тут же дала заднюю, словно боясь наговорить лишнего, и заныла: – Ой, да я даже не знаю пока, что выбрать! На дерматолога идти? На окулиста? Или, все-таки, на терапевта?

– Хорошо быть дерматологом, – ухмыльнулся я. – Пациенты не умирают, по ночам не вызывают, серьезные больные лечатся долго и не выздоравливают…

– Ладно, решу… как-нибудь, – притворно вздохнув, девушка отодвинула тарелку и подтянула чашку с компотом.

Я навалился на стол.

– Ну, тогда… Как бы алаверды! Вышел на маклера, – меня потянуло убавить громкость. – Вроде, надежный. Недельки через две встречусь лично, пусть подыщет «маточную» квартиру…

– Какую-какую? – вытаращились синие глаза.

– Пропишут тебя где-нибудь в области, на жилплощади покладистой бабки, как «внучку», – улыбнулся я уголком рта. – Прописка, конечно, не бесплатная, да и хозяйке придется отсчитать… А потом эту «маточную» жилплощадь расширят волшебным образом по цепочке обменов, пока ты не въедешь в нормальную двушку.

Софи мелкими глоточками осушила чашку компота, и медленно отставила посуду.

– Бурати-ина… – молвила она, и вдруг удушливо покраснела, затеребила скатерть, опуская ресницы, и вытолкнула: – Андрей! Ты хоть представляешь, сколько это будет стоить?

– Представляю, – спокойно ответил я. – Двухкомнатная квартира в тридцать квадратов тянет… где-то на семь пятьсот. Еще пятьсот – маклеру. Ну, и за прописку – до тысячи.

– Девять тысяч рублей… – проговорила Ёлгина упадающим шепотом.

– Самое ценное в жизни не продается, и не покупается, – голос мой звучал по-прежнему спокойно, хотя, быть может, и с примесью патетики. – А вы мне обе дороги. Гораздо дороже квадратных метров.

Женские глаза многое могут выразить, идущее от души – влажным блеском, трепетом ресниц, темью зрачков. В зоркой синеве напротив я уловил и боязливую лукавинку недоверия, и благодарную поволоку.

Суетливо заправив за ухо выбившиеся пряди, Софи растерянно вымолвила:

– Спасибо… Большое…

– Большое пожалуйста! – улыбнулся я.

Среда, 17 мая. После полудня

Ленинград, Павловский парк

Рощи смыкались в зеленые дебри, и только накатанные аллеи удерживали восприятие – это не лес, граждане интуристы, а парк.

Вот асфальт кончился, и Синти зашагала по плотно утоптанной земле.

– Шибче, шибче… – подбадривал Фред, топорща прокуренные усы. – Не гони…

– То шибче, то не гони! – засопела Фолк.

– Не отрываемся от «наружки», ведем себя примерно… – наставительно нудил Вудрофф. – О, показались… Вперед.

Подустав от долгой ходьбы, Синти со злостью покосилась на Фреда. Тот ступал широко, с виду лениво, но неутомимо, поглядывая по сторонам и довольно жмурясь. Козел рыжий…

Отвлекшись, она споткнулась о замшелый камень.

– За ручку, может? – хихикнул Карл, шествовавший в арьергарде.

– Обойдусь как-нибудь.

«Козел старый!» – желчно подумала девушка, и зашагала энергичней.

– А куда мы хоть? – поинтересовалась она, расстегивая куртку – солнце припекало.

– Устроим пикничок на лоне! – хохотнул Фред.

– А я, может, не хочу! – взбрыкнула Фолк.

– А через «не хочу»! – язвительно ухмыльнулся шеф. – Ты на службе, детка, и это приказ.

– Да зачем? Что там делать, на природе?

– Как что? – комически изумился Вудрофф. – Чаи гонять, слушать, как птички чирикают, целоваться вволю…

– Со своей Мередит целуйся! – огрызнулась Синти.

Фред прыснул, и смолк минут на пять. «Тройка удалая» уже покинула широкие аллеи и проторенные дорожки, углубляясь в дальний уголок парка, порядком запущенный, оккупированный кустарником, и делая редкие остановки – просто так, разумеется, пейзажами полюбоваться.

Выбравшись на солнечный склон, Карл осмотрелся.

– Приятное местечко.

– Подходящее, – согласился шеф.

– Русские нас тут издали заметят, – пробурчала Фолк, вымотавшись.

– А мы и не прячемся, – безмятежно зажмурился Карл, освобождаясь от рюкзака. – Так было задумано…

– Кем? – задиристо отпасовала девушка.

– «Спящим» агентом, – в мягком голосе Вудроффа лязгнул металл, остужая тон до серьезного. – Мы «разбудили» его недели две назад. Он не молод – с семьдесят второго на пенсии, но активен и бодр. И очень опытен. Как-никак, бывший замначальника 2-го отдела Управления КГБ по Украине!

– Ого! – уважительно воскликнула Синти. – Ничего себе…

– А ты думала… – Фред встряхнул скатанный плед, и расстелил на травке. – Падай.

– М-м… – замычала девушка. Аккуратно присев, вытянула гудящие ноги. – Так он в этом… в Киеве или здесь уже?

– Снял квартиру в Ленинграде, – кивнул Карл, потроша рюкзак. – Инструкции ему передали, а встречаться будем в этом парке.

– А-а! Так мы приучаем «наружку» к нашим визитам? Мог бы сразу сказать! – фыркнула Синти, надуваясь. – А то – пикничок, пикничок!

– И еще какой! – Карл выставил термос и коробку с бутербродами. – Угощайся.

– Не хочу, – буркнула Фолк.

– Ну, тогда… – губы Вудроффа плотоядно выгнулись. – Следующий номер нашей программы!

Он ловко облапил надутого вице-консула, и крепко поцеловал – в нос било табаком и дешевым одеколоном, а усы нещадно кололись.

– Отстань! – девушка яростно оттолкнула приставалу. – Козел рыжий!

Фред не обиделся – захохотал, валясь на спину и раскидывая руки.

– Синти, золотце, ты неподражаема! – воскликнул он. – За это я тебя и люблю!

– Без взаимности! – отрезала Фолк, сердито поправляя растрепанные волосы.

– Да ладно… – длинно вздохнул Вудрофф, и закручинился. – Ты просто не представляешь, в каком я напряге, днем и ночью…

– Бедненький… – съязвила Синти.

– Да правда… – вяло вытолкнул Фред. – В Вашингтоне совсем с ума посходили с этим «Источником» – жмут, как орех пассатижами!

– Во-во… – поддакнул Карл, берясь за сэндвич.

– Колби всё по-своему норовит, – жалился Вудрофф, – чтобы мы вкрадчиво работали, «мягко-осторожно», исподтишка, а Збиг… – он поиграл желваками. – Этот чертов поляк прямо за горло хватает – «обостряйте-де оперативную работу!» До чего ж мне надоело играть слугу двух господ, если бы кто-нибудь только знал…

Фолк глянула на шефа с хмурой подозрительностью, и криво усмехнулась.

– А ты выбери среднее арифметическое, – присоветовала она. – Мягкое обострение!

Прикрыв веки, Фред забавно пошевелил усами.

– Ох, уж эта женская мудрость… – заворчал он. – В теории – умно, а на практике – не выполнимо.

– Ну, так прояви мужскую смекалку!

– Ладно… – упругим движением Вудрофф сел. – Ешь, давай. Зря я, что ли, сэндвичи сочинял? И чай стынет… Посидим полчасика – и обратно.

– Тридцать минут покоя… – кряхтя, Карл разлегся с краю подстилки. – Просьба не будить!

Синти представила себе электричку, Витебский вокзал – и достала здоровенный бутерброд из грубо порезанного батона, да с толстым ломтем ветчины. Лучше уж на лоне…

Глава 5

Вторник, 23 мая. День

Ленинград, набережная Фонтанки

Я шагал по Невскому в вялом темпе, самому себе напоминая подвсплывшую субмарину. Не ту, что нагло прет в надводном положении, разваливая тугие волны, а подлодку, едва выставившую рубку, словно плавник таящейся акулы.

Моя жизнь двоилась, запараллеленная в разных мирах – в обычном, таком простом и понятном, докучающем житейской маетой, и в скрытом, полном неясных угроз, да томительных тревог. На меня шла охота: могущественные спецслужбы азартно соревновались, шаря по городу частым бреднем, а я даже понять не мог, волен ли? Или пойман – и ведом?

Да еще эта «попаданческая» химеричность…

Вроде и сросся с телесной оболочкой юнца, уживаюсь с его хотениями, пряча взрослую суть, но и досадные прокольчики свербят. То взгляд выдаст, то язык обронит лишнее…

Иногда, в минуты слабости, вчуже слежу за метаниями Дюши Соколова – он мне представляется вспугнутым зайчиком-побегайчиком, что отчаянно вьет хаотичные петли, а красные флажки трепещут со всех сторон – обложили косого, загоняя в безвыходный круг, и спасенья нет…

Но случаются порой моменты торжества или нечаянной радости, и вот тогда я кажусь себе Человеком Всемогущим, познавшим вечность. Сижу, весь такой из себя просветленный, и наблюдаю за скучной суетой вокруг.

«Я от КГБ ушел, а от тебя, ЦРУ, и подавно уйду…»

Чокнуться можно, но спасала слитность натуры – будущее и прошлое уживались во мне, храня зыбкое равновесие. Да и юные позывы здорово отвлекали от тяжких дум и нудных истин, наполняя всего верой, надеждой и любовью, да без удержу, с горкой! А в голове так и вызванивает голоском ведущей из «Пионерской зорьки»: «Счастье для всех – и даром!»

Щурясь на солнце, я свернул к Фонтанке и неожиданно столкнулся с Рукшиным, сбившим мой философический настрой. Круглое лицо знатного учителя успело напитаться слабым золотистым загаром, но выражало не довольство летом, что катило на Ленинград, а детскую растерянность и обиду.

– Здравствуйте, Сергей Евгеньевич! – вступил я.

Математик глянул сквозь меня, не узнавая, затем его взгляд сфокусировался.

– А-а, Соколов… – протянул он как-то отрешенно. – Готовишься?

– Изо всех сил! – улыбнулся я, кивая на здание библиотеки ЛОМИ. – Вон, допустили… М-м… – во мне поборолись неловкость с настороженностью. – Что-то случилось?

– Да вот… – сморщился Рукшин и, с мучительным недоумением заблудившегося, оглянулся на воду, плещущую в гранитных берегах. – Ты же, вроде, учился с Валдисом? Он мне так сказал… Ну, когда мы олимпиадные задачи из Ташкента решали! Не поверил сначала, что ты победил, а потом даже загордился: «Да мы с ним в одном классе, да за одной партой…»

– А, ну да, восемь лет отсидели, – неловко пошутил я.

– Умер Валдис, – выдавил Сергей Евгеньевич.

– Умер? – губы вторили эхом, отсылая пугающий глагол, а внутри у меня захолонуло. – Как умер? – сорвался я в лепет. – Вы что? Да не должен он… Не мог! Я ж его… когда… да вот, где-то в марте видел! И всё!

Мой визави сокрушенно покивал, не шибко вдумываясь в услышанное.

– Под машину попал, – горестно забормотал он, разводя руками, будто винясь. – И насмерть. И… и всё!

Жалко сморщив лицо, «учитель гениев» похлопал меня по плечу, словно утешая, но мазал, шлепая по рукаву.

Не помню совершенно, заглядывал ли он потом в библиотеку, или его подхватила сутолока проспекта, а вот я побрел себе мимо. Какая уж тут «читалка»… Мне нужно было свыкнуться с жестоким оскалом реальности, унять разгулявшиеся нервы.

Я чуть не раскрылся перед Рукшиным, до того хотелось оправдаться. Нет, ну правда же! Валдис должен был вырасти, выучиться, выйти в профессора, пусть даже в Йеле! Вся разница между временем, памятным мне, и настоящим сходилась в единственной, ничтожной мелочи – мы с ним неожиданно пересеклись после восьмого класса. Один лишь раз встретились, перед самой олимпиадой, поболтали – и этого пустяка хватило, чтобы изменить судьбу Валдиса?! Выходит, хватило…

Я остановился у парапета, бездумно наблюдая за течением зеленых вод. Твердея внутри, как застывающий ледок, и плотно сжимая губы.

«Теперь я еще больше должен… – тяжело насела мысль. – Ничего, справлюсь. Должен справиться!»

Четверг, 25 мая. Утро

Ленинград, улица Маяковского

Богдан Щербина гладко застелил разложенный диван-кровать с клетчатой обивкой, истертой на углах, и недовольно повел носом, уловив волну нафталинного духа. Более старушечьего запаха и не найти, пожалуй.

– Вареники-лавреники… – забурчал он, напуская морщины на залысый лоб. – Свое надо иметь, Лексеич.

«Тильки грошей нема…»

Щербина кисло скосил рот.

«Будут! – цыкнул он протестующему нутру. – Всё уже… Мене, текел, фарес!»

Шаркая поношенными тапками, «разбуженный» агент обошел однокомнатные хоромы, вытягивая губы в смешной манере Муссолини. Ох, и жадна хозяйка… Восемьдесят в месяц! Плюс рубль за свет.

Зато «хата» в центре. И не коммуналка какая с общежитскими «удобствами» – даже печка есть, изразцами выложенная, и санузел свой, и телефон…

Будто почуяв, что новый хозяин думает о нем, старенький аппарат призывно зазвенел – негромко, робко даже, но Богдана Алексеевича тряхнуло крупной дрожью.

«Нервы ни к черту!» – скакнул в голове импульс раздражения.

– Алло? – выдавил Щербина.

– Алло! – отозвалась трубка приятным женским голосом, и затараторила: – Здравствуйте! Простите… А это не вы отдыхали прошлым летом в санатории «Вымпел»? Представляете, так торопилась, что уже сама не разберу, какие цифры номера записала!

Выслушав пароль, Богдан Алексеевич чуток расслабился и подобрел.

– Извините, не я, – отозвался он, благодушествуя. – Даже жалею, что не отдохнул!

С того конца провода донеслись частые гудки, и Щербина, довольно улыбаясь, сунул увесистую бакелитовую трубку на клацнувшие рычажки.

– «Вымпел» – это хорошо! – запел он, оживляясь. – Вареники-лавреники… Гулять, Лексеич, гулять!

Тот же день, позже

Колпино, Заводской проспект

Условное место «Вымпел» отыскалось у заброшки, что пустовала в районе с говорящим названием «Шанхай». Ничего особенного или броского, всего лишь бетонное основание ржавого, согнувшегося флагштока. Когда-то постамент выложили битым кафелем, да, видать, цемента пожалели.

Агент присел на уцелевшую лавочку, изрезанную амурными откровениями, и закурил. Табак он не любил, но человек, смолящий папиросу, меньше привлекает внимание. Да и тихо тут, спокойно… Чего б не подымить?

С неблизкой улочки донеслось фырчанье отходившего автобуса, и стихло. Подальности звенели мальчишечьи голоса – там шла «войнушка».

Затянувшись напоследок, Щербина глянул окрест прищуренными глазами. Словно прячась за сизым клубом дыма, он приподнял носком кеда серую, отслоившуюся корку, залепленную кафельными осколками, и живо вынул сверток, упакованный в хрустящий пакет.

«Ага…»

Нетерпеливо разорвав целлофан и старую газету, Борис Алексеевич довольно крякнул – две пачки! Зеленые трешки, синие пятерки… Восемьсот рублей!

Развернешься не особо, но на первое время, как говорят математики, необходимо и достаточно.

«Какие рестораны, о чем вы? – хмыкнул Щербина, отгоняя заюлившие мысли. – Исключительно деловые расходы…»

…Ровно через час он вывел из магазина «Спорттовары» сверкающий лаком и никелем велосипед «Турист» за сто четыре рубля. В стареньком спортивном костюме, в кедах «два мяча» и в выцветшей куртке, агент выглядел слегка неряшливо, по-босяцки, но велик сразу придал ему вид давнишнего любителя походов и песен у костра.

«А я еду, а я еду за туманом…» – напел про себя Богдан Алексеевич, и сцепил штанины прищепками.

Оседлав «железного коня», он неспешно закрутил педали.

Тот же день, позже

Ленинград, Павловский парк

По правде говоря, Щербина уже и забывать стал о вербовке, тем более что «спящий» ничем не рискует – он не шпионит, не связывается с иностранной разведкой, да и заграница ему не «помогает», что легко отследить. Он просто ждет.

А как вышел на пенсию Богдан Алексеевич, так и верить перестал, что ему из Лэнгли вообще когда-нибудь скомандуют подъем. И вдруг…

«Wake up, sleeping agent!»

Жизнь сразу насытилась явью, заиграла яркими, невиданными красками! Давно поблекшая, стершаяся цель снова развиднелась, соблазняя и маня.

«Марш вперед, труба зовет!» – дернул Щербина уголком рта, и наддал. Спицы засверкали на солнце, сливаясь в рябящие круги.

За полями и перелесками, поперек извива грунтовки, тянулась густая лесополоса, засаженная ольхой. Деревья принялись, разрослись, сливаясь тенями и сплетаясь ветвями.

«Подходяще, Лексеич!» – осмотрелся агент.

Незаметно не подкрадешься, всё видать. Если что, вон еще путь отхода – по краю поля, где дубки, и в чащу. Ищи его, свищи его…

Богдан Алексеевич горделиво усмехнулся. Опыт – это ладно, но тут ведь приятно иное – тело не сдает!

С годами начинаешь форсить тем, на что раньше и внимания-то не обращал. Пробежался до остановки, углядев подъезжающий автобус, и не запыхался? Ах, молодец какой! Уронил пятнадцать копеек, и легко подобрал монетку, без стариковского кряхтенья? Да ты и вовсе герой!

А нынче, вон, отмахал километров пять или шесть, и ничего – колесит, как в комсомольской юности. Сердце отстукивает ровно, звона в ушах не слыхать… Чем не супермен? Так, глядишь, и надежды новые зареют…

Улыбаясь, Щербина наддал, резвее вертя педали, и вкатился на окраину Павловского парка. По памяти сверяясь со схемой, он сворачивал с запущенных травянистых дорожек на прибранные аллеи, скрипя мелким гравием или шелестя по твердому.

Неподалеку от Долины прудов агент покинул седло. Зашагал неспешно, ведя велик за руль. Гуляющие граждане встречались все чаще, а оговоренное место все ближе… Во-он в той роще.

Стоило аллее опустеть, как Богдан Алексеевич скрылся в кустах, завилял между деревьев, угадывая старинную тропку. Она давным-давно заросла, уже и деревца потянулись к свету, а ветхая, стародавняя беседка совсем развалилась – дощатый пол сгнил, граненые столбы затрухлявели, и устали держать крышу. Изломившись, узорчатый шатер рухнул, распуская лепестки кровельного железа, и нынче они тихо ржавели.

Незаметно оглядевшись, Щербина проворно спрятал карту маршрута в кожаную сумочку с ключами, притороченную к раме, и осторожно уложил велосипед. Переднее колесо сунул под обломыш шатровой кровли, а заднее прикрыл остатками декоративной решетки из скрещенных реек.

– Вареники-лавреники… – бодро оглядев схрон, агент поспешил к вокзалу.

Шагая Славянской аллеей, он покривился – вот, обездолил себя на сто четыре рэ! А теперь еще один велик покупать! Надо будет в городе что-нибудь подходящее высмотреть, да побрутальнее, вроде старого доброго «Урала»…

Впереди замаячил милиционер в форме, но Щербина лишь беззвучно хлопнул ртом – страху нет.

Воскресенье, 28 мая. Утро

Ленинград, Измайловский проспект

Я с легчайшей улыбкой глядел за окно, внимая тишине квартиры. Выпадают иногда минуты покоя…

Взгляд вильнул выше крыш, окунаясь в сиятельную лазурь, и морщины капризного неудовольствия тронули лицо. Не люблю летнее небо, в жару оно будто выцветает, как линялая ткань. Да и не то время года…

Ленинграду больше всего «идет» осень, когда парки красятся во все оттенки рыжины, а ветер ворошит опавшие листья. Вот когда небеса наливаются пронзительной, яркой и глубокой синевой….

Я усмехнулся. Ты уж самому-то себе зубки не заговаривай. Марш за письмо! Время – идеальное. Родители укатили к друзьям на дачу, а запах шашлычков и звон гитары – это до позднего вечера…

Меня вдруг передернуло, словно промозглым сквозняком обдало, тошным могильным холодом – даже сырой землей запахло.

Я вспомнил Валдиса.

Мы и не дружили почти. Кончились уроки – разошлись. Да что там… Бывало, терпеть его не мог! За хамоватые шуточки, подначки, небрежную силищу…

Только вот он я – живой. А Валдис… Скоропостижно.

Мудрить на тему воздействия смысла нет, да и градус эмоций не понизишь. Хорошо верующим… Вот у кого – никаких проблем!

Бог дал – бог взял, царствие ему небесное. Перекрестился, и пошел – дальше жить. А мне каково?

Ничего же не делал, вообще ничего! Встретились случайно, поболтали и разошлись, как в школе. А мировая линия Валдиса чуть-чуть вильнула, отходя от предначертанного… И оборвалась.

Мои губы дрогнули, складываясь в кривоватую усмешку. Траектория судьбы… А если подумать?

Глаза отлипли от заоконного пространства, скользнули по ковру, по книжным полкам…

«А ведь в базовом временном потоке он жив-здоров, – трезво скользнуло в сознании. – Там всё по-старому, ничего не поменялось – и Альдо Моро убит, и Чикатило обхаживает новую жертву, и афганская война вот-вот затлеет… Разве не так? И еще не ясно, какая действительность реальнее – та, откуда пришел я, или эта, из которой ушел Валдис…»

Вздохнув, я сел за стол, понукая себя. Раскрыл тетрадку… Блеклые фиолетовые клеточки запирали чистый лист, пустой и ждущий.

– Вперед, и с песней…

«Уважаемый Дмитрий Федорович! – вывел я первую строчку, и зачеркал скорописью: – Отвечая на ваш вопрос, отмечу прежде всего, что развитие наших отношений со странами СЭВ и с дружественными государствами „третьего мира“ будет невозможным в рамках оборонительной доктрины – и в границах Советского Союза.

Как покажет будущее, курс товарища Горшкова на выход ВМФ СССР в дальнюю океанскую зону для проецирования силы, разумен и весьма успешен. Иначе об активной внешней политике придется забыть.

Без флота мы не сможем ничего – ни защитить наших друзей и собственные интересы в Азии, Африке, Латинской Америке, ни предотвратить возможные региональные конфликты – уже самим своим присутствием (fleet in being).

Крейсера типа „Атлант“ и „Орлан“ составят мощное ядро ВМФ, но его слабая сторона – отсутствие полноценных авианосцев. Построенные и строящиеся ТАВКР „Минск“, „Киев“ и „Новороссийск“ хороши, как боевые корабли, однако размещенные на них штурмовики „Як-38“ не способны тягаться с американскими палубными истребителями и противостоять им. Принятие на вооружение СВВП „Як-141“ решило бы эту проблему положительно (сверхзвук и большая дальность).

Еще перспективней ТАВКР „Тбилиси“ и „Рига“, рассчитанные на 50 самолетов и вертолетов каждый, но полноценным авианосцем станет лишь АТАВКР „Ульяновск“. Вопрос: стоит ли тратить силы и средства на постройку „переходных“ к нему кораблей типа „Тбилиси“?

Безусловно, флоту, ходящему за море, потребуются и заморские базы. Тартусса, Камрань, Сантьяго-де-Куба станут первыми, но, надеюсь, не последними ПМТО. Поддержка Эфиопии и мирное разрешение конфликта с Эритреей может обеспечить нашу 8-ю оперативную эскадру базой на островах Дахлак, а помощь Йемену – базой на Сокотре…»

Строчил я долго, до самого обеда. Мягко подвел маршала к мысли о сокращениях в самой большой армии мира. Мол, куда столько-то? Вместо того чтобы танки тысячами клепать, лучше-де гиперзвуком заняться, беспилотниками всякими, сетецентрическими чудесами и стелс-технологиями.

Разумеется, курс на деконфликтацию с Западом вовсе не подразумевает кротость и братание с НАТО. «Кто ударит нас по щеке, тому мы голову оторвем!» – умные вещи говорил порой Никита Сергеевич…

…Вдумчиво пообедав – мама сварила из-зумительный «зеленый» борщ из щавеля и крапивы – я продолжил исписывать тетрадь.

Порадовал товарища Андропова вестью об отличном урожае-78 и обвальных недородах в следующие три года, заодно плюсуя цифирь по летней погоде в региональном разрезе. Сообщил о великом голоде в Эфиопии, советуя не душить тамошних фермеров и потихоньку запасать продовольствие. Дал раскладку по коррупции в МИДе, оставив напоследок вопрос о грядущей хаосизации в обоих Йеменах, Северном и Южном.

Древнейшая ведь земля, добиблейская и допотопная! Тысячелетия прошелестели над ней, как редкие тучи над пустыней, что уносятся за мутные горизонты, не проливаясь живительным дождем. Там царица Хатшепсут искала благовонный Пунт, а Соломон домогался царицы Саввской. Где-то рушились империи, из тьмы катакомб прорастала новая вера – и всё мимо, мимо…

Победно носился пророк, вздымая зеленое знамя – туземцы послушно славили Аллаха, а тайком молились богу Луны. Такими и выросли – бедными, но храбрыми, единственными стоящими воинами в арабских пределах…

Размяв пальцы, потерев натруженные подушечки большого и указательного, я взялся за ручку:

«В ноябре прошлого года был убит глава ЙАР (Северный Йемен) Ибрагим Мохаммед аль-Хамди. Организовали покушение вице-президент и начальник Генштаба Ахмад Хуссейн аль-Гашими, премьер Абдул-Азиз Абдул Гани, член правящего Совета военного командования Абдель Алим и подполковник Али Абдалла Салех, имевший в подчинении танковую бригаду и десантников.

Перечисленные работали вместе с саудовской разведкой, которая помогла убить Аль-Хамди и его брата Абдаллу, командира спецназа (непосредственные исполнители – просаудовское племя Аль-Ахмар).

Мотив элементарен: Эр-Рияд „не одобрил“ желание Аль-Хамди объединиться с просоветским Южным Йеменом, и подсадил на его место Аль-Гашими.

24 июня убьют самого Аль-Гашими – во время приема личного посланника президента НДРЙ (Южного Йемена) Салема Рубейя Али, взорвется бомба с часовым механизмом, которую начальники посла спрячут в его атташе-кейсе.

Но долго торжествовать Салему (кстати, усиленно заигрывающему с Пекином), не придется – три дня спустя его свергнет и расстреляет команда Абдель Фаттаха Исмаила. Особо замечу – Абдель Фаттах Исмаил прочно ориентирован на Москву.

А вот на место Аль-Гашими придет Али Абдалла Салех. Этот человек с незаконченным средним присвоит себе звание фельдмаршала, и на долгие годы погрузит оба Йемена в нищету и междоусобицы, разделяя и властвуя…»

Я призадумался, стоит ли советовать нашей разведке «раскрыть заговор против Аль-Гашими», и пожал плечами.

Sapienti sat.

Вторник, 30 мая. День

Ленинград, Павловский парк

Карл и Синти сходу растворились в человечьем приливе – электричка вынесла на перрон шумливую волну ленинградцев, жаждавших слиться с природой. Рассеянно вслушиваясь в гулкие жестяные голоса динамиков, оставляя за плечами восходящий вой пригородного поезда, Карл не спеша зашагал к парку.

Девушка то и дело забегала вперед и поджидала его, нетерпеливо постукивая носком кроссовки, но спутник лишь добродушно улыбался, хотя и не без ехидцы.

Подходы выверены до минуты, торопиться незачем. Толпа народу рассеялась по аллеям, взыскуя пасторали, а Карл наметил усмешку – в одиночестве они с Синти точно не останутся! Парни из 7-го управления пасли их трудолюбиво и незримо, как духи.

Он даже испытывал к ним уважение – не за изощренное мастерство «наружки», а за верность. Не всякий чекист устоит перед манящим хрустом доллара, но вот из «семерки» не предал никто.

Поправив рюкзачок, Карл вышел к прудам.

– Покормим уточек?

– Да ну их… – сморщила носик Фолк. – Жадные, жирные – и воняют!

Хохотнув, оперативник покрошил кусок черствой сдобы, и птицы сплылись, возбужденно крякая.

– Кушать подано, пташки! – заворковал он. – О, как хапают… Синти, ты все помнишь?

– Наизусть.

– Ну, тогда… Начали.

Карл потоптался, считая до десяти, кинул объедок булки водоплавающим, и зашагал к схрону. Фолк шла рядом, изображая не то подругу, не то взрослую дочь.

Впрочем, парни из «наружки» давно срисовали парочку. Их вокруг десятка полтора, если не больше. Разбившись на двойки, наблюдают сзади, крадутся параллельно, лидируют впереди – привычная, будничная работа. Скучноватый долг.

Заметить пригляд можно, но вот как разобрать, кого ты видишь – следящих за тобой или простых гуляющих?

Вон тот бодрый старичок с палочкой у пруда, под ручку с молодой женщиной – он кто? Ленинградец, выбравшийся на природу? Или оперативник КГБ? А вон девушка с букетом – она то подтрунивает над студентом-очкариком, что вышагивает рядом, то нюхает цветы, опуская лицо… Или докладывает руководителю в замаскированный микрофон?

Впрочем, «топтуны» спокойны – «шпиёны» взяты в «коробочку», в отрыв не уйдут!

«А мы попробуем!» – возбужденно улыбнулся Карл.

Аллея сквозила безлюдностью, и русским операм пришлось отпустить наблюдаемых на пару сотен метров вперед.

– Пора!

Синти демонстративно удалилась «в кустики», что разрослись слева, а ее попутчик, сложив руки за спиной, неторопливо прохаживался, дожидаясь, когда же девушка «попудрит носик».

«Кажется, занервничали!» – усмехнулся он.

Оперативница средних лет, изображавшая одиноко гуляющую женщину, пошла на сближение и продефилировала мимо.

Минуту спустя Фолк выбралась из зарослей, поправляя юбку, и Карл смешливо воскликнул:

– Моя очередь!

– Только по-быстрому! – капризно молвила Синти.

– Ой, а сама-то!

Шмыгнув в подлесок с правой стороны аллеи, цэрэушник почти сразу набрел на забытую тропу.

Поваленная беседка… Где-то тут должна быть поваленная беседка… Да вот же она!

«А теперь удивим их!» – осклабился Карл, вытаскивая велосипед из схрона. «Турист»? Подходяще…

Карта? На месте. И куда ему путь? Ага… Знакомая дорожка. Вот досюда они с Фредом и Синти доходили, а место встречи – дальше, в лесополосе.

– Great! – выдохнул оперативник.

Не медля, он закинул ногу, усаживаясь. Поелозил, оттолкнулся – и завертел педалями. Что-то не то…

Велосипед был тяжеленный – Советы в изделиях металла не жалели. Сидеть в широком, из натуральной кожи седле было комфортно, но все равно Карла поматывало из стороны в сторону, и руль нервно гулял в руках.

«Под гонщика форсил…», – буркнул он, и поменял наклон руля. Посадка сразу стала удобнее.

«Horosho poshlo! – весело ощерился Карл. – Poshlo-poehalo!»

Велосипед выкатился на пустынную аллею – спицы сверкали на солнце, сливаясь в серебристую пестрину, а тень листвы мельтешила по лицу, мгновенными высверками жаля зрачки.

«Догоняйте!» – азартно подумал американец, хохоча в душе.

По горбатому мостику, мимо каменного кентавра, на взгорок и под гору – тонкие шины весело шелестели по опавшей хвое.

Попетляв в зарослях кустарника, он выкатился к насаженному ольшанику, и скрылся в чересполосице стволов, будто занавес задернул за собой.

«Оторвался!»

А вон и купа дубков… Агент вышел из тени, но к себе не подзывал, осторожничал. Еле крутя педали, Карл пристально разглядывал сухопарого мужчину в возрасте, сравнивая с фото в досье.

«Он!»

Оделся «спящий» в дачной манере – поношенные штаны и куртка, но нелепая пародия на бейсболку с ярко-оранжевым пластмассовым козырьком, да кеды на ногах выдавали склонность к туризму – как его понимали в СССР.

– Здравствуйте! – включил цэрэушник опасливое обаяние. – У вас, случайно, ключика на «четырнадцать» не найдется?

– Нет, но есть разводной, – выдал отзыв Щербина, и ухмыльнулся: – А неплохо с великами придумали!

– Воистину, Богдан Алексеевич! – хохотнул американец, малость расслабляясь. – Я – Карл Фостер!

– Польщен, – усмехнулся агент, пожимая протянутую руку. – И рад знакомству.

– Взаимно! – Фостер уложил велосипед в тень, рядом с новеньким черным «Уралом», и снял рюкзак. Ширкнув «молнией», достал серую коробку из-под ботинок фабрики «Скороход». – Ваш оперативный псевдоним – «Сталкер». Здесь две тысячи рублей на непредвиденные расходы, таблицы связи с нами, шифроблокноты… Мы предусмотрели весь, так сказать, набор нелегала! Теперь немного о постановке меток. Вы успели… м-м… ну, не то, чтобы изучить город, а хотя бы ознакомиться с вашим районом?

– Побродил, – кивнул Щербина. – По Лермонтовскому проспекту… Или по Лиговскому? Вечно я их путаю! Но гуляю каждый день.

– О`кей! А приемник у вас есть?

– Радиола «Симфония».

– Отлично… И на память не жалуетесь?

– Она у меня тренированная, – усмехнулся агент.

– Тогда запомните несколько адресов. Техника вызова на безличную связь проста. На левом углу фасада дома номер одиннадцать по улице Пестеля рисуете черным фломастером цифру «2». Мы «снимем» знак, передадим по радио подтверждение, что сигнал принят, и укажем место закладки. Второй адрес – перекресток улиц Горького и Кронверкской. Оттуда хорошо видна телефонная будка. Там будете ставить «двойку», если готовы заложить материалы в тайник. И каждый раз после закладки ставите метку на стене проходного двора по улице Добролюбова, номер один дробь семьдесят девять.

– «Двойку»? – уточнил «Сталкер».

– Да. А если вы готовы принять сигнал о закладке тайника нами, ставьте цифру «2» на фасаде дома номер шестнадцать по Кронверкской.

– Понятно, – энергично кивнул агент. – Примерно представляю, где это все – пройдусь и уточню.

– O`кей! Теперь о сути вашего задания…

По привычке оглядывая живописные виды, Карл испытал затруднение. С ним разговаривал старый битый волк с паленой и наверняка дырявой шкурой. Щербина знает толк в шпионском ремесле, умеет рисковать и, не дрогнув, полезет хоть на борт сверхсекретной атомарины «Тайфун». А тут – «Источник»…

– Нужно найти одного… м-м… человека, – медленно проговорил он. – Мы получали сообщения от неизвестного, но сверхинформированного источника, очень точные, детальные, причем по вопросам высшей секретности. Получали отсюда. Мы долго изучали «Ленинградский феномен» и пришли к выводу, что это не группа, а один человек. Его так и назвали – «Источник»…

– Простите, Карл, но я не понимаю… – насупился Богдан Алексеевич. – Если это инициативник, расположенный к вам, то зачем тогда скрываться? Хотя… Возможно, ему трудно оставить высокий пост?

– Всё куда хуже, – криво усмехнулся американец. – Можно считать доказанным, что «Источник» – подросток. Скорее всего, ученик старших классов. Но при этом он обладает множеством умений на высоком уровне – от знания китайского языка или фарси до стрельбы из лука. Возможно, «Источник» – телепат или жертва опытов на мозге. И учтите – КГБ тоже ищет этого экстрасенса!

– Ага… – протянул Щербина, и в его речи впервые зазвучала мягкая украинская «Г». – Тогда прошу прибавки к зарплате. За риск!

– Разумеется, – серьезно кивнул Карл. Ему нравился этот спокойный, сдержанный славянин, готовый жизнь и свободу ставить на кон, как белый наемник в Африке, но за хорошую мзду – очень это по-американски. – На ваш счет ежемесячно будут переводиться десять тысяч долларов. Итак, вы готовы, «Сталкер»?

– Всегда готов! – расплылся в голливудской улыбке Щербина.

Там же, в то же время

Два неряшливо окрашенных «газика» скромно тулились к бровке на Садовой, напротив Привокзального сквера. Ухоженные дебри парка шумели совсем рядом.

«А чего я тогда сижу? – рассердился на себя капитан Тихонов, и вылез из кабины, как моллюск из раковины. – Да-а… Благорастворение воздухов!» – с удовольствием потянувшись, он посильнее брякнул дверцей, иначе не закроется.

Городские опера, привыкшие к «Волгам»-«дублеркам», лишь поначалу ругали старые, тесные «козлики». Затем смирялись, понимая, что в УКГБ Ленобласти своя специфика, и, наконец, привязывались к неприхотливым, надежным машинкам.

А у этих, – оперуполномоченный провел взглядом по «шестьдесят девятым», – начинка самая передовая. Куда там «волжанкам»!

В тот, который «второй», умельцы засунули генератор облучения аудиотранспондеров (не сразу и выговоришь), а в «первом» уместили станцию снятия сигнала.

«Было бы еще, что облучать!» – насупился Тихонов, косясь на командированного, вылезавшего из «двойки». Но тот вырвался из объятий «ГАЗа-69» не перекура для, а с великим почином – скомкав ветошь, капитан Кольцов принялся усиленно протирать ветровое.

– Саш, – негромко и слегка натужно начал он, – ты тоже думаешь, что амеры к чему-то готовятся?

– Да черт их знает, – пожал Тихонов плечами. – Это уже привычка – во всем искать скрытый смысл! Их резидент гулял тут, и Фостер с девицей этой… как ее там…

– Синтиция Фолк, – подсказал Кольцов.

– Да, вот с нею. И всегда одно и тоже – посидят, чайку попьют, и обратно. Никаких встреч, никаких закладок или даже знаков! Просто дуют чай! С бутербродами… – Александр хмыкнул, рассеянно оглядывая заусенец на пальце. – Помню, на прошлой неделе не успел в столовку забежать, а эти… Синтиция с Карлом… жрут свои сандвичи!

Командированный прыснул в кулак с ветошью.

– О, стажер чешет… – обронил он, доводя до блеска боковое стекло.

– Товарищ капитан! – молоденький опер, одетый, как студент на «картошке», добежал и выплеснул: – Получилось!

В Тихонове будто натянутая струна задрожала.

– Ну?!

– Карл Фостер на консульскую дачу отъехал, а наши наведались к нему домой, – затараторил стажер, понижая голос. Выдержал паузу, хапая воздух: – И вставили аудиозакладку!

– Куда? – дуэтом спросили капитаны, местный и командированный.

Переглянулись, и Тихонов алчно уточнил:

– В пробку термоса?

– Не-е! – замотал головой молодой. – В лямку рюкзака! Спецы сказали: если совать в корковую пробку, будет плохая слышимость.

– В лямку, значит… – выгнул бровь Александр. – Умно!

– Еще как! – в глазах Кольцова блеснуло веселье. – Ну, все, будет нам работенка!

А тут и рация проснулась:

– Первый, я Пятый! Фостер и Фолк сошли с электрички. Идут к парку.

– Понял, Пятый! Конец связи. По машинам!

Тихонов поймал себя на том, что радостно скалится, походя на стажера, и придал губам солидную ужимку. Тут же поморщился, досадуя на свое ребячество, и быстро нацепил наушники.

– Следуй за ним, Паша, – бросил он водителю, – только «шифруйся». Потренируемся хоть…

– Сделаем!

– И с наружкой держи связь.

– Бу-сде, товарищ капитан!

Павел, бывало, водивший спортивный «Москвич» в сложнейших ралли, живо разжег в себе азарт погони. «Козлик» резво покатил по «служебке» и выехал на просеку.

Стройная фигура Фолк и плотная – Карла Фостера, горбатая из-за рюкзака, еле замечались в мельтешении стволов и листвяном буйстве.

У прудов – никого, и «газик» нагло воспользовался широкой аллеей. Тихонов облизал пересохшие губы, ощущая на языке кисловатый привкус металла.

«И началась самая увлекательная из охот…» – мелькнуло в голове.

– Не вижу объект! – нервно завертел головой водитель. – Пропал! Девка на месте, а мужика нету!

Бледнокожий радиотехник Гена с очками на веснушчатом носу, обычно вялый, подскочил на заднем сиденье.

– Вижу, вижу! – возбужденно зачастил очкарик. – Он на велике!

– Ах, ты… – Тихонов едва сдержал рвущиеся из горла, из души матерки – отборные, трехэтажные конструкции. А как еще выразить крайнюю досаду и раздражение? Обдурил-таки цэрэушник! Уходит, гад, в отрыв! Значит, всё точно – идет шпионская операция, а они…

– Пашка! – зло выдохнул Александр. – За ним!

– Понял! – счастливо заулыбался водила. Сейчас он покажет класс…

– Только, чтобы нас не заметил!

– Понял, понял! – нетерпеливо мотнул головой Павел, выворачивая баранку.

– Первый вызывает Второго! – затараторил оперуполномоченный, склоняя голову к микрофону, болтавшемуся у щеки. – Объект уходит в отрыв! Следуйте за нами!

– Второй – Первому! – толкнулось в наушники. – Видим! Полагаю, объект движется к востоку… Скорее даже забирая к северу – едет в сторону Колпино!

– Уверен? – машина подскочила на рытвине, лязгнув, и у опера что-то ёкнуло внутри.

– Да! – отрывисто выдал Кольцов. – Это, как бы средняя «траектория» прогулок объекта, и он держится этого направления!

«Газик» угрожающе накренился, едва не вставая на два колеса.

– Ладно, сквозанем проселками! – выдохнул Тихонов, упираясь коленками. – А ты вызывай подмогу! Вот, пусть от Колпино и двигают к нам!

– Понял! Конец связи!

– Геша! – крикнул опер, оборачиваясь назад и сдвигая наушники. – Готовься! Если догоним… Тьфу, ты! Когда догоним, чтоб все работало!

– Так точно! – рявкнул радиотехник.

В любое иное время уставная армейщина от прыщавого дрыща звучала бы смешно, но сейчас, когда напряжение скручивало нервы в тугой жгут, Александр всего лишь кивнул.

На ум пришло малолетство, и как они тогда играли в «казаков-разбойников», бегая по пустырю у бараков, прячась за ветхими сараями и в бурьянных дебрях.

«Заигрался ты, Сашок, – усмехнулся Тихонов, хватаясь за поручень, – не по-детски!»

«Козлик», полностью оправдывая прозвище, резво скакал на буграх, нещадно перетряхивая экипаж. Паша лишь скалился – вцепившись в руль, он чертом глядел на дорогу.

– Мы его не увидим так! – крикнул он, зыркая влево-вправо. – Ловите по вашему радио, или что у вас там!

– Ага! – каркнул Александр. – Первый – Второму! Врубай генератор, надо сигнал поймать!

– Второй – Первому! Врубили уже!

– Есть! – завопил торжествующе Геша, стукаясь о брезентовый верх. – А, нет…

– Что там?

– Мазнуло сигналом!

Оба «козлика» мчались по грунтовке, пытаясь сканировать ускользающий объект на ходу, облучая далекий транспондер и улавливая слабое эхо закладки.

– Далеко очень! Не достаем! О, есть «мазок»! Верным путем едем, товарищи!

– Следи, давай, юный ленинец!

– Так точно!

«Шестьдесят девятые» проскочили в сторону Колпино, и начали «челночить». Сигнал ловился изредка, но вот удержать его не удавалось – рыбка срывалась с крючка.

– Есть! – неожиданно спокойно вытолкнул радиотехник. – Четкий, стабильный сигнал! Разговор!

– Запись! – рявкнул Тихонов. Пальцы, прижимавшие к голове наушники, подрагивали.

– Идет запись! Нечеткая!

– Паша, ближе надо! – взмолился опер.

– Нельзя! – виновато откликнулся Павел, с огорчением шлепая по баранке. – Сплошь кусты – засветимся!

– А, ч-черт… Пишем, пишем!

Замерла машина, урча на холостых, и Тихонов сам застыл, внимая каждому слову, уловленному в неблизкой лесополосе.

– Я – Карл Фостер, – в голосе американца почти не чувствовался акцент.

– Польщен, – послышался басок. – И рад знакомству.

– Взаимно! Ваш оперативный псевдоним – «Сталкер». Здесь две тысячи рублей на непредвиденные расходы, таблицы связи с нами, шифроблокноты… – сигнал пропал, заместившись невнятным бульканьем, и выплыл снова: – …левом углу фасада дома номер одиннадцать по улице Пестеля… цифру «2». Мы «снимем» знак… – сигнал опять поплыл, почти исчезая. – …перекресток улиц Горького и Кронверкской… Там будете ставить… готовы заложить… по улице Добролюбова, номер один дробь семьдесят девять… Нужно найти одного… м-м… человека… получали сообщения от неизвестного источника… «Ленинградский феномен»… так и назвали – «Источник».

– Если… инициативник… зачем тогда скрываться? – пробился голос агента. – Хотя… Возможно, ему трудно оставить высокий пост?

– Всё куда хуже, – в тоне Фостера ощущалась мрачная ехидца. – Но… обладает множеством умений на высоком уровне… телепат или жертва опытов на мозге… ищет этого экстрасенса!

– Ага… Тогда прошу прибавки к зарплате… За риск!

– Разумеется. На ваш счет ежемесячно будут переводиться десять тысяч долларов. Итак, вы готовы, «Сталкер»?

– Всегда готов!

Тихонов напряженно, едва дыша, вслушивался в тишину, но различил лишь шорохи, да звяканье.

– Второй – Первому! Они разъезжаются!

– Первый – Второму! – сипло выдал оперуполномоченный, и прочистил горло. – Где подмога?!

– Третий – Первому, – зазвучал в эфире невозмутимый баритон. – Не шуми. Мы буквально в ста метрах от точки встречи. На двух «дублерках». Наблюдаем… Есть! – бесстрастность мигом смыло.

– Что там?! – подпрыгнул Тихонов.

– Велосипедист! Едет со стороны полей! – голос затараторил: – Всё, Первый, мы его ведем, конец связи!

Александр обессиленно привалился боком к дверце.

– Записали? – спросил он бесцветным голосом.

– Что смогли, товарищ капитан! – браво отрапортовал Геша. – И пионерчика записали, и этого… вожатого!

Тихонов расхохотался, выдыхая напряг и страх поражения. Павел поддержал его по-бабски визгливым, захлебывающимся смехом, и вот уже утроенный гогот заметался в тесной кабинке «козлика».

Глава 6

Среда, 31 мая. День

Ленинград, Литейный проспект, «Большой дом»

Весна за окнами угомонилась, замерев на перевале в лето – утих залетный ветерок, вяло пошевеливавший листву; в небе застыли облака, будто на распутье, а красный капилляр градусника еле дотягивал до двадцати.

«Погода шепчет!» – мелькнуло у Блеера.

Он любил город Ленина за спокойную умеренность. В Москве, что там не говори, задержалось нечто провинциально-купеческое, разгульное, а в Питере даже блеск и великолепие дворцов сочетались с достойной простотой.

Зимою город суров и хмур, хотя куда ему до стылой Сибири – там, бывало, пар изо рта застывает и осыпается льдинками, шурша по куртке «шепотом звезд».

Осенью ленинградские проспекты одолевает меланхолия, а летом плывет, растекается приятная теплынь… Да пусть даже и навалится зной, подумаешь… Море-то рядом. Или тень карельских сосен…

– Прибью этого Жору! – сорвалось с губ Владлена Николаевича, комкая безмятежные раздумья. – Ну, что за привычка – вечно опаздывать!

В тот же миг Минцев, черный, тощий и взъерошенный, ворвался в кабинет, словно подслушивал за дверью, измеряя глубину генеральского терпения.

– Задержался, Владлен Николаевич! – покаянно затараторил он, прижимая к сердцу пятерню. – Раз двадцать запись прокручивал!

Блеер лишь вздохнул.

– Ладно, в ногах правды нет, – пробурчал он, но сам за стол не спешил – насидится еще.

– И перечитывал! – Жора упал на крякнувший стул, с маху разворошив рыхлую стопку листков, испятнанных грозными лиловыми печатями.

Дверь в кабинет тихонько приоткрылась, впуская плечистого офицера.

– Фотографии, товарищ генерал, – гулким басом доложил он. – Только что передали.

– А-а! Давай их сюда, – оживился Блеер, выхватывая пакет, склеенный из жесткой коричневой бумаги. Глянцевые снимки с шелестом просыпались на стол, поверх желтоватых распечаток. – М-да… Не сказать, что парадный портрет…

– Разрешите? – привстав, Минцев потянулся за фото.

На смазанном изображении угадывался массивный пожилой мужчина – тонкогубый рот сжат, жесткие волосы изрядно поседели, а на мощном выпуклом лбу блестели залысины. Грубую лепку лица искупал прямой нос идеального очерка и темные глаза – прищуренные, холодные, настороженные…

«Одинокий волк… – подумал Владлен Николаевич. – Волчара. Ловко ушел от преследования – опыт есть…»

– Честно говоря, я не верил, что у этого… «Сталкера» получится уйти, – заворчал он. – Всё ж таки, не коренной, города не знает…

– Товарищ генерал… – подполковник деликатно кашлянул. – Я тоже не местный.

Насмешливо хмыкнув, Блеер шлепнул ладонью по огромной карте на стене.

– «Сталкер» проехал на поезде всего одну остановку, от Колпино до Ижорского завода, – провел он мосластым пальцем, как указкой. – А затем вышел – и отсёк «дублерки», догонявшие электричку! Там же перрон не где-нибудь, а внутри громадной заводской территории, туда на машине не проехать!

– Погодите, Владлен Николаевич… – с грохотом отодвинув стул, Минцев вышел к карте. – Но там же и пешая «наружка» была.

– А толку! – фыркнул генерал. – Ну, да, погнались за ним, так их же мало совсем, а «объект» – на велике… Затеряться в огромной промзоне Ижора – Металлострой – Понтонная, – он ладонью накрыл район, хлопая бумагой, – как нечего делать!

Задумчиво шаря глазами по карте, Блеер прикинул ходы и выходы, и медленно выговорил:

– Мы выставили посты наблюдения… оперативно выставили, но где? На железнодорожных платформах в сторону города. И не смогли обнаружить агента! Я думаю… – он щелкнул пальцем по трехкилометровке. – Я думаю, «Сталкер» уехал на электричке от Понтонной в сторону Мги – и окончательно оторвался. А как это направление перекроешь? Тут ни сил, ни времени не хватит!

Негодующе фыркнув, Владлен Николаевич присел и облокотился – стол податливо заскрипел. Минцев устроился напротив.

– Ладно! – в генеральском тоне лязгнула строгая медь. – Последим за субчиком, понаблюдаем… Может, и поймем тогда, какого мнения американцы обо всей этой истории, и за кого они вообще держат «Сенатора»! – перебрав листки, генерал ткнул пальцем в машинописные строки. – Ленинградский феномен… Жертва опытов на мозге… Экстрасенс… – он остро посмотрел на Минцева. – Все-таки, «личина»? А, Жора?

Подполковник беспокойно заелозил.

– Ну-у… не знаю, – нахмурился он, соображая. – Фостер ни в коем случае не стал бы вываливать агенту всю информацию об объекте. Но тут одних намеков хватает, чтобы дыбом волоса! По их мнению, по цэрэушному, выходит, что в Ленинграде орудует некий монстр, вроде Франкенштейна!

– Франкенштейном, Жора, звали не само чудище, а его создателя, – внушил Блеер, наставительно подняв толстый указательный, и забарабанил по столешнице.

– И, ведь, что самое интересное, – негромко сказал Минцев, внимательно следя за отражением генеральских пальцев в тусклой полировке, – наблюдения американцев сходятся с нашими. В самом деле, за «Сенатором» числится куча специальных компетенций – он и фотограф высококлассный, и криптолог, и радиоинженер, и кандидат в мастера по стрельбе из лука… Плюс профессиональная оперативная подготовка, плюс владение китайским и фарси! И вот тут цэрэушники, покумекав, сделали вывод, на который не решились мы: «Сенатор» действительно нечеловек. Ну, можно и другие приставки использовать – зачеловек, сверхчеловек… Единственное, в чем они сомневаются – это природа «Ленинградского феномена». Какова она? Врожденные ли сверхспособности у «Сенатора» или, скажем так, внедренные?

– «Жертва опытов на мозге»… – задумчиво проворчал Владлен Николаевич, сдвигая похожие на зубные щетки брови. – Ну, тут тоже не все однозначно. Вот что… Если мы признаем версию американцев правильной, куда она нас уведет?

– В военно-медицинскую академию… – подобрался Георгий. – Первым делом. Если только… – задумался он, и пожал плечами. – Возможны варианты.

– Не усложняй, – буркнул генерал. – Отработай пока этот вариант. Контрразведывательным обеспечением ВМА занимается такой капитан Цветков. Звезд с неба не хватает, но хватка бульдожья. Вот и поговори…

Четверг, 1 июня. Раннее утро

Ленинград, Измайловский проспект

В первый день летних каникул я встал пораньше, будто в школу. Сон бежал, да и как тут заснешь, если «зайчики» от окон напротив нагло скачут по стене, не взирая на тюль?

Я основательно потянулся, как дворовый кот на лавке, ловя приятную истому, и медленно выдохнул. Протер глаза, моргая на потолок. Скользнул взглядом по золотисто-бронзовому багету, по трехрожковой люстре, сфокусировался на рисунке трещинок – и усмехнулся, вызывая в памяти давнишнюю жуть. А нету!

Тени подсознания еще бродили во мне, растворяясь в яви, но былые страхи не знобили. Неужто переболел? Ага, как же…

Просто лето так действует, будит детские радости и надежды.

Я прислушался. Родители копошились за дверью, хихикали и шикали друг на друга. Мои губы расплылись в улыбке – хоть тут всё слава богу…

– Ой! – женская рука неловко оперлась, отворяя дверь. Мама стояла на одной ноге, напряженно изгибаясь, и натягивала непослушную босоножку. – Спи, спи, Дюша! – посыпалась торопливая скороговорка.

– Да я встаю уже…

Ноги избили одеяло, откидывая к стенке, и решительно опустились на пол, в приятный ворс ковра.

– А чего так рано?

– Дела, – важно роняю я, приглаживая вихры.

– Эк тебя… – крякнул папа, путаясь с галстуком, и тут же сменил тон на жалобный: – Ирочка, никак!

– Что бы ты без меня делал… – добродушно заворчала мама, ловко затягивая узел, и подхватила сумочку. – Ничего не забыла? Ключи… Очки…

– Пошли, – нетерпеливо обронил отец, выйдя за порог и придерживая дверь.

– Всё, всё, идем! – засуетилась мама. – Пока, Дюш!

– Пока, пока! – махнул я на прощанье, подсмыкивая сатиновые трусы.

– Сынуля, мы тебе там сырники оставили! – донеслось с лестницы.

– Найдет, не маленький…

Дверь захлопнулась с отчетливым щелчком, пропуская сквозь филенку гулкий топот и торопливое цоканье.

«И тишина…»

Причесавшись у трюмо, я отложил колючую массажку, и с вызовом заявил отражению:

– А в душ не пойду!

Подцепив тапки, прошаркал на кухню. Мамина чугунная сковородка, черная, но вечная, уже не обжигала руки, и я переставил ее на разделочную доску, изрезанную ножом.

– Моя пре-елесть… – любовно проворковал я.

Творожные битки, в меру поджаристые, вспухали пахуче и призывно. А сметана?

«Ага, не съели…» – успокоенный, я достал из холодильника литровую банку, наполовину полную густой белой гущи – ложка стоит.

Обстоятельно подъев сырники, нагрел чаю, и с надеждой потянулся к хлебнице. Поднял эмалированное забрало…

– О, да!

Никто не покусился на вчерашнюю слойку, скромный треугольничек из хрустящего, маслянистого теста, запечатавший вишневое повидло. Жизнь удалась!

– Давно уже… – млел я, прихлебывая чаек. – Еще год назад…

Дождавшись, пока абонент сжует изрядный кусок простенького лакомства, корректно зазвонил телефон.

– Ну, разумеется! – сердито выговорил я, и двинулся в прихожку. – Алё!

– Спишь, да? – агрессивно поинтересовалась трубка.

Стоило мне узнать милый Томин голосок, как досада тут же разрядилась.

– Скажешь тоже! – изобразил я возмущение. – Завтракаю!

– Приятного аппетита! – хихикнули на том конце провода, и тут же преисполнились серьезности. – Дюх, дядя Вадим просил тебя зайти к нему.

– Ага… – вытолкнул я, соображая. – А когда?

– Ну, где-то часика в три… Или в четыре. Сможешь?

– В четыре точно смогу.

– Ну, всё, – бодро откликнулась Тома. – Пока, пока. Ой! А ты когда уезжаешь?

– Пятого.

– Еще есть время! – стыдливо хихикнула трубка, срываясь в короткие гудки.

Смутно улыбаясь, я вернулся на кухню. Задумчиво выхлебал терпкий чай. Дотянувшись до радио, невнятно бормочущего с полки, крутанул ручку, набавляя громкости.

– …Исполкомами Ждановского, Куйбышевского и Октябрьского райсоветов выполнен план по улучшению жилищных условий для инвалидов Великой Отечественной войны, женщин-фронтовичек и семей погибших воинов, – мажорно вещала дикторша. – Более трех тысяч молодых семей переселено из общежитий и домов коридорного типа в благоустроенные коммунальные квартиры…

– Бум меняться? – бодро спародировал я Райкина. – Бум, бум, бум!

Тот же день, позже

Ленинград, Набережная канала Грибоедова

Встречу маклер назначил «У Львов». Только не за Казанским собором, где хищники топорщат золотые крылья, а возле другого мостика через «кэнэл» – напротив Малой Подъяческой.

Именно здесь тусовались желающие съехаться или разъехаться. Пестрели листочками с жирно выведенным «Меняю» фонарные столбы и водосточные трубы, ими обметало стены домов и двери подъездов.

В восьмидесятые сам квартирный толчок «переедет» на Сенную площадь, а пока ленинградцы толклись на набережной у серых чугунных зверюг.

«Своего» я узнал сразу – по «Жигулям» ярчайшей расцветки, не красной даже, а кричаще-алой.

– Андрей? – негромко окликнул круглолицый водитель. – Садитесь.

Я юркнул на переднее сиденье.

– А как вас зовут? – мой взгляд задержался на маленьких, почти женских, но в то же время крепких руках, что уверенно держали руль, потом поднялся на смуглое лицо. Широкие скулы, приплюснутый нос, ицентр притяжения – смеющиеся, чуть с хитринкой глаза.

– Зовите Валерой, – хмыкнул маклер, выруливая на Дзержинского.

– Серьезно? – я с показным скепсисом еще раз прошелся взглядом по его лицу.

– Ну не буду же я вас пытать Буладбаатаром Цыряновичем? Все Валеройзовут, и вы зовите.

– Да ну… Вы на поколение старше. Буладбаатар… – я откинулся наспинку и покатал имя на языке. – Хм. Богатырь… Железный богатырь?

– Ха! – развеселившись, «Валера» задорно хлопнул ладонями по баранке, – вуниверситет не хотите поступать? На факультет востоковедения?

– А что, так можно было?

Маклер непонимающе посмотрел на меня. Я рассказал анекдот, и машину резкодернуло к обочине.

– Да что ж вы так-то… – смог Буладбаатар выдавить из себя через минутусудорожных всхлипов, и с силой провел основанием ладоней по глазам, буквально выдавливая выступившую влагу к вискам. – Да я ж чудомприпарковаться сумел… – он дернулся, оглядываясь в заднее стекло и скаким-то удивлением покачал головой, – чудом… Ками но кисеки…

– Ками… – зацепился я за знакомое слово, – если камикадзе отсюда, то «нокисеки» – это «чудо»?

– «Но» – предлог, – «Валера» резко посерьезнел, – «чудо» будет «кисеки». Асерьезно? Не думали в эту сторону?

Маклер потянул рукоятку ручника на себя, потом мягко, одним пальцемперебросил рычаг переключения – тот совершенно непривычно торчалантенной из рулевой колонки, и мы влились обратно в достаточно плотныйпоток машин.

– А что, – закинул я удочку, – можете помочь? Сколько стоить будет?

«Мне еще девчонок, может быть, устраивать, лишней информация не будет, – мелькнуло у меня. – Не конкретно сюда, конечно, а по рынку таких услуг…»

– М-м-м… – протянул Буладбаатар и задумчиво побарабанил пальцами порулю, – давайте не будем бежать впереди паровоза. Поработаем сейчас повашему запросу, познакомимся… Но так-то да, я могу подвести, особенно там.

– Работаете? – с ленцой уточнил я.

Он покосился на меня в водительском зеркальце.

– Доцент. Средневековая японская поэзия.

– Э-э-э… Только «Записки у изголовья» помню, извините.

Буладбаатар опять начал киснуть от смеха за рулем.

– Только… Хех! Только… С вас, если вдруг соберетесь, за подвод ничего не возьму. Я ведь почему тут… Женился на девчонке с Кубы!

Студентка была, на пятнадцать лет меня моложе, да…

«Валера» опять испытующе посмотрел на меня в зеркальце, но я лишь понимающемотнул головой.

– С Кубы… – повторил он, – зимой без цитрусовых, без зелени – чахнетсразу. А стоит все это удовольствие, сами понимаете… Вот, кручуськак могу.

– Нормально, – подвел я черту под откровениями, – если честно крутитесь, то все правильно делаете.

– Честно – сказал маклер, – честно. Увидите.

– Ну и хорошо. У вас своя история. У меня – своя. У каждого – своя история…

– Да я уж догадываюсь, – усмехнулся «Валера», – таких клиентов у меня еще небыло. И вряд ли будут. Ну, вот и приехали. Есть хорошие варианты! – сразу оживился он, вынимая потрепанную тетрадку из бардачка и граненую ручку «БИК». – Обменную «цепочку» сначала рисуют… Вот тут – «матка», большая квартира, лучше – коммунальная… – он вывел кружок. – А уже от нее пойдут «отростки»… – он начеркал три кривоватых луча. – Бабушку, которая пропишет у себя вашу женщину, я нашел на Канонере… э-э… Канонерском острове. Живет в «эконом-сталинке», двушка с подселением. Рядом «промка» – судоремонтный завод, порт… Единственная торговая точка – магазин номер один Торгмортранса. Добраться сложно – Морской канал, но есть и плюс – красивые закаты над Финским заливом. Хозяйка сама из морячек, порой такой глагол загнет, что… – доцент неодобрительно покачал головой. – Старая, сморщенная, но шустрая. Подыщем ей комнату в районе метро «Балтийская», там самые дешевые коммуналки…

– Немного скорректирую, – чопорно улыбнулся я. – Женщина, которой вы ищете двушку, не моя. Хотя и дорога мне…

– Учту, – покладисто кивнул Буладбаатар. – Вопросы есть?

– Всего один. Когда наша «цепочка»… м-м…

– …«Закроется»? – понятливо договорил маклер. – Не раньше осени, Андрей.

– Терпимо, – прикинул я.

– О-о! – воскликнул «Валера», восторженно закатывая глаза. – Самую мою большую «цепочку» составили тридцать семь клиентов! И все, как один, кротко ждали полгода, – он щелкнул дверцей. – Пойдемте, Андрей, глянете на жилплощадь…

Тот же день, позже

Ленинград, проспект Огородникова

Двушка мне не слишком понравилась. Сама по себе квартира заслуживала твердую «тройку» – и потолки высокие, и сантехника новая. Правда, паркет из квадратных плит, какие клали в тридцатые, весь в щербинах – ходишь, и спотыкаешься. Но разве в ремонте дело? Угнетала «среда обитания».

Стоило мне только представить, как мои девчонки станут каждый божий день оглядывать облупленные стены двора-колодца, сырого и полутемного, а затем подниматься по стертым ступеням запакощенного подъезда… Сразу возникало желание исправить оценку на жирную «двойку». С минусом.

– Понимаю, – смирился маклер. – Есть еще вариант в Московском районе… Кирпичная девятиэтажка, но чуточку дороже, и не раньше августа – хозяева активно отдыхают.

– Глянем, Буладбаатар Цырянович, – мягко сказал я. – А на Огородникова не подкинете?

– Ками но таме ни, Андорэи-кун! – смешливо сощурился водитель.

* * *

С «Валерой» мы расстались если не друзьями, то добрыми приятелями – связали ядерные силы два людских атома…

Иной раз встречаешься с человеком – и красив, и остроумец, и душа компании, – а тебе он не интересен. Зато самый незаметный человек вдруг открывается потаенными глубинами – не исчерпаешь и за годы знакомства.

Сощурившись, я осмотрелся. Особняк, где ютился Ленинский райком партии, не слишком пострадал после ожесточенных «политбоев».

Внутри, в прохладных, гулких коридорах устоялась тишина, благостный застой присутственного места. Лишь машинистки насквозь пробивали створки, треща длинными очередями; бил одиночными дырокол, да изредка пушечно бухала дверь. И тогда, чудилось, всё здание вздрагивало, будто вспоминая ребячий беспредел.

Кабинет третьего секретаря отыскался на втором этаже. Солидная табличка, золотым по черному, извещала: «ДАНИЛИН Вадим Николаевич».

«Будем знакомы!» – мелькнуло в голове. Я и понятия не имел, какая фамилия у дяди Вадима.

Из дверей вышмыгнула «Варька з Шепiтовки». Прищурилась на меня, будто срисовывая, и засеменила по красной «кремлевке», глушившей шаги. Проводив задумчивым взглядом функционерку, я вошел в приемную, обшитую темным деревом.

Ничего особенного: рогатая вешалка с забытым плащиком, кубки за стеклом, чахлая пальма в кадке. Шаткая стопка картонных папок, распухших от бумаг, угрожающе клонилась на письменном столе, а столик поменьше, да пониже удерживал на себе зачехленную пишмашинку.

Блестящий самоварчик на подоконнике, стыдливо прикрытый казенной занавеской, меня и вовсе умилил – в бухгалтерии, небось, чайник на самом видном месте держат. Хранят славные трудовые традиции.

– Нет, Алексей Петрович, так дело не пойдет, – услышал я дядю Вадима за полуоткрытой дверью. – Мы как с вами договаривались? – в сдержанном голосе лязгнул металл. – Да понима-аю! Да. Да… Хорошо. Неделя сроку. Сказано – неделя!

Трубка клацнула, ставя точку в разговоре, и я вошел в кабинет.

– Здрасьте! Вызывали?

Мой шутливый тон согнал морщины с нахмуренного лба.

– О, здорово! – дядя Вадим живо приподнялся и крепко пожал мою руку. – Садись, Андрей. Ну, как настрой? Не охладел к военно-исторической теме?

– Ну, вот еще! – фыркнул я совершенно по-мальчишески.

– А скажи по секрету… – прищурился Томин дядя, словно русая челка глаза щекотала. – Опасно было?

– Вадим Николаевич, опасно на скалу без страховки карабкаться, – последовал осторожный ответ. – А ежели умеючи… Главное, ВОПов не касаться.

– Чего-чего не касаться?

– ВОП – это взрывоопасный предмет, – объяснил я, как учили. – Просто у мин и снарядов времен Великой Отечественной есть гадское свойство – их начинка годами мокнет в болотной воде и потихоньку превращается в пикраты, очень нестойкую химию. Может рвануть от малейшего шевеления… Вячеслав Иваныч преподал нам урок – мы подальше залегли, в старом, оплывшем окопе, а он ржавый фугас не-ежно шпагатом обвязал, дошагал до нас, стравливая, и…

– Дернул? – напрягся третий секретарь.

– Даже не дернул – потянул! А тот как даст… От души бабахнуло! Нам на спины комья мха попадали, шишки старые… В ушах звон… Зато пройденный материал заучили на «пять с плюсом»! Чуть что, сразу сапера кличем. Дядя Вадим, – добавил я чувства в голос, – вы за Тому не волнуйтесь. Девчонки, если и плакали, то не от страха – им наших жалко было. Но это же правильные слезы.

– Да-а… – согласно покивал Вадим Николаевич, и резанул взглядом. – У меня тут новая подчиненная нарисовалась… Будет отвечать за военно-патриотическое воспитание молодежи. Старший инструктор Лапкина.

– Светлана Витальевна? – хладнокровно уточнил я.

– Она самая, – проворчал Данилин.

«Так вот что тебя беспокоило, дядя! – дошло до меня. – За племяшечку переживал… Боялся, как бы Томика не задели!»

Холодочек вильнул по спине, но мурашки не сыпанули – утренний заряд спокойствия не иссяк во мне до сих пор. Да и никакой угрозы новое назначение Чернобурки не несло.

«А не вместо ли Хорька ее поставили? – явилось новое озарение. – Заместо „товарища Горячева Сергея Иваныча“? Вот это здорово… Нет, ну, к лучшему же! – оспорил я боязливую натуру. – Использую знакомство на благо общества!»

Дядя Вадим завозился на месте и нервно потер огромные твердые ладони.

– А ты в курсе, что Лапкина – из Комитета? – сухо спросил он.

– В курсе, – я твердо посмотрел в глаза напротив. – Но меня это не касается. А Томы – тем более.

– Ну-ну… – заворчал хозяин кабинета, отводя взгляд.

Хлопнула дверь, впуская два голоса, женский и мужской, и в кабинет шагнула старший инструктор Лапкина. В темной юбке чуть выше колен, и в черном приталенном пиджачке, оттенявшем белую блузку, «завуча» было не узнать. А новая прическа «каре» добавила шарма лисьему лицу.

– Еще раз здравствуйте, Вадим Николаевич! – прозвенела комитетчица. – О, Андрей! – она озадаченно моргнула. – И ты здесь? Очень кстати! Я с утра заезжала на «Красный треугольник» и договорилась с директором завода – они согласны оказать шефскую помощь твоему военно-историческому клубу!

– Нашему, Светлана Витальевна, – мягко поправил я ее, добившись признательной улыбки.

– Надо бы еще помещение выделить, Вадим Николаевич… – в голосе Лапкиной явственно зазвучало вкрадчивое воркование.

– Под клуб? – уточнил третий секретарь. Подумал и стал загибать пальцы: – Зал для музея… Склад для инвентаря, для находок… Андрей, что еще?

– Рабочую комнату побольше, где будем перебирать, что найдем, – быстро сориентировался я, – чистить, мыть, разбираться с документами… И, желательно, еще одну комнату – общую, чтобы собираться, заниматься писаниной… Да и просто так – чайку попить.

– Понял, – кивнул дядя Вадим, и улыбнулся по-гагарински, встряхивая челкой. – Задача ясна!

Пятница, 2 июня. Утро

Москва, улица Красноказарменная

– Владимир Алексеевич! Владимир Алексеевич! – отчаянный голос метался по темноватому коридору МЭИ, пуская затухавшие эхо.

Академик Кириллин оглянулся на пороге аудитории, с легким удивлением замечая своего «шерпу», как на Западе стали называть помощников высоких должностных лиц.

Михаил Званцев, молодой кандидат экономических наук, был дьявольски талантлив, генерировал массу идей, но при этом не терял воистину комсомольский задор.

– Спокойнее, Миша, спокойнее, – с улыбкой проговорил академик. – Всё равно мне от вас не убежать – догоните… Что случилось?

Вихрастый Званцев притормозил, и сказал, отпыхиваясь:

– Товарищ Косыгин… передал, что хочет вас видеть… на одном из совещаний по реформе СЭВ… до или после обеда!

«Шерпа» наскоро пригладил волосы, одернул серый пиджачок студенческих времен, и длинно выдохнул.

– До или после, говорите? – Кириллин бросил взгляд на часы «Ракета», подумав мельком, что ремешок совсем истерся. – Ага… Я хоть и зампред, но студентов своих не брошу. М-м… Давайте сделаем так, Миша. У меня сейчас пара по теплофизике, а потом обед. Первым и вторым я, так и быть, пожертвую, а вы меня подбросите к Совмину. Договорились?

– Хорошо, Владимир Алексеевич!

Шторы в пустой и гулкой аудитории заполоскали, словно аплодируя.

Тот же день, позже

Москва, Кремль

Гулкая бронза на Спасской башне ударила дважды, разнося тающий набат.

«Два часа, – подумал Кириллин, – как раз успеваю…»

Он оглянулся, цепляя взглядом державные объемы Кремля и их отражения во Дворце съездов. Из черной «Волги» вылез Бацанов, заведующий секретариатом Косыгина. Зашагал неторопливо, лишь разок метнув взгляд на часы, будто сверяя с курантами.

– Здравствуйте, Борис Терентьевич, – академик церемонно пожал протянутую руку. Шершавая ладонь руководителя аппарата удивляла мозолями.

– Совещание? – любезно поинтересовался Бацанов, перехватывая пухлый портфель.

– Вроде того, – сухо ответил Кириллин.

Ему хотелось унять сумбур мыслей перед важной встречей, навести в них порядок, сосредоточиться… Но не за счет же вежливости.

– А уж нам, аппаратчикам, работы привалило! – оптимистично улыбнулся Борис Терентьевич. – Трудимся без перерывов и выходных. На рыбалке с осени не был!

«Тебе полезно!», – сердито подумал академик, косясь на изрядное брюшко у нечаянного спутника.

Вспомнилось, почему-то, как они с Бацановым и Смиртюковым, управделами Совета Министров, рыбачили у Рублевской плотины.

Выбраться решили на природу, хотя бы утром выходного не шуршать бумагами. Головы освежить, судачка потягать…

Не клевало. И тут, со стороны Архангельского, подплывает моторка Косыгина.

Председатель Совета Министров замкнут, как всегда, будто на все пуговицы застегнут. «Здравствуйте, товарищи» – «Здравствуйте, Алексей Николаевич!»

Достает «шеф» новенький спиннинг, забрасывает… Пяти минут не прошло, а один из охранников, стоявший внизу у плотины, уже снимает с крючка увесистого жереха! Приносит, плюхает на дно пластмассового ведерка… и Предсовмина уходит.

«Алексей Николаевич, – растерялся Смиртюков, – а рыбалка?»

«Так всё, – слегка удивленно ответил Косыгин, – моей семье этой рыбины вполне достаточно»…

…По аллее, обсаженной молодыми елями, Кириллин с Бацановым вышли к бывшему Сенатскому дворцу, и со света окунулись в тень. Повсюду начищенная медь, матовая глубина мрамора и хрустальный перезвон люстр… Полюс власти.

Добры молодцы из «девятки», с цепкими взглядами и экономными движениями, вежливо пропустили заместителя с заведующим, и те поднялись на знакомый этаж, будто воспаряя – красная ковровая дорожка вбирала звук поступи.

Рассеянно слушая аппаратчика, академик думал о тех, кто поколение назад шагал этим же кремлевским коридором, страшась, надеясь, веря…

– …На Политбюро объявили о подготовке экономического пленума ЦК КПСС, – неспешно излагал Бацанов, – хотят определить контуры преобразований и самого СССР, и всего СЭВ…

– Боюсь, как бы всю эту затею не выхолостили до привычного «расширить и углубить», – со скепсисом откликнулся Кириллин.

– Да нет, нет, там всё очень серьезно! – покачал головой завсекретариатом. – В начале следующего года планируется экономическое совещание глав государств и правительств СЭВ, и на него нужно выходить с более или менее оформленными предложениями…

– Оформим, Борис Терентьевич, строго обязательно, – Кириллин наскоро распрощался с Бацановым в дверях приемной.

Там зампреда уже ждали, и сразу ввели в бывший кабинет Сталина, доставшийся Косыгину «по наследству».

«Удивительно…», – подумал Владимир Алексеевич, переступая порог. Он тут нередкий гость, но всякий раз как будто окунается в будни суровой и героической эпохи.

Дубовые панели вдоль стен, монументальный старомодный письменный стол в глубине и малый у входа, с непременным «Боржоми», ковровые дорожки, тяжелые кресла – всё, как в кино «про войну»…

Только вместо чеканного облика вождя – знакомое лицо под коротким седым ежиком – вечно хмурое, узловатое, давно усталое. Многое отличало нынешнего хозяина кабинета от бывшего, хотя в глаза бросались лишь внешние приметы.

Косыгин носил отлично сшитый костюм, причем одевался так всегда, даже в ту пору, когда совслужащие примеряли полувоенные френчи. И он не курил.

Заядлый спортсмен, Косыгин увлекался греблей, лыжами, обожал горные походы, но сильно сдал, перенеся клиническую смерть в позапрошлом году. Кириллина пробрало жалостью – для его начальника, истинного работяги, было мучительным и обидным «предательство» тела.

– Здравствуйте, Алексей Николаевич! – чистосердечно поздоровался академик.

– А-а… Проходите, проходите. Садитесь… – председатель Совмина с облегчением разогнулся, отрываясь от бумаг. – Сейчас еще Дымшиц со Смиртюковым подойдут, и начнем… – он потянулся, и выдохнул, доверительно сообщая: – С утра решали, как помочь полякам… Постановили, что будем вливать через механизмы СЭВ дополнительную помощь от нас – для стабилизации уровня жизни. Не без конца, конечно, а на время… хм… «очищения от навязанной извне оппозиции».

– Ну, хоть какое-то понимание, – едко проворчал Кириллин, устраиваясь за малым столом – стаканы, сбившиеся вокруг бутылки боржоми, испуганно звякнули.

Линялые глазки Косыгина подернулись ледком, а бескровно-серое лицо пошло пятнами нервного румянца. Сжав губы, он выбрался из-за стола, оборачиваясь к окну, и спросил суховато, через плечо:

– А какое понимание польского кризиса у вас, Владимир Алексеевич? Можно поинтересоваться?

– Можно, – глаза академика за линзами очков сверкнули злым азартом. – Конечный неуспех самой Народной Польши в противостоянии с антисоциалистическими структурами определяется двумя базовыми факторами, – заговорил он лекторским тоном, – отсутствием альтернативы фактически ведущему в тупик экономическому курсу правительства и предельной неадекватностью правоприменительной практики по отношению к внутреннему оппоненту, как бы получившему иммунитет.

Косыгин обернулся, прислоняясь к подоконнику и складывая руки на груди.

– Чеканная формулировка! – сквозь обычную сумрачность улыбка так и не пробилась. – Ну, на один из наших вечных вопросов – «Кто виноват?» – вы, будем считать, ответили. Теперь ответьте на другой, куда более трудный: «Что делать?» Как Польшу спасать?

– Не столько Польшу надо спасать, Алексей Николаевич, сколько Союз наш! – резко высказался Кириллин. – А то наверху явно уже перспективу не видят, латают прорехи полумерами, на которые тот же директорский корпус наплюет, как плевал все эти годы! Зато вместе, вероятно, сможем не только Польше помочь, но и всему соцсодружеству! И себе в том числе…

Академик понимал, что медом не мажет, а укол насчет «латок» и вовсе хозяину кабинета адресован. Ну, это не страшно, «шеф» конструктивную критику приемлет, а вот на самом верху любят только одну правду – ежедневную газету, орган ЦК КПСС.

По слухам, Председатель Совета Министров засобирался на пенсию, и кто же тогда придет ему на смену?

«Да кто угодно, только не я! – раздраженно подумал Владимир Алексеевич. – Но сколько же можно молчать, плестись покорно за слепыми поводырями?»

Высокая дверь осторожно приоткрылась – и распахнулась смелее, впуская рослого зампреда Вениамина Дымшица в легком изящном костюме и Михаила Смиртюкова, румяного толстяка в голубой шелковой рубашке, заправленной в светлые брюки, широкие по давней моде.

– Разрешите? – по-военному обратился Дымшиц.

– Входите, товарищи!

Привстав, Кириллин крепко пожал пухлую руку Смиртюкова, кремлевского «долгожителя». В будущем году Михаилу Сергеевичу семьдесят исполнится и, по заведенному порядку, ему полагалась звезда Героя Соцтруда. Да только Брежнев «заматывал» вопрос – ревность Леонида Ильича к главе правительства ложилась и на управделами.

– Рад, рад! – ласково закивал Смиртюков, придвигая к себе стакан и бутылочку.

– Взаимно! – по-светски поклонился академик.

А вот Вениамина Эммануиловича он привечал без особой охоты, хотя и сам не разумел, с чего вдруг такая неприязнь. Специалист-то заслуженный! Это же Дымшиц строил и Магнитогорский металлургический, и Запорожский, и «Азовсталь», и завод в Бхилаи. И Госпланом рулил, и Госснабом…

– А знаете что? – потянул Алексей Николаевич, с кряхтеньем подсаживаясь, и Кириллин невольно улыбнулся. Это была любимая косыгинская присказка, прелюдия к серьезному разговору.

– Давайте, заслушаем товарища Кириллина! Есть у него… хм… отчетливые идеи, как надо СССР спасать, – добродушно проворчал хозяин кабинета. – Времена меняются…

– О, давайте! – оживился Смиртюков, подливая себе минералки.

Уловив пристальный взгляд Дымшица, Владимир Алексеевич ощутил замирание, пугающее и влекущее. Он всегда чуял его, стоило только пренебречь обывательской заповедью «Не высовывайся!»

«Не высовывайся – будь, как все! Тебе что, больше всех надо?» – бубнит внутри «маленький человек», унижен и убог.

А ты вырасти над собой, заяви дерзко: «Надо!»

«Времена меняются…» – толкнулось эхом. Да, меняются…

…Странен и дивен был этот год, тысяча девятьсот семьдесят восьмой от Рождества Христова, а от Великой революции – шестьдесят первый.

Скрытые силы пришли в движение, меняя незыблемое, ломая устоявшееся. Сколько лет бедняга Канторович бился, продвигая теорию оптимального распределения ресурсов, и бесполезно! А нынче ее, хоть и с кучей оговорок, грозятся применить в ведомстве Байбакова…

Как они пели в пионерском детстве? «Близится эра светлых годов…» Ах, как же хочется, чтобы сбылось… Но до чего же страшно ошибиться!

Выдохнув, уняв эмоции, академик заговорил, скованно, но постепенно увлекаясь:

– Если честно, больше всего мне хочется прекратить эту вечную войну с Западом, вернее, перевести ее в плоскость экономической борьбы. По обе стороны Атлантики складывается своеобразный «не-союз» больших финансовых групп, которые стремятся к превращению в глобальные финансовые группы. И нам есть, что им противопоставить! Особенно, если мы отбросим идеологические шоры и выступим в совершенно ином качестве, нежели «передовой отряд строителей всемирного коммунистического общества»… – Владимир Алексеевич смущенно забормотал, словно извиняясь: – Любимая моя тема – формирование большого оппонента указанным «финансистам»! Не в военной (это достигнуто фактически, чего уж там прибедняться) и не столько в идеологической сфере – сколько в сфере экономики.

– Крайне интересно… – глаза Косыгина сверкнули. – И что вы предлагаете? Только учтите, Владимир Алексеевич, мы тут не для того собрались, чтобы поболтать. Считайте наш сегодняшний разговор… ну, как бы репетицией выступления на Политбюро!

– Собственно, основа предложения весьма проста, – сконцентрировался Кириллин. – Одной из ключевых проблем формирования по-настоящему сильной мировой социалистической доминанты, по моему глубокому убеждению, стал фактический отказ от создания собственной финансовой системы. Причина выглядит элементарной. С одной стороны, приходится полагаться на использование денег со всеми положенными функциями обмена и накопления. С другой – у нас существует как бы принципиально две разновидности денег. По сути, торговля в рамках СЭВ ведется едва ли не по бартерным правилам, а переводной рубль остается счетным средством, но в качестве средства накопления он несостоятелен.

– Ну-у… – скучно затянул Дымшиц, глядя в сторону. – Тут вы не первооткрыватель, конечно. Мы еще в семьдесят первом приняли Комплексную программу социалистической интеграции…

– А толку? – жарко воскликнул Кириллин. – Ну, вы же помните прекрасно, что тогда провозглашалось! Тут вам и производственная кооперация, и координация планов, и совместные инвестиции… Только где это всё? Фактически, несмотря на наличие в структуре СЭВ Международного банка экономического сотрудничества и Международного инвестиционного банка, основной функцией этих уважаемых организаций остается сведение баланса в клиринговой торговле! Программы кооперации работают в минимальной степени. В основном они позволяют на льготных условиях получать сырье, почти исключительно из СССР, а экономически слабым членам СЭВ – еще и техническую помощь от наиболее развитых стран, прежде всего Советского Союза, ГДР и Чехословакии. За семь лет не заработал – во всяком случае, в достаточной мере, – ни один из объявленных проектов, вроде «Интерхимволокно», «Интератомэнерго», и… что у нас там еще было? «Интерэлектро»… Да много чего было! Хуже того, техническое и технологическое отставание, зависящее во многом от позиций СССР, заставляют наиболее развитые или амбициозные государства социалистического содружества, вроде той же Польши, ориентироваться на контакты с оппонентом, как основу ускорения собственного роста.

– Согласен… – проворчал Косыгин, и глянул исподлобья. – Хорошо! Выводы я услышал, теперь излагайте меры.

– Общий рынок социалистических стран! – четко выговорил академик, самому себе напоминая Маркса, провозглашавшего: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». – Понятно, что без создания единой валютной системы государств-членов СЭВ и без ее сочетания со стандартами МВФ и МБРР, проект «Восточного общего рынка» станет очередным прекраснодушным пожеланием. Но вот ведь что интересно – само предложение о такой валютно-финансовой системе не было даже изучено! Зачем нам, дескать, ориентироваться на развитые и сложные операции с деньгами во всем обозримом будущем, если «наша цель – коммунизм»! На мой взгляд, в этом есть нечто от иконоборчества, мешающее подвести серьезную рациональную основу под деятельность финансовых органов СЭВ. И это притом, что базовая основа предложения элементарна – нужно сломать перегородку между «инвалютным» и «внутренним» рублями! Вот в чем задача – превратить собственно рубль в единую, понятную валюту всей мировой социалистической системы! Ну, или сделать переводной рубль хотя бы достаточно полным аналогом ЭКЮ. Решив эту задачу, мы сможем тягаться с финансовыми гигантами Запада и выйти на емкие региональные рынки, вроде Латинской Америки, Южной Африки или Юго-Восточной Азии. Выйти с согласованной и внушительной, а главное, реалистичной экономической программой. Вероятно, это позволило бы и в политическом пространстве действовать намного увереннее…

Академику перехватило горло. Он вдруг представил себе всю эту громаду, колоссальные пространства стран СЭВ, заселенные полумиллиардом человек. Как в суматохе желанных, но почти несбыточных реформ сохранить «завоевания Октября»? Как не увязнуть в мещанском болоте, не отдать инициативу пройдошливым «расхитителям социалистической собственности»?

– Неплохо… – Косыгин чуть сдвинул в улыбке уголок рта. – Но до чего же не просто… – он снова помрачнел. – Знаете, какой вопрос мучает меня постоянно? Почему мне в 1965 году не дали провести экономическую реформу? Да от одной потребкооперации сколько пользы было бы. В стране появились бы в достатке одежда, обувь, продовольствие! Мы после НЭПа лишились мастеров – тех же портных или сапожников… Умелый портной – это как талантливый художник, его за один день не подготовишь. Где сегодня хороший костюм заказать? Мне-то сошьют в кремлевской мастерской. А другим? Раньше в Москве на каждом углу сидел сапожник в будке. Мелкий ремонт, почистить обувь за копейки – пожалуйста! Пирожки горячие на каждом углу предлагали… А мне возражают: подорвем твоей реформой устои социализма! Это частник-портной подорвет устои? Бред какой-то…

– Согласен, – порывисто выдохнул Кириллин и наметил улыбку, подумав, что повторяет за Косыгиным. – От реформы был бы толк, но она уперлась в засилье монополий и отсутствие рынка. А без него, без конкуренции, происходит только рост цен!

Закивали все. Дымшиц – задумчиво, Смиртюков – понимающе, Косыгин – хмуро.

– Ох, уж эти цены… – желчно забурчал Алексей Николаевич. – если бы вы только знали, как мне приходилось бороться за то, чтобы цены хоть на некоторые товары поднять до уровня рентабельности! Ценообразование должно стимулировать производительность труда, окупать издержки и двигать народное хозяйство вперед! А у нас цены не менялись и даже снижались. Политическое достижение? Допустим. Но по таким ценам невозможно выпускать товары высокого качества. Вот их-то у нас и не хватает…

– Ох, как же нас ругали тогда, как костерили! – хихикнул Смиртюков. – И «нэпманами» обзывали, и «душителями плановой системы»! Помнишь, Веня?

Дымшиц кисло улыбнулся, и сложил руки на столе, как примерный ученик.

– Я вас немного оспорю, Владимир Алексеевич, – вежливо заговорил он. – Не кажется ли вам, что, прежде чем переходить на единую валюту в рамках… э-э… Восточного общего рынка, необходимо сначала уйти от двухконтурности денежного обращения в СССР, когда есть внутренний наличный рубль и внутренний безналичный? Причем, что характерно, отсутствует единый эмиссионный центр «безнала», а именно он и является основным при расчетах между предприятиями. В общем, первым действием изложенной вами задачи должна быть хорошо обдуманная и подготовленная ликвидация этой самой двухконтурности, а уже затем можно переходить и на привычную для мира денежную систему с Государственным банком, как единым эмитентом валюты.

– Согласен… – растерянно вытолкнул Кириллин, испытывая горячий прилив благодарности к «недругу», хоть и окрашенный смущением. – Простите, Вениамин Эммануилович, я даже не ожидал, что вы копнете так глубоко. М-м… – он заспешил, словно боясь, что ему помешают договорить: – Знаете, мне кажется, что самые яростные споры вызовет не сам переход от двухконтурности, а его последствия. Ведь придется отказаться от товарного фондирования в пользу денежного финансирования, а это, в свою очередь, потребует наличия рыночных горизонтальных связей между предприятиями. Неизбежная демонополизация отраслевых министерств и разукрупнение главков вызовет конкуренцию…

– Социалистическую конкуренцию, Владимир Алексеевич! – весомо сказал Председатель Совмина. – Понятно, что министерские окажут сопротивление новациям, а вот готова ли партия избавить народное хозяйство от мелочной опеки? Вопрос! Тут всё зависит от того, какой ответ даст ЦК. Если положительный – пускай тогда заводы и фабрики сами устанавливают цену на продукцию и платят зарплату, договариваются друг с другом или закупаются на товарно-сырьевых биржах! – Алексей Николаевич выпрямился, и будто вырос, помолодел даже. – Подготовим пакет документов, чтобы предприятия одного государства-члена СЭВ могло свободно открывать филиалы на территории другого, причем по упрощенной схеме. Приоткроем границы для обычных «неорганизованных» граждан. Пусть без жестких ограничений перемещаются из страны в страну – в пределах социалистического содружества, разумеется. Но зато с любыми целями – хоть устраиваясь на работу в каком-нибудь Секешфехерваре или Пльзене, хоть «диким» туристом…

– А если ответ отрицательный? – Смиртюков поскреб мизинцем вопросительно вздернутую бровь.

– Тогда пропадем, – сухо ответил Косыгин.

Будто пугаясь его слов, зазвонил телефон-«вертушка». Алексей Николаевич тяжело поднялся, опираясь руками о столешницу, и двинулся к своему мощному столу. Поднятая трубка оборвала трель.

– Слушаю. Здравствуйте, Михаил Андреевич… Что? Да, товарищ Кириллин у меня, как раз обсуждаем… Да-а? К сожалению, люди принимают коллегиальность лишь в разрезе ответственности. На что уж Байбаков умница, а в общий строй не спешит. Дескать, мое дело – планировать, а цены – это не к нам! Да, почти по Райкину… Что? Михаил Андреевич, цитировать и я умею… Хотите, Сталина процитирую? Да? Сейчас… М-м… «Говорят, что товарное производство всё же при всех условиях должно привести и обязательно приведет к капитализму. Это неверно. Товарное производство приводит к капитализму лишь в том случае, если существует частная собственность на средства производства, если рабочая сила выступает на рынок, как товар, который может купить капиталист и эксплуатировать в процессе производства, если, следовательно, существует в стране система эксплуатации наемных рабочих капиталистами». По-моему, дословно. Да, Михаил Андреевич… Нет, никакого возврата к прошлому мы не допустим, это совершенно исключено. Да? Ага… А вот за это спасибо. Ну, как не за что… Есть за что. Хорошо… До свиданья, Михаил Андреевич.

Не оглядываясь, Косыгин положил трубку на клацнувшие рычажки и достал из ящика тощую красную папку.

– Ну, все на сегодня, товарищи, – официально объявил он, и добавил без тени улыбки: – А вас, Владимир Алексеевич, я попрошу остаться.

Смиртюков весело подмигнул академику, выходя, а Дымшиц отделался кивком, аккуратно закрывая за собою дверь.

– Получено разрешение, наконец-то, ознакомить вас с совершенно секретными материалами, Владимир Алексеевич, – медленно проговорил Косыгин, возвращаясь к малому столу. – Мне это приятно вдвойне… – он нетерпеливо обернулся к дверям, и створка, будто повинуясь взгляду, распахнулась, пропуская молодого человека в элегантном синем костюме, при галстуке в тон, и с плоским чемоданчиком.

Прокрутив код на замочках, молчел открыл дипломат и достал тонкий журнал в коленкоровом переплете.

– Распишитесь, пожалуйста, здесь… и вот здесь, – вежливо велел он Кириллину, и предложил ручку.

Зам Предсовмина послушно вывел пару подписей. Человек с чемоданчиком забрал журнал, а взамен выдал красную папку с бумагами.

– На прочтение – ровно час, товарищ Кириллин, – уведомил он академика. – В двадцать минут четвертого я вернусь за материалами.

Поклонившись, молчел удалился.

– Ознакомьтесь, Владимир Алексеевич, – спокойно сказал Косыгин, расстегивая папку. – Совсекретной информации… м-м… по этому делу много, несколько блоков – военный, социальный, политический… Весь комплект даже мне не показывают, а здесь то, что нас касается, – он шлепнул по кожаной обложке, – экономический блок. Читайте.

Академик раскрыл папку, и его брови вздернулись.

– Ого! – пораженно воскликнул он. – «Особая папка» – «Закрытый пакет»! С таким уровнем секретности я еще не сталкивался…

Кириллин вчитался, недоверчиво хмурясь, а Председатель Совмина с мрачным удовольствием следил за тем, как менялось выражение лица у заместителя.

– Это… серьезно? – с запинкой выговорил зампред. – Информация из будущего? Но… Как?!

– А не все ли вам равно, Владимир Алексеевич? – мягко вымолвил Косыгин. – Политбюро в курсе, и некоторые члены ЦК… Сведения проверялись несколькими институтами, так что… Ошибок не должно быть.

– Вы сказали… – пробормотал академик, выхватывая текст кусками. – Вам приятно вдвойне… Почему?

Ответный вздох вышел печальным.

– Уж очень я стар, Владимир Алексеевич… И лимиты здоровья исчерпаны. Увы, да… Ладно, десятую пятилетку еще досижу как-нибудь, а одиннадцатую? Двенадцатую? Тринадцатую? Я их просто не потяну. А ведь это главные пятилетние планы за всю нашу недолгую историю! – Косыгин невесело усмехнулся. – Общий рынок социалистических стран… Единая валютно-финансовая система… Всё это, и многое-многое другое ляжет на вас. Потянете?

– Потянем, Алексей Николаевич! – упрямо заявил Кириллин, и перелистнул подшитую страницу, заляпанную пугающими печатями.

Глава 7

Пятница, 2 июня. Утро

Ленинград, улица Академика Лебедева

В отделе кадров ВМА пахло, как во всякой канцелярии – старыми бумагами, но сухой и скучный дух перебивался ароматом свежезаваренного кофе. Богдан Алексеевич втянул в себя бодрые нотки в меру обжаренной арабики, как бы вдохновения ради, и облокотился на массивный деревянный барьер, разгораживавший просителей и вершителей.

Сонная женщина в пергидрольных кудряшках и с расплывшейся талией, складчато задрапированной крепдешиновым платьем-чехлом, озабоченно рылась в личных делах. Выдвинув длинный ящик, она ловко перебирала картонные папки, а ее товарка заполняла некий сложносочиненный формуляр. Она сидела прямо перед Щербиной, ладная черноволосая пышечка в модном, но строгом костюмчике…

«Э, э! – забеспокоился Богдан Алексеевич. – Ты еще увлекись, на старости лет! Толстушка тебе в дочери годится…»

А за окном вовсю шелестело, распевалось лето, пора цветенья и зеленого буйства! Оно не заглядывало в паспорт и не сверяло возраст. Июнь требовал лишь одного – не терять времени даром, а поскорее угодить в «медовую ловушку», в шалое амурное кружение!

«И ничего не толстушка, – вступился Щербина за темненькую, – просто в теле, да и высокая… При хорошем росте особо не зажиреешь. Лицо интересное… Симпатичное, молодое совсем… И очки не портят его, наоборот, придают наносное изящество…»

Агент «Сталкер» нахмурился, чуя подступающую раздвоенность.

«Ты же искал вдовушку с отдельной жилплощадью? Искал? Ну, вот… – извернулось сознание. – Заляжешь на дно… Рядом с грелкой во весь рост, хе-хе! А пышечка не окольцована… И вообще! Приятная женщина…»

Вот-вот, самое подходящее определение. Красавицей не назовешь, но… Приятная.

Пышечка подняла карий взгляд, и Щербина высмотрел за бликами очков застарелую усталость и разочарование. Женские глаза, чудилось, выплескивали давнюю обиду: «Ну почему, почему я одна? Так же не должно быть!»

– Богдан Алексеевич… – затянула кадровичка певуче и чуточку жеманно. – Вы… м-м… работали по линии МВД?

– Так точно, – улыбнулся мужчина, подпуская в голос бархатистой хрипотцы.

– М-м… В партии состоите?

– Не сподобился.

Сочные губы пышечки дрогнули в милой улыбке.

– А главбух говорил вам, что мы можем принять вас бухгалтером-расчетчиком, но… м-м… только с двухнедельным испытательным сроком?

– Говорил, – с готовностью кивнул Щербина. – Я не против. Что, меньше выходит?

– Да-а… – протянула пышечка, будто извиняясь. – Не двести, а сто восемьдесят. Но это только на полмесяца!

– Любой организации охота сэкономить, – Богдан Алексеевич улыбнулся понимающе и снисходительно.

– Тата! – сердито окликнула пышечку крашенная блондинка, мазнув по Щербине неприязненным взглядом. – Тебе не попадалось дело Лоскутова? Найти не могу…

– Глянь у Зиночки на столе! – отозвалась пышечка через плечо.

– Точно, точно… – кудрявая, тяжело ступая, переместилась к столу у окна. Солнечный луч запутался в блондинистых кудрях, высвечивая блеклую рыжину.

– Тата? – изломил бровь посетитель.

– Сразу видно, что вы нездешний, – мягко улыбнулась кадровичка. – Сама удивлялась! Мою тетю Машу в Горьком звали Маней… Ну, а здесь я – Тата. Наташа!

– Очень приятно! – отзеркалил улыбку Щербина.

Блондинка возмущенно фыркнула, роясь в бумагах, а Наталья тихонько засмеялась – робкое веселье будто вымыло карие зеркальца души, стерло удрученность от несбывшегося – и вот протаяла смутная надежда.

– Когда… м-м… выходите на работу?

Задав вопрос, пышечка неприступно сомкнула губы, но Богдан Алексеевич уже знал, что эта отчужденность – всего лишь хрупкая защита от горестей внешнего мира. Отчего и расплылся в самой открытой из своих улыбок:

– А прямо с понедельника! Чего тянуть, правда?

И Наталья, смешавшись, кивнула в ответ.

Тот же день, позже

Ленинград, наб. Обводного канала

Старая поликлиника выглядела громоздко, но и величественно. Приземистое снаружи, здание поражало высотой потолков внутри – тревожный гомон болящего народу метался в темноватых сводчатых коридорах, перемежаясь визгливым скрипом деревянных диванчиков вдоль стен. Фанерные откидные сидушки колотились об спинки, добавляя нервозности общей сутолоке.

Самыми невозмутимыми выглядели врачи и медсестры – затянутые в белые халаты, они ступали по-хозяйски, как будто не замечая хворой толпы, храня на лицах бесстрастие и скуку.

Старушки, что терпеливо высиживали у дверей кабинетов, с азартом обсуждая недуги, мигом встрепенулись, углядев меня, юного нахала.

Однако я их сильно разочаровал, увернувшись от радостной ругани и поношений – не стал ломиться без очереди, не заклинал: «Мне только спросить!»

Независимо держа покер-фейс, я постучался к заведующему поликлиникой, и сразу вошел, не дожидаясь начальственной реакции.

Кабинет не поражал величиной, да и в обстановке ничего особенного: по сторонам – забитые бумагами шкафы; грузный сейф, выкрашенный салатной краской; на гвоздиках – пара кумачовых вымпелов с бахромой, а в глубине, у окна – основательный, фундаментальный стол, блещущий лаком.

За столом сидел румяный здоровяк в выглаженном, накрахмаленном халате, с шуршаньем черкая в ведомости. Сутулясь, заведующий сильно клонился над зеленоватой бумагой, будто обнюхивал чернильные строчки. Оторвав полное лицо от писанины, он недовольно забрюзжал:

– Ведь было же ясно сказано, что…

– Вячеслав Николаевич! – я мигом перехватил инициативу, нагло подсаживаясь к столу и дублируя текст льстивой улыбочкой. – Всё понимаю! Я не займу много вашего драгоценного времени… – мой голос утих до интимного журчанья. – У вас тут работает Ёлгина София Ивановна… Нет-нет, ни малейших претензий! Отчетливо работает, ударно! Просто один… э-э… высокопоставленный товарищ… – я красноречиво возвел глаза к беленому потолку, – …поручил мне передать его ма-аленькую просьбу – освободить Софи на июль и август от обязательной отработки. Пусть учится молодой специалист, пусть постигает, так сказать… берет на себя и с честью это несет…

Бусинки глаз напротив, что пронзительно синели по сторонам хрящеватого носа, уже не копили тяжкое недовольство – зрачки полнились пугливой алчностью, воровато шаря по кабинету.

Я угодливо прогнулся.

Самое главное в коррупции – изображать немую благодарность и холуйски заискивать. Чиновник должен брать взятку, как будто оказывая великую милость и делая вам одолжение.

– Поня-ятно, понятно, что участковых не хватает, а заменить некем, и всё же… – жарко ворковал я. – Войдите в положение, Вячеслав Николаевич! А это вам за беспокойства…

Я аккуратно положил на полированную столешницу пухлый конверт. Заведующий удушливо покраснел, но всё же закогтил пакетик неловкими пальцами, глянул внутрь…

Зелень новеньких трешек подействовала на него благотворно.

– Ну, разумеется, – добродушно запыхтел Вячеслав Николаевич. – К-хм… Пусть постигает. Пойдем навстречу молодежи, изыщем внутренние резервы… К-хм…

– Большое вам спасибо! – с чувством сказал я, и откланялся…

…Из духоты коридора, пропахшего лизолом, вырвался на свежий воздух. Теплый ветерок тянул вдоль канала, будто подлащиваясь.

Губы сломались в недоброй усмешке. Роль взяткодателя, конечно, ругательная, зато Мелкая и Софи отдохнут у Черного моря, фруктов-овощей налопаются вдосталь.

«Надо будет, еще и не так прогнешься! – хмыкнул я, шагая прочь. – Не переломишься…»

Воскресенье, 4 июня. Утро

Ленинград, Измайловский проспект

Плотные шторы не пускали в комнату утреннее солнце, но светило все равно пробивалось, тиская сполохи в каждую щелку, шаря лучами по потолку, укалывая глаз иглистыми высверками.

«Подъем…» – дремотно отозвалось в голове.

Я с вечера выключил радио, чтобы пионерские горны не подняли спозаранку, и проспал до девяти. Имею право, у меня каникулы. А завтра…

Протерев глаза, я зевнул и уставился в потолок. Сквознячок еле-еле колыхал шторы, отчего отсветы на побелке то расплывались, пригасая, то ужимались в яркие скобки.

А что завтра? Еще одна страничка моей биографии будет перелистнута…

Меня мало волновал выезд в Черноголовку, как и тамошняя скучная «учебка». Одна надежда, что не растеряю зря время – месяц без малого. А вот Лондон…

Я скривился. Подумаешь, Лондон. «…Из зэ кэпитэл оф Грейт Бритн». Главный вопрос решится задолго до посадки в Хитроу…

Выпустят ли меня вообще за пределы нашей советской Родины?

«Ждите ответа…»

Кряхтя, я встал и потянулся, подрыгал руками и ногами. Поотжимался, голым животом касаясь ворсистого ковра. Раскрутил белое рубчатое колесико радио, добавляя громкости. Невнятное бормотание диктора стало членораздельным:

– …В интервью газете «Коррьере делла серра» Павел VI одобрительно отозвался о политике разрядки, проводимой Советским Союзом, призвав все страны следовать курсом мира. Папа римский, в частности, сказал: «Мы с надеждой смотрим и благословляем сотрудничество держав, в том числе придерживающихся существенно разных взглядов, нацеленное на мир и благополучие людей, и связываем свои надежды на лучшее со сближением их позиций. Каждый должен пройти здесь свою часть пути, и манихейское представление о происходящем может только навредить нашим надеждам»…

Я усмехнулся. Всё правильно. Почему бы и международной напряженностью не обеспокоиться? Ведь папе невдомек, как и почему изменился баланс добра и зла… Посмотрим, выдюжит ли миокард его святейшества в августе! Как минимум, стресс после гибели лучшего друга Альдо сердце понтифика точно не испытает…

Мне на мгновенье стало боязно, я даже поежился от нервного морозца.

«Глубоко же ты, Дюша, окунулся… – мои зубы закусили губу. – В самую „реал политик“… По колени, по пояс, по горлышко… Опытные дяди, поднаторевшие в глобальных мерзостях, долго думали, как бы еще напакостить человечеству. Каждый элемент учли, рассчитали, выделили финансы и назначили ответственных, а некий мелкий, мельчайший актор под фамилией Соколов взял, да и всё испортил…»

Ну, это уже зазнайство! Не всё… Да, не всё…

Глупо было полагать, что хватит одного-единственного действия или противодействия – и сразу наступит мир да благоволение во целовецех. Куда там…

Выжил Альдо Моро? Замечательно. А кто сказал, что данное изменение реальности – к благу? Моро по-прежнему в политике? А надолго ли? С Альдо не сумели расправиться с первой попытки, так почему бы не испробовать еще разок?

Павел VI не умер от горя? Ну, так еще «контрольный срок» не наступил. Да, вполне возможно, что спасение Альдо Моро продлит жизнь понтифику – и сменит порядок наследования Пап. Вот только… Не грешил ли посмертный эпикриз, памятный одному мне, мрачным романтизмом? «Не вынес смерти друга»! Как же…

Между прочим, Павла гнетет девятый десяток тяжких лет! И мне все равно придется расшевелить курию, чтобы Кароля Войтылу не возвели на престол.

«Польский папа» станет тем толкачом, тем локомотивом, который уведет Польшу со «светлого пути» в тупик на задворках Европы, ведь крест для пшеков значит куда больше, чем серп и молот.

Если история повторится, и горбатая тень Иоанна-Павла II накроет Ватикан, Польская Народная Республика сгинет. Операция «Полония» завершится полным триумфом Бжезинского, а «силы мира и социализма» потерпят страшное, воистину глобальное поражение, от которого уже никогда не оправятся. Десять лет спустя грянет либеральная контрреволюция, и об идеалах Октября придется забыть на долгие, долгие годы…

Я осторожно прижался лбом к окну, ожидая холодного касания, но стекло было теплым.

Надо будет обязательно отправить письмецо из Лондона осторожному Джузеппе Сири! Хотя бы с компроматом на группу прыткого Джованни Бенелли. «Раскрою» кардиналу планы ватиканских «либералов» относительно модификации доктрины… Может, хоть тогда его высокопреосвященство согласится занять Апостольский дворец?

И так со всем, чего не коснись! Сплошные надежды и сомнения! Хуже того – разобранные, вроде бы, политические заторы сплачиваются в новые затыки…

Слили «Хальк»? Отлично! Не грянула Саурская революция, позиции СССР в Афганистане укрепились, да и устойчивость вдоль южной «дуги нестабильности» повысилась, как не крути. Хорошо же!

Вопрос: надолго ли? «Пешаварская семерка» по-прежнему интригует против Дауд-хана, всё активней оружием бряцает…

О конфронтации «моджахедов» с «сардаром» даже в программе «Время» было. А Би-Би-Си значительно намекала, что возник трек на негласное взаимодействие СССР с шахским Ираном, лишь бы стабилизировать обстановку в Афгане. Мол, растет вовлеченность Советского Союза – якобы военные советники засветились, поставки боевой техники начались и обучение офицеров. Якобы.

Вполне объяснимое развитие событий – Иран с СССР напрямую граничат с Афганистаном. Загорелось у соседа – пожар может перекинуться и на твой двор. А штатовцы, небось, сразу кинулись раздувать «горячую точку»…

– Не кисни, – буркнул я, натягивая треники. – Могло быть и хуже.

«Да, могло…»

Запертая дверь на кухню глушила голоса: папа бубнил, мама на него шикала. Боится, что ребеночка разбудит…

Я громыхнул створкой, озвучивая свое явление народу.

– «С добрым утром, с добрым утром, и с хоро-ошим днем!» – напел фальшиво.

Отец хмыкнул, а мама рассмеялась.

– С добрым утром, сынуля! – живо поднялась она. – Я свежей каши сварила, гречневой. И еще котлетки остались… Будешь?

– Будешь! – утвердительно кивнул я, и неловко затрепыхался: – Мам, да я сам…

– Сына, не мешай проявлять материнскую заботу! – с притворной строгостью внушил папа.

– Так, правильно… – жалостно заныла мама. – А то уедешь, и когда я еще за тобой поухаживаю! Кушай, давай…

– Да там недели на три всего…

Разваренно млевшая каша парила по берегам густой, замедленно сочившейся подливки, что обтекала котлетный полуостров… Вилка жадно оттяпала его аппетитный, поджаристый мыс, а затем сгребла гречневый пляж, впитавший пахучий соус.

– А твои куда собрались? – прищурился отец с ленинской лукавинкой.

– Мои кто? – хладнокровно уточнил я.

– Мальчишки и девчонки, – подсказала мама по мотивам «Ералаша», – а также их родители!

Проворная вилка, в лучших традициях советских мелиораторов, подобрала гречку, оставляя от котлеты жалкий островок, со всех сторон окруженный подливой.

– У Пашки – поход на веслах «из варяг в греки»… – вдумчиво излагал я, вспоминая планов громадье. – Яся собиралась на теплоходе с мамой, по Волге-матушке… Кузя… э-э… Наташа будет на даче загорать, с тяпочкой… Тома уезжает к бабушке под Винницу…

– А другая Тома? – поинтересовался глава семьи.

Мама заерзала, еле удерживая в себе любопытство.

– А другая Тома будет отдыхать в Крыму, – открыл я секрет.

– Одна? – мама нахмурила бровки.

– Ну, что ты… С какой-то дальней родственницей… Тетей Соней. Маленькая ложь мне удалась, я тут же хотел было закрепить успех, испросив разрешения съездить в Севастополь, но прикусил язык.

«Еще не всё разрешено, еще не всё дорешено…»

Отметить наш общий с Мелкой день рождения на Южном берегу Крыма – идея, что надо. Ага… Как вернусь из Лондона, так сразу туда!

«Ты сначала вернись…»

Тот же день, позже

Ленинград, проспект Огородникова

С самого утра Минцева не покидала приятственная взвинченность. До сей поры, насколько он себя помнил, дела сердечные откладывались им на потом – «первым делом, первым делом – самолеты!»

Служба прежде всего. И торопливый звонок, стоя, одной рукой натягивая куртку: «Маришка? Извини, ничего сегодня не выйдет у нас. Служба!» Или: «Галчонок?.. А… А Галя где? Вышла? Куда вышла? Ах, замуж… Извините…»

Георгий усмехнулся, не зная толком, как ему нести букетик, и ухватил цветы будто веничек – колючие веточки с бутонами роз, лишь надумавших распускаться.

Как-то у него со Светой… иначе всё. Вроде, и познакомились обычным порядком, словно по одной и той же методичке. Встречались… «Товарищ капитан» ни на что не претендовала, принимала «товарища подполковника» таким, как есть, со всеми его шрамами и шармами.

А теперь она где-то там, внутри, в душе и в голове, заняла все твои мысли и чувства без остатка, целиком и полностью! И больше ты не волен, да и не тянет тебя к одинокой воле, тяготит этакая свобода.

– М-да-а… – замычал Жора, нюхая цветочки. Нежный аромат обласкал ноздри.

Уже и Блеер посмеивается, и Попов улыбается с пониманием…

«Вот ведь жизнь…» – подивился Минцев, качая головой.

Забавно, что он всегда знал и помнил о биологическом цикле, которому подвластно всё живое. Растет себе организм, скачет безмятежно, пока не повлечет его особь противоположного пола. И вот уже двое вьют гнездо для третьего организмика, крикливого и прожорливого…

Знал, помнил, но применял почему-то исключительно к другим, бездумно исключая себя из человеческого множества. Похоже, судьба любит иронизировать над подобными индивидами…

Ближе к райкому Минцев встрепенулся, узнавая тонкую фигурку, шествующую целеустремленно и энергично. Не окликая, он наддал, срываясь на бег, и догнал молодую женщину в строгом деловом костюмчике. Впрочем, даже длинная юбка колыхалась в такт дразнящим изгибам бедер.

– Света!

Женщина удивленно обернулась – и расцвела улыбкой.

– Привет! Это мне? – радостно ахнула она, принимая розанчики. – Спаси-ибо…

– А ты сейчас… куда? – осведомился Георгий, поражаясь неожиданной скованности.

– В райком! – живо откликнулась Светлана, пряча лицо в букетике.

– Так, поздно уже…

– А я сумку забыла! – рассмеялась инструкторша. – Проводишь?

Жора молча кивнул, и Лапкина взяла его под руку.

– Сегодня такой день суматошный, с самого утра, – болтала она, и лишь легкий румянец на скулах, да влажный блеск глаз выдавали ответное волнение. – Вадим Николаич в Смольном, а я одна! И дела, дела, дела… Помнишь, я тебе про военно-исторический клуб рассказывала? Правда же, нужное дело? Я, как съездила, до сих пор под впечатлением! Это ж сколько народу сгинуло на той войне… Сколько их лежать осталось – по лесам, по болотам… Ужас! Ну, как тут не помочь? Правда же? А мы уже и помещение нашли под клуб, и шефов отыскали – они там с ремонтом помогут, и даже на баланс возьмут. Работы… Море! Пол подгнил, надо менять, и батареи все перемерзли. От проводки – пара обрывков… Оштукатурим, побелим, покрасим. Нет, школьников, конечно, тоже привлечем! Стеллажи соберем, мебель выпросим… Помню, председатель месткома кривился, жалко ему было шкаф отдавать, а как узнал, куда и для чего – сам привез! И шкаф, и пару столов, и даже диван…

– Свет… – выдавил Минцев, останавливаясь. – Я…

– Что? – обернулась женщина.

– Я…

«Бесстрашный диверсант! – мелькнула зажатая издевка. – Ас прямых действий…»

– Свет… Выходи за меня!

Облегченно выдохнув, Георгий глянул на женщину. Светлана смущенно зарделась.

– Жора, я… – выдавила она в замешательстве.

А Жора похолодел, и зачастил:

– Свет, я всё понимаю, но… Я люблю тебя и хочу быть с тобой! – суетливо порывшись в карманах, перепугавшись, что забыл, он достал-таки искомое, выдыхая: – Вот!

На его ладони лежало массивное золотое кольцо. К маслянистому блеску не примешивался красноватый оттенок меди – тусклая желтизна выдавала чистоту драгметалла.

– Ого… – выдохнула «товарищ капитан».

– Я нашел его на брошенных раскопках в Сирии, – негромко заговорил Минцев. – Мы там устроили ночевку. Помню, собирал сухие ветки для костра, спрыгнул в раскоп за какими-то щепками, а оно – вот, рядом совсем, блестит краешком из земли, выглядывает из «культурного слоя». Может, византийское, может, римское… На мой палец не налезает, а тебе… – он вытянул руку. – Примерь!

Светлана, краснея, взглядывая на Жору, бережно взяла кольцо двумя пальцами – и вдела в него безымянный.

– Ох! – женщина смущенно засмеялась. – А мне как раз!

– Судьба! – вытолкнул мужчина.

Глава 8

Понедельник, 5 июня. День

Московская область, Черноголовка

Из Ленинграда до Москвы я добирался вместе с Ильей Захаревичем, чертовски способным математиком из школы-интерната при ЛГУ – он три раза получал дипломы I степени на всесоюзных олимпиадах. А столицу нашей родины мы покидали вчетвером – у станции «Щелковская», откуда ходил прямой автобус на Черноголовку, к нам, «питерцам», подошли еще двое из «олимпийской команды» – Саша Разборов и Миша Рудковский.

У Михаила был самый скудный багаж – полупустой портфель со сменой белья, да с мыльно-рыльными. Зато он не выпускал из рук настоящую «библию» олимпиадника – сочинение Лемана «Сборник задач московских математических олимпиад». В очках, в аккуратном костюмчике, с «Леманом» под мышкой, Рудковский здорово напоминал молоденького проповедника, наставляющего туземцев на путь истинный.

– Ерунда это всё! – категорично выразился Разборов, и патетически воздел руку: – Помни, Миха, два тезиса товарища Лемана, не забывай! Цитирую: «Удачно выступить на олимпиаде по математике обычно является достаточным условием успешной научной карьеры математика». Вроде, верно. Но! «Для успешной научной деятельности успех в олимпиаде не является необходимым»…

Рудковский снисходительно улыбнулся, крепче прижимая сборник.

– Поступить без экзаменов в любой вуз – это необходимо и достаточно, – выдал он чеканную формулировку.

Полноватое лицо Разборова перетянуло барственной ухмылкой.

– Ну-у… Вроде, верно. Только сам же знаешь, какие задачки подкидывают на олимпиадах. Это не наука, это спорт!

– А мы – сборная СССР по математике! – хихикнул Илья, доставая из модного чемоданчика кулек «барбарисок». – Будете?

Мы все дружно зачмокали леденцами.

– Если честно, – тихо сказал Миша, – я прямо обалдел, когда мне сказали про капстрану. Ну, ладно, думаю, слетаю в какую-нибудь Прагу или Софию, а тут – Лондон!

– Ну, да, вообще-то, – рассудил, схлёбывая, Саша. – Курица не птица, Болгария – не заграница! С языком-то как?

– А-а… – сморщился Рудковский, и выговорил с ужасающим акцентом: – Май нейм из Миша! Ланден из зе кэпитал оф Грейт Бритн…

– М-да… – невнятно вытолкнул Захаревич, цыкая. – У меня не лучше. А вот насчет математического спорта вы, Александр Александрович, не правы, и как вам не ай-я-яй! Это пусть в «Пионерской правде» пишут про то, как на олимпиадах решают сложные задачи! Только причем тут сложность? Заковыристые задачки и в средней школе попадаются! Просто их решают по правилам, а от олимпиадников требуется нестандартный подход, иначе…

– …Или времени не хватит, – покивал я, с интересом глядя на Илью, – или вовсе в стенку упрёшься.

– Именно! – горячо воскликнул Захаревич. – А если нет образцов, и не с чем свериться, и ты сам ищешь алгоритм решения… Разве это не наука?

– Вроде, верно, – рассудил Александр, с легким удивлением взглядывая на Илью. – В упрощенном варианте, конечно, но…

– Так на то мы и команда юниоров! – хохотнул Рудковский, и встряхнул кульком. – Еще по одной?

Не сговариваясь, мы смешливо прыснули – и угостились «барбарисками».

* * *

Разместили нас в опустевшем на лето интернате для слабовидящих детей, предоставив весь первый этаж. Впрочем, заняли мы лишь две комнаты. В одном «кубрике» – восемь участников команды, во втором – руководители.

Их было двое, «тренеров олимпийской сборной» – Анатолий Павлович Савин и его зам, Мишин Василий Иванович. Оба были отъявленными математиками – малость растрепанными и не от мира сего. Впрочем, я представлял себе, в какие пространства высших абстракций погружались «Палыч» с «Иванычем»…

Особым комфортом «великолепную восьмерку» не баловали – мылись мы в общей душевой по коридору, а кормились в местной диетической столовой.

День приезда запомнился бестолковой суетой и неразберихой. Сначала мы отстояли очередь за постельным бельем к суровому коменданту, а затем всей толпой искали выкрученную пробку – свет в комнате не горел.

После долгих уговоров залегли спать. Часа через два шушуканье и хихиканье, переходящее в сдавленный гогот, утихли.

А в семь утра нас подняли энергичной «Кукурузой» из динамиков – и погнали на легкий кросс.

Не выспавшиеся математики вяло толкались в строю, зевая и ежась в тонких трикотажных трениках, зато невысокий, плотный физрук в синем спортивном костюме и с непременным свистком на шее, катался перед нами резвым колобком.

– Ничего, ничего, режим дня полезен, так сказать, для здоровья! – бодро посмеивался он, крепко потирая ладони. – Через день-другой привыкнете, войдете, так сказать, в колею! Зовут меня Денис Петрович, а моя задача – проветривать вашу юную, так сказать, неокрепшую психику на свежем воздухе…

Илья пришатнулся ко мне, и шепнул:

– Говорят, физрук по совместительству еще и… этот… «контрик»!

– Или, так сказать, наоборот, – тонко улыбнулся я.

Захаревич хихикнул.

– Отставить смешки! – добродушно прикрикнул Денис Петрович. – На сегодня, для начала, сделаем один кружок. Не растягиваться, и в кучу не сбиваться! Дышать носом, так сказать! За мной, бего-ом… Марш!

И физрук молодецки затрусил в обход школы. В строю я стоял третьим по росту, после Сергея Хлебутина и Андрея Ляховца, и их худые, чуток сутулые спины закачались передо мной.

Хлебутин бежал в ношенной спортивке с извечными пузырями на коленках, зато мой тезка вырядился в шикарные «боксеры» и красную «мастерку» с замком-молнией на вороте. Правда, дыхание у обоих сбилось, когда команда и полпути не одолела.

Мученически хапая воздух ртами, Серега с Дюхой отстали, перемещаясь ко мне за спину, и на аллею пустынного сквера я вынесся в гордом одиночестве.

«Контрик», неутомимо чесавший впереди, замедлил бег и поравнялся со мной. Ритмично сопя носом, я уловил его внимательный взгляд.

– Тренируешься, Соколов? – спросил он обычным голосом, как будто и впрямь физрук в школе.

– Держу форму, Денис Петрович, – вежливо ответил я, холодея.

Откуда он знает мою фамилию? Ему что, досье на всю нашу восьмерку предоставили? Или… Или только одно?.. Моё?

– Эт-то правильно! – одобрительно кивнул «контрик». Развернувшись кругом, он упруго засеменил спиной вперед и зычно скомандовал: – Не отставать! Тут осталось-то!

Миновав истоптанную баскетбольную площадку и непонятный плац, выложенный наполовину искрошившимися бетонными плитами, мы потрусили к школе, под зыбкую сень молоденьких березок, высаженных в два ряда.

Я прошелся, унимая дыхание – «физрук» крутился неподалеку – и тут-то нас «догнали» остальные.

Первым показался Саша Дегтярев, переставлявший ноги из последних сил. За ним добежал Игорь Лысёнок, вовсе не вымотанный. По-моему, он просто развлекался, изображая крайнюю степень усталости. А уж как Игореша картинно обвис, тиская тонкий черно-белый ствол…

Разминаясь, я прошелся рядом и обронил:

– Переигрываешь.

– Да! – радостно согласился Лысёнок. – Зато так смешнее. Не поверишь – в детстве мечтал стать клоуном!

– Задатки есть, – ухмыльнулся я.

– Ага!

Основной состав приплелся и шатко, и валко. Неодобрительно оглядев юных математиков, Денис Петрович пробурчал:

– Немочь! Ничего… Время еще есть. Ладно. Умываться, собираться – и на занятия!

Там же, позже

Мелок резво стучал по коричневой доске, выписывая циферки, значки и прочую математическую каббалистику. Василий Иванович в мешковатых штанах и в рубашке с закатанными рукавами, живо излагал:

– В задаче речь идет о так называемом кликовом хроматическом числе графа. Если обычное хроматическое число – это минимальное число цветов, в которые можно так покрасить все вершины, чтобы концы любого ребра имели разные цвета, то кликовое хроматическое число – это тоже минимальное число цветов для покраски вершин, только теперь требуется, чтобы все полные подграфы (клики), которые максимальны по включению… то есть не содержатся внутри еще больших полных подграфов… были не одноцветными. Ну, пусть они имеют хотя бы две вершины разного цвета…

Я смотрел на спину Мишина, отстраненно следя, как азартно шевелятся острые лопатки, натягивая тонкую фланель, и тосковал.

Математикой мы будем заниматься каждый день, по четыре часа с утра. А толку? Я думаю медленнее всех в группе! Горькая усмешка скривила мои губы – талант не закачать…

И что? Всё бросить? Ну уж, нет уж…

Замерев, раз за разом прокручиваю в голове мелькнувшую мысль. А если сжульничать? Всё же во вчерашнем споре прав не Илья, а Шурик – тутошние задачи не столько на знание теории, сколько… Стоп!

Прикрыв глаза, я закачал понимание педагога, несколько десятилетий занятого олимпиадным математическим спортом.

Поморщившись от ноющей боли в висках, не ощутил, что уши горят, выдавая шулера. Ну, и на том спасибо…

Скоро обед, рассеянно подумал я. Вот сейчас, сию минуту, мое новое умение не сработает, нечего и пыхтеть зря. Но к вечеру надо обязательно прорешать хотя бы две-три задачи, чтобы «скачанное» понимание усвоилось. А завтра… Посмотрим.

Руководство сбивает группу, холит и лелеет командный дух – после обеда прокатимся на великах, будем сражаться в пинг-понг и биться до последней пешки на шахматных полях…

А нас всё это время будут накачивать: вы представляете свою Родину, будьте достойны! Возможны антисоветские провокации, будьте бдительны!

«Будем! – слабая улыбка тронула уголок моего рта. – Куда мы денемся…»

– Ясно, что если в графе нет треугольников… клик, имеющих три и более вершин, – с жаром втолковывал Василий Иванович, изредка поглядывая через плечо, – то в нем все максимальные по включению клики, не являющиеся вершинами, суть его ребра, а значит, для такого графа кликовое хроматическое число совпадает с обычным. Любопытно то, что если обычное хроматическое число подграфа всегда меньше хроматического числа графа, то с кликовым хроматическим числом всё, конечно, не так, ведь у полного графа оно равно двум, а, например, у нечетного простого цикла – трем…

Пятница, 9 июня. День

Ленинград, Кировский проспект

К заданию Дюши Тома отнеслась очень серьезно. Наскоро приготовив поесть «бестолковенькой» Софи, она оставила кастрюльку остывать, а сама погладила свое «походное» платье – чистенькое, но простенькое. Неприметное.

Письмо Тамара сунула в газету «Ленинградская правда», и уложила в хозяйственную сумку – Софи стеснялась с ней ходить, называла «бабской».

Улыбнувшись воспоминанию, девушка торопливо прошла на кухню. Потрогала кастрюльку – теплая, но ничего – и сунула ее в холодильник.

Придет «молодой специалист» с дежурства, уставшая и голодная, куда она заглянет? Правильно, за белую эмалированную дверцу старенького «Саратова», где всегда лежит что-нибудь вкусненькое…

Причесываясь перед зеркалом, Тома вспомнила Дюшу, и губы поневоле изогнулись ласковой улыбкой. Андрей, конечно, бурчит недовольно, стоит ей вспомнить тот страшный день, и ледяной холод, что пробирал не только тело, но и душу.

«Да никого я не спасал, – бубнит, отводя глаза, – помог просто…»

Ага, не спасал…

Ей самой сложно вспомнить, о чем она тогда думала. Да в том-то и дело, что не было никаких мыслей!

Стоит, качается на краю… Мимо плывут ворохи ледяного крошева, проглядывает черная студеная вода, а в голове только и позванивает: «Ну, и пусть… И пусть…»

И вдруг теплые Дюшины руки! И тревожное лицо напротив, а в глазах темнеет страх! И боль. И жалость…

Задумчиво проведя расческой, Тома встрепенулась.

– Нашла время!

Подхватив «бабскую» сумку, она быстро обула босоножки, и юркнула за дверь. Ключ, как и обещала, повернула четыре раза.

* * *

Решив перестраховаться, девушка доехала на метро до станции «Петроградская», и вышла на Кировский проспект. Синий почтовый ящик завиднелся сразу, на желтовато-серой стене тяжеловесного дома. Но Тамара даже не взглянула в ту сторону – уж больно открытое место, и никого рядом, все шагают по тротуару, спеша и обгоняя или задумчиво прогуливаются, щурясь на солнце.

«Зря я темные очки не взяла! – пожалела девушка, и улыбнулась мельком. – Ага, буду как шпион какой-то!»

Интересно, что она ни разу не задумалась о том, что в письме. Дюша ничего плохого не делает, и в этом ее убеждении крылась не вера, а знание – когда долго наблюдаешь за хорошим человеком, поневоле делаешь верные выводы.

А любопытство… Наступит время, когда Андрей всё расскажет сам. Надо только подождать. А жизнь научила ее терпению…

«То, что нужно», – решила Тома, углядев синий кубик на стене. Он висел, почти примыкая к витрине гастронома, забранной зеленоватым стеклом, а рядом тетка в белом халате бойко торговала мороженым. Небольшая очередь из жаждущих охладиться прикрывала почтовый ящик – люди отдувались и обмахивались хрустящими веерами газет, как будто понарошку. Не так уж и душно было. Наверное, просто полакомиться захотелось пломбиром…

Тамара встала за крайним, за ней сразу заняла капитальная женщина, растянувшая телесами крепдешиновое платье.

С независимым видом отойдя, девушка выцепила из сумки конверт и ловко сунула его в узкую щель, пальцем приподняв лязгнувшую крышечку. Письмо с шорохом упало внутрь.

Чувствуя, как гулко бьется сердце, Тома вернулась в очередь. Просто, чтобы не вызывать лишних подозрений внезапным уходом…

– Один пломбир, пожалуйста.

– Девятнадцать копеек, девочка.

Расплатившись, Тамара зашагала по проспекту, решив зайти в ближайший книжный – купить пару тетрадей. Надо же как-то «замотивировать» свой приезд, как Дюша выражается.

А мороженое… Это утешение за тревоги.

Понедельник, 12 июня. Раннее утро

Ленинград, Лермонтовский проспект

Наташина жилплощадь не могла похвалиться метражом, зато – отдельная квартира! Никаких тебе коммунальных свар и коллекции сидушек в туалете.

Богдан усмехнулся, прикрывая дверь в ванную, но не запирая, и стащил с себя майку-алкоголичку. Оставшись в разношенном трико, раскрутил звякавшую безопасную бритву и распечатал лезвие «Шик».

«Всего два осталось…» – озаботился он, но мысли, вильнув, тут же соскользнули в приятное русло.

Похоже, Наталья вела тихий, благопристойный образ жизни, никого к себе не водила – увядала в печальном одиночестве. Мужа похоронила лет пять назад, геолога печального образа, детей не завела…

Щербина покачал головой, кривя губы в жалкой усмешке. Чего тебе еще, агент «Сталкер»? Ты искал вдовушку? Ты ее нашел. Прекрасная женщина, очень нежная и, как оказалось, очень пылкая…

Выдавив на помазок немного из тюбика «Флорены», он намылил щеки, поглядывая на себя в зеркало. Что не так-то? Что тебя точит, «шпиён»?

Богдан Алексеевич вздохнул. Умение соблазнять женщин не пригодилось ему, всё как-то и без того завязалось. Он «совершенно случайно» встретил Наталью после работы, уставшую и будто потухшую.

Женщина обрадовалась ему, они разговорились, да так, что прошли мимо автобусной остановки. Так, смеясь, и пошагали дальше, гуляя, как школьники.

Зашли в кафе, угостились эскимо… Он проводил Наталью до самого дома… И остался. До утра…

Бритва со скрипом «косила» щетинку, когда в ванную заглянула хозяйка. Шагнула, встречаясь с мужчиной взглядом, обняла со спины, чмокнула в твердое плечо. Щербина мигом втянул живот.

– Оставь усики, не сбривай, – негромко сказала Наталья. – Они тебе идут…

– Думаешь?

– Ага…

– Ну, тогда ладно.

Неохотно оторвавшись, женщина провела рукой по мужским «лохмам».

– Подстричься тебе надо…

– Угу… Зайду после работы в парикмахерскую, – Богдан обмыл лицо горячей водой и крепко вытерся махровым китайским полотенцем с фантастическими аляповатыми розами.

– Пошли, покушаем, – сладкий женский голос втекал в уши, размягчая сдержанную и холодную натуру. – Я там вчерашние голубцы разогрела.

– Бегу! Сейчас только…

Щербина плеснул на ладонь туалетной воды из объемистого флакона, и обжег щеки, довольно крякая.

На спинке стула Богдана ждала чистая, свежевыглаженная рубашка – она ласково опала на спину еще теплым ситцем. А на кухне хлопотала его женщина, утоляя тоску одиночества одним своим присутствием.

Жизнь налаживалась…

Среда, 14 июня. День

Московская область, Черноголовка

В тишине, погрузившись в напряженную атмосферу неуверенных прикидок и молниеносных расчетов, мы добрых два часа высидели за шахматными досками. Один раз я выиграл у Разборова, затем допустил промах, и – «Шах и мат, хе-хе, шах и мат!»

Меня, впрочем, нисколько не огорчил проигрыш. После математических штудий извилинам следовало отдохнуть. Вот я и двигал фигуры на релаксе. Но это все не то.

Сколько ж можно сидеть на попе ровно? Юный организм скучал по движению! И товарищ Мишин услыхал зов застоявшихся мышц.

– Так, парни, – хлопнул он в ладоши, – занятия по этикету переносятся на завтра. А сейчас – танцы!

– Танцы? – у половины команды вытянулись лица, а глаза за бликующими очками заморгали. – Какие танцы?

– Классические и современные! – бодро отозвался Василий Иванович.

– А с кем? – поинтересовался я. – С Шуриком – ни за что!

– Не волнуйся, Андрей! – засмеялся Мишин. – У вас будут замечательные партнерши – девушки со сборной по художественной гимнастике, стройные и длинноногие!

Во взглядах за сильными стеклами отразилась паника.

* * *

Девчонок-сборниц я всегда жалел – они разменяли детство на способность гнуть взглядом ломы. Вот и думай потом, с чем ассоциируются золотые медали – с победой или с утратой.

Молодые девушки со взрослым взглядом… Они кружили вокруг нас, загнанных математиков, энергичной стайкой, уверенные в том, что дичь никуда не денется.

Тренерша с большим сомнением оглядела нашу робкую группу и начала вводную часть:

– Мальчики, у нас осталось полторы недели, и только по часу в день. За это время мы должны разучить вальс, он не сложен. И дать вам несколько движений, которые можно использовать в любом современном быстром танце. Танцоров диско из вас делать не надо… Но если вы хорошо освоите связки, то быть вам звездами почти на любой дискотеке! Запомните самое главное: современный танец предельно прост и основан на импровизациях, в отличие от акробатических трюков рок-н-ролла. Всего-то надо знать несколько движений – и чувствовать ритм. Просто двигайте телом!

Она прошлась по залу, потом, что-то для себя решив, хлопнула в ладони:

– Так, начнем с быстрого танца! Мальчики, встали. Встали, я сказала! Выстроились в ряд. В ряд, а не в кучу! Да подальше, подальше друг от друга. Расслабьтесь, это не больно. Девчонки, – ухмыльнулась она, – налетай! Встаньте напротив выбранного партнера!

Нельзя сказать, что у спортсменок в глазах горел энтузиазм. Похоже, натаскивать нас азам танца было для них чем-то вроде наказания. С другой стороны, материал непривычный и незнакомый – математики ж-ж-ж! С международной олимпиады! Поэтому приближались они к нам с некоторым сомнением, как прайд молодых львиц, которым на обед досталось что-то новенькое, вот только пока не понятно – падаль это или нет?

Ко мне неторопливой уверенной походкой подошла невысокая русоволосая девушка примерно моего возраста, и светло-серые глазища с ленцой посмотрели сквозь меня. Я чуть наклонил голову, представляясь:

– Андрей. Ленинград.

Она лишь кивнула, рассеяно думая о чем-то своем.

«Ну и ладно – подумал я, – хоть разомнусь!»

– Так, смотрим на меня, – привлекла к себе внимание руководительница, – сейчас я покажу основной шаг. Движение начинается с левой ноги у вас, с правой у девушек. На счет «раз» делаем шажок вперед, носок скользит по паркету. Довели стопу до нужного места, поставили и перенесли на нее тяжесть тела, освободив правую ногу. Вот, видите, ничего сложного. На счет «два» – приставляем правую ногу, чуть-чуть не доводя до левой. Носочек так же скользит по полу. Всё, на счет «три» обратное движение левой ноги, на счет «четыре» – подтягиваем, не отрывая носка от пола, правую ногу. Раз-два-три-четыре! Раз-два-три-четыре! Ничего сложного, верно?

Для меня – не особо. «Brainsurfing – forever!»

А вот судя по нескладным движениям катастрофически краснеющих парней, эта тетка – большой оптимист. Научить ботаников-заучек и вальсу, и диско за десять часов…

– Танцуешь? – остановилась тренер около меня.

– Подтанцовываю… – скромно потупился я.

– Отлично! – обрадовалась она и потащила меня с русоволосой девушкой на середину зала, – идите сюда, буду показывать на вас. Приглашай Олю. Вот! – тренерша обернулась к парням, указующе воздев к небу палец. – Обратите внимание, ручки мягкие. Не надо хватать друг друга, да так, что потом синяки остаются! Мягко-мягко. Так! Теперь молодые люди приглашают партнерш, и под музыку повторяем основное движение, не отпуская рук…

Она склонилась над бобинным магнитофоном, вдавила тугую клавишу и из колонок грянул отвязный «Би Джиз».

Мы с минуту перетаптывались, потом я воровато оглянулся, увидел спину тренерши и тихо предложил девушке:

– Давай с верхней сменой?

Крутанувшись, поменялись местами…

…Я не знаю, что это было. Возможно, то самое, что порой туманно называют «химией». Но мне точно запомнился тот чудесный миг, когда весь мир стал другим.

Мы и до этого танцевали с Олей на твердые «5.6, 5.6, 5.7…», но как-то стандартно, заученно, словно исполняя обязательную программу. Я ловил ее взгляд, а она старательно отводила глаза. Даже моя рука на тонкой и сильной девичьей талии лежала платонически небрежно.

И тут в Оле всё разом изменилось, словно что-то, до того отсутствовавшее, вошло в нее, вошло и воплотилось. Как будто немое тело вдруг обрело язык, язык движений – и звучно заговорило на нем.

Глаза… В Олином мечтательном взгляде угадывались зов и томленье. В кого она перевоплотилась?.. В себя? Или в принцессу? Тогда мне пора становиться принцем…

А девушка танцевала так самозабвенно, так безбашенно, так обжигающе темпераментно, что я снова почуял зов мечты.

– Ты меня понял! – сказала она под конец, стоило угаснуть крайним нотам.

Прикосновение-обещание…

Оля рассмеялась, чуть вздергивая подбородок, смех выплескивался из ее горла хрустальным фонтанчиком.

Мы разошлись и поклонились друг другу. На девичьих губах расцвела почти блаженная улыбка – там был и каприз, и бережно накопленная нежность, и маленькие вспышки хулиганства.

Оля не прошла короткую дорожку шагов, удаляясь, а продефилировала, воздушно и легко, и цокот каблучков болезненным эхом отзывался в моих семенных канатиках.

Обернулась, лукаво взглянула – и я потек к ней, даже не вслушиваясь в музыку, простым прямым шагом. Как вода.

Да и разве важно, как я двигаюсь, если мы смотрим друг другу в глаза? Воистину, язык тела красноречивее слов.

Соприкоснувшись лишь запахами, распаренные танцем, довольные, мы одновременно оценивающе посмотрели друг на друга, а потом понятливо улыбнулись. Начался медленный танец – Оля уютно расположила голову на моем плече. Мы, покачиваясь, неторопливо плыли по волнам музыки, и я нежно поглаживал девушку по талии и чуть ниже. Ближе к финальным аккордам Олина голова, лежащая у меня на плече, шевельнулась, и сухие губы, касаясь уха, сладко прошептали:

– Мне сегодня можно…

Сами слова, безобидные, ничего не значащие слова произносятся ртом, тогда как главный посыл, интимное и волнующее обещание, исходит от всех членов и органов тела, а передается через взгляд.

Я молча взял Олю за руку, и наши пальцы цепко сплелись.

Глава 9

Среда, 21 июня. Вечер

Черноголовка, Институтский проспект

Снаружи Дом ученых напоминал обычный районный кинотеатр – даже огромное мозаичное панно «Лицо мира» не исправляло первое впечатление. А вот внутри…

Внутри, будто отмечая праздник непослушания, пускались на волю наивные прихоти, задавленные суровой идеологией.

В переполненном зале гремел рок-фестиваль.

Младшие научные сотрудники, помятые битники, уставшие от своего напыщенного бунта, и стареющие «дети цветов» никак не могли усидеть – они постоянно вскакивали, орали и свистели, хлопали в ладоши над головой или победно вскидывали руки.

«Рок навсегда!»

Церемонно занять места в партере было немыслимой затеей – мы с Олей устроились на высокой ступеньке в проходе. Сцена отсюда виднелась прекрасно – и ладно. А джинсам полагается выглядеть потертыми…

– Хорошо? – выдохнул я в Олино ушко.

– Очень! – счастливо засмеялась девушка.

Вышла долгожданная четверка «Россиян» – и знатоки застонали:

– Ух, Жора Ордановский здесь! Клёво!

– О, узнаю басиста! Это Сэм! Ну, даст сейчас…

– М-м… Ударник в тени…

– Да они меняются чуть ли не каждый день!

– Вроде Жека Могулов… Он!

Мгновенье тишины… Сэм рванул басовую струну – и понеслось!

Могучая вибрация рвалась из огромных черных ящиков, резонируя с трепетом тысячи простых безгрешных душ. А я сидел и завидовал их детскому упованью на то, что искусство изменит мир.

«Да поможет нам ррроккк!» – звук физической мощью давил из колонок, и обожженные внезапным прикосновением к свободе прихиппованные девочки вокруг искренне, отчаянно, до всхлипов верили в это. Дрожь пронзительного откровения волнами прошивала зал, сладостно единя всех.

Черногривый Ордановский буревестником метался по сцене, артистично умирая и воскресая на глазах секущей любую фальшь публики. Щедро вливаемая в микрофон энергия выламывала в стене обрыдлой повседневности брешь за брешью и, казалось, уже можно творить свою жизнь поперек законов внешнего мира.

Восторг пьянил, и тысячеголовое существо в экстатическом порыве выдыхало вслед за солистом: «Окна открой, впусти ветер»!

Упал последний фуззовый гитарный рифф, и зал, вскочив, завопил неистово, заголосил на тысячу ладов. Я вместе со всеми безжалостно отбивал ладони и орал до хрипоты, а потом с неожиданной ревностью уловил, что Оленька провожает уходящего Ордановского вожделеющим взором. А, впрочем…

Да, вся лучшая половина зала смотрела в Жорину спину именно такими глазами! Я притянул послушную талию поближе, и ткнулся губами в ухо:

– А сегодня как, можно?

– Не только можно, – Олины глаза искрились смехом, – но и нужно!

Мне оставалось удовлетворенно чмокнуть аккуратный носик. Мы сели назад, на ступеньки, и приготовились внимать откровениям от малоизвестной группы «Машина времени». Они разочаровали – и не только меня – буквально проскрипев унылую «Вся жизнь – телега…» К счастью – короткую.

И снова шикарная грива Ордановского разметает заурядность буден! Вскипает волна басов – и обрушивается торжествующим прибоем, накрывая зал:

О-о, какой день! Солнечный свет!

Ты хороша – нас ждет много лет!

Куда мы идём,

Нам неплохо идти,

Нам неплохо вдвоем…

Четверг, 22 июня. День

Ленинград, улица Добролюбова

Порой Щербине казалось, что американцы малость переигрывают в своем стремлении обезопасить контакты. Однако педантично следовал инструкциям.

Армейские уставы писаны кровью, а правила поведения нелегала – потом, кислым от страха. Мерещатся, мерещатся вышки с автоматчиками, мерзлая плоскость лесотундры и лай псов, натасканных на людей…

«Вареники-лавреники… – раздраженно скривился агент „Сталкер“. – Держи фантазии на цепи!»

Он добросовестно перешел улицу в положенном месте, мазнув безмятежным взглядом по лицу постового, и усмехнулся, скосил уголок рта. Вряд ли его мафиозные усики сильно изменили внешность, но пусть… Раз Тате нравятся, пусть.

У чекистов на него ничего нет. Иначе уже взяли бы в оборот.

В оперативную разработку. Слежка, прослушка, разбор версий, наружное наблюдение. Заметить «наружку» обычному человеку не дано, а вот у него – опыт…

Впрочем, демонстрировать свой профессионализм тоже излишне. Лучше перестраховаться, по американской методе!

И Щербина свернул в темную подворотню, сквозившую сырым духом – она уводила в проходной двор.

Со времен Раскольникова тут мало что изменилось – та же вечная тень и закопченные стены. Ну, разве что подстанцию выстроили из «белого» кирпича – гудит грозно сквозь крашеные решетки, искрит…

«Как в подвале у Виктора Франкенштейна…» – мелькнула у Богдана пугающая ассоциация.

Признаться, он не слишком-то поверил Карлу Фостеру, толковавшему «на установке» об отроках-монстрах, о жертвах опытов – слишком это страшно и гнусно. Мозг – не брюхо. Там, ведь, не жвачка тискается по кишкам, там, в дрожании слабых токов, тлеет душа!

А, впрочем… На войне, как на войне, даже если ее окрестили «холодной». Всякое действие должно быть уравновешено противодействием.

Вероятный противник затеял сверхсекретные программы «МК-Ультра» и «Артишок»? Зомбирует подопытных носителей разума? КГБ тут же напряг сотрудников НИИ «Прогноз»…

Щербина не удержался, подпустил к губам едкую ухмылочку.

Спрашивается, как засекретить целый институт, да так, чтобы его и свои найти не могли? В Штатах действуют без выдумки – прячут лаборатории под землю, уводят в глушь – и обносят запретную территорию двойным рядом колючей проволоки.

Русские поступили проще, со свойственной им простецкой гениальностью – они «погрузили» НИИ «Прогноз» в Военно-медицинскую академию… Развернули тайный институт на базе ВМА без образования отдельных оргштатных структур!

Просто ввели дополнительные ставки или должности в уже существующих подразделениях, и теперь занявшие эти вакансии спецы, будучи формально сотрудниками академии, работают над темами, интересными Комитету…

Только скромная «научная голова», синхронизирующая поиски сомнительных истин и руководящая «Прогнозом», замаскирована под безобидный «военно-медицинский музей» – в огромном и почти неиспользуемом здании прямо напротив Витебского вокзала. Да там можно хоть батальон разместить так, что никто и не заметит… А вот финотделу всё видно!

«Ай, да Щербина! Ай, да сукин сын! – фатовато заулыбался Богдан. – А что, неправда?»

В финотделе начисляются зарплаты и висят штатные расписания, причем по премиям и «формам секретности» можно не только оконтурить «объект внутри объекта», но и более-менее что-то понять, хотя бы в первом приближении. Вызнать фамилии сотрудников из блока «экспериментальные психиатрия-фармакология-физиология» – и прокачивать их дальше!

Что, много спецов выявлено? Да не больше сотни! А теперь пропустим их всех через фильтр… Смотрим, у кого из них есть сын-подросток интересного возраста – и сужаем список до десятка фамилий…

«Вареники-лавреники!» – губы Богдана Алексеевича повело в самодовольную усмешку. Вся сегодняшняя закладка уместилась в спичечном коробке, но стоит она куда больше тех сребреников, что начислили ему за океаном!

Позавчерашняя шифрованная радиограмма, переданная ЦРУ, прямо сочилась липким сиропом:

«Дорогой друг! Спасибо за переданную вами информацию, она в высшей степени интересна. Самый большой руководитель ознакомлен с нею. Сообщаем, что ваш гонорар составил 10 654 доллара 25 центов. Мы рады, что видели вас в условленном месте, значит, у вас все в порядке. Мы хотели бы прочесть ваш сигнал, подтверждающий закладку, у контрольного объекта „Добро“ – цифра „2“ губной помадой на стене дома 1/79, от 18.30 до 19.00…»

Миновав вечно пасмурный двор-колодец, Щербина снова нырнул под своды темнеющей арки, чуя подступившее напряжение. Пальцы ощупали в кармане тюбик губной помады. Наташа потеряла ее на той неделе, а он нашел, но смолчал.

«Куплю ей импортную!» – пообещал Богдан, выходя на свет. Никого.

Мимолетное движение – и на обшарпанной стене ярко закраснела цифра «2».

Там же, позже

В этот чудесный день всё у Синти ладилось, и даже скисшее выражение на лице Вудроффа не портило настроения. Наоборот, поднимало тонус.

«Что, плоховасто, рыжий? Так тебе и надо!»

Фолк победно улыбнулась. Даже подозрительный gaishnik не выпугал ее. Восточная внешность вице-консула показалась бдительному сержанту ГАИ несовместной с американским паспортом. Видимо, по версии милиционера, Соединенные Штаты населяли сплошь белые и негры, иных цветов и оттенков кожи его логика не допускала…

Строго соблюдая правила движения, Синтия сбросила скорость, и «Хонда» с дипломатическими номерами плавно покатилась вдоль проспекта.

Фолк мечтательно прижмурилась. Феминистские идеи ее никогда не одолевали особо, но и ситуацию с мужчиной-боссом простой не назовешь. Даже если особь якобы сильного пола не пристает, в покое всё равно не оставит, демонстрируя, до чего же он «альфа», а не какая-нибудь зачморенная «омега»…

Если разобраться, для нее по-настоящему важны отметки, выставленные Карлом или Джорджем – эта парочка женщинами не интересуется, ergo, будет оценивать не внешние данные, а профессиональные достоинства. Тем более что опыта у обоих – дай Бог каждому.

Стоило ей на днях встретиться со вторым «разбуженным» и выдать агенту «Чемпиону» установочное задание – Карл молча пожал ей руку. И разве не заслуженно?

Со «Сталкером»-то вон сколько шума, до сих пор эхо гуляет… А контакт с «Чемпионом» вообще остался вне поля зрения КГБ!

Чем не блестящий итог?

Малость поборовшись с собой, Синти признала-таки, что блеск на первый контакт «навел» сам агент – пожилой, очень спокойный мужчина с белыми волосами, словно выгоревшими на солнце. Станешь рисовать его портрет – и опустишь руки. Никаких особых примет! Разве что привычка заметная – «разбуженный» часто щурился, словно прикрывал светлыми пушистыми ресницами насмешливый взгляд…

…Она тогда подъехала к объекту «Vlad» – на Владимирскую площадь, и независимо процокала под гулкие своды Кузнечного рынка. Приценилась к яркой тепличной зелени, с подозрением обнюхала пучок свежей редиски. Плутая по рядам, как бы случайно сблизилась с торговкой, отмеченной вещественным паролем – ярко-красной косынкой, – а та ей хитро подмигнула, словно в отзыв.

Фолк нарочно уронила монетку в десять копеек, нагнулась подобрать – и шмыгнула за дощатый прилавок. Не разгибаясь, мимо ящиков и мешков, засеменила в подсобку…

Отдышалась Синти, когда юркнула в загодя открытую дверцу бледно-синих «Жигулей».

Машина тут же тронулась, и покатила прочь. Водитель, не оборачиваясь, представился:

– Федор Дмитриевич. А вас?

– Синтия Фолк. А… почему «Чемпион»?

Агент тихонько рассмеялся.

– Занимал когда-то первые места по биатлону. Да, забыл предупредить – та дама в красном платочке считает вас моей любовницей, сбегающей от ревнивого мужа-тирана. Так что… Имейте в виду.

– Ага… – нервно хихикнула Синти. – Значит, у нас с вами свидание?

– Что-то вроде того! – издал «Чемпион» короткий смешок. – И… вот что. Не ищите ко мне подходов. Я сотрудничаю с вами исключительно за деньги. Так что… Слушаю вас. Какое у меня задание?..

…Синти украсилась горделивой улыбкой. Она уложилась в пять минут, и тем же путем вернулась на рынок. Как там Джордж прожурчал?

«Вот можешь же, когда захочешь!»

Притормозив, вице-консул вывернула на Добролюбова. Контрольный объкт «Dobro»…

На стене дома номер один дробь семьдесят девять алела двойка, бегло выведенная помадой.

«Сняв сигнал», Фолк выдохнула, и повеселела еще пуще. Она ничем не выдала свое внимание к условному месту – не притормозила, не вильнула от волнения, – ехала, как ехала.

И пускай чекисты в неприметном зеленом «Москвиче», уловившие ее отражение в боковом зеркальце, гадают, с чего это вице-консулу задорно сиять!

Пятница, 23 июня. Утро

Москва, Кремль

Брежнев усмехнулся про себя – он следил за товарищами, выглядывая из-под бровей, как из-за кустиков.

«Бровеносец… Ну-ну. Сатирики-юмористы…»

Леонид Ильич присмотрелся к Пономареву. Вечно у Бориса Николаевича капелька под носом висит… А так, специалист толковый, можно положиться. Главное, что поперед батьки не лезет, локтями не сучит, а ведь целый ряд решений по министерству обороны, МИДу или КГБ визирует именно он. Зато постоянно оглядывается на Михаила Андреевича… Хм… Да они даже похожи чем-то! Оба любят тексты своих речей усушивать и обесцвечивать… Ну, это уже общее место – товарищ Пономарев надежно работает в связке с Сусловым.

Прочистив горло, генсек воззвал, не слишком повышая глуховатый голос:

– Рассаживаемся, товарищи, рассаживаемся… Одиннадцатый час уже. К-хм… Приступим.

Ближний круг послушно расселся у длинного стола для заседаний. Брежнев, крутя в пальцах остро отточенный карандаш «Тактика», подвинул «рогатые» часы, вписанные в штурвальчик, чтобы не бликовали.

– Мы тут неофициально, без протокола… К-хм… А будь у нас повестка дня, то стоял бы в ней всего один вопрос, зато очень серьезный. Польский вопрос. Признаться, после крымского совещания, после той выволочки, что мы устроили Гереку, я ожидал хоть каких-то перемен! И что же? Вчера прошел пленум ПОРП. Изменений – ноль! Всё тот же отказ от политической борьбы, всё та же порочная правоприменительная практика… – Генеральный нервно отложил карандаш. – Товарищ Пономарев, вам слово.

Борис Семенович озабоченно нахмурился.

– Многое уже говорено и, как мне кажется, пора подводить черту. Фактически, Польша попала в расставленную Западом долговую западню, набрав кредитов на двадцать два миллиарда долларов. Только их обслуживание съедает до семидесяти процентов от дохода по экспорту! Старая экономическая политика ПОРП фактически ведет страну в тупик, новых же предложений нет, и не предвидится. Такое впечатление, что руководство Польши надеется «пересидеть» кризисные явления, а при общении с нами всё сводится к просьбам о новых кредитах и безвозмездной помощи… Но ведь кризис в ПНР не только и не столько народнохозяйственный, сколько социально-политический! В стране, по сути, разворачивается борьба против завоеваний социализма, в том числе и вооруженная, а правоприменительная практика, как верно заметил Леонид Ильич, абсолютно неадекватна! Националистические, антисоветские элементы действуют в обстановке полной безнаказанности, и… И я считаю, что думать о том, как корректировать ситуацию, необходимо уже нам!

Обведя взглядом собравшихся, Брежнев насупился и сказал ворчливо:

– Высказывайтесь, товарищи. Сверим, так сказать, часы.

Беспокойно оглянувшись, заговорил Черненко:

– Товарищи, придется, так или иначе, предлагать меры, имеющие в основе вмешательство в дела даже не братской страны, а братской партии, что будет без должного понимания воспринято в большинстве социалистических партий как Организации Варшавского Договора, так и находящихся на позициях еврокоммунизма. Они нам до сих пор шестьдесят восьмой год простить не могут…

Леонид Ильич испытал прилив раздражения, но смолчал.

Поерзав, сдержанно вступил Суслов:

– Мы не должны работать за польских товарищей, наша задача – только подтолкнуть их к необходимым мерам по оздоровлению ситуации. И… Да, тут уже были указаны такие дестабилизирующие факторы, как антисоциалистические и националистические силы, но нельзя забывать и о клерикалах! В Польше, по историческим причинам, именно Римская католическая церковь обладает влиянием, нынче явно превосходящим влияние ПОРП.

– Что предлагаете, Михаил Андреевич? – Брежнев глянул исподлобья.

Суслов ударил ребром ладони по зеленой скатерти.

– Изолировать актив радикальных организаций, вроде КОС-КОР… Как это по-нашему… – он неопределенно взмахнул кистью, будто пытался ухватить перевод, и вымолвил, страдальчески морщась: – Комитет защиты рабочих – Комитет общественной самообороны… Изолировать! С учетом нейтрализации церкви.

– Юрий Владимирович?

Андропов выглядел задумчивым. Облокотившись на стол, он сложил ладони перед собой, будто вознося моление Будде. Но из «медитации» вышел без пугливой суеты.

– Полностью согласен с Михаилом Андреевичем, – ровным тоном заговорил председатель КГБ, – но хочу дополнить. В Польше вовсю работают так называемые «летучие университеты» и «дискуссионные клубы», сориентированные, прежде всего, на учащуюся молодежь. Основное направление их деятельности – подготовка активистов КОС-КОР… На самом деле КОС-КОРом они не ограничиваются, радикальные структуры множатся на глазах. Отпочковались Независимый союз студентов, Студенческий комитет солидарности, Конфедерация независимой Польши – ну, у этих и вовсе пилсудчина на уме… Суть же в том, товарищи, что радикальная оппозиция ставит своей целью уже не просто раскачку ситуации, а непосредственно захват власти!

– Называется «Доигрались!» – дергая ртом, выразился Громыко.

– Андрей Андреевич? – Генеральный приподнял набрякшие веки.

Министр иностранных дел задумался, по привычке шлифуя ответ.

– Позволить команде Бжезинского выполнить и перевыполнить план «Полония», отработать, так сказать, Польшу до конца, значило бы попросту сдать американцам одну из ключевых стран социалистического содружества в Европе, – изложил свое мнение Громыко. – Это, мягко говоря, неадекватно, особенно исходя из личности Бжезинского, его обеспечения и групп поддержки в системе вашингтонского истэблишмента. Ввод войск, полагаю, исключается точно также, если мы не хотим получить жесткое противостояние с Западом накануне самых серьезных реформ в самом СССР. Что можно сделать? – Мистер «Нет» скупо улыбнулся, приподняв уголок рта. – Да мы уже делаем! Мы уже объявили о подготовке экономического пленума ЦК КПСС, и назначили срок – не позднее начала следующего года. Соберемся, определим контуры преобразований в народном хозяйстве – и в нашем, и всего СЭВ. И это наилучшее из того, что мы можем сделать на перспективу! А пока… – он расцепил сложенные руки. – А пока будем отрабатывать идею трех туров, вашу идею, Леонид Ильич.

Брежнев кивнул, чуя, как растет градус настроения.

– Ну, первый тур мы уже отыграли, хе-хе… – благодушно заворчал он, невольно перепевая Градского, и тут же на припухшем лице прорезались жесткие черты. – Второй тур назначим на август – и поведем дело к немедленной отставке всей команды Герека! Будут сопротивляться, будут ссылаться на то, что в начале семидесятых советские товарищи сами поощряли польский эксперимент – не щадить! – сухая ладонь гулко ударила по столу.

Жутко захотелось курить, но позыв лишь прибавил ожесточения, а озадаченное выражение на лице Кости, не ожидавшего от генсека твердости, даже позабавило хозяина кабинета.

– Высшие посты в Народной Польше не могут занимать ни молодые анархисты вроде Яцека Куроня, ни откровенно прозападные лидеры! – с чувством выдал он. – Если польские товарищи не справляются, их можно и нужно не только поправить словом, но и направить делом. Наконец, если с двух заходов поляков не проймет, начнем третий тур! Фактически… – у Леонида Ильича мелькнуло, что словечко подхвачено у Пономарева. – По сути… э-э… проведем чрезвычайное партсовещание стран социалистического содружества. Определим «партийный бетон» как здоровые силы в ПОРП – они и только они получат полную поддержку, в то время, как слабые товарищи, склонные к компромиссу с внутренним национализмом и внешним империализмом, должны будут уступить место во главе партии тем, кто готов взять на себя ответственность – и не боится истерик буржуазной прессы или телевидения! – Генеральный наметил улыбку. – Из третьего тура, по сути, выходят новые руководители ПНР… Затем – партконференция ПОРП, прежнее руководство уходит в отставку уже официально… Эксцессы при этом, полагаю, сами поляки способны парировать… если их не держать за фалды! А дальше – оперативно-розыскные мероприятия… следственные мероприятия… И судебный процесс.

Откинувшись на спинку, Брежнев улыбнулся широко и открыто, словно сбросив лет двадцать, давивших на плечи, и молвил ясным голосом, словно пародируя Никиту-Кукурузника:

– Наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!

Вечер того же дня

Ленинград, проспект Огородникова

Эта романтическая привычка – встречать Свету после работы – появилась у Минцева как бы сама собой. Возникла, закрепилась, и теперь он уже начинал нервничать, если задерживался на службе.

Но сегодня повезло – Блеер отменил совещание в последний момент. И Жора, испытывая томительное нетерпение, поспешил прочь из «Большого дома».

Одна за другой, как подснежники по весне, вылезали неведомые прежде проблемы. Много ли надо «холостяку со стажем»? А вот «жениху» следовало озаботиться и крышей над головой, и всеми удобствами, и окружить «невесту» заботой…

Пока, правда, «невеста» и сама справлялась – Света прописана в небольшой, отдельной квартире. Теперь ход за ним.

До свадьбы ему не успеть обменять две «однушки» на общую «двушку», но надо пошевеливаться. Пусть хоть в августе, но они со Светиком съедутся…

Вдохнув запах отцветшей сирени, Минцев выбрался к райкому, и глянул на часы. «Ракета» чуть-чуть спешила, минут пять за день набегало… Но все равно, время еще есть.

С величавым скрипом отворились дубовые двери, выпуская русоволосого, основательного мужчину средних лет. Потертый кожаный портфель прибавлял ему статусности.

Скользнув по Георгию неприязненным взглядом, русоволосый прошествовал мимо, но вдруг замешкался и оборотился к Минцеву.

– Ждете кого-то? – от уверенного баритона тянуло холодком.

– Жду, – подполковник включил обаяние на полную. – Свету Лапкину. Работает у вас такая гражданка…

– А-а, Светлана Витальевна! Собирается уже… Да вот она!

Света будто помолодела за последний месяц, а деловой костюмчик ладно сидел на ней. Помахивая сумочкой, старший инструктор сбежала по лестнице, улыбаясь Жоре издали, словно обещая счастье в личной жизни.

– Вадим Николаевич, знакомьтесь, – оживленно защебетала она, – это Георгий, мой жених!

– О-о! – льдинки в глазах русоволосого подтаяли. – Поздравляю! – подав руку, он представился: – Данилин, Вадим Николаевич.

– Минцев, Георгий Викторович, – подполковник повел головой вбок, словно воротник ему жал. – Да просто Жора, чего там…

– И когда свадьба? – Данилин улыбчиво глянул на Светлану.

– В июле, Вадим Николаевич! – залучилась молодая женщина.

– Ну, если что, «Волгу» до ЗАГСа организуем, – глаза у Данилина смешливо сощурились, – только пупса на капот вы уж сами как-нибудь!

– Спасибо! – смущенно рассмеялась Света.

И нестойкая человеческая молекула распалась. Атом, что был покрупнее, посолиднее, потянуло к родным протонам, а два атома помельче, но связанных крепнущим сильным взаимодействием, выносило на общую орбиту.

Суббота, 24 июня. День

Черноголовка, улица Центральная

– Ну-ка, ну-ка… Посмотри мне в глаза, Арсентьева… – тренерша крепко взяла девушку за подбородок. – Да-а… Лето, а у нас опять март месяц? М-м? Ну-ка, деточка, пошли на карантин.

И она бесцеремонно поволокла Олю из спортзала. Я крадучись приблизился к окну. Так-так… Старая ведьма заточила Прекрасную Принцессу в неприступную башню и отказывает ей в удовольствии мужского общества? А принцы на что?

Тем более что математикой я уже отзанимался, до сих пор в голове интегралы мельтешат. Пора заняться любовью…

* * *

К общежитию я приближался, будто к мрачному замку. Для начала испробуем штурм и натиск…

Толкнув дверь, успел взлететь на пять ступенек вверх – и был остановлен грозным рыком вахтерши.

– Ты к кому?

Я повернулся и светски уточнил:

– А кого вы мне посоветуете?

Ох, язык мой – враг мой… Взгляд потомственной чекистки из подозрительного стал неприступно-колючим.

– Чаво-о? – протянула она.

Нет, не ЧК, ВОХР. Но хрен редьки не слаще.

– Я к Оле, – указал глазами в потолок, – она приболела… Навестить.

Тетка злорадно оскалилась:

– А к ней не пущу! Старшáя запретила к ней пускать. И выпускать запретила! Так что – гуляй, парень, гуляй.

Понятно, здесь без шансов. Ну что ж, мы пойдем другой дорогой. Я крутанулся на каблуках и молча удалился.

С тыльной стороны общаги было мило – одичавший старый сад и сырая трава почти по пояс. И тихо-тихо. Я запрокинул голову, всматриваясь в окна третьего этажа. Одно из них отворилось и оттуда выглянула долгожданная русая головка.

Необратимо соблазненный вкусом сбывающейся мечты, наметил взглядом маршрут. Водосточная труба… карниз… заветное окно… Ничего сложного.

Я чуть ли не взбежал по гулкой трубе, затем ловко прошел, цепляясь за оцинкованные водоотливы, по карнизу, и вот от огромных серых глаз напротив меня отделяет всего лишь подоконник. Победно перевалился в комнату – и молча потянул Оленьку к себе, приникая к нежным губам. Поцелуй вышел долгим, как затяжной прыжок, и таким же волнующим.

Правду писал старина Пристли: каждый мужчина мечтает об улыбающейся принцессе…

Я провел рукой по платью вниз, наслаждаясь теплом и дрожью девичьего тела. А затем моя возлюбленная впала в дикое амурное неистовство, и на какое-то время я почувствовал себя овцой в когтях тигра. Это был ураган, неудержимый яростный ураган, вырвавший меня с корнем, закрутивший и вознесший на такие высоты, о существовании которых мне и подозревать не довелось!

Спустя минут десять я, распластанный и взопревший, медленно приходил в себя, поглаживая нежный изгиб Олиной поясницы.

– И кто это придумал такую глупость, будто армия делает из мальчика мужчину? – одышливо пробормотал я.

– А разве не-ет? – девушка заинтересованно приподнялась на локтях.

– Нет, – я опрокинул пискнувшую Олю набок.

Мы грешили самозабвенно и почти без слов. Да и зачем что-то говорить, когда медленное скольжение ладони по коже, излом закинутой руки и судорожный вздох могут сказать больше, чем длинная поэма?

А затем, спустя какой-то совершенно не определяемый по ощущениям отрезок времени, девушка заполошно ойкнула и резко села:

– Идут!

– Черт! – отозвался я, подскакивая и пытаясь нащупать ногами кеды.

Где-то далеко, видимо, на лестнице звучали быстро приближающиеся девичьи голоса, звонкие и гулкие. В голове у меня словно секундомер включился: тик, тик, тик…

Какое там «сорок пять секунд подъем!», я уложился в двадцать. Уже переступив за окно, притянул Олю и звонко чмокнул в губы. Подмигнул:

– До завтра! – и ловко скользнул вбок, затем вниз и пружинисто спрыгнул со второго этажа. Чуть ли не на голову юному балбесу, воровато смолившему сигаретину.

– Ты откуда? – изумленно спросил «куряка».

– Оттуда, – бросил я первое пришедшее в голову.

Присел, завязал шнурки, застегнул и заправил рубаху, да и пошел за угол, весь из себя невесомый, обуреваемый восторгом – и с восхитительно звенящей пустотой в голове.

Это я славно развязался! Надо будет обязательно повторить.

* * *

– Соколо-ов!

Я узнал голос Савина, и поспешил навстречу. Беспокойный, весь красный, Анатолий Павлович сходу налетел на меня.

– Соколов, где тебя носит?! – рассерженно бубнил он. – За тобой машину прислали, ждет тебя уже час! Сам академик Канторович звонил, ты на семинаре в шестнадцать часов должен выступить. Через два часа! Бегом в машину!

Я бросился к «Волге», затем остановился, оборачиваясь:

– А назад как? Довезут?

– Да нет, какой смысл? – пробурчал руководитель. – Завтра ничего особого важного тут не будет, сворачиваемся. Так что выступишь – и на ночной поезд в Ленинград! Вещи твои мы уже загрузили, не беспокойся…

Я шевельнул губами, беззвучно отправляя в полет короткое емкое слово, и с горечью посмотрел вверх, на небо. Странно, но я остался спокоен, как человек, которого оглушили. Спокоен и, даже, смогу нормально отчитать импровизированный доклад.

Но внутри было пусто, словно выметено.

Мне стало всё равно.

Тот же день, позже

Москва, Новокировский проспект

«Волга» катила и катила. Пожилой водитель изредка поглядывал на меня с плохо скрытым удивлением – видимо, еще не приходилось подвозить столь юных «консультантов».

А я бездумно смотрел за окно, с прежним равнодушием провожая глазами рощи, дома, людей. Какая-то часть души все еще брыкалась, требуя донжуанских безумств и порывов, но лишь плотнее сжимались губы.

«Обойдешься, Дюша! – зло насмехался я. – Что для тебя важнее – личная жизнь или спасение СССР? Вот и сиди! И молчи!»

И мне тут же приходилось жестко скручивать совесть с ее нытьем и позывами. Разве не мог я крикнуть: «Остановитесь!», выпрыгнуть из машины – и бежать к Олиной общаге? Мог.

Мог послать всё на несколько пряных букв, наплевать на олимпиаду, на Канторовича с его семинаром, на карьеру математика! Ради кого? Ради одной сероглазой девчонки?

«Ты же сам никогда не простишь себя за подобный выбор! – жестко отчитывал я скулящую натуру. – А потом всё свое раздражение перенесешь на Олю – кого же еще винить в собственной дурости! Да и будет ли у вас это „потом“, у школьничка с гимнасточкой?»

Закостенев в одной позе, я с облегчением откинулся на мягкую спинку – фырчавшая «волжанка» проезжала московскую окраину.

Сарказм судьбы… Мне уже доводилось загодя переживать, представляя всякие поганые ситуации, когда вставала бы проклятая проблема выбора – между долгом и любовью.

И что ты выберешь, Дюш? Смутное чувство Томы или стабильность сверхдержавы, благополучие советского народа? А? Или, может, пожертвовать безупречной преданностью Мелкой?

Так я думал когда-то. Мучался, рефлексировал… А жизнь, эта великолепная негодяйка, сотворила иную гадость. Мою потерю звали Олей…

– Приехали, – впервые заговорил шофер, притормаживая.

– Спасибо, – разлепил я губы.

Меня высадили у Главного вычислительного центра Госплана. Для него выстроили особое двенадцатиэтажное здание, удобное и людям, и ЭВМ.

Завидев «Волгу», к ней поспешили двое представительных мужчин. Канторовича я узнал сразу, а затем и услышал его громкий раскатистый голос:

– Андрей! Наконец-то!

– Простите, Леонид Витальевич, – залопотал я.

– А, пустое! Знакомьтесь, Андрей, – Канторович развернулся к вальяжному, но скромному человеку, с искренним любопытством присматривавшемуся ко мне. – Лебединский, Николай Павлович, начальник ГВЦ и зампредседателя Госплана!

– Андрей, – пожал я протянутую руку, сухую и костистую.

– Очень приятно, – тонкие губы Лебединского даже не думали изгибаться, но некая внутренняя улыбка осветила его лицо. – Прошу! – он сделал приглашающий жест, и первым зашагал ко входу.

– Так семинар будет здесь? – вежливо поинтересовался я.

– Семинар? – чуть вздернул брови Канторович. – Ну… да, можно и так назвать. На мой взгляд, именно здесь ваш алгоритм, Андрей, способен принести максимум пользы!

Войдя в гулкий вестибюль, Леонид Витальевич взмахнул рукой:

– Именно здесь внедряли первые в мире АСПР – автоматизированные системы плановых расчетов, и тут сложился воистину мощный коллектив из сильных математиков, умелых экономистов и опытных технологов!

Посмеиваясь, Лебединский развернулся к нам.

– Ну, как раз экономистов у нас набиралось тогда едва ли человек двадцать, – туманясь, вспоминал он, – да и то их делили на «асушников» и «модельеров» – тех, кто описывал практику плановой работы в экономико-математических моделях. А вот в отделе математиков уже в семьдесят первом работали, скажу я вам, весьма зрелые программисты, вроде Димы Лозинского – помнишь, Лёня? Лозинский сработал тогда первый советский антивирус – Aidstest!

Мы поднимались с этажа на этаж, иногда пользуясь лифтом, чтобы не запыхаться в кружении лестничных пролетов. Главный вычислительный центр жил своей непонятной, но напряженной жизнью – механический стрекот, жужжание, тихий гул наплывали со всех сторон.

Машинистки в три смены набивали или, как они выражались, тайпировали данные на перфокарты и перфоленты. Техники-«ленточники» обслуживали запоминающие устройства на магнитных лентах, «дисковики» занимались дисковыми ПЗУ, «кроссовики» тянули кабели связи, а «центровики» отвечали за сами ЭВМ.

Десятый этаж был особо охраняемым – здесь обсчитывали планы для оборонки.

– В дни работы над секретными расчетами, скажу я вам, выставляется усиленная охрана, – вполголоса говорил Лебединский, – а вокруг ГВЦ стоят машины со спецоборудованием – глушат исходящую информацию…

Меня провели в операторскую, отгороженную от машзала стеклянной стеной. Было прохладно, и уютно, как-то по-домашнему – здесь стояла плита, холодильник и даже раскладушка.

Перехватив мой взгляд, Николай Павлович развел руками:

– Ну, а что вы хотите? Машинное время всегда в дефиците, и многие, скажу я вам, ночуют на работе!

– Коль… – Канторович оглядел ряды ЭВМ за стеклом. – Может, здесь и соберемся?

– Хм… Ну, а почему бы и нет? Минуточку…

Лебединский взял трубку телефона, и набрал короткий номер:

– Мариночка? Скажи нашим, чтобы спускались на одиннадцатый, мы тут в операторской. Ага…

Леонид Витальевич пошлепал ладонью по стеклу, и медленно заговорил:

– Многие просто не понимают, какой это прорыв – АСПР! Единая автоматизированная технология народно-хозяйственного планирования! Сколько же в нее вбито труда и мысли… – он покачал головой, смутно улыбаясь прошедшему. – Нам требовались единые классификаторы экономической информации для всех АСУ, иначе было бы невозможно автоматически агрегировать статистику и получать из разных АСУ, отраслевых или республиканских, нужные данные. А чтобы решить эту задачу, нужно было создать АСН – автоматизированную систему нормативов, и автоматизированный банк данных – АБД…

Лебединский, сунув руки в карманы брюк, обрел несколько хулиганистый образ. Согласно кивая, он перебил Канторовича:

– Первую очередь АСПР мы ввели в эксплуатацию в прошлом году… Главное, скажу я вам, АСПР уже выполняет расчеты долгосрочного, среднесрочного (пятилетнего) и годового планирования, увязывая их в единую систему! Разумеется, не всё гладко…

– Больше всего мешает прямой саботаж министерств! – резко сказал Канторович.

– Лёня… – поморщился Николай Павлович.

– А что, не правда? – ощетинился математик. – Министерства – лишние звенья в системе между Госпланом и предприятиями! Бюрократы давно это поняли, они чуют, что АСПР их как бы выводит за скобки, вот и отказываются делиться с нами информацией, либо передают недостоверные данные. А нам из-за этого откровенного вредительства удается вести лишь пятую часть оптимизационных расчетов!

– Тем не менее, расчеты плановые ведутся успешно и в полном объеме, а все расходы на АСПР окупились еще в позапрошлом году! – перехватил инициативу Лебединский.

– А что дальше? – проснулся во мне слабый интерес.

– О, там такой размах, скажу я вам! Для второй очереди АСПР мы создаем Центральный комплекс задач. ЦКЗ объединяет в себе сразу двести пятьдесят четыре важнейших задачи, связывая вместе балансовые расчеты ресурсов, фондов, производственных мощностей, капвложений, товарооборота и так далее. Если внедрим ЦКЗ, то сможем просматривать горизонт планирования на пятнадцать лет вперед! Рассчитывать, как изменения в той или иной области повлияют на остальную экономику – и переходить к многовариантным расчетам… А планирование, скажу я вам, – директор ГВЦ принял академическую позу, – рычаг ускорения!

– Да, Андрей, – забывшись, Канторович положил мне руку на плечо, и продолжал взволнованным, даже чуть позванивавшим голосом: – Даже и не знаю, с чем сравнить подобный рывок… С довоенной индустриализацией, быть может? Вы только представьте себе: мы уже к первой половине девяностых годов сдадим внутреннюю сеть Госплана с персональными терминалами, подключенными к серверам ВЦ, а обмен информацией между АСПР и ведомственными АСУ пойдет по широкополосным каналам связи! Пройдет каких-нибудь двадцать лет, и в полную силу заработает единая госплановская сеть АСПР, взаимодействующая в режиме реального времени с «локалками» директивных органов, министерств и ведомств. По сути, АСПР превратится в ОГАС[31] – сбудется мечта академика Глушкова!

– Проходите, проходите, товарищи! – засуетился директор ГВЦ, впуская сотрудников в белых халатах, молодых и постарше. Их лица выражали любопытство, порой недоумение, но вот скуки или терпеливого безразличия не ощущалось.

– Леонид Витальевич… – промямлил молодой инженер в огромных очках. – А точно…

– Да, Юрик! – хохотнул Канторович. – Математик, о котором я вам говорил, не седовласый мэтр! Знакомьтесь – Андрей Соколов! Андрей разработал первый эффективный полиномиальный алгоритм, основанный на непрерывной трактовке задачи линейного программирования… Впрочем… Автора, автора!

Сотрудники неуверенно захлопали, переглядываясь, и я криво усмехнулся, подходя к небольшой квадратной доске. Покрутил в пальцах мелок, и начал деревянным языком:

– Данный полиномиальный алгоритм принадлежит классу методов внутренней точки – текущее допустимое решение не передвигается по границе допустимого, как в симплекс-методе, а движется по внутренним точкам области допустимых значений, улучшая с каждой итерацией аппроксимацию оптимального решения определённой дробью и приводя к оптимальному решению с рациональными данными… – почти справившись с зажатостью, я заговорил легче, с подъемом, улавливая интерес и понимание маленькой аудитории. – Принципиальная идея заключается в том, что вычисления начинаются с внутренней точки, соответствующей центру симплекса, далее в направлении проекции градиента определяется новая точка решения, которая должна быть строго внутренней, то есть все координаты должны быть положительными. Это является достаточным условием сходимости алгоритма…

Вечер того же дня

Москва, Ленинградский вокзал

Остывая от математического жара, я медленно вышагивал по перрону. Часы, проведенные в ГВЦ, как будто оживили меня, вернули вкус к настоящему и будущему.

Мы перебегали на двенадцатый этаж, поделенный на кабинеты, решали задачи, не поддававшиеся симплексу, крошили мелки, яростно строча, спорили, доказывали, восхищались и негодовали…

Лебединский, между делом, даже легкий ужин организовал – математики, не садясь, хватали бутерброды, давились всухомятку, и снова атаковали мой алгоритм – то в лоб, то с флангов.

Уже давно стемнело, когда разгоряченный Канторович поднял бокал за экономическую науку.

«Давайте лучше выпьем за математическую!» – предложил Лебединский.

«Ан нет, – мотнул головой Леонид Витальевич, – нужно пить за ту науку, которая нуждается в том, чтобы за нее пили!»

Ночной поезд подъехал тихонечко, будто подкрался.

– Со второго пути отправляется «Красная стрела» Москва – Ленинград…

Подхватив сумку, я протянул билет сонной проводнице.

– Третье купе, одиннадцатое место…

В купе уже кто-то вселился, устраивая лежбище на верхней полке, а я сел поближе к окну. По перрону спешили пассажиры, голосили провожающие, а меня вдруг накрыло мрачное веселье.

Я никогда не забуду альковных минут, проведенных с Олей. И никогда не расскажу о ней Томе… Вообще, никому.

«Вот, Дюша, и твой шкаф наполняется скелетами…»

Заодно решается еще одна проблемка… А то я всё голову ломал, заехать мне в июле в Винницу к Томе, или не заехать?

«Или», – нахохлился я.

Увидимся в сентябре. В школе…

…Без пяти полночь состав вздрогнул, лязгая железными сочленениями, и тронулся. Покатил, размеренно отмечая стыки.

Лениво застелив диванчик, я разделся и лег, натягивая простыню. Закрыл глаза. Тоска кака-ая…

«Спокойной ночи, Дюш!» – махнула хвостиком лукавая мыслишка.

Вагон качался, поскрипывая. Звенели рельсы, изредка взвизгивали реборды… Сумма переживаний росла, путаясь с дремотными видениями…

Сон всё обнулил.

Вторник, 27 июня. День

Ленинград, Измайловский проспект

Мою вялость и сумрачную неразговорчивость мама приписала волнению перед матолимпиадой. «Ох, это же такая ответственность!»

Папа держался версии попроще: «Переживает, что найдут замену для Лондона, и полетит не он!»

А я и не спорил. Вот, тоже интересный психологический выверт… Как раньше-то переживал: выпустят – не выпустят…

А сейчас во мне оседало тупое спокойствие.

Выпустят? Ну, и ладно. Не выпустят? Так мне и надо…

Нет, я бы не сказал, что «влачил в печали дни свои». Вот еще… Чтобы уйти от мира скорбей и тревог, я вплотную занялся решением гипотезы Таниямы, а математическое мышление не допускает никаких отвлечений, ослабляющих логический напряг.

Вообще, для математика характерно доминирование логической схемы рассуждения, доведенное до предела. Этому помогает лаконизм – благородная скупость доказательств, беспощадное отбрасывание всего, что не абсолютно необходимо для великолепной полноценности аргументации…

Затрезвонил телефон, обрывая неспешный ход мысли.

– Алло?

– Здравствуй, Андрей.

Мое отражение в трюмо вытаращило глаза.

– З-здравствуйте, Жозефина Ивановна… А вы где?

– В Пулково. Надеюсь, ты проводишь меня к Тамаре? Хоть с внучкой познакомлюсь…

Стреножив эмоции, обговорив время и место, я положил трубку. Запыхтел, успокаиваясь, и пожал плечами. Ну, и с чего так волноваться? Может, как раз всё к лучшему образуется…

Шустро обувшись и подхватив модную куртку-ветровку – сам сшил из джинсы – я выскочил за дверь.

Тот же день, позже

Ленинград, улица Фрунзе

– София – участковый врач, поступила в институт повышения квалификации, выучится на терапевта… – солидно излагал я цензурированную версию. – Они с Томой вдвоем снимают квартиру, а в августе должны переехать в свою…

– Понятно, – губы у Жозефины Гессау дрогнули в хитренькой улыбочке. – И кто из них – твоя девушка?

– Жозефина Ива-ановна! – затянул я, изображая обиду. – Вы что? К Томе я отношусь, как к сестре, а Софи слишком стара для меня… Это она сама так сказала!

– Ладно, ладно… – ехидный зигзаг изломил губы моей визави. – Долго еще?

– Пришли! – я торжественно качнул «бабушкиным» чемоданом, куртуазно отобранным при встрече.

Солнце пригревало, и я облегченно вдохнул прохладный воздух парадного. Оборот лестницы… Еще…

Звонок приглушенно рассыпался за дверями, и вскоре настороженный голосок осведомился:

– Кто?

– Я!

Запоры радостно щелкнули, распахивая дверь – и Мелкая, показавшись на пороге, вдруг отступила, пригасив улыбку. Я не сразу понял, в чем дело, а вот Жозефина Ивановна мигом сообразила, и спокойно молвила из-за моего плеча:

– Я не за тобой, а к тебе. Можно?

– Проходите… – забормотала девушка, пропуская гостей – и бросая на меня умоляющий взгляд.

Я ободряюще улыбнулся: всё нормально, сестричка!

– Не беспокойся, Тома, – с притворным вздохом сказала нечаянная родственница. – Скверная из меня бабушка получилась, а потому претендовать на что-то большее, чем разговор по душам, я просто не имею права. Да и то…

Мелкая вспыхнула, выдавливая натужную улыбку, но момент общей неловкости сгладила Софи. Выглянув из дверей, она мило улыбнулась, вытирая руки о передник, и зажурчала:

– Поговорить и за обедом можно! Прошу к столу! – пройдя на кухню, Ёлгина повысила голос: – Сразу признаюсь: мои отношения с кулинарией – весьма напряженные! Готовила Тома…

Мы чинно уселись вокруг стола, и Софи выставила целую миску салата из помидоров и огурцов, с обилием мелко порезанного укропа, и сдобренное «Провансалем». Белое, словно взбитое пюре подавалось отдельно, как и блюдо с отварными сосисками. Мелкая покраснела.

– Курица кончилась… – сбивчиво оправдалась она. – Вот я и…

– Томочка, – пропел я, – все очень-очень вкусно!

– Действительно, – все еще черные брови Жозефины Ивановны вскинулись удивленным «домиком». – Не пюре, а произведение искусства. Я не подлизываюсь!

– Вы… – несмело затянула Тома. – Мой папа – ваш сын?

– Да, деточка… – вздохнула бабушка.

– А… дед?

– Деда больше нет… Мне и самой-то семьдесят уже, а Вернер был куда старше.

– Семьдесят?! – поразилась Софи. – Не может быть!

– Может, – усмехнулась Жозефина Ивановна, обращая взгляд на Тому. – Мы с твоим дедом познакомились в сорок втором… Я проходила переподготовку в Новосибирске, а Вернер Эберлейн… жил в Могочино. В сорок третьем родился твой отец, Тома. Вернер настоял, чтобы Эрнесту дали его фамилию. Потом… жизнь развела нас с дедом. Мы с твоим папой жили в Ташкенте, я преподавала немецкий в тамошнем университете, а в шестьдесят третьем Эрнест встретил твою маму… Ее отец был самураем, как он сам признавался, а звали его то ли Токаси, то ли Тосио… не помню уже. Работал сначала в Японском коммунистическом, потом в Туркестанском бюро… Дочери он дал имя Дзюнко, но все звали девочку Зинкой. Так и в паспорте записали…

– Да… – вытолкнула Мелкая. – Мама рассказывала…

– Чуть не забыла… – ворчливо заговорила Жозефина Гессау. – Я вам немножко фруктов привезла – клубники, черешни… Тут, на северах, такое не растет!

Она выставила на стол пару трехлитровых банок, по самые капроновые крышки набитые отборными плодами из солнечного Узбекистана.

– Здорово… – простодушно восхитилась Софи. – Будет на десерт! – и похвасталась: – А мы с Томой тоже скоро – на юга! В Крым!

Мелкая посмотрела на меня, тая вопрос в зрачках, я ей ласково подмигнул.

– Поедете с нами? – с запинкой предложила внучка.

– С удовольствием! – прочувствованно ответила бабушка.

Среда, 28 июня. Вечер

Ленинград, Литейный проспект, «Большой дом»

Вкрадчивая синева вечера помаленьку наливалась непроглядной чернотой, копила мрак за стеклами, а город будто противился наступлению ночи – сиял тысячами окон, зажигал фонари… Суетливые потоки машин, словно подкрепление силам света, скрещивали лучи фар.

Ленинградские улицы удерживали позиции, а вот темные абрисы крыш всё смутнее выделялись в небе, сливаясь с кромешной порой…

Минцев устало отер лицо, словно творя намаз. Откинулся на спинку, повертел головой, разминая шею. Пора?

Глянув на часы, он нахмурился. Ладно, еще пятнадцать минут – и домой. Света ругать не будет, так ведь недовольство копится, а терпение тает…

Вздохнув, Жора подтянул к себе несколько бумаг, зажатых скрепкой. Донесение из Черноголовки.

Он перевернул листки. Денис Иванович Ладыженский. Угу…

Серьезный товарищ, цепкий…

Минцев внимательно прочитал, понятливо улыбаясь. Девчонку завел объект…

– Да куда ж нам без девчонок… – проворчал он, и отложил бумаги.

Объект бегал, объект танцевал, ухлестывал за девушкой, усиленно занимался математикой, в затеянные «физруком» разговоры вступал, показав себя честным и порядочным гражданином… И ни на час не покидал поселок!

А через неделю после его отъезда из Ленинграда, товарищу Андропову доставили двенадцатое по счету письмо.

Андрей Соколов…

Светлана его хвалила. Настоящий, говорит, комсомолец. Не из тех, что бойко чешут на собраниях или съездах. Да уж…

Каково это – копаться в холодной грязи, бережно собирая кости павших? Да никакой болтун на такое не подпишется!

А Соколов еще и математик, оказывается… Ну, и чем же ты нам подозрителен, Андрей Владимирович? А тем, что выделяешься. Талантами, лидерской харизмой, активной житейской позицией… Драгоценным чувством товарищества. Как он тогда за школьного секретаря комсомола заступился! Промолчал бы – чего проще? Так нет же, вмешался… И это – враг?

Минцев фыркнул, шурша разграфленным листом, отмеченным печатями. Таких подростков под оперативным контролем – много, сил все равно не хватает… Плюс начинает превалировать версия «личины»…

Подполковник, хмурясь и напрягая зрение, поискал в списке фамилию «Соколов А.В.» – и вычеркнул ее.

Пятница, 30 июня. День

Ленинград, Пулково

Гулкие залы терминала, чудилось, умножали эхо.

– Пока! – кричали отбывающие юные математики провожающей родне. – Мы скоро!

Мои мама с папой специально отпросились, чтобы проводить свое дитятко, «свою гордость». Я старательно помахал им свободной рукой, замыкая «великолепную восьмерку». Разумеется, мама аккуратно касалась мокрых глаз платочком, чтобы тушь не потекла…

– Мальчики, – подсевшим голосом внушал Савин, – ничего не забыли? Документы? Багаж?

Похоже, руководитель группы переживает сильнее самой «восьмерки». Правильно, ему же отчитываться…

…А я до сих пор не верю, что меня выпустили. Вчера позвонил Мишин, долго инструктировал, раза три повторяясь. Я слушал, послушно кивая, будто он мог видеть меня – и не верил.

Ночь я благополучно проспал. Правда, проснулся рано, еще шести не было. Часика два повалялся…

И вот подошло время, мы едем в Пулково… Не верю!

Да, уже пробивается дикая, сумасшедшая радость: «Выпустили! Свободен!», но упрямый скепсис топит ее в бочке вонючего дегтя…

Все наши вышли из автобуса… И меня, слабеющего в коленях, не отвели в сторонку, к черной «Волге» с двумя штырями антенн.

Все прошли паспортный контроль… Не веришь? Сам не знаю…

– Объявляется посадка на рейс «Аэрофлота» 637 Ленинград – Копенгаген – Лондон…

…Теплый ветер гуляет по бетонной полосе, развеивая духоту. Белый «Ту-154» в синей «аэрофлотовской» ливрее будто привязан к земле парой трапов. Самолет безмятежно ждет, готовясь разжечь турбореактивное пламя.

– Летим, что ли? – хмыкает Разборов, и Хлебутин нервозно прыскает в кулак.

– Мальчики, мальчики… – беспокойно теребит нас Савин наверху. Мишин шпыняет отставшего Лысёнка на нижних ступеньках трапа…

Я через силу улыбаюсь стюардессе, механически переставляя ноги. Мое место. С краю. У окна устраивается Рудковский, чуть виновато на меня поглядывая.

А я не сел. Я плюхнулся в кресло, совершенно обессилев. Нервишки, однако… Шибко-шибко разгулялись…

Снова встав, уложил свою сумку на багажную полку. Там у меня полный набор от заботливой мамы, начиная с «выходной» рубашки и кончая запасными носками. А в широком кармане лежат три запечатанных конверта.

Письмо кардиналу Джузеппе Сири. Попугаю его высокопреосвященство планами ватиканских «либералов», подтолкну к принятию нового папства…

Ну, и еще пара посланий, раз уж такая оказия: письмо в САВАК относительно предстоящей двадцатого августа провокации с поджогом кинотеатра в Абадане, и письмо в болгарское посольство («Мы знаем о ваших планах покушения на Маркова. С уважением, МИ-5»).

Самолет вздрогнул – и я дернулся. Аэропорт за иллюминатором уползал назад. Форсаж… Разбег… Взлет…

«Теперь-то веришь? Верю… Выпустили! Значит, не нашли…»

«Ту-154» с гулом набирал высоту.

Глава 10

Вторник, 4 июля. День

Лондон, Мейпл-стрит

Я тщательно запер дверь в туалет, и рывком вытащил из-под футболки злополучное третье письмо. Первые два – кардиналу Сири и для САВАК – я благополучно сунул в красный почтовый ящик-тумбу еще в воскресенье, когда нашу команду возили на экскурсию.

Думаю, зловещий «Кей-Джи-Би» не настолько всесилен, чтобы проверять почту Святого Престола или шахской охранки. А вот третье письмо, в болгарское посольство…

Спрашивается, где я был раньше? Чем думал?

Лишь в Хитроу меня ошпарило тоскливым пониманием. Болгары же давно на побегушках у КГБ, и они мигом доложат чекистам о странном послании! Я, помню, даже зашипел тогда, в аэропорту, отчаянно жмурясь.

Сашка Разборов дивится: «Ты чего?» – «Палец зашиб!» – мычу в ответ. Ох, срам-то какой… Да тут даже Чернобурка разобралась бы влёт!

«И кто же это у нас такой хитроу-умный? – промурлыкала бы. – Ну, хоть не зря мы тебя выпустили, Андрюша!»

Отпустив пару неласковых в свой адрес, я чиркнул зажигалкой «Ронсон». Письмо занялось, бумага чернела, скручиваясь трубочкой. В унитаз ее…

Спалив заодно и конверт, я спустил воду. Крыльчатка вентилятора тихонько загудела, стоило включить свет. Подумав, я подошел к окну, и поднял узкую раму – сквозняк мигом выдул запах гари.

Вдо-о-ох… Вы-ыдо-ох… Всё в порядке, Дюша. Улик больше нет.

Кисло улыбнувшись, я вышел в коридор. Нас поселили в общежитии «Рамзи-Холл», аккуратной пятиэтажке, замыкавшей в квадрат обширный внутренний двор.

Студенты Университетского колледжа Лондона, отвергая общаговый коллективизм, занимали комнаты на одного или на двоих. Я наивно рассчитывал на одноместку, но она досталась Щукину, «научному руководителю» нашей группы, человеку очень спокойному и молчаливому. Но, уж если Павел Мефодьич заговаривал, то голос его был тих, как подмосковный вечер.

Щукин ничем не выдавал своей принадлежности к Комитету, но и не мешал жить. Лишь в день приезда собрал нас, и негромко зачитал простые правила: по одному не гулять; всегда держать «тренеров» в курсе, куда собрались, и зачем; не поддаваться на провокации, не болтать, не спекулировать…

А на следующий день торжественно выдал каждому по двадцать пять фунтов в руки, пообещав свозить нас на Оксфорд-стрит – отовариться в дешевом магазине «Примарк».

«У советских собственная гордость…»

Я на рефлексе ощупал маленький внутренний карман пиджака – там лежали двести «куидов», экспроприированных у «Хунты», – и оглядел длинный коридор. Все двери заперты, кроме одной, откуда валил нудный джаз.

По итогу, все наши «въехали» в двухместные «номера», тесные, зато с непомерно высокими потолками. Даже «Палыч» с «Иванычем» делили одну комнату.

На моих губах заплясала ухмылочка: а удобства в конце коридора! И чем, спрашивается, Черноголовка хуже?

Я болезненно сморщился – память о «брошенке» саднила, лишая покоя. Сначала меня мучали бурные переживания – вот, не попрощался с девушкой, и даже адреса не спросил! Ко второй неделе муть в душе улеглась, изгладилась смирением, но теперь я томился по Олиному телу… Мне всё острей не доставало близости и той приятной свободы, когда отброшены любые табу.

Зато до чего ж остервенело я решал задачи! Иезуиты были правы – напряжение ума пересиливает либидо…

Матолимпиада длится с понедельника по среду, четыре часа с утра, две задачи в день. Вчера я заработал четырнадцать баллов – это максимум. Правда, первая задача считается легкой – для разгона, что ли? А вторая – так, средней тяжести.

Интересно, что Илье Захаревичу и Сашке Разборову как раз за «легкую» насчитали шесть баллов. А всего у них по тринадцать – нормально! Рудковский, вон, за вторую всего три балла выхватил. Золотой медали ему уже точно не видать, но за «серебро» стоит побороться…

Хорошо шли еще двое, как бы свои – маленький юркий вьетнамец Ле Ба Хань и кучерявый чех Ян Нековарж. Но они нам не противники, и даже не соперники – золотых медалей хватит на всех. Должно хватить…

Сегодня выпали простая задача и сложная. Ничего, справился. Пришлось, правда, поднапрячься. Можно было бы применить комбинаторную теорему о нулях, но Алон еще не доказал ее…

Отворив дверь в свою комнату, я незаметно сунул зажигалку в ящик стола – видать, прежний жилец оставил. А мой руммейт, Мишка Рудковский, усиленно штудировал Лемана – он напомнил мне правоверного, что выискивает на страницах Корана разгадки тайн бытия.

– Брось, Михайло, – скорбно посоветовал я. – Перед смертью не надышишься!

– Ты прав… – уныло вздохнул Рудковский, нерешительно захлопывая сборник. – И так полночи не спал! А вчера… Помнишь, на экскурсии? Меня Серый в бок пихает: «Как тебе Тауэр?», а я вылупился на него: «Чиво-о?» Не видел ни фига, прикинь! Одни цифры на уме…

Дверь открылась без стука, и к нам заглянул Савин.

– А, вы здесь? – зайдя, он нервно-зябко потер руки. – Андрей, молодец! Четырнадцать баллов!

Руммейт замер, сжался весь, немотно глядя на Анатолия Павловича, и тот рассмеялся:

– Всё в порядке, Миша! Тринадцать у тебя!

– Уф-ф! – облегченно выдохнул Рудковский, разом веселея.

– Ну всё, отбились! – хлопнул в ладоши тренер. – Айда на ихний ланч! Сегодня в меню суп-пюре из зеленого горошка, картошка-фри и… – «Палыч» выхватил из кармана сложенный листок. – М-м… «Фиш энд чипс»!

– Рыба в кляре, – перевел я.

– А-а… Миша, хватит тюленить! Обед стынет!

Я первым покинул комнату. Шагал и тужился разбудить в себе восторг: «Ух, ты! Лондон! Блумсберри! Фиш энд чипс!»

Не получалось…

Тот же день, раньше

Москва, Курский вокзал

Фирменный поезд «Нева» прибыл на Курский вокзал в восьмом часу утра, однако свежесть ощущалась не слишком – июльское солнце палило вовсю, изгоняя малейший след ночной прохлады.

В купе они ехали втроем – Жозефина Ивановна и Софи заняли нижние полки, а Тома залезала на верхнюю. Ей это было в радость.

В истинное удовольствие!

«Взрослые» скучно бубнили о долгом пути к Севастополю, а девушка лишь улыбалась, бережно храня в себе счастливые приметы дороги. А сколько всего впереди!

Тула, Орел, Харьков! Крым! Море!

С трудом согнав блаженную улыбку с лица, Тома села, и обулась. Широковатые «походные» джинсы, сшитые Дюшей, были очень удобны – не мялись, и не сковывали движений. А в полукедах только и носиться – толстые подошвы будто сами подбрасывали длинные ноги, пуская в бег.

– Не доверяю я вагонам-ресторанам, – брюзжала нечаянная «бабушка», – травануться легче лёгкого…

– Ох, и не говорите… – вздохнула Софи, изображая «Софию Ивановну». – Надо будет по дороге выходить – на станциях вареную картошечку продают!

– С укропчиком! – понятливо заулыбалась Жозефина Ивановна. – Тома, а ты куда собралась?

– Да выйду, – нарочито беспечным голосом ответила Тома, – хоть по перрону погуляю!

– Не отстань только! – озаботилась Ёлгина.

– Да ты что! Стоянка – двадцать минут!

– Может, тоже пройтись? – неуверенно произнесла Гессау.

– Пройдись, бабушка! – с легким усилием вытолкнула Тома.

Коварный прием сработал – глаза Жозефина Ивановны повлажнели, все еще густые черные ресницы запорхали…

– Курточку накинь! – смягчилась Софи.

– Ага!

Отвернувшись к зеркалу, Тома мимолетно улыбнулась. А куда ж ей без куртки… Там, в большом кармане, лежало второе письмо, переданное Андреем. Сколько раз она проверяла и перепроверяла, какое бросить в ящик в июне, а какое в июле – запоминала по картинкам на конвертах. На первом краснел и цвел Первомай, а со второго печально глядел «великий русский поэт А.С. Пушкин»…

Откатив тяжелую дверь, девушка вышла в коридор, еле удерживая порыв, осторожно спустилась по крутым дырчатым ступенькам. На перроне топталась проводница, толстая и добродушная, запуская пассажира – седоусого дядечку в наглухо застегнутом костюме, и в шляпе.

«Смешной… Жарко же!»

Тома независимо прошлась, высматривая почтовый ящик, и углядела-таки. Не торопясь, с третьего раза скинув письмо в синюю жестяную утробу, девушка погуляла еще чуток, устранив последнюю тревогу на пути, безусловно счастливом и светлом.

Тамара безмятежно щурилась на ласковое солнце, слушала гулкие, с металлическим призвуком, объявления диктора, поглядывала на темно-вишневые вагоны «семерки»…

А ее так и подмывало закружиться в озорном дикарском танце, раскинув руки, да запищать в голос – пусть все знают, как ей хорошо!

Среда, 5 июля. Утро

Лондон, Гауэр-стрит

По-викториански помпезное, с обязательной колоннадой и куполом, серое здание Университетского колледжа Лондона расплывалось тяжело и приземисто.

Вся столица Соединенного Королевства такая, исполненная державной величавости. Ее застраивали в купеческом стиле «дорого-богато», чтобы у туземцев из колоний ноги от почтения подгибались, а ныне даже спесивые морды «двухспального английского лёвы», вытесанные из камня, хранят выражение брезгливой жалости. Империя стала тенью сна…

Пригибая голову в низкой дверце минивэна, я вышел и встряхнулся. Сегодня последний день…

– Сегодня последний день, парни, – повторил мою мысль Василий Иванович, нервно озираясь. – Не подведите! Советовать ничего не буду, вас учить – только портить, хе-хе… Ну, пошли!

– Миша, – хихикнул Разборов, – а чего это ты без Лемана?

– Да иди ты… – проворчал Рудковский.

Я скупо улыбнулся – мы все шагали в ногу…

* * *

Удивительное ощущение испытываешь, когда выплываешь из математических бездн… Или спускаешься с небесных сфер? Ты возвращаешься в реал не сразу, а постепенно, замещая строгие пространства высших абстракций бестолковой суетой физического мира.

…«Великолепная восьмерка» сбилась в могучую кучку, тискаясь в углу громадного холла. Лысёнок досадливо морщился – завалил первую задачу! А ведь вполне мог бы рассчитывать на золото. Ну, ничего, серебро тоже блестит…

Зато Миша Рудковский спокойно улыбается – он всё решил «на уровне». Видать, Леман помог…

Быстрым ломким шагом приблизился Савин. Он сиял.

– Всё в порядке, парни! – выдохнул «Палыч». – Официальное награждение завтра, а кто на какой ступеньке пьедестала, скажу прямо сейчас, а то не выдержу! – переждав наш, слегка натужный смех, он заговорил выспренним тоном, но никто даже не улыбнулся. – С нами сравнялись лишь Ле Ба Хань и Ян Нековарж, у обоих по сорок баллов. Саша Разборов – сорок баллов! Илья Захаревич – сорок баллов! Андрей Соколов – сорок два балла!

– Ур-ра-а… – шепотом затянул Илья.

– Качать Дюху! – воскликнул Рудковский, смелея.

– Не-е! – обеспокоился Хлебутин. – Уроним!

И вся наша восьмерка грохнула беззаботным, раскатистым победным хохотом, сметая застоявшуюся тишь.

Понедельник, 10 июля. Утро

Крымская область, Нижняя Ореанда, госдача «Глициния»

Яхта «Стрела» не плюхала по волнам, подчиняясь морю и ветру – она мчалась, подгоняемая парой мощных дизелей. Пенила валы бурунов, рассекала синий блеск моря!

Андропов вышел было на прогулочную палубу, но сразу вернулся – сильный поток влажного воздуха обдувал, как свежий ветер, заворачивая пиджак – галстук трепетал вымпелом.

– Что, Юра, – рассмеялся Брежнев, – сдувает?

– Любите вы, Леонид Ильич, носиться, – издал председатель КГБ смущенное ворчание. – По шоссе, по волнам…

– Эт-точно, – согласился Генеральный, щурясь и уворачиваясь от настырного солнечного «зайчика». – Юр, я тебя не только из-за письма вызвал… Из Москвы выдернул. Есть кое-какие дела… Делишки… М-да… Ладно, о них мы на даче поговорим. Выпьешь?

– Соку, – серьезно ответил Андропов. «Делишки» растревожили его, но виду лучше не подавать. Он и так на виду…

«Каламбурчик, однако!» – наметил слабую улыбку Ю Вэ. Сколько человек в самом КГБ его «пасет» – и подробно докладывает «наверх»? И это, не считая оперативников КПК…

Кряхтя для виду, Брежнев встал и прошел в угол кают-компании, где стоял буфет, тихонько клацали бутылки в гнездах и вызванивали стеклянные кувшины. Походка генсека была слегка неуверенной, но на руле стоял капитан 1-го ранга, знавший свое дело – «Стрела» летела без лихих заворотов.

– Яблочный будешь?

– Годится.

– А я чуток «Мадеры»… Поправлю здоровье, хе-хе!

Благодарно кивнув за протянутый стакан сока, отливавшего светлым медом, Юрий Владимирович хлебнул, почмокал губами и снова отвесил кивок, уже самому себе. Вкусно! И полезно.

Хозяин яхты осилил пару глотков вина, затем отставил бокал, словно окончательно утратив желание пить.

– Ну, ладно… Чего зря сидеть? Рассказывай, чего нам еще «объект» напророчил. А то по телефону ты так тараторил, что я ничего не понял… Это какое уже по счету?

– Тринадцатое, Леонид Ильич. Ну, для зачина… – достав из портфеля письмо «Сенатора», Андропов развернул, шурша, исписанные листы. – Этот «советский человек» весьма обеспокоен нашим отставанием в микроэлектронике. Он утверждает, что ввод Единой Системы ЭВМ, основанной на устаревших аналогах Ай-Би-Эм – это прямая угроза не только народному хозяйству, но и обороноспособности СССР…

– С этого места поподробнее, – серьезно сказал Брежнев.

– Запад не жалеет миллиардов долларов на развитие микроэлектроники. Уже действует своеобразный закон Мура – количество транзисторов, размещаемых на кристалле интегральной схемы, удваивается каждые два года… У них.

– Это правда? – нахмурился генсек.

– Увы, – кисло усмехнулся председатель КГБ. – Всё еще хуже. Производительность процессоров «Интел» вырастает вдвое всего за восемнадцать месяцев. А процессоры – это «большой скачок» не только в стиралках или телевизорах… «Объект 14» приводит такой пример. Чтобы уничтожить электростанцию в Великую Отечественную, требовался чуть ли не полк бомбардировщиков. В шестидесятых с этой задачей могло справиться и звено бомбовозов. А сейчас американцы испытывают высокоточное оружие. И, чтобы уничтожить ГЭС или ТЭС, будет достаточно двух ракет – первая пробьет в бетонной стене дыру, в которую залетит вторая – и разнесет всю электростанцию к такой-то матери. Разрабатываются обычные снаряды для гаубиц или танков, только управляемые, которые смогут попасть буквально в форточку. Одним снарядом – и стопроцентное поражение цели! Но все это возможно лишь при наличии мощных процессоров – и на ракете, и на снаряде, и в самом танке или пусковой установке. Подробностей много, я вам оставлю копию письма…

– Да… Да… – Леонид Ильич беспокойно потянулся за бокалом, и залпом допил вино. – Да, Юр, это серьезно. Очень серьезно… Ладно. Сегодня же вызвоню Бурцева, Дородницына… М-м… И… кто у нас там еще. Да, отставать нам никак нельзя! – встрепенувшись, он привстал, выглядывая в большой иллюминатор. – О, Юра! Приплыли!

Яхта сбросила скорость, и малым ходом приткнулась к пирсу. Нежно потерлась бортом о кранцы, словно подлащиваясь. Пара матросов ловко накинули швартовы, и выставили трап.

«Стрела» вернулась из плаванья.

* * *

Госдача «Глициния» прятала белые стены за деревьями, будто стыдливая купальщица. Ее парадное крыльцо и накат прибоя разделяли какие-то полсотни метров – разбегайся и ныряй в теплые, ласковые волны!

Большую часть года особняк погружался в дрему, но ближе к лету оживал – его временные хозяева любили здесь бывать. На Южном берегу Крыма все мировые проблемы выветривались под дуновениями черноморского бриза…

…Кивая охране и прислуге, Брежнев с Андроповым прошли в Каминный зал, отделанный красным деревом.

– Ну, что там еще, Юр? – на ходу спросил генсек. – Растревожил меня этот наш «Объект»!

– «Объект»… М-м… – замешкался председатель КГБ. – Он сообщил, что этим летом, семнадцатого июля, умрет Федор Кулаков, заведующий сельскохозяйственным отделом в ЦК…

– Ого! – нахмурился Брежнев. – И что нам, спасать «Кулака»?

– Нет, Леонид Ильич. «Объект» предупреждает, что на смену Федору Давыдовичу вы можете назначить Михаила Горбачева, нынешнего первого секретаря Ставропольского обкома. А это, по его словам, повлечет самые губительные последствия для страны…

Слушая, генсек напрягался и краснел, его взгляд под кустистыми бровями переполнялся тяжким недовольством. И вот…

– Хватит! – рявкнул Брежнев, с треском шлепая ладонью по столу. – Будет он мне еще кадры тасовать! – ругнувшись, Генеральный сердито посопел, отходя, и пробурчал: – Это я не тебе, Юр… Просто… Ну, есть же пределы терпению! Умник нашелся… Как-нибудь без его послезнания обойдемся! Что там еще?

– Да, в принципе, всё, Леонид Ильич… – осторожно сказал Андропов.

– Всё, так всё… – заворчал генсек, насупясь. – Вот, вывел он меня! Ладно, дела в сторону, поговорим о делишках. О тебе, Юр.

Юрию Владимировичу стало зябко.

– Обо мне? – промямлил он.

– Угу… – Брежнев легко, по-молодому, встал и прошелся к окну. – Только ты не думай, что я тебя, прямо сейчас, знакомлю с принятым решением! Нет. Просто… м-м… мысли вслух. Понимаешь, Юр, ты уже перерос Комитет… Если уж ты занялся, и неплохо занялся общими вопросами, как бы не совсем в рамках своей компетенции, то не лучше ли тебе дать заниматься именно общеполитическими и стратегическими темами? Вот только как? Пересадить в ЦК? Ну, если только на место Михаила Андреевича, тогда это будет вроде повышения! Так ведь товарищ Суслов живее всех живых, хе-хе… Вот я и думаю, куда ж тебя девать, такого «переросшего»? Как можно переконфигурировать систему власти? Ну, если хорошенько подумать, то как раз эта система является ключевой проблемой на высшем уровне… Нет, я не спорю, обычно член Политбюро вполне способен решать текущие вопросы в своей зоне ответственности! М-м… Ладно, не будем углубляться. В общем, систему – по крайней мере, пока – переконфигурировать невозможно. Но почему бы не подумать о ее достройке?

– Интере-есно… – затянул Андропов.

– Да! – горячо подхватил Брежнев. – Ну, если в максимально сжатом виде, дело вот в чем: у нас на данный момент имеются две существенно различающиеся схемы управления экономикой. Одна – по линии министерств и вверх – вплоть до членов Политбюро, курирующих направления и отрасли, а вторая – по линии госкомитетов, непосредственно в Политбюро не выходящая, хотя и затрагивающая интересы ряда его… хм… членов. А ведь ты, Юра, именно с госкомитетами предпочитал работать, когда заходила речь о конструктиве в виде стратегических проектов. Я помню! – он быстро вскрыл пачку «Дуката», сунул сигарету в рот, и закурил, жмурясь от тайного удовольствия. Даже голос его утратил давешнюю сварливость. – Я что предлагаю? Выделить наиболее успешные НПО и ПО, и дать им стратегическое, а не административное управление – через ключевые госкомитеты! Понимаешь? Они станут как бы нашими кандидатами в «советские дзайбацу»! В курсе?

– Это… м-м… японские финансово-промышленные группы? – пробормотал Андропов, чувствуя, как разгорается в нем забытый комсомольский энтузиазм.

– Да! Будешь курировать Госплан, Госкомстат и Госснаб…

– Ого!

– А ты думал? – усмехнулся Леонид Ильич. – Завяжем на тебя еще Госкомитет по науке и технике академика Кириллина, плюс Военно-промышленную комиссию – куда ж без нее… Можно, кстати, объединить их в новый Госкомитет СССР – со статусом руководства не менее первого зама Предсовмина! Да, так и надо будет сделать… И не сам рули, не с площади Дзержинского! Есть же у тебя эти… «внутренние голубятни» КГБ, вроде ИМЭМО или ВНИИСИ? Интеллектуальных ресурсов там полно, вот и пусть они не диссидентов плодят, а займутся делом – берут госкомитеты на контроль! А твоя задача, как политика и стратега – переформатировать ключевые комитеты под обеспечение «точек роста»! Примерно так, как во времена оны делали атомную бомбу или ракеты. Ну, как, Юрий Владимирыч? – подмигнул генсек. – Смогёшь?

– Попробовать можно… – затянул Андропов, и оборвал себя. – Смогу, Леонид Ильич.

– Вот так-то лучше, – проворчал Брежнев. – И еще. Держи под строжайшим контролем весь круг допущенных к информации от «объекта». Лишних, а тем более, «чужих», в «Коммуникационном центре 14» быть не должно!

– Не будет, – твердо пообещал председатель КГБ.

Суббота, 15 июля. День

Севастополь, набережная Артбухты

Всю неделю я провел в дороге – летел, ехал, бегал, как угорелый… И это была дорога к морю. А между полетами, поездками и походами случались пересадки…

…Даже празднество награждения запомнилось смутно. Пафосные речи, красивые дипломы с готической каллиграфией, позолоченные кругляши медалей… Эльвира Хабибульевна так и не смогла поставить мне кембриджский выговор, так что пришлось благодарить хозяев олимпиады в манере ковбоя со Среднего Запада.

А вечерком вся наша «олимпийская сборная» скинулась – по пятьдесят пенсов с носа – на бутылку виски «Хейг Димпл», а я на свои прикупил закуски – нарезку из копченого лосося, мясного рулета и сыра Грюйер.

Мы заперлись в нашей с Рудковским комнате и…

В общем, хорошо посидели. Юных математиков развезло с первых же глотков, поэтому очень быстро шепотки переросли в оживленную болтовню, а стыдливые смешки – в дикое ржание.

И никто нас не беспокоил, не воспитывал и не школил. Скорей всего, руководство в тот вечер увлекалось тем же, чем и мы, только на своей суверенной территории.

А седьмого числа Щукин сдержал-таки слово – отвез нас на Оксфорд-стрит, в бюджетный «Примарк».

«Великолепная восьмерка» разбрелась, обалдевая, и решая воистину непосильную задачу – вычисляя корреляцию между желаниями и возможностями. А я потихоньку набивал сумку подарками…

В субботу мы покидали Альбион, так и не подышав его туманами. Вернувшись домой, я отсыпался, отъедался – и вел терпеливую, грамотную осаду. В конце концов, родители, задобренные импортными подношениями, смилостивились – и отпустили меня в Крым. Что и требовалось доказать.

* * *

…Середина года, середина лета, середина июля. Мой день рождения.

Помню, как взволновался, узнав, что Мелкая тоже родилась пятнадцатого числа. Моя помраченная натура углядела в этом совпадении некую мистическую связь. Но это мимолетное ощущение прошло, успев лишь отозваться в душе утухающим ёканьем.

Наверное, если рассуждать с позиций здравого смысла, то я не прав, тратя столько сил и средств на «моих» девчонок.

Поездка в Крым… Квартира на Фрунзе… А скоро и вовсе отдельная «двушка»! Оформлю ее на «Софию Ивановну»…

Вот только здравомыслие здесь ни при чем. И Мелкая, и Софи помогают мне жить. Они, сами не зная того, заземляют мои страхи и тревоги, снимают тяжкий напряг. Я отдыхаю с ними душой.

А деньги… Ну что – деньги? Кладов еще полно…

…На вокзале я сел в троллейбус и доехал до сквера Ленинского комсомола. Где-нибудь за Крымскими горами, в степи, сегодня жарковато, но у моря – хорошо!

Ветер собирал на синем просторе запахи соли и йода, и доносил их слабыми порывами, колыша лучезарный воздух. С наслаждением вдыхая, я резво перебирал ногами ступени Синопского спуска.

Впереди качал переливы вход в Артиллерийскую бухту, рассыпался блеском севастопольский рейд, крепко сидела Константиновская батарея. А над Хрустальным мысом белел навеки поднятый бетонный парус – громадный, но изящный обелиск в честь города-героя.

Я не спешил. Столик на четверых заказан к двум часам, время есть. А то я за последние дни больше сидел и лежал, чем ходил и бегал! Пройтись, прогуляться в хорошую погоду – что может быть лучше? Прогуляться, держа за руку девушку…

Я усмехнулся своим мыслям и позывам: бывает и хуже. Да, бывает…

Выйдя к Хрустальному пляжу, с удовольствием обвел глазами ресторан «Баркентина», очень необычное питейное заведение – самый настоящий парусник, вытащенный на сушу.

Эту трехмачтовую баркентину спустили на воду еще до моего рождения, окрестив «Кропоткиным». Курсанты ходили на ней в плаванья, осваивая трудную моряцкую науку, но вышел срок, и корабль завели в самый конец Камышовой бухты, в отстой.

Спасибо судоремонтникам – починили парусник, а громадный плавучий кран вынес его на берег. И теперь «Баркентина» привлекает тех гуляк, кому не чужда морская романтика…

Я поднялся на палубу, и сразу увидал всю троицу – величественную и загадочную Жозефину Гессау в глухом белом платье без рукавов, кокетливую и оживленную Софи в приталенном сарафанчике, а между ними металась безмерно счастливая Тома. В синей юбочке и белой блузке, она улыбалась и городу, и миру, и морю, и небу.

«Ей бы еще пионерский галстук для законченности картины… Хм… Да нет, выросла Мелкая из юных пионерок…» – мимолетное размышление прервалось – Тамара Гессау-Эберлейн заметила меня.

Она сорвалась с места с детской непосредственностью, а вот затормозила с девичьей робостью.

– Андрюша, здравствуй! – воскликнула Мелкая, беря меня за руку.

– Привет, Томочка!

Я видел, я чувствовал ее желание прильнуть, обнять и замереть, но… Позади эти двое, и люди кругом… Но Томины пальцы ласково скреблись в мою ладонь, тайно выражая симпатию и признательность.

– Дюш, все так хорошо! – выдохнула девушка. – Ну, просто прекрасно! Лучше не бывает! И письмо твое я еще в Москве сбросила!

– Молодчинка ты моя! – обронил я, не думая.

Засмеявшись от нахлынувших чувств, Тамара повела меня к столику. Жозефина Ивановна понимающе улыбнулась, а Софи испытала такое облегчение, что захихикала:

– Виновница торжества виновника ведет!

– Ага! – радостно воскликнула Тома. Села и заерзала: – А что у тебя в портфеле?

– Тому-уся… – с ласковым укором выговорила бабушка.

«Ага… – подумал я. – Мелкая признала родство!»

– Мы тут проявили инициативу, – с притворным оживлением заговорила Жозефина Ивановна. – Заказали салаты, горячее… Против «Мадеры» ты ничего не имеешь?

– Полностью «за»! – уверил я ее, щелкая замком портфеля. – Понимаю, что рано… Но к чему терпеть нетерпение?

Яркая упаковка привлекла внимание всей троицы.

– Масляные краски «Роуни», – объявил я без обязательного придыхания, – тридцать шесть цветов. Это тебе, Томочка!

– Ой! – Мелкая накрыла ладонями пылающие щеки. – А я еще не умею, чтобы из тюбиков… Масляными…

– Научишься! – воскликнула Ёлгина, постреливая глазками – морские офицеры и курсанты-нахимовцы так и вились по палубе.

– Спасибо… – Тома часто заморгала.

– А это от всех нас! – Жозефина Ивановна поспешно выложила ладную коробочку, и пододвинула ее ко мне.

Я распечатал подарок, и достал… ремень. Блестящая кожа с узором так и переливалась на солнце.

– Только не говорите мне, что это было крокодилом…

– Нет, конечно! – рассмеялась Гессау. – Они в Средней Азии не водятся! Это было коброй.

– Коброй?! – ахнула Софи. – Ничего себе…

Освоившись, я подхватил бутылку, и плеснул в четыре бокала, слегка обделив Тамару. Пить не хотелось, на меня и так накатил релакс.

Чувствовалось, что скромный «деньрожденный» пир удастся, что мы хорошо посидим и наболтаемся вволю.

Я расскажу про Лондон, Жозефина Ивановна – про свою старую подругу, которая поселила у себя всех троих и, конечно же, пустит на постой четвертого… Софи натанцуется с капитанами и старлеями, повесившими кители на спинки стульев… И Тома нарезвится всласть, и мне станет легко и просто, до того, что стану подкалывать «фрау Гессау», дерзко намекая на «темное» коминтерновское прошлое…

– Я хочу выпить за то, что наконец-то стану летать по паспорту, а не по свидетельству о рождении, как детёнок… – луч солнца запутался в моем бокале, высвечивая золотистый цвет вина. – Но этот тост – за тебя, Томочка. Я как-то глупость сморозил, пожелав законсервировать твою свежесть, твою юность и чистоту… Зачем? Ты и так останешься юной и чистой, только станешь еще красивее, еще умней! За тебя, Томочка!

– За твои чудесные пятнадцать годиков! – воскликнула Софи.

– Будь счастлива и любима, Томуся, – проворковала Жозефина Ивановна.

– Буду! – вытолкнула Мелкая, глядя мне в глаза, и стеснительно улыбнулась.

Пятница, 21 июля. День

Винница, 2-й переулок Черняховского

Я малость заплутал в лабиринте частного сектора. Помнил, что Тома упоминала Черняховского. Улицу его имени я нашел, прогулялся по ней, но нужный дом оказался магазином «Продукты»…

Уже отчаявшись, случайно набрел на 2-й переулок, названный в честь славного командующего – и вздохнул с облегчением, увидав Томину бабушку, протяжно сзывавшую квохчущих кур:

– Цы-ып… цы-ып… Цып-цып-цып, проклятущи…

– Здравствуйте! – громко сказал я через забор. – А Тома Афанасьева здесь живет?

Бабушку Томы я видел всего раз, на фото в альбоме у мамы Любы. Ошибиться было нельзя – те же гладко зачесанные седые волосы, скатанные под гребешок; круглые очки в тонкой, некогда золотой оправе… И даже платье то же самое, с белым кружевным воротником.

Глянув на меня из-под руки, старушка напевно ответила:

– А вона на ричку пошла, купатыся! А шо?

– Спасибо! – торопливо обронил я, и зашагал к Южному Бугу – река проблескивала за огородами, та садочками.

Мои губы повело вкривь. Помнится, еще в школе грозился заехать в гости. Только вот после Ленинграда случилась Черноголовка – и мне расхотелось навещать одноклассницу.

«Одноклассницу, значит…» – подумалось с издёвкой.

А память назойливо замещала негатив видениями последних дней – как мы купались на Хрустальном и в Казачьей бухте… Как мне спалось на старой тахте под шелестящим балдахином из виноградных лоз – теплая ночь звенела цикадами, в звездном свете белели стены дома, сложенные из ракушечника, и толкался в уши слабый шелест прибоя…

Я кисло поморщился, и повел головой, отмахиваясь от воспоминаний, как от зудящего комарья.

Смутно было на душе. Даже четко выразить, зачем я приехал сюда, не получалось. Подлизываться к Томе, чтобы простила измену? Так она не знает ничего про Олю, и не узнает, во веки веков. Аминь.

«И никому я не изменял! – сорвалась мысль. – И отстаньте вы все от меня…»

Просто выполняю данное впопыхах обещание? Может быть. Мы порой мучаемся догадками, не разумея собственной натуры. А мозг даже не ставит нас в известность о решении, принятом в обход сознания. По велению некоего, незамеченного нами импульса, вдруг срабатывает сложнейшая химия, нейромедиаторы где-то в коре окропляют синапсы – и человек бежит туда-не знаю куда, за тем-не знаю, чем…

«Или ты просто желаешь убедиться, примет ли тебя запасной аэродром?»

Набитая колея, изображавшая переулок, сошла на нет, затягиваясь ползучей травкой, выводя на белый речной песок. Южный Буг лениво плескал в берег, под ногами хрустели овальные ракушки. Пацанва с гиканьем покоряла речные просторы, верхом на огромных надутых камерах от «кразовских» шин, а девчонки-малолетки заливисто вопили, бегая по мелкой воде.

Я замер. Тома выходила из волн, как Афродита – вот река ей по грудь… По пояс… По колено… Синий купальник мало что скрывал, хотя и прятать особо было нечего, а длинные стройные ножки и без того на виду.

Девушка отряхнула подмоченные волосы, прошлась по пляжу с трогательным достоинством пробудившейся женственности, огляделась рассеянно… И заметила меня.

Не поверив, пару раз хлопнула ресницами, а затем взвизгнула и бросилась навстречу.

– Дю-юша!

Тома с налету обняла меня, покосилась кругом – и храбро чмокнула в губы.

– Ты приехал! – выдохнула она.

– Ага! – подтвердил я, с удовольствием тиская мокрую талию.

– Ой, я тебя сейчас всего вымочу!

– Да ладно… – благодушно заворчал я.

– Дюш, – с чувством сказала девушка, – ты такой молодец!

И приникла губами по-настоящему, надолго и накрепко, даруя усладу и надежду.

«Жизнь налаживается?..»

Глава 11

Вторник, 22 августа. День

Ленинград, улица Петра Лаврова

Синти с неодобрением следила за Карлом – тот маялся бессонницей, вот и вставал на исходе ночи. Ничего толкового он в своем сонном состоянии натворить, испробовать или выдумать не мог, а с утра накачивался кофе. Вон, вторая кружка в ход пошла…

Фостер пил малыми глоточками, а фаянсовый сосуд, красный в белый горошек, здорово напоминал намордник. Уловив насмешливое внимание, обращенное на свою персону, Карл подмигнул из-за золотого ободка. Фолк тут же отвернулась.

– Где-то мы опять не туда свернули, – брюзгливо высказался Вудрофф. Встопорщенный, помятый, он в третий раз обошел стол, и завалился в мякоть продавленного кресла.

«Наверное, и этот не выспался», – с ехидцей подумала Синти.

Карл, резко отерев лицо ладонями, с шумом придвинул стул и грузно облокотился на гнутую спинку.

– К «Сталкеру» у меня претензий никаких, – деловито заговорил он. – Агент выдал целых два списка – и это не считая того, где перечислялись сотрудники, участвовавшие в «субботнике». В принципе, хватило бы и одной платежной ведомости, куда вписали тех, кто получал премию за секретность… Резюмирую: круг подозреваемых, у которых в семье подросток, сузился. Плохо то, что ни проверить их, ни, тем более, следить за ними мы были не в состоянии. Однако «Чемпион» проделал эту работу за нас, и весьма основательно… Результат – нулевой.

– Я и говорю, – повысил голос Фред, – свернули не туда!

– «Чемпион» поработал не со всеми, – встряла Синти, защищая «своего» агента. – У троих сотрудников Военно-медицинской академии – все в чинах от майора до полковника – растут сыновья пятнадцати-семнадцати лет, но все они… я имею в виду подростков… на каникулах и далеко от Ленинграда – отдыхают у родственников на Украине или в Волгоградской области.

– У троих? – Карл выкатил покрасневшие глаза, и часто заморгал.

– У Марьяновича, Соколова и Смирнова, – отчеканила Фолк. – На этой неделе их дети вернутся в Ленинград, ведь скоро в школу, агент сфотографирует всю троицу…

– И мы узрим то самое ухо! – с нарочитым воодушевлением воскликнул Фред, и тут же снова угас. – Ерунда это всё… Синти, золотце, ты ведь женщина! Вот, скажи, каким надо быть уродом, чтобы собственное дитя отдать для опытов?

– Советская ментальность… – замямлила вице-консул.

– К черту ментальность! Ты что, действительно веришь, будто коммунистическая пропаганда способна заместить инстинкты? Это в подкорке, девочка! Или всем этим медикам в высоких чинах партия приказала?

– Не ругайтесь! – томно воззвал Джордж из своего угла, где сидел, нахохлившись, под плохой репродукцией Гейнсборо.

– Мы не ругаемся, Джорджи, – хмыкнул Фостер, – мы рассуждаем.

– Вполне возможно… – опасливо начала Синти. Не услыхав противодействия, взбодрилась. – Вполне возможно, что сама идея – искать несчастную жертву опытов советского Франкенштейна – была ошибочной. Вспомните, как мы рассуждали! Некую человеческую особь, добровольно или под принуждением, запирали в мрачных подвалах Военно-медицинской академии, и всякими способами стимулировали ее мозг, пробуждая или насаждая феноменальные умения, вроде предикции. А бедная особь – резко против, она бежит, скрывается! Логично? Вполне! Особенно для голливудского «ужастика». Вот только с реальностью эта идея не сочеталась. Оказывается, у бедной особи есть семья!

– Ну, а если эта самая стимуляция мозга вполне безвредна? – резонно предположил Джордж. – И отец… э-э… особи знает об этом, уверен на все сто, что его сыну ничего не грозит? Наоборот, ребенок станет сверхинтеллектуалом! А это уже не зло, это выгодное добро. И… какой же отец не желает блага своему дитяти?

– Один-один, – ехидно усмехнулся Карл. – Ничья.

– Ладно, – буркнул Фред, тяжело поднимаясь. – Как говорят русские: «Болтать – не мешки ворочать!» Ждем информацию от агента по оставшейся тройке. Тогда и будем думать…

Воскресенье, 27 августа. День

Ленинград, Лермонтовский проспект

У доктора медицинских наук Марьяновича не было личной машины, если не считать старенького мотоцикла «Урал» с коляской. Этим трехколесным чудом Геннадий Эдуардович пользовался, когда выезжал на дачу по выходным.

Правда, грядки полковник не вскапывал, и картошку не окучивал – самому некогда, а супруга, маленькая, худенькая женщина, маялась сердечным недугом. Поэтому дача использовалась по прямому назначению – на ней семейство Марьяновичей отдыхало, вдыхая целебный хвойный дух.

Глава семьи любил ранним воскресным утром потягать рыбешку с дощатых мостков, или пройтись по лесу, в охотку собирая грибы али ягоды. Елена Сергеевна обожала варить варенье в бабушкином медном тазу, изображая бывалую дачницу, а отпрыск, длинный и нескладный Денис, перешедший в восьмой класс, питал самые нежные чувства к горячей, сладкой пенке…

…Агент «Чемпион» усмехнулся, не отрывая глаз от желтого коробчатого «Икаруса». Когда следишь за человеком, поневоле проникаешь за черту дозволенного, куда посторонним вход воспрещен. Узнаешь семейные радости и печали, или даже интимные подробности, проникаясь к объекту наблюдения странной приязнью.

Одно лишь портило настроение Федору Дмитриевичу – выслеживать приходилось не пэра, а сына, трусоватого и закомплексованного мальчика. Всю рабочую неделю, как только Денис вернулся из деревни, где бабушка поила его парным молоком, да потчевала пирожками с лесной ягодой, агент незримо сопровождал пацаненка. Это было неприятно, как-то не по-мужски.

Утешало то, что Денис рос «домашним», и сам на улицу не выглядывал. В «Детский мир», за новым школьным костюмом, он отправился вместе с мамой; на дачу семья отбыла втроем…

Четыре дня подряд мальчик ездил к репетитору, подтягивал грамматику – туда и обратно в сопровождении отца. То ли полковник контролировал малолетнего оболтуса, то ли уберегал от обидчиков – вертелась во дворе стайка хулиганистых личностей…

…Автобус, мигая оранжевым, подался к остановке, и Федор Дмитриевич неторопливо объехал угловатый «Икарус», притормозив в давно облюбованном «кармане». Марьяновичи, старый и малый, сошли и не спеша зашагали домой. Полковник строго, но спокойно выговаривал сыну, а тот покорно кивал.

На бледно-голубые «Жигули» никто из парочки даже не взглянул.

– …В секции тебя научат! – донесся резковатый голос Геннадия Эдуардовича.

– Да, папа, – уныло пробубнил Денис Геннадьевич.

Усмехнувшись, «Чемпион» подтянул к себе сумку с трафаретной надписью «Аэрофлот», и вышел из машины. Отец с сыном шагали впереди, Федор Дмитриевич пристроился за ними.

Будни «топтуна»…

Цэрэушникам занадобилось не просто фото Дениса, а только такое, чтобы на снимке обязательно присутствовало мальчишеское ухо, не прикрытое волосами или кепкой. Проблема была в том, что Марьянович-младший отпустил длинные волосенки, походя на юного монашка.

Положение спасало то обстоятельство, что шевелюра у Дениса, легкая, как пух, то и дело сдувалась ветром.

«Повезет сегодня – выйдет фотография. Не повезет – попробую завтра…»

Агент нахмурился. Иногда, вот как сейчас, он ощущал некий внутренний раздрай. Моральный дискомфорт.

Поручили бы ему выкрасть секретные документы… Или, скажем, склонить к сотрудничеству какого-нибудь доцента! Но связываться с детьми…

Нет, он верил Синтии Фолк, да и в ЦРУ не дураки сидят. Но, всё равно, представить себе подростка в роли источника сверхсекретных сведений у Федора Дмитриевича не выходило. Вот как курьер, юркий парнишка годился идеально. Или, скажем, чтобы изъять закладку… Оставить знак в условном месте… Это – да.

Но ребенок-шпион?! Нонсенс.

Оборвав рассуждения, агент свернул во двор, опережая Марьяновичей. Густая зелень надежно прикрыла его плакучими ветвями, и «Чемпион» суетливо потащил из сумки громоздкий «Зенит». Фотоаппарат был увесист, но надежен.

Показалась парочка. Денис шагал справа.

«Отлично…»

А тут и шаловливый ветерок подул, отмахивая волосы парнишки.

«Нате вам ухо – получите и распишитесь!»

«Зенит» тихонько щелкнул, стискивая диафрагму. Еще раз… И еще… Достаточно.

Глядя вслед отцу и сыну, Федор Дмитриевич с нетерпеливой досадой сунул фотоаппарат в сумку, да и двинулся вон.

Осталось сфотать двоих – Шурика Смирнова и Андрея Соколова.

«Завтра, завтра!» – раздраженно отмахнулся «Чемпион».

На душе было смутно.

Понедельник, 28 августа. День

Ленинград, улица Звездная

Буладбаатар Цырянович вел свои огненно-красные «Жигули» не спеша, изредка бросая на пассажиров хитрый взгляд раскосых очей. Я сидел рядом с ним и отрешенно глядел вдаль, за ветровое стекло.

Сторонний наблюдатель мог бы вообразить, что меня контузило стрессом. Все ж таки, девять тысяч рублей – деньги немалые.

Но нет, я испытывал благостное облегчение – еще одна сложная житейская проблема решена, еще один долг оплачен. И релаксировал вволю, лениво толкая мысли, сплавлявшиеся в потоке сознания.

«Будто готовлюсь к сочинению „Как я провел лето“, – вынырнуло в голове. – Или к докладу о проделанной работе…»

…Двадцать седьмого июля, при посредничестве СССР, Эфиопия заключила мирный договор с мятежной Эритреей. Причем, Москва и Аддис-Абеба первыми признали красноморскую республику.

Менгисту Хайле Мириам, в общем-то, не прогадал – эфиопам достались сто километров морского побережья. А самое главное – его страна стала базовой для советского присутствия в районе Африканского Рога. Лед тронулся, и в Международном отделе ЦК КПСС уже вовсю работали над программой социально-экономического развития Эфиопии – с учетом местных особенностей.

Меня это радовало. Дело не в том даже, что отныне советский флот и дальняя авиация получали надежные базы в Дыре-Дауа или в Массауа. Причина моего благодушия – в грядущей засухе.

Пять лет спустя тамошний люд настигнет Великий эфиопский голод, умрет миллион человек… Умерло бы.

А теперь они спасутся – времени хватит, чтобы подготовиться, как следует, накопить запасы…

«И не душить крестьян за отказ от коллективизации!»

Я представил себе карту тех мест, и «приблизил» Йемен – там тоже всё шло на лад. Лояльные Советскому Союзу вожди объединяли Север с Югом, даруя нашим флотским Сокотру – идеальное место для военно-морской базы! Вопрос: как с этим управятся в Министерстве обороны и в Генштабе? Узнаем во благовремении…

«И Павел VI жив!» – мои губы дрогнули довольной улыбкой.

Вряд ли понтифик долго протянет, уж больно он стар и хвор, зато и Кароля Войтылу не поселят в Апостольском дворце, не уберут «улыбающегося папу» Альбино Лучано. Да и Джузеппе Сири предупрежден. А, зная его преданность «Святой Матери-Церкви», я был уверен, что на следующих выборах монсеньор уже не будет увиливать от папства…

«Если бы еще не эта мразота в Ширазе, – кисло поморщился я, – то совсем хорошо было бы!»

И, вроде бы, всё шло просто отлично, директор САВАК получил мое письмо, где я предупреждал о теракте в Абадане – девятнадцатого августа исламские боевики готовились облить бензином кинотеатр «Рекс» и поджечь его, заперев все входы и выходы. Генерал-лейтенант Нассар Могадам поверил мне – и спас четыреста зрителей от страшной гибели. А толку?

Три дня спустя по той же схеме сожгли кинотеатр «Фирдоус» в Ширазе. Погибло еще больше народу. Аятоллы, как и было задумано, свалили вину на САВАК, и вот уже демонстранты по всему Ирану ревут: «Сожги шаха!»

Не получилось у меня одним махом, одним письмом загладить эскалацию – зловещий, воистину демонический профиль Хомейни всё четче проступал на мутном горизонте…

– Переживаете? – весело поинтересовался «Валера», взглядывая в зеркальце.

– Еще как! – простонали Софи и Мелкая, цепеневшие на заднем сиденье.

– Да чего ж уже переживать? – улыбнулся я через силу. – Ордер у тебя в сумочке!

Софи испуганно порылась – и выдохнула. Вожделенная бумажка, аккуратно сложенная вчетверо, покоилась в кармашке, вместе с паспортом.

А мои мысли резко поменяли течение, оставляя берега мировых проблем, и взбурлили над омутом памяти.

Самые томительные минуты мы пережили в «Горжилобмене». Явились все, кого «Валера» задействовал в своей «цепочке» – человек пятнадцать или двадцать. Никто даже не опоздал, не забыл паспорт дома.

Одни люди хотели разъехаться, другие – поменять «двушку» и комнату в коммуналке на «трешку»… У каждого был свой интерес, но все мечтали о квадратных метрах. И вот, свершилось…

Оглушенная, еще не верящая, что заветное желание исполнилось, Софи ехала вдоль по улице, где находилась ее квартира… Не съемная! Личная! Отдельная! С пропиской!

– Приехали! – торжественно провозгласил маклер, и улыбнулся, смежая глаза в щелочки. – С новосельем!

– Спасибо! Спасибо! – бурно заголосили девчонки, живо покидая салон.

Посигналив на прощанье, красные «Жигули» укатили. А мы остались. Мелкая с робостью смерила взглядом кирпичную девятиэтажку.

– Мы тут будем жить? – вполголоса спросила она.

– Вы здесь уже живете, – мягко ответил я. – Прошу!

Мне жилплощадь понравилась – Буладбаатар Цырянович заезжал сюда трижды. Не шибко просторная, но уютная квартирка. Дом новый, стены кирпичные, стало быть, теплые…

Прежние хозяева даже оставили румынский кухонный гарнитур, облезший местами, «винтажный» холодильник и тахту. Мусор я вымел в крайний свой приход, наскоро протер шваброй паркет, вкрутил лампочки…

– Ой, тут и лифт есть! – восхитилась Тома. – Дюш, гляди!

– А куда жать? – вытолкнула Софи.

– Вот эту вот пипочку, с цифрой «восемь».

Дверцы сомкнулись, и кабина, тихонько громыхнув, вознесла нас к восьмому этажу. На лестничной площадке стояла гулкая тишина – я уловил едва слышное зудение электросчетчика, накручивавшего киловатт-часы за крашенным щитом.

Дверь, любовно отделанная лакированными дощечками от ящиков из-под апельсинов, так и просила отворить ее.

– Держи! – я протянул «докторше» проволочное колечко с ключами. – Маленький – от почтового ящика… Открывай!

– Боюсь! – выдохнула Софи, слабо проворачивая ключ.

– Еще два оборота…

Замок клацнул, и дверь открылась, впуская в прохладную прихожую.

– Надо было первой кошку запустить… – слабым голосом молвила Тома.

– Запусти меня! – насилу схохмил я. – Побуду ВРИО кота…

Мелкая хихикнула, и шутливо пихнула меня за порог. Софи вошла последней, тихонько прикрыв дверь за собой. Девушка долго меряла шагами комнату и спальню, семеня от санузла к кухне, и обратно, выглядывая на балкон, уминая руками скрипучую тахту, отворяя тугую дверку рокочущего «Саратова». Она то всплескивала руками, то прижимала их к груди, пока не замерла посреди «зала» под абажуром, как под венцом.

– Андрей… – Софьины глаза заблестели влагой, но то были слезы тихого счастья.

– Девчонки, вы ничего мне не должны, ясно? – строго напомнил я. – Вот, честное слово, было приятно истратить тот клад на вас! Ну, хорошо же вышло? Теперь у вас есть дом…

– Дюш, – сияя, тихонько выговорила Мелкая, – это и твой дом тоже!

Софи часто, истово закивала, встряхивая челкой, а затем обе, не сговариваясь, обняли меня, пища от радости.

Я не оказал сопротивления…

Среда, 30 августа. Вечер

Ленинград, Измайловский проспект

Придя с работы, родители быстренько собрались в гости. Мама не отказала себе в удовольствии одеть то самое платье от Лоры Эшли, которое я привез ей из Лондона. Ощущать зависть окружающих бывает так приятно…

Папе я купил шелковые галстуки – «в нагрузку» к зажиму и запонкам «Си Лорд». Пусть почувствует себя истинным джентльменом…

– Пока, сыночка! Ужин на плите. Не жди нас, а то вдруг поздно придем!

– Пока, пока!

Хлопнула дверь, лязгнул замок – и тишина… Мне достался целый вечер dolce far niente!

Еще с утра я позвонил Гельфанду, и обычным тоном сообщил – сегодня, дескать, отправил вам письмо, в котором: а) сформулировал, что Великая теорема Ферма является следствием гипотезы Таниямы-Симуры; б) доказал это положение.

Израиль Моисеевич завис, но затем внятно-осторожно уверил меня, что с удовольствием возьмется за предварительную проверку моих потуг. «Если ошибок нет, направлю в печать», – пообещал он.

Вот и славно, бодро заключил я. Тогда сажусь – и вплотную занимаюсь доказательством теоремы. Думаю, пары-тройки месяцев мне хватит…

Гельфанд даже язвить не стал – вежливо попрощавшись, аккуратно положил трубку. А я расслабленно оплыл на стуле. Всё. Слова сказаны. Работа послана.

Меня не пугали предстоящие усилия, ведь я шел проторенным путем. Да, это расстраивало, но цель оправдывала средства – мне была просто необходима абсолютная мировая известность. И не только для относительной защиты от варианта «золотая клетка» или острых вариантов противодействия со стороны ЦРУ.

В перспективе предстоящих «лихих лет» я должен был получить доступ к газетам и телевидению, плюс определенный авторитет для того, чтобы мои слова звучали во всесоюзном пространстве. Мне нужно было стать кем-то вроде Каспарова времен «перестройки». Хотя, конечно, лучше сравнивать себя с Гагариным…

«Во-во… – кисло усмехнулся я. – Меня тут же втянут в „общественно-политическую жизнь“ – буду „заставкой“! Ну, и что такого? Потерпишь. Зато начнешь постепенно, помаленьку-потихоньку, проталкивать собственные смыслы. И пусть вокруг тебя кристаллизуется структура из искренне верящих в СССР и социализм комсомольцев… Сила! – меня передернуло. – А сила в правде… Ничего, ничего, выправим линию…»

Да, в последние дни я нашел для себя еще одну отдушину, еще одно оправдание негодных средств. Мне представилось, что лишь сейчас, добиваясь громкой славы, я использую наработки Эндрю Уайлса или Нарендры Кармакара, зато потом, в близком светлом будущем, начну уже сам генерировать математические идеи – количество перейдет в качество. Должно перейти!

Сейчас я лишь подбираюсь к Великой теореме, как Герхард Фрей или Кеннет Рибет в будущем, семь или восемь лет спустя.

«Каждой эллиптической кривой соответствует определенная модулярная форма», – утверждал Ютака Танияма. И я, опережая светил математики, предположил в своей работе, что, если теорема Ферма не верна, то эллиптическая кривая не может быть модулярной, а это противоречит гипотезе Таниямы-Симуры. И доказываю, что Последняя теорема Ферма является следствием данной гипотезы…

Не знаю, уж сколько времени Гельфанд будет проверять и перепроверять эти мои – заёмные – выкладки, но за итог я спокоен. И это всего лишь пролог. А вот затем надо будет блеснуть по-настоящему.

В девяносто пятом Эндрю Уайлс и Ричард Тейлор доказали особый случай теоремы Таниямы-Симуры (случай полустабильных эллиптических кривых), которого, впрочем, вполне хватало для доказательства теоремы Ферма. Полностью теорема модулярности была доказана четырьмя годами позже, в результате трудов Кристофа Брея, Брайена Конрада, Фреда Даймонда и Ричарда Тейлора. Вся эта компания, основываясь на работе Уайлса, доказала остальные (неполустабильные) случаи Великой теоремы Ферма. Мне остается лишь повторить их достижение, порешав задачу трехсотлетней давности изящно и красиво.

Триста лет подряд математики ломали перья и крошили карандаши, впадали в отчаяние или возносили хулу на Пьера Ферма, сочтя недостойным обманом его приписку на полях «Арифметики» Диофанта: «Я нашел поистине чудесное доказательство, но поля книги слишком узки для него…»

Три века!

Хотя чему тут удивляться? Когда было доказано, что Земля вертится вокруг Солнца, а не наоборот? Разве это Коперник установил? Сей странный монах всего лишь воспользовался открытиями древнегреческих астрономов! Занятно, что в черновой рукописи своей работы «О вращениях небесных сфер» Коперник честно упомянул Аристарха Самосского, однако в финальной редакции ссылка на эллина-первооткрывателя исчезла…

И, если уж вдаваться в детали, отыскивая кроющегося в них дьявола, то польский звездочет предложил не совсем гелиоцентрическую теорию, ибо в середку нашей планетной системы он помещал не Солнце, а центр земной орбиты. Впрочем, подробности не важны, ибо Коперник выдвинул всего лишь предположение (кстати, подправленное Кеплером).

И лишь в самом конце XIX века, триста лет спустя, ученые окончательно обосновали, что да, Земля вращается вокруг Солнца!

Просто для этого была нужна невероятная точность приборов, чтобы посмотреть на дальние звезды и увидеть, есть там годичный период осцилляции или нет.

…Громко клацнула входная дверь, и прихожая наполнилась смешливым шепотом – мама с папой шикали друг на друга вперебой, боясь разбудить свое чадо. Чадо вздохнуло, и пошло встречать своих непутевых родителей…

Глава 12

Пятница, 1 сентября. Утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Будто и не было лета, самого беспокойного в моей жизни. В обеих моих жизнях.

Москва – и Подмосковье… Лондон… Крым… Винница…

Суета сует и всяческая круговерть.

В июле, на ристалище юных дарований в Соединенном Королевстве, никому не ведомый «Эндрю Соколофф» показал всем фигуру из двух пальцев. Victory!

Тем днём я мысленно поставил галочку в очередной графе моего Плана – пункт такой-то осуществлен.

«Выполнение плана – закон, перевыполнение – честь!»

Ага… А сколько я себе нервов вытрепал? И на перепаде лета, и на его исходе. Особенно в последнюю субботу августа…

…Я был зван в университетскую квартиру Колмогорова, а там меня дожидались сразу трое величайших умов современности – сам хозяин, его сосед Александров и Канторович.

Они знали ВСЮ математику, небрежно оперируя колоссальным объемом знаний, накопленным со времен Эвклида и Пифагора.

Кое-как изложив свою программу, свой путь решения Великой теоремы Ферма – тот самый, что позже описал в письме Гельфанду, – я, помню, сжался, потный и взъерошенный. Меня тут же забросали вопросами, трое на одного.

О, никогда ранее, ни на каких экзаменах или матолимпиадах, мои ответы не продумывались настолько тщательно!

Во втором часу наших посиделок, когда Андрей Николаевич затеял чайную церемонию, я прошмыгнул к удобствам – унять дрожь, смыть липкую испарину, выдохнуть.

Вероятно, Колмогоров даже не догадывался, что окошко на кухню пропускает не только свет, но и звуки…

«Не понимаю, как… – бормотал он, позванивая посудой. – Ладно, Галуа. В то время, чтобы знать всю математику, было достаточно понять тридцать книг. Через сто лет, когда мы с вами начинали, таких книг стало полторы сотни. Это еще подъемно. Вот, ты, Виталий, смог их освоить к восемнадцати, и уже студентом писал работы мирового уровня. Ты, Пес, то же самое в девятнадцать сделал. Я-то чуть позже на этот уровень вышел, сначала историей интересовался… Но сейчас-то! Сейчас, чтобы знать всю математику, надо понять не менее пятисот книг! Это, при таланте любой величины, невозможно сделать за год!»

Я замер, слыша, как попискивает участившийся пульс, и еле разобрал задумчивый, картавый голос Александрова:

«А он все и не знает… Мы ж поковыряли его. Очень фрагментарно. Где-то очень густо, где-то так себе».

«Ты не понял! – с чувством сказал Колмогоров. – Смотри, вот в чем странность: чтобы быть готовым штурмовать Ферма по его программе, надо отлично понимать несколько областей. Он их и понимает. Остальное – на уровне доцента института, что тоже в шестнадцать лет странно. Но! Откуда он заранее мог знать, где именно надо глубоко копать, а где – не надо?! Это выглядит нелепо, как шикарный, устремленный в небо дворец в окружении халуп!»

Я долго и очень тщательно вытирал руки. Вернулся на кухню, нацепив рассеянную улыбку.

Мы пили чай с конфетами «Мишка косолапый», и мило беседовали…

…Я разлепил глаза. Моргая, глянул на будильник. Шесть утра.

Дом еще цепенел, вылёживая последний сон, но маме скоро вставать. Зашипит, забрызжет душ, и тень махрового халата зареет за дверным стеклом, рифленым и узорчатым.

Сдержанно грюкнет сковородка, дверца холодильника отвесит смачный шлепок. Спросонья забормочет отец, шаркая шлепанцами.

Неведомо какими токами воздуха донесенный, завьется аромат маминого кофе. Заскворчит папина яичница…

А мне еще можно поваляться! С наслаждением кряхтя, я повернулся набок. Дремотно перебрал мысли, и фыркнул в подушку.

«Уж перед самим собой-то притворяться не стоило бы! – пригвоздил я натуру. – Да, та встреча в башне МГУ оч-чень памятна, как пейзанину – аудиенция у короля, но разве математические восторги переполняли тебя летом? Ты лучше не „кэпител оф зэ Грейт Бритн“ вспомни, и не столицу нашей Родины, а Черноголовку! Личная жизнь затмила все твои планы и раздумья, науку и политику! Разве не так? А что происходило в Виннице? Давай, сформулируй для себя, четко и ясно!»

Я беспокойно заворочался.

«Что, потерял Олю – и вернулся на „запасной аэродром“? Или то альковное неистовство, что охватило тебя в Черноголовке, было всего лишь порывом – хотения тела пересилили веления души? Ведь в любви ты признавался Томе, и разве твое чувство к ней – ложь или притворство?»

О, нет, былые амурные видения меня не покидали, мы с Томиком по-прежнему комплементарны…

«Однако, – холодел голос совести, – если данное утверждение истинно, то что же с тобой произошло в сладостном и тревожном месяце июне, четырнадцатого числа? М-м?»

Пыхтя, я лег на спину, уставившись в потолок.

«Мальчик поддался искушению, зная девушку какой-то час? Увлекся соблазнительным силуэтом на пылком гормональном фоне?»

Я покачал головой, перекатывая ее по мятой подушке.

Всё так… и не так.

Тот танец, то нездешнее парение мне не забыть никогда. Мы с Олей кружились, словно одни в целом свете. Я видел только ее глаза – и каждую мою клеточку обжигала нечаянная близость! Тепло гибкого девичьего тела, касанья рук, касанья ног, бесстыдно зовущие взгляды, даже горячее дыхание, что срывалось с сухих губ – всё влекло меня, затягивая в «медовую ловушку», куда я и сам мечтал угодить…

Соблазн? Сеанс сексуальной магии? Да как угодно назови, только не увлечением! Тогда какую дефиницию подвести под то, что было между нами?

«А зачем тебе? – недобрая усмешка тронула мои губы. – Что было, то было. Прошло…»

Щелкнула, отворяясь, дверь, и я вздрогнул.

– Сынуля… Встава-ай… – ласковый мамин голос щекотно тронул слух.

– Встаю… – мне удалось изобразить горестный стон.

– С праздничком! – хихикнули за дверью.

Избив одеяло ногами, я сел – и мягко завалился на ковер, перекатываясь спиной. Растяжка… Связки… Колени, локти, позвоночник…

Отжался раз десять для разогреву, нанес тени травмы, несовместимые с жизнью – и добавил громкости радио.

– …Вычитать и умножать, малышей не обижать учат в школе, учат в школе, учат в школе! – выводил пионерский хор.

– Мы пошли! – громко сказала мама из прихожей, и смешливо присоветовала: – Дюш, чтоб малышей не обижал!

– Пошли, пошли… – заторопил ее папа. Просунувшись в дверь, он внушительно добавил: – И малышек – тоже!

– Ла-адно! – отозвался я.

Лязгнул замок, затопали шаги на ступенях – и тишина. Пришло мое время.

Сунувшись под душ, я окатил себя горячими струями, потом ледяными, и до скрипа растерся полотенцем. Хорошо!

И яичница еще теплая! Всё, как я люблю – белок прожарился в нежный белый натек, а пара желтков блестит полужидкими линзами. И колбасочка колечками, и помидорчики дольками, и зеленый лучок… Объеденье!

Я прислушался. Бесстрастный голос диктора деловито выкладывал:

– …Назначенные на осень военные учения «Щит-78» пройдут на территории Чехословакии, ГДР и Советского Союза. В маневрах примут участие войска СССР, ГДР и ЧССР. Как подчеркнул товарищ Устинов, объединенные вооруженные силы стран-участниц Организации Варшавского Договора, в отличие от агрессивного блока НАТО, будут сокращаться. Именно поэтому требуется принять меры для сохранения необходимого уровня боеготовности…

«Правильно, – усмехнулся я. – А заодно пусть отработают вторжение в Польшу с юга, востока и запада…»

С аппетитом доев свою порцию, выпил два стакана компота – и пошел собираться в школу. У спасения СССР есть и комичная сторона…

* * *

Отражение в зеркале меня успокоило – подросло и окрепло. Главное, детская припухлость помаленьку уступала мужественной твердости черт.

«Красавчег!»

Согнав с лица мрачное печоринское выражение, я шагнул за порог. Четыре оборота ключа – и лестница загудела под скачками через три ступеньки.

Заученный ногами поворот и переход… Через дворик «Гипрорыбпромпроекта» наискосок… Еще поворот – и я с ходу окунулся в веселое буйство бантов и гладиолусов.

Вот, вроде бы все, от малолеток до старшеклассников, смурнели, ожидая начало учебного года, а как собрались на торжественную линейку – хохочут, галдят радостно, словно и впрямь великий праздник. Первый день осени…

– Дюха, здорово! – налетел Паштет, рассеяв мое элегическое настроение. – С Днем знаний! Ну, как там Лондон?

– Загнивает, – нацепил я дежурную улыбку.

Пашка расхохотался, перехватывая пузатую кожаную папку, набитую учебниками, а ко мне на секундочку прижалась Кузя, как бы невзначай, с расчетливой, чуть томной грацией.

– Привет, Андрей!

– И всё? – возмутился я. – А поцеловать?

– Соколо-ов… – на какое-то мгновенье в светло-карих глазах мигнула растерянность. – Вот, честное слово, ты у меня взрыднешь!

Зорька, наблюдавшая за нашей сердечной встречей, резко отвернулась, а я отметил мельком, как Света вытянулась за лето. Можно сказать, похорошела… но ничуть не изменилась внутренне. И мне оставалось принять безразличный вид, что далось легко – каникулы тоже не прошли для меня даром…

Противно взвизгнул микрофон, отзываясь в черном акустическом кубе.

– Ровнее, ровнее! – разнесся зычный глас Тыблока, и школьный народец засуетился, затоптался, выстраиваясь в праздничное каре.

Галдящая толпа по инерции пихалась да звонко покрикивала, а я в людском мельтешении углядел Мелкую. Узнав меня, она встрепенулась – и засияла.

– И кому это мы так улыбаемся? – послышался знакомый голос, упадавший в милое ворчание.

Тома с Ясей объявились в моем личном пространстве, делая вид, что ревнуют не по-детски, и я сходу приобнял обеих. Девушки одинаково напряглись, испуганно кругля глазки.

– Подруженьки мои милые, – запел я, – девоньки мои пригожие, до чего ж я рад вас видеть!

Паштет, ворковавший с Ирой, смешливо фыркнул, а Яся, негодующе пихнув меня острым локотком, высвободилась и сказала, сурово хмуря брови:

– Надо провести с ним воспитательную работу! Да, Том?

Но зеленоглазка даже не пыталась убрать нахальную пятерню со своей талии. Она лишь прикрыла ее рукой, словно пряча от чужих глаз, и мило румянилась.

– Меня надо охватить вниманием и нежной заботой! – попеняв Ясмине, я заглянул в Томино лицо. – Правда же?

– Правда…

Сладкой улыбки было довольно, чтобы мой игриво-развязный настрой иссяк, заместившись растерянным, немного даже пугающим знанием: зеленые глаза напротив отразили то, что я так хотел, так мечтал увидеть ранее… А теперь?

Всё так же качались букеты всех расцветок. Первоклашки вертели тонкими шеями, таращась то на солидных октябрят, то на вертлявых пионеров с яркими галстуками, то на здоровенных выпускников, небрежно приколовших комсомольские значки на лацканы пиджаков или на лямки фартуков. Сентябрь…

Бабушки, приведшие внучат в школу, доставали платочки. Родители помоложе, гордо высматривая своих школьничков, рассеянно внимали речи директрисы.

И вот крошечная девочка с пышными бантами, счастливо лучась с плеча огромного десятиклассника, заколотила в начищенный колокольчик. Отвечая на его медный зов, резко задребезжал первый звонок.

Торжественная линейка сломалась, мешая возрасты и классы, а ко мне, могучим ледоколом рассекая школоту, приблизилась Яблочкова.

– Соколов! – заговорила она с властным превосходством. – Собрание намечено на понедельник, придут люди из райкома… Будем выбирать секретаря школьного комитета комсомола! Кстати, Антон тебе дозвонился хоть, передал?

– Что, Татьяна Анатольевна? – вытаращил я свои честные глаза.

– Так я и знала! – сморщилась в досаде моя визави. – Ничего доверить нельзя… Короче, Андрей, ученический коллектив двигает в комсорги школы… тебя!

«Ну, разумеется… – подумал я с остаточным недовольством. – Ученический коллектив только рад будет спихнуть на Соколова общественно-полезную маету… А Соколов и не против – ему надо двигаться вверх…»

– Постараюсь оправдать оказанное доверие… – нашел я слова.

Мой бубнёж Тыблоко не оценила.

– Поерничай мне тут, поерничай… – заворчала она благодушно, и строго выставила палец, отчеканив: – В понедельник, после уроков! В актовом зале!

– Буду, как штык, Татьяна Анатольевна!

Начинался мой последний учебный год…

Суббота, 2 сентября. День

Ялта, госдача «Глициния»

Брежнев вошел в Каминный зал, пропустив перед собой Эрика Хонеккера. Следом скользнул тощий переводчик в огромных очках – он непрерывно бормотал, переводя немецкие скороговорки, а генсек ЦК КПСС величественно кивал.

Янош Кадар беспокойно переглянулся с Густавом Гусаком – ГДР выходит в фавор?

– Здравствуйте, товарищи! – радушно приветствовал обоих Леонид Ильич, и повел рукою, указывая берлинскому гостю на свободное кресло. – Сами видите, что творится! С Гереком договориться невозможно, а оплачивать долги поляков мы не собираемся. Но и решать проблему силовыми методами… Тоже не дело. Мы с вами представляем четыре наиболее развитые, передовые страны социалистического содружества, вот и давайте рассудим, как нам быть с Польшей. Повторю слова товарища Суслова, поскольку полностью их разделяю. Михаил Андреевич сказал… Так… – Генеральный, насупив брови, развернул сложенный листок и зачитал: – «Социалистическое содружество создавалось тяжелым трудом и не для того, чтобы обслуживать банкротство неумелого хозяйственника, решившего, что он может спокойно „жить на два дома“, используя понятие „братской помощи“ для оплаты своих растрат, а товарищ Герек мог и далее спокойно изучать мир по газете „Монд“, восхищая широтой своих взглядов западное общество…» – отложив распечатку, Генеральный весомо добавил: – СССР не позволит полякам перекладывать на СЭВ и конкретно на советский народ дополнительную нагрузку. Создали трудности? Создали! Своими же, собственными руками! А теперь как? Готовы их преодолевать, эксплуатируя – и дискредитируя! – понятие «братские страны»? И в то же время, – он с силой потыкал пальцами подлокотник, – в то же время чуть ли не красную дорожку расстилают силам, откровенно нацеленным на ликвидацию и «содружества», и «братства»! Вот, как так можно? А ведь экономический крах одной из ключевых стран-членов ОВД тут же использует НАТО! Максимально широко использует, лишь бы получить односторонние преимущества, военные и политические! Поэтому данный вопрос не является исключительно зоной ответственности польских товарищей. Мы с вами имеем полное право спросить: «А как вы собираетесь выправлять ситуацию?» К-хм… Товарищ Гусак?

Чех поежился и сделал глубокий вдох.

– Очень важно точно сочетать сохранение определенных свобод во внутриэкономической жизни с настойчивым восстановлением единства общества… – промямлил он, и сделал слабый жест рукой. – Много слов, товарищи! Верных слов, правильных, но не дел! Нам жизненно важно, просто необходимо интенсифицировать работу по линии СЭВ! Очень хорошо, что советскими товарищами сделан первый шаг к полноценной единой финансовой системе соцстран – к банкам на основе имеющихся Международного инвестиционного и Международного банка экономического сотрудничества, к полноценной общей валюте на основе переводного рубля. Вельми добре! Так давайте двигаться дальше, товарищи! Давайте, наконец-то, разрешим открытие филиалов предприятия одного государства-члена СЭВ на территории другого, причем по упрощенной процедуре! Не будем дожидаться будущих совещаний и пленумов, а возьмем, и разрешим! Сделаем! Получится, что мы, тем самым откроем перспективы расширения производства в другие страны СЭВ по экономическим причинам, а не в порядке продолжительного бюрократического утрясания «межгосударственного акта»! Поддержим подобную реформу СЭВ – и тогда Польша сможет, как Чехословакия, как ГДР или Советский Союз, занять одну из лидирующих позиций среди стран содружества.

«Ишь, как за ЧССР свою болеет!» – подумал Брежнев, и шлепнул ладонями по деревянным подлокотникам.

– Горячо поддерживаю и одобряю. Товарищ Кадар?

Генсек ВСРП подумал, помял пальцами подбородок, и сказал:

– Мы сейчас вынуждены обсуждать многие срочные меры, но восточноевропейские страны смогут нормально развиваться и преодолевать попытки западных партнеров использовать козыри национализма и исторических обид только при условии, если мы и дальше будем административно ограничивать контакты между нашими гражданами лишь теми, кто прошел через ряд плотных административных фильтров…

Леонид Ильич оживился.

– А знаете, ваше суждение косвенно пересекается с инициативой товарища Хонеккера!

Немец важно кивнул, и заговорил короткими фразами, помогая молодому переводчику:

– Считаю, что нам необходимо провести мероприятия по приведению войск СССР, ГДР и ЧССР в готовность к переходу границы – как последний довод… Далее в масштабах уже ОВД необходимо… – с врожденной пунктуальностью он перечислил: – Оградить южное направление от возможных провокаций и транзитной инфильтрации… в частности, временно закрыть свободное сообщение с Австрией через австро-венгерскую границу… Ужесточить проверки транзитных грузов из Румынии и Болгарии… объяснять происходящее как временное явление, связанное с напряженностью в ПНР… Пропускать обеспеченные соответствующими документами хозяйственные перевозки, как системы ТИР, так и иных перевозчиков, на общих основаниях… Подготовить мероприятия по дополнительному досмотру судов в море, на морских границах ГДР, Польши и Советской Прибалтики… Доверить западный участок силам Фольксмарине… Подготовить усиленные меры в международных аэропортах вовлеченных союзников СССР… Объяснять усиленные меры растущим риском угонов воздушных судов, связывая, хотя бы, с подготовкой к Олимпиаде-80…

Цель – резко снизить информационно-психологическое давление на польское общество… Создать в ПНР информационный вакуум, который необходимо как можно скорее заполнить правдивой информацией… Ни в коем случае не бравурно-просоветской – наоборот, повернуть ее в русло накопившегося критического потенциала!

– Согласен! – вытолкнул Леонид Ильич, мягко ударив кулаком по скрипнувшему подлокотнику.

– Согласен! – сказал венгр.

– Согласен! – склонил голову чех.

Ветер с моря залетел в форточку, надувая занавеску, как парус.

Понедельник, 4 сентября. Утро

Ленинград, улица Петра Лаврова

Всякие неприятности могут произойти с сотрудницей ЦРУ. Фолк помнила дни, когда очередная секретная операция до того затягивалась, что и обед пропустишь, и ужин. Но всякие сложности приходят извне.

Сегодня же случилось необычайное – она забыла позавтракать!

Никто ей не мешал, и холодильник полон, да и чувство голода давало о себе знать, однако Синти даже в голову не пришло хотя бы бутерброд перехватить, хлебнуть кофе на ходу, роняя капли на пол. А всё из-за этого чертова агента! «Чемпион» вторую неделю подряд не дает о себе знать. Раскрыт он или что?

Контрольные объекты пестрят немыми призывами, Синтия сама провела помадой по столбу в условном месте «Влад». И второй раз, и в третий! «Глухо, как в танке», по здешнему выражению…

Стоило вице-консулу увидеть себя в отражении витрины, как она застонала – ее челка накручивалась на дурацкие бигуди!

Она и об этом забыла…

На службу Синти пришла нервная и злая. Безобидного Джорджа, и того едва не послала.

Фред ее, похоже, не заметил – пронесся рыжим козликом, гоня перед собою волну перегара и курева, и ускакал к консулу…

– Ровно десять раз, – спокойно сообщил Карл.

– Что? – Фолк обернулась, глянула на него, и сказала с раздражением: – Не поняла!

– Ровно десять раз ты пробежала мимо меня, – терпеливо объяснил Фостер, – от вешалки до окна, и обратно.

Отборные русские матюги так и зудели на губах, но Синти сдержалась. И надулась. Плюхнулась в мякоть кресла, уставившись на пыльную гравюру, висевшую в простенке.

– Агент «Чемпион» не выходит на связь, – сообщила она бесцветным голосом.

– Давно?

– Завтра будет две недели…

Карл невозмутимо пожал плечами.

– Жизнь полна неожиданностей, Синти. Но ты же знаешь, как часто наши тревоги оказываются беспричинными. Даже «Чемпионы» простужаются!

– Да я понимаю… – вяло молвила Фолк.

Встав, она раздвинула шторы. Проклятый город…

С виду – простой и простодушный, а на самом-то деле лукавый, зловещий даже. Город-ловушка. Город-западня…

Он смотрит на нее отчужденно, с недобрым вызовом, пялится тысячами окон, закрытых, таящих за бликами загадку, как непонятная русская душа.

По стеклу хлестнул дождик, чиркая холодными каплями, а затем порыв ветра донес и прилепил к створке мокрый желтый листок.

Глава 13

Понедельник, 4 сентября. День

Ленинград, улица 8-я Красноармейская

Нестройный гул актового зала прорывался смехом, и Тыблоко, сидевшая рядом со мной в первом ряду, постоянно вертелась, оборачиваясь и сверкая грозным взглядом.

– В нашей среде, к сожалению, – притворно вздохнул я, – еще имеет место проявление легкомысленного отношения…

– Хватит ёрничать, Соколов! – свирепо засопела Татьяна Анатольевна. – Собрание проводится нечасто, и члены ВЛКСМ могли бы отнестись к выборам комсорга более ответственно!

– И главное, понимаешь, сурьезно! – поддакнул я, нарываясь, но тут началось отчетно-выборное действо, и закипавшая директриса спустила пар, лишь мясистый загривок под клубком стянутых волос набухал красным, будто калился.

На небольшой сцене соорудили импровизированный президиум, затянув официальной зеленой тканью сдвинутые столики. За ними расположились двое: строгий, но все еще пухлощекий очкарик в костюмчике – Алик из учебного сектора – и смешливая Аллочка, второй год подряд ведущая протоколы школьного комитета комсомола – она писала идеальным каллиграфическим почерком.

Аллочка пихнула соседа, и тот медленно, заторможенно встал, пугливо глядя на собравшихся.

– Товарищи комсомольцы… – вытолкнул он деревянным языком.

– Громче! – крикнули из зала.

– Товарищи комсомольцы! – окреп голос Алика. – Предлагаю открыть школьное отчетно-выборное собрание! Кто «за»? Кто «против»? Единогласно! Комсомольское отчетно-выборное собрание объявляю открытым. Предлагаю избрать почетный президиум в составе директора нашей школы Татьяны Анатольевны Яблочковой, заместителя заведующего отделом Ленинского райкома КПСС товарища Куприянова Алексея Викторовича и заведующей сектором райкома Лапкиной Светланы Витальевны!

Мой взгляд пересек поле зрения Чернобурки, и она приветливо улыбнулась.

– Кто «за»? «Против»? Единогласно! Товарищи, прошу в президиум…

Под разрозненные хлопки на сцену тяжело поднялся деятель из райкома партии – вальяжный мужчина с обильными залысинами, а следом молодо вспорхнула Чернобурка – ей заплескали щедрее. Тыблоко, впрочем, тоже не обидели.

– Слово предоставляется Татьяне Анатольевне!

Пошептавшись с важно кивавшим деятелем, директриса вышла к трибуне.

– Товарищи комсомольцы! – ее звонкий голос не требовал усиления. – Хочу сказать пару слов о кандидате в секретари школьного комитета ВЛКСМ Андрее Соколове, выдвинутом комсомольцами старших классов. Не скрою, у нас с Андреем случались и трения, но всё же должна заметить, что за последний год он сильно изменился, активно проявляя сознательность, инициативу, ответственность – все те лидерские качества, что необходимы настоящему комсомольскому вожаку! Или такой маленький пример – Соколов защитил честь нашей школы на городской математической олимпиаде… Затем он занял первое место на олимпиаде всесоюзной, а этим летом одержал победу в Лондоне, на олимпиаде международной!

Поймав удивленный взгляд Куприянова, я невинно улыбнулся.

– Может, вы добавите, Светлана Витальевна? – басисто заворковала Тыблоко.

– Слово предоставляется Светлане Витальевне Лапкиной! – протараторил активист в очках, чтобы успеть за действием.

Чернобурка вышла к трибуне, но не стала ее занимать, а «демократично» взяла микрофон в руку, небрежно перекидывая шнур.

– Товарищи комсомольцы! – она плавно повела головой, оглядывая зал. – Мне очень приятно, что именно ваша школа, где я работала, пускай и непродолжительное время, поддержала ценную инициативу Андрея Соколова – организовать поисковую экспедицию на места сражений. Вижу в зале и командира отряда, и его комиссара, и других участников… Я была там же, вместе с ними, поэтому помню всё – и страхи, и тревоги, и труды… И слезы! Неделю мы поднимали останки наших павших. Семнадцать неизвестных солдат похоронено с почестями!

В зале вызванивала тишина, лишь в открытые фрамуги залетали крики малышни.

– А сколько еще их осталось лежать в полях и лесах? – голос Чернобурки дрогнул. – Признаюсь, у меня были серьезные сомнения перед экспедицией, но именно там, в новгородских лесах, где шли ожесточенные бои, я убедилась, что вот такие поисковые отряды как раз и наполнят смыслом суровый лозунг: «Никто не забыт, ничто не забыто»! – не обращая внимания на беспокойные ерзанья товарища из райкома, она продолжила: – Я верю, я надеюсь, что инициатива Андрея Соколова, поддержанная его товарищами, разовьется во всесоюзное военно-патриотическое движение! Ну, а что касается выборов комсорга… – по губам Лапкиной скользнула лукавая улыбочка. – То решать вам!

В президиуме пошептались, и Алик, поправив очки, объявил:

– Слово предоставляется Андрею Соколову, ученику десятого «а» класса!

Удивленный, я встал и оглянулся на зал.

– Давай, давай, Дюха! – сдавленно подбодрил меня Сёма, и по рядам разнесся веселый шумок.

Я вышел на сцену, и взял в руку микрофон, протянутый Чернобуркой.

– Спасибо, конечно, за доверие, – сказал, улыбаясь слегка натянуто, – но, что касается моего лидерства… Очень не люблю командовать!

В зале засмеялись, а Куприянов снисходительно улыбнулся.

– Мне, в принципе, и не пришлось раздавать приказы да ЦэУ, – продолжил я. – Все наши в отряде знали, куда шли, на что шли… Хотя… Да, было непросто поначалу. Организовать, обеспечить, продумать… Вот это было трудно. А «раскопки по войне»… Это не трудно. Это очень и очень тяжко! Копаешь саперной лопаткой – и будто сорок четвертый вокруг… Но мы и на следующий год организуем экспедицию. Создадим в школе музей. «Кировский завод» поможет с помещением под военно-патриотический клуб… Найдем новых поисковиков в восьмых-девятых классах, да и в другие школы обратимся. Будем разбирать находки, и есть надежда, что отыщем родных хотя бы некоторых из тех, кого мы схоронили в братской могиле. Согласитесь, что это настоящее, нужное, живое дело! Что еще? Да все, пока… Хотя, нет, – по моим губам скользнула улыбка. – Забыл поблагодарить руководство нашей школы, райком партии, военных и чекистов за помощь. Без их поддержки ничего бы у нас не вышло! Вот теперь всё.

Микрофон лег на зеленую скатерть, и очкарик тут же подхватил его.

– Товарищи комсомольцы! Приступаем к голосованию. Кто за то, чтобы избрать Андрея Соколова секретарем школьного комитета комсомола?

Зал зашумел, вскидывая руки, словно самый лучший класс, где все готовы выйти к доске. Аллочка привстала, шевеля губами и слабо водя рукой.

– Кто «против»? Воздержался? Единогласно!

Среда, 6 сентября. День

Ленинград, улица 1-я Красноармейская

«Чемпион» долго выплывал из мутного, путаного сна. Дремотный сюр неохотно отпускал вялый мозг, но вот набрякшие веки поднялись, запечатлевая унылую комнату, оклеенную выцветшими, обшарпанными обоями, и сознание вцепилось в явь.

Издав хриплый стон, Федор Дмитриевич сел. Панцирная сетка ржаво взвизгнула, а босые ступни шлепком пристали к холодному, липкому полу.

Омерзительное ощущение нечистоты скользнуло по согбенному телу – поникшие плечи передернулись, а на обрюзгшем лице, заросшем трехдневной щетиной, проступило выражение отврата.

Кряхтя от натуги, агент склонился, чувствуя, как набрякает лицо от прихлынувшей крови, и нащупал под кроватью заношенные тапки.

– Да пошло оно все к черту… – устало выбранился он, и скривился. Голова раскалывается, во рту словно кошки нагадили… С раздражением отбросив серую, скрученную простыню, Федор Дмитриевич встал, хватаясь за никелированную спинку, и утвердился в вертикальном положении.

– Человек – существо прямоходящее, – замямлил он. – Бывает, что и разумное…

Окружающий мир покачивался, но понятия верха и низа уже устоялись.

Окно без занавески выходило во двор. «Чемпион», равнодушно глянув на крашенные стены и чахлые насаждения, отворил форточку – холодный воздух хлынул, как поток из водосточной трубы.

«Алкаш…» – криво усмехнулся «разбуженный спящий».

Хотя, в принципе, он редко уходил в запой – два раза за всю свою никчемную жизнь. Этот – третий. А первый…

Федор Дмитриевич поморщился – ту давнюю свирепую тоску не избыть. Молодой был еще, дурной… Нелады на службе суммировались и возвелись в степень с уходом жены.

Любимой до сих пор. Ненаглядной… Хотя как Галка выглядит сейчас, тридцать лет спустя? Наверняка постарела, подурнела, набрала лишний вес…

– А сам-то… – буркнул мужчина сварливо.

Шаркая, он прошагал на кухню. Палец больно ударился об пустую бутылку. Та откатилась, тупо звякая о соседнюю.

– Да чтоб тебя…

На какой-то миг Федора Дмитриевича охватило бешеное желание швырнуть стеклопосуду об стенку, да так, чтобы в мелкие брызги! Но он устоял. Замучаешься потом выметать жалящие осколки…

«Галка… Галка…»

Не верилось ему, что женщина способна испортить всю жизнь, до самого донышка. А ведь даже теперь память режет по живому, не хуже битого стекла, раз за разом прокручивая тогдашнюю свирепую тоску. Ох, и запил же он в те черные дни…

«По-черному…» – жалкая усмешка искривила тонкие губы.

Галя была не права.

И он был не прав.

А кто прав? А его командир!

Как он сказал тогда, глухим своим, трубным голосом:

«Федор, помнишь то выражение Дзержинского? У чекиста должны быть чистые руки, горячее сердце и холодная голова! Руки у тебя чистые, а сердце… Ладно, пусть остается холодным! Но голова… Федор, Комитету слабаки не нужны».

Сказал, как точку в биографии поставил.

«Чемпион» долго смотрел за окно, прижимая лоб к облупленной раме. С серого неба закапало, засочилось, завилось по стеклу потеками…

Дождь падал отвесно, долбя по жестяным отвесам, и Федор Дмитриевич медленно оттолкнулся от подоконника в желтых пятнах подпалин, со скрюченными тельцами окурков вразброс.

Развернувшись, он молча прошлепал в ванную. Ожесточенно содрал с себя обляпанное, пропитанное потом и дымом, и сунулся под душ.

«У-у-у!»

Пахнувшая хлоркой вода пробрала до самых печенок, а «Чемпион» будто нарочно мучал тело зябкими касаниями струй. Затем смилостивился, подпустил тепленькой. Жестко прошелся мочалкой, и вылез, отфыркиваясь.

Полотенце в пятнах от кетчупа… Ничего, алкашу и такое сгодится…

Федор Дмитриевич с трудом отыскал на полке в шкафу чистые «треники». Пузыри на коленях, но дырок нет, и ладно. Тесноватая тельняшка дополнила наряд. Ну, для хрестоматийного образа пропойцы лучше подошла бы заношенная майка, но и так сойдет. Станиславский сказал бы: «Верю!»

Подумав, «Чемпион» прошел в полупустую комнату, занятую единственным сервантом, и взял с полки маленькую плоскую бутылочку. Плеснул в рюмку ровно полста грамм, и выкушал.

Благородный напиток согрел нутро. Молоточки в висках застучали чаще, но это ничего – выходить из запоя надо умеючи.

«Опыт есть», – поморщился агент.

Глянув в зеркало, он аккуратно зачесал мокрые волосы, и бочком шагнул в чулан, плотно прикрывая дверь. Рука по привычке нашарила выключатель, и густой красный цвет заполнил тесную фотолабораторию. Сразу же зашелестела вентиляция – всё по уму.

Проявка фотопленки давно превратилась в некий ритуальный процесс, не требующий усилий мысли. Руки сами наводили растворы и качали бачок, а память возвращала давешние моменты…

…Андрея Соколова он искал, да подлавливал недолго. Правда, пришлось тащиться аж на Звездную, где объект кого-то навещал, зато прическа у него, что надо – «канадка». Простая и дешевая стрижка – уши с любого ракурса видны.

А вот с Шуриком Смирновым пришлось повозиться – зарос, как хиппи! Снимок получился лишь на второй день, на пруду у Политеха, где отрок купаться изволил. Волосы облепили его голову, как водоросли, а оттопыренные лопушки – наружу.

Развесив пленки сушиться, Федор Дмитриевич постоял немного, слушая, как «кадры» шелестят – и резко вышел вон, хлопнув дверью.

Воскресенье, 10 сентября. Позднее утро

Ленинградская область, станция «Сиверская»

– Подкапывать надо уметь… – покряхтывал дядя Вадим, всаживая заступ сбоку от засохших плетей спутанной ботвы, приподнимая и встряхивая кустик на весу. Желтые клубни просыпались в рыхлую землю. – Тут главное – черенок не сломать от усердия! Хе-хе…

Томин папа молча пыхтел на соседнем рядке, а мама Люба с Томой в простеньких «дачных» нарядах трудолюбиво собирали картошку.

– Дю-юш! – разнесся зов, и я поспешил на подмогу.

Тома стояла на коленках в приятном ракурсе, и тыльной стороной ладони в нитяной перчатке терла щеку.

– Комар? – спросил я, подхватывая полное ведро.

– Ага…

– Вот гад!

Любовь Антоновна жизнерадостно фыркнула:

– Зато похудеешь!

– Не надо ей худеть! – нарочито всполошился я, шагая. – Вы что?

– Правильно, правильно, – заворчала бабушка, бочком спускаясь с веранды. – Пускай еще и поправится… в некоторых местах!

– Ой, ну ты как скажешь! – зарделась Тамара.

Улыбаясь, я опорожнил ведро, рассыпая урожай корнеплодов по дырявому брезенту. Ничего, так, накопали – мешка два тут точно сохло. И картошечка какая – «премиум»! «Гороха» мало, и гнилой почти не видно…

– Дюш!

Бегом, сунув Томе пустую тару, я ухватился за скрипучую дужку полного ведра мамы Любы – тяжелого, зеленого, в черных пятнах отбитой эмали и с расколотой деревянной ручкой, обмотанной синей изолентой.

Папа Томы, отдуваясь, держа лопату на отлете, как царский посох, потянул с головы белую мягкую кепку с оранжевым козырьком, и утер ею лоб. Волосы, что обрамляли лысинку смешным русым венчиком, встопорщились влажными иглами.

– Уморился? – спросила Томина мама, неутомимо кидая картошку в звонкое ведро.

– А давайте я покопаю!

Улыбаясь, отец семейства протянул мне орудие труда.

– Доверяю!

Я по-молодецки шаркнул лопатой, и выжал черенок – земля вспухла, рассыпаясь комьями и клубнями.

– Па-па! – сориентировалась Тома.

– Иду! – бодро ответил новый носильщик, и ухватил дочкино ведро.

И тут громкий бабушкин голос едва не сбил его трудовой энтузиазм:

– Обедать!

Томин папа замешкался, готовый подчиниться старшему поколению, но дядя Вадим внес коррективы:

– Сейча-ас! Рядок только докончим!

И просыпались сухие клубни на брезент, иллюстрируя разочарование, и вернулось опустевшее ведро Томе, и потянулась рука за маминым, полным и тяжелым…

А я, чувствуя катышки земли, набившиеся в кеды, продолжал мужественно подкапывать. До конца рядка еще далеко…

* * *

Разваренные клубни сахаристо сверкали на изломе. Кусочки масла замедленно таяли, сливочно оплывая, а легкий парок доносил запах покрошенного укропа, перебивавший сытный картофельный дух.

Помыв руки в бочке, я присел за стол – и наслаждался живым натюрмортом. По овальному блюду разлеглась жирненькая селедочка, распластанная на солидные куски. Окропленная подсолнечным маслом и каплей уксуса, обложенная хрусткими колечками лука, она добавляла свой пряный аромат в общую симфонию трапезы.

Даже полбулки «Орловского», свежего, купленного на станции еще тепленьким, вплетали в общий шлейф хлебные, чуть квасные, маслянистые нотки.

Воистину, самая простая пища – самая вкусная!

Я прислушался к голосам, доносившимся с гулкой веранды. Томин папа, большой любитель спорить «о политике», негодовал:

– Мы этим китайцам столько помогали, целые заводы строили даром! А сколько чертежей передали?! А они теперь с американцами сговариваются… Отблагодарили, называется!

Посмеиваясь, порог переступил Вадим Николаевич.

– Страны – не люди, – сказал он, тщательно вытирая руки вафельным полотенцем. – Даже понятие дружбы не годится, если между народами. Тут в ходу иные категории – выгода, стратегический интерес… Да, Андрей?

– Согласен, – лениво кивнул я. – Только вот…

– Ну, ну… – подзуживал папа Томы, горящими глазами охватывая накрытый стол. – Договаривай, молодежь!

– Просто мне кажется, что китайцы вовсе не сейчас переметнулись к Штатам, а еще при Мао, – сформулировал я свое видение.

– Вот как? – вздернулись брови дяди Вадима.

– А вы вспомните события на Даманском, – опасливо выложил я. – К чему Китаю было затевать это противостояние? Лишь бы с нами пободаться? Или чтобы продемонстрировать Америке свою враждебность к СССР? Мол, мы с вами одной крови…

– Ну-у… Не знаю… – затянул Афанасьев-старший, и пожал плечами в недоумении: – Но… зачем?

– Выгода, – спокойно улыбнулся я. – В январе шестьдесят девятого Никсон намекнул в инаугурационной речи, что не прочь замириться с КНР, а уже в марте китайцы послали ему ответный сигнал, затеяв конфликт с нами. И получите обнимашки на высшем уровне! Не удивлюсь, если у них скоро начнется двухсторонняя дипломатия, пойдет рост торговли и раздача слонов… Я имею в виду – передача технологий.

Вадим Николаевич посмотрел на меня внимательно – и, как мне показалось, одобрительно. На этом политические дискуссии были завершены – явились женщины.

– Садимся, садимся! – суетилась бабушка.

– Накладываем, накладываем! – захихикала Тома.

– И побольше, побольше! – сказала мама Люба, смеясь.

– А наливаем, наливаем? – изобразил Томин папа озабоченность.

– Так мы ж еще не докопали, не докопали! – отшутилась Любовь Антоновна.

Я, как ударник труда, положил себе на тарелку три здоровенные картофелины, и столько же кусков «сельди тихоокеанской баночной». И вкусил…

…Кто не участвовал в уборке, тот не поймет, какое наслаждение доставляет простая сельская еда. Я не обедал, я лакомился! И настолько был поглощен процессом, что лишь краем сознания пребывал в реале.

Тома, вроде бы, погордилась, что меня выбрали в комсорги – я покивал, утвердительно мыча. Мне даже было немного стыдно за то, что животные желания одолели мои романтические позывы.

Впрочем, поев и отдохнув – тупо высидев полчаса на гулкой дощатой ступеньке, что вела на веранду – я снова был готов к труду, обороне и любви. Правда, судьба предлагала лишь один вариант – труд, труд и труд…

* * *

Часам к пяти мы собрали всю картошку. Еще и проборонили деляну граблями, сыскав полдесятка клубней, а сухую ботву вместе с бурьяном сгребли в пару куч – гори, гори ясно…

Наступила очередь самой нудной части уборки – все вооружились ведрами, окружили кучу сохнущей картошки, и начали ее перебирать.

Мелочь отдельно, гнилье – в будущий костер, средний размер – на семена, а крупнячок про запас. В мешки ссыпали по три ведра, чтоб не надрываться зря.

«Всё!» – выдохнул я, отряхивая и сворачивая брезент.

Запас на зиму погрузили в райкомовскую «Волгу», и дядя Вадим с Томиным папой убыли.

* * *

– Перетаскают в гараж, и наверняка остограммятся… – ворчала бабуся.

– Ну, не без этого, – улыбнулась мама Люба, прихорашиваясь.

Она только что покинула душевую будку – это сооружение, увенчанное черной бочкой, светилось свежеоструганными досками в углу дачного участка, там, где буйно разрослась малина с колючками, как у опунции. Судя по бодрому журчанию, нагревшаяся за день вода иссякала… Или мне тоже достанется?

Хлопнула дверь. Сияя чистотой, по тропинке вышагивала Тома, заматывая голову полотенцем.

– Неужто не всё слила? – забрюзжал я, перенимая местные селянские привычки.

– Литра два осталось! – хихикнула девушка, проходя.

Неожиданно она обняла меня за шею, прижимаясь накрепко, и поцеловала с какой-то неутолимой жадностью. Сердце мое заколотилось чаще – руки стиснули узенькую талию, ощущая горячее тело под тонкой тканью. Ладони опустились гораздо ниже дозволенного, но Тома не отпрянула, а промурлыкала, щуря зеленые шалые глаза:

– Спасибо, что помог! Не то бы и завтра ехать пришлось! Бабушка тебе ведро картошки отсыпала в сумку – самой отборной. Порадуешь маму…

Чмокнув меня напоследок, она мило улыбнулась и продефелировала к дому, а я побрел в душ.

Теплая вода, чтобы смыть пыль и пот – это, конечно, здорово. Потом мы вчетвером потащимся на станцию с чувством исполненного долга; разумеется, успеем на электричку, а она прикатит полупустая, и мы, довольные, займем сидячие места…

Но все эти приятные мелочи жизни тускнели, стоило мне провести языком, слизывая тающий вкус Томиных губ.

Раздевшись, я повернул кран, и на меня брызнула благословенная теплая вода.

Мыло… Остаток в тюбике «Шампунь „Крапивный“»… Хватило!

Ведра три пролилось на меня, смывая грязь. А смута осталась.

Я вытирался полотенцем и глядел в окошко. Тома натянула пошитые мной джинсы, и, в новенькой блузке-батничке, крутилась на веранде перед старым трюмо.

Зеленые Томины глаза…

Серые глаза Оленьки…

Кузины светло-карие…

И черные глаза Мелкой…

Я запутался.

Глава 14

Вторник, 12 сентября. День

Ленинград, улица 8-я Красноармейская

Уроки закончились, и школа утихла. Обычно, после переменки, в коридорах гуляет шумок – из-за дверей доносятся голоса учителей или же лепет тех несчастных, которых вызвали к доске; хиханьки да хаханьки, множественное движение…

Но прозвенит звонок, последний за день, и классы будто взрываются – толпы гавриков с гаврицами, оглушая мир воинственными криками, радостным смехом, конским топотом, вырываются на свободу. Минует совсем малое время, и слух улавливает лишь стук швабр да звяканье ведер – это дежурные наводят чистоту…

Продленка? Ее почти не слышно. Учительская? Там одна Эльвира задержалась – проверяет тетради. А на нашем этаже…

– Дюха-а! – пронзительно заорал Резник. – Глянь – ровно?

Сёма с ногами забрался на шаткий стул, и прижимал к стене деревянный брусок, длинный и тонкий, оструганный лично учителем труда и ошкуренный нашими «умелыми руками».

– Чуть-чуть на себя… Еще… Стоп!

Паштет сунул отвертку в заранее просверленное отверстие, и покрутил ею, скрипя штукатуркой. Выставил метку.

– Готово! Убирай… Дрель где?

Ара с готовностью подал ему увесистый агрегат с дополнительной ручкой, потертый в школьных ремонтах, а я сноровисто подтянул удлинитель – пару обычных розеток, прикрученных к фанерке. Гибкий провод змеился от древней эбонитовой розетки, невесть когда заляпанной брызгами краски.

Дрель взвыла и злобно завизжала, копотя пылью.

– Всё, всё! – запереживал Акопян. – Там дальше щит из досок!

– А я человек увлекающийся! – ухмыльнулся Паштет, картинно пристраивая электроинструмент на плечо. Крупный, круглолицый, он так и просился на эпичное полотно.

– Твое истинное увлечение ждет тебя! – пропел Сёма, подпуская иезуитскую улыбочку. – И это не Ирочка, а Наждачка! Правда же, романтичное имя?

– Ничего без меня не могут… – добродушно проворчал Андреев, откладывая дрель. – Где тут…

С усилием оторвав полосу наждачного листа, он прошелся им по бруску, сглаживая шероховатости.

– Последний! – пропыхтел он.

– Крайний! – хмыкнул я, пройдясь вдоль стены.

Семь брусков, от пола до потолка. От двери класса начальной военной подготовки – до кабинета географии. Свет из окон падает идеально, как раз на будущий стенд. Обошьем его фанерой, закрасим, пристроим застекленные витрины, а внутрь – пробитые каски, останки винтовок и пулеметов, пугающие тушки мин…

Маленький музей получится, зато емкий! Да и многие ли зайдут в отдельное помещение, если бы даже и нашлось такое в школе? А тут поневоле будут мимо проходить – и зацепится взгляд, пройдет по коже холодок, сожмет юное сердечко давняя тоска…

– Дюх! – воззвал Паштет, оглаживая ладонью брусок. – Знаешь, что Ирка предлагает? Постелить в витринах… как бы бумажный газон! Вроде искусственных цветов на венках! Представляешь? Каска в траве валяется! Или, там, штыки…

– Умно, – заценил я.

– Тогда надо Ярика позвать, мазилки из восьмого «Б»! – вдохновился Резник. – Мы сейчас фанеру приколотим, заолифим, а он пусть раскрасит! Ну, там, стволы сосен распишет… Ёлки… А на самом верху – кусочки голубого!

– А еще можно пару горбылей прибить! – загорелся Армен.

– Дельно, – кивнул я, впадая в благодушие. – Паха, крепи брусок! Ара, поможешь ему. А мы с Сёмой – за фанерой!

Поправляя рабочий халат сурового синего цвета, я вышел на лестницу.

– Дюх! – окликнул Резник, догоняя меня. – Верхонки взял?

– С собой! – гулкий ответ заметался долгим эхом.

Таскать листы дефицитной фанеры – то еще удовольствие, особенно по узким лестничным клеткам…

«Надо, Дюша, надо!»

Прыгая по ступенькам, Сёма поравнялся со мной.

– Слушай… Я, знаешь, что придумал? А если на стенде парочку динамиков спрятать? И на переменах пускать запись – негромко…

– Музыку?

– Да нет! – небрежно отмахнулся Резник. – Такую, знаешь… Как бы фронтовую запись, звукоряд войны! Отдаленная канонада… Пулеметная очередь… Или, там, пуля прозудела, самолет пролетел вдалеке… Главное, чтобы неясно, фоном!

– Годится! – заулыбался я.

А фанера – это такая мелочь…

Там же, позже

Толевые гвозди с широкими шляпками держали фанеру цепко. Я отложил молоток и прижался к стене, оценивая стенд сбоку – никаких вздутий и выпираний, всё гладко.

– А ничего так! – Паштет склонил голову к плечу. – Ровненько.

– Олифу тащить? – деловито спросил Армен.

Задумчиво оглядев желтую фанерную плоскость, едва заметно рассеченную швами, я покачал головой.

– Наверное, не надо. Ярик в этом деле лучше смыслит, вот пусть сам и грунтует…

– Ну да, – оживился Резник, – а то еще напортим!

Отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку, я скомандовал:

– Веники в зубы – и вперед!

Работнички заметно повеселели. Ара резво собрал обрезки, мы с Семой подмели опилки, а Пашка смотал провода и подхватил грюкавшую дрель.

– «Стада в хлевах, – продекламировал я, отряхивая руки, – свободны мы до утренней зари!»

Среда, 13 сентября. Вечер

Ленинград, Измайловский проспект

Ярик из восьмого «Б» оказался худой и длинной личностью в очках, венчавших вздернутый нос. На большой перемене он медленно прошелся вдоль стенда, опасливо провел ладонью по гладкой фанере, и даже принюхался к ней. Подумав, юный художник вынес вердикт:

– Олифа нужна! Можно, конечно, и получше грунтовку найти, но и олифа сойдет… Да, и кисти потребуются. И эти… Респираторы! Краски я принесу свои… И еще Витьку с Генкой позову.

– Зови, – улыбнулся я. – Фронт работ обеспечим!

Окончились занятия, и весь творческий коллектив поднялся на третий этаж, гнусаво болтая в «намордниках» респираторов. Ярик первым делом открыл окна и постелил газеты, чтобы не замарать паркет. И пошла художественная самодеятельность!

Поглядев, как ловко троица управляется, как ровно ложится грунтовка, я счел себя четвертым лишним – и с легким сердцем покинул школу.

А дома растерялся даже – сегодня мне выпали часы и часы свободного времени! И куда его девать? Но деятельная натура комсорга живо нашла, к чему приложить руки, и где явить молодой энтузиазм.

Отец задержится на каком-то мероприятии, а мама составит ему компанию. Следовательно, придут домой голодные. Вывод?

Я пошагал в кухню. Отварил картошку в мундирах, а затем, обжигаясь и шипя, раздевал горячие клубни, ибо не нам искать легких путей! Приготовил гарнир, и всё? Не-ет…

Порезав картофель дольками, я уложил его в латку, посолил, поперчил, щедро натер подсохшего сыра, добавил майонезу… Всю эту массу основательно перемешал, и сунул в духовку.

Между делом перехватил изрядный ломтик «Докторской» с хрустящей корочкой чернушки – колбаса и хлеб пахли одинаково притягательно, подкрепляя со «стереоэффектом».

Старательно жуя, я притулился к подоконнику, глядя на дома, на проспект, на проезжающий бортовой «ЗиЛ», что громыхал пустыми бочками – и почти не видел попадавшее в поле зрения.

Затормозилось мое главное дело, то, из-за которого я здесь. Понятия не имею, насколько полно учтены мои пожелания и предупреждения в высших сферах. Накатать еще одно письмо?

Я медленно покачал головой. Нет, рисковать самому, а тем более подставлять Томочку, глупо. Следует искать другие пути.

Вот, я открыто встраиваюсь в Систему, пока – в роли комсорга и командира поискового отряда, но, опять-таки, не в обход, а напрямую. Тогда, может, пора налаживать двусторонний канал связи с верхами, и более-менее безопасный?

Ну, тут не так уж много технических возможностей. Самая простая – подсоединиться к телефонному проводу с помощью трубки монтера… А что? Чем мы не сталкеры?

Мне тут же привиделись заброшенные линии коммуникаций в темных, сырых туннелях, где хлюпает вода, а любой звук, даже крысиный писк, расходится далеко и слышится ясно. Хотя… Туннель сам по себе – ловушка. А вот большие промышленные зоны в пригородах… Хм. С хорошими путями отхода и небольшим количеством подъездных путей для автомашин… Да, «промка» – это вариант.

Вечером… Разговор не более пяти-семи минут… Лучше всего через самодельный voice changer – элементную базу можно набрать из покупных импортных телевизоров или магнитофонов.

Я энергично кивнул своим мыслям – да, этим стоит заняться вплотную! И не откладывать…

Резкий телефонный звонок заставил меня вздрогнуть. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, я снял трубку.

– Да?

– Здравствуйте, Андрей! – провод донес раскатистый громкий голос Канторовича. – Не отвлекаю?

– Леонид Витальевич, для вас я всегда свободен! – юношеская пылкость переполняла мой голос.

Ученый рассмеялся, и заговорил немного виновато и, похоже, тщательно выбирая слова:

– Андрей, прошу простить меня за известную вольность, но вы же знаете мой неуемный характер! Ваши полиномиальные алгоритмы… Мне кажется, я очень заинтересовал ими специалистов… м-м… в определенных кругах. Выражаюсь витиевато, поскольку разговор не телефонный. Андрей, вы не могли бы встретиться с одним товарищем… Скажем, завтра? Я почему и звоню вам, – заспешил Канторович, – этот товарищ выезжает сегодня в командировку, и пробудет в Ленинграде дня два.

– Смогу, Леонид Витальевич, – заверил я абонента. – А когда? И где?

– Завтра, часам к четырем подходите к библиотеке ЛОМИ! Товарища зовут Александр Юрьевич. Сундуков Александр Юрьевич.

– Всё понятно! – бодро отчеканил я. – Подойду обязательно.

Распрощавшись, мы оба повесили трубки. И вовремя – мне надо было срочно доставать яство из духовки, а то пережарится.

Тут главное, чтобы сыр растекся, пропитал картошечку, как следует, и надо поймать момент наивысшего градуса, после чего «Пошехонский» станет подгорать… Я успел.

Там же, позже

Папа с мамой вернулись очень оживленные – и голодные.

– Ах, какие запахи! – заворковала мама, вешая шуршащий плащ. – Неужто сынуля накормит голодных родителей?

– Ужто, – мои губы разъехались в ухмылке. – В меню – картофель, запеченный с сыром!

Мамины глаза сияли, а губы едва сдерживали некий секрет.

«Ну-ну, – подумал я с ехидцей, – пущай посоревнуются на силу воли!»

Папа, зайдя на кухню и носом вобрав аромат, крякнул и потер руки.

– Эк ты хитро! Сла-авно…

Я наложил в три тарелки, и присел за стол. Первой не выдержала мама.

– Андрюшенька! – воскликнула она. – Папу снова отправляют в загранкомандировку! Представляешь?!

– Ух, ты, – подивился я. – Здорово. А куда?

Отец не успел ответить – у мамы накопилось слишком много слов.

– В Марокко! – выпалила она. – Это, откуда нам апельсины привозили. Помнишь? И вот тамошний король Хуссейн объявил Всемирный конгресс военной психофизиологии!

– Ага! – с удовольствием поддакнул Соколов-старший, с аппетитом наворачивая мою картошку. – На октябрь.

– Да! – мама широко всплеснула руками. – От СССР поедут пятеро военных медиков, и твой папа в их числе!

– Вообще-то, восьмеро, – хмыкнул отец. – Но трое – явно не врачи…

– Тогда нам не есть, а закусывать надо! – подал я идею.

– Точно! – мама вскочила, рывком приседая у буфета, где нашарила плоскую бутылочку коньяка. Наполовину пустую, зато десятилетней выдержки.

– Сынуля, ты пропускаешь… – зажурчала она, плеснув себе и папе. – За тебя!

Улыбка раздвинула отцовскую бородку, и рюмки звонко щелкнули.

Четверг, 14 сентября. День

Ленинград, улица 8-я Красноармейская

Пятого урока не было, и я смог проводить Мелкую до ближайшей станции метро. Тома обрадовалась, защебетала, делясь новостями:

– Софи стала такая хозя-яйственная, – хихикнула она, – такая домовитая! Вчера купила шторы… на таких колечках, с «крокодильчиками». Мы их полдня вешали! А тюль она обещала с получки купить.

– Значит, еще и экономная, – вывел я итог.

– Ага! А еще ей бабушка триста рублей перевела, мы хотим на них диван купить. Новый столько и стоит, с рук можно за сто двадцать взять, а там один продает сразу комплект – диван, два кресла и столик – за триста! Софи та-ак страдает…

Девушка весело рассмеялась, и тут меня настиг знакомый голос:

– Смотрю: идут! Парочка…

Нас догнала Кузя, и пристроилась, помахивая портфельчиком.

– Андрей провожает меня до «Техноложки», – прохладным голосом объявила Мелкая.

– Ну, и я с вами прогуляюсь! – Наташа сладко улыбнулась. – Том, не дуйся, не отобью я твоего Андрея! Мы с ним просто друзья. Правда, Дюш?

Я рассеянно изобразил несколько кругов в воздухе, показывая, насколько этим утверждениям можно верить.

Наташина улыбка дрогнула, перетекая в кривоватую усмешку.

– Тома, не обращай внимания на то, что и как я говорю, – голос Кузи стал негромок и серьезен. – Если я даже и задеваю тебя… Это потому, что завидую!

– Мне?! – смешалась Мелкая.

– Тебе! – с силой выдала Кузенкова. – Я ведь тоже росла без папы, как и ты, а если бываю злая… Да не высыпаюсь просто, когда в больнице полы мою! Мама там санитаркой работает, и я – на полставки! Вон, Андрей знает.

– Правда? – поднялись Томины бровки.

– Правда, – буркнул я, гадая, чего добивается Кузя.

– А я тоже хотела уборщицей устроиться, – затараторила Мелкая, – только Дюша сказал, что не надо, что он…

Тома смолкла, теряясь – и боясь разболтать наши с ней секреты, а Наташа горестно вымолвила:

– Так именно! А у меня-то никакого Дюши нет! Ладно… – затоптавшись, она неловко повела рукой. – Вы идите, а то я тут, как третья лишняя, мешаю только… Пока!

Девушка развернулась и зашагала, старательно прямя спину. Я замечал, как переступают стройные ножки, как складки школьного платья выдают гипнотизирующее покачивание, а вот Мелкая видела лишь гордо поднятую голову Кузи – одинокой и недолюбленной…

– Наташ! – окликнула она. – Не уходи! Ты нам вовсе не мешаешь! Правда, Дюш?

– Правда, – вздохнул я.

Кузенкова замерла, и обернулась, глядя с отчетливым вызовом.

– Прово́дите меня вместе! – чистосердечно рассмеялась Тома. – Пошли!

И мы пошли.

Я начинал злиться, но не выговаривать же Кузе при Мелкой?

А Наташа, доверительно понижая голос, рассказывала новой «подруге», как и ей «Дюша помог».

– Помнишь Арлена – тогда, в лагере, как он в яму свалился? Так это я подстроила! Чтоб не приставал к Мэри, и не врал ей! Намазала доски жиром из тушенки… Ох, и было бы мне, если б Дюша не протер их. Еще и своей майкой! Я ее постирала потом… И я же не хотела, чтобы этот брехун руку сломал! Пусть, думаю, вываляется хорошенько, ему полезно!

Девичий смех разлился дуэтом…

Незаметно мы добрались до станции «Технологический институт», помахали Томочке, успокоенной и умиротворенной, и зашагали обратно.

На людях я молчал, но как только буйная зелень сквера прикрыла нас, сварливо выговорил:

– Что это за спектакль ты устроила?

– Разве я врала? – блеснула глазами Кузя. Круто повернувшись ко мне, она с чувством сказала: – Не знаю уж, что у вас там за тайны с Томочкой, но я не хочу вечно сидеть на скамейке запасных, и дожидаться, когда же ты начнешь мне доверять. Я хочу быть в игре!

– Зачем тебе это? – тускло спросил я, хоть и понимал, что слова бесполезны. – Можешь ты мне объяснить?

А Наташа внезапно обняла меня свободной рукой, и приникла губами к моему распущенному рту.

Я ощутил шустрый кончик ее язычка, но в последний момент решил оттолкнуть девушку – не физически, что грубо и обидно, а морально – притиснул, сбивая дыхание, сминая ладонями юбку, чуть не у самого подола.

Мне почему-то думалось, что Кузя сама отшатнется, обзывая меня дураком, может, и пощечину влепит. Ага…

Наташа прижалась еще крепче! Роняя портфель, закалачила руки вокруг моей шеи, и жарко дохнула в ухо:

– Понял?

– Д-да… – глупо вытолкнул я.

Девушка засмеялась – тихонько и победительно.

Тот же день, позже

Ленинград, набережная Фонтанки

Как ни странно, к библиотеке я выдвинулся вовремя, встрепанный снаружи и взъерошенный внутри.

Помнится, читывая глупые книжки про «попаданцев» в прошлое, в себя, юного и здорового, я негодовал на авторов, упорно не признававших примат многоопытной личности над сопливым «реципиентом», со всем его бурлением гормонов и страстей, с дикой неистовостью противоречивых желаний.

А ведь писатели оказались правы! Пожилая душа влияет на юное тело, усмиряя позывы с порывами, но и телесное воздействует на духовное, «согревая» холодный разум, внося помехи в его закостенелое бесстрастие.

Да и как бы я овладевал математикой в моем «истинном» возрасте? Да никак! Годы кладут предел и умениям, и учениям.

А мне, вот, удалось! Потому что я – химера…

– Простите… Андрей? – донесся голос из Большого мира.

– Да… – завертев головой, я углядел человека среднего роста и средних лет, с лицом простым и симпатичным, которому очки в толстой оправе придавали растерянный вид. – Александр Юрьевич? Здравствуйте!

Сразу заулыбавшись, Сундуков пожал мне руку, и нерешительно оглянулся на библиотеку ЛОМИ.

– Посидим или пройдемся? – поинтересовался он. – Лично мне лучше думается на ходу…

– Мне тоже!

И мы зашагали по узкому каменному тротуару, косясь на плещущую воду за глыбистым парапетом. Мой спутник первым перешел к сути дела, поправляя очки:

– Леонид Витальевич ознакомил меня с вашими работами, Андрей… э-э…

– Просто Андрей. Не дорос я еще до отчеств.

– Ага… И я, прямо скажу, до сих пор под сильным впечатлением. Честно говоря, в эту командировку я мог и помощников послать, однако двинул сам. Понимаю, что надолго вырваться в Москву вам будет непросто. Школа! И это приводит меня в крайнее изумление… Нет, я понимаю, что стартовать любому математику нужно именно в юности, иначе просто не успеть! Вы уж простите, Андрей, – Сундуков приложил к сердцу пятерню, – что усиленно поминаю вашу молодость…

– Да ладно, – улыбнулся я, и перешел в наступление: – Александр Юрьевич, а вы в какой области трудитесь? Случайно, не в оборонке?

– Космос, – вытолкнул мой собеседник. – Однако… Да, под крылышком Минобороны. В НПО «Молния» разрабатывают многоразовый ракетно-космический комплекс…

– А-а… Советский «шаттл»! – вырвалось у меня.

Я прикусил язык, не зная толком, насколько публична программа «Энергия-Буран», тем более что Глушко переименует свою ракету лишь в «перестройку», в угоду Горбачеву. Но Сундуков даже обрадовался тому, что не нужно тратить время на объяснения.

– Да-да! – живо сказал он. – Тот самый «шаттл»! Мы его окрестили «Бураном». Жаль, что наши журналы публикуют хвалебные статьи исключительно про американские «челноки», а ведь спецам из НАСА плакать впору. Проекту «Спейс шаттл» дали старт аж за два года до высадки на Луну, но это была всего лишь часть очень и очень амбициозной космической программы. В Штатах хотели и базу на Луне, и огромную орбитальную станцию, рассчитанную на полсотни человек, и целый флот «челноков». Однако в Белом доме жестко урезали научные аппетиты, оставив лишь «шаттлы». А смысл? «Челноки» были нужны, чтобы сновать между Землей и орбитой, доставляя на станцию сырье, а обратно увозя сверхчистые материалы или сверхпрочные, практически вечные изделия из монокристаллического металла… Но, если нет орбитальной станции, куда «шаттлу» летать?

Вдруг, откуда ни возьмись, налетела крикливая стайка пионеров и пионерок, мигом броунизируя набережную. Смех, галдеж, тычки, подначки… Бурлящая энергия расходовалась без удержу.

Скользнув по отряду рассеянным взглядом, Сундуков продолжил развивать свою мысль:

– Хуже того, теперь американцам, чтобы, скажем, вывести на орбиту тяжелый спутник, нужно обязательно запускать «шаттл», весом почти семьдесят тонн, а уже в его грузовом отсеке полетит тот самый ИСЗ. Браво! – чтобы подчеркнуть свой сарказм, он даже изобразил издевательские аплодисменты. – Да и как выводится «шаттл»? Там же у них два мощных твердотопливных ускорителя плюс огромный топливный бак, и вся эта громоздкая система заточена исключительно под «челнок». А вот у нас совсем иная схема… Глушко мастерит сверхтяжелую ракету, способную выводить в космос больше ста тонн, а «Буран» мы приспособим сбоку, иначе никак. Зато выйдет универсальный супертяж!

Мы незаметно вышли к цирку, и пошагали куда-то к Летнему саду. Я уже был захвачен предстоящей работой, хотя толком и не понимал, куда меня хотят подвязать.

– Честно скажу, – вымолвил Сундуков, словно читая мои мысли, – наш «шаттл» по-хорошему будоражит. Никогда еще передо мной не ставились задачи подобного масштаба, грандиозного безо всяких преувеличений! А вся трудность в том, что «Буран» чрезвычайно информативен. Достаточно сказать, что мы планируем установить тридцать четыре бортовых устройства телеметрии… Потребуется обработка тысячи двухсот параметров в реальном времени! Да вот вам, хотя бы, одна из проблем – программирование автоматической посадки «Бурана»…

Он смолк, пропуская пожилую чету, что гуляла вдоль Фонтанки, и заговорил снова, с досадой дернув плечом:

– Пока что мы выбрали метод конечного приближения. То есть, в каждом цикле работы бортовая цифровая вычислительная машина будет строить прогноз «попадания» корабля в заданную точку в зависимости от его текущего положения, скорости, состояния атмосферы на трассе посадки и множества других параметров. И если результаты прогноза разойдутся с необходимой для посадки точкой – БЦВМ выдаст команды, чтобы скорректировать траекторию. Такой цикл будет повторяться вплоть до выхода корабля на финальную точку этапа посадки… – Сундуков нервно поправил очки. – Вот, собственно, она и есть, текущая сложная задача: чтобы отработать систему автоматической посадки корабля на математических моделях, необходимо СОЗДАТЬ математику, которая могла бы, ограниченная вычислительным «железом», осуществить такие расчеты…

– Александр Юрьевич… – негромко сказал я. – А мое, скажем так, включение в тему каково? Какую задачу нужно решить мне?

Пожевав губу, Сундуков четко сформулировал:

– Управление аэродинамикой орбитального самолета в реальном времени с учетом ограничений, присущих бортовому центральному вычислительному комплексу… БЦВК мы планируем строить на основе двух ЭВМ «БИСЕР-4».

– Понятно…

«Ага… – крепко задумался я. – Это, очевидно, будут составление энергетического функционала для континуума и нахождение его экстремумов в заданных узловых точках условной сетки… То есть, диффуры с частными производными. Область, в которой ищем решения, бьем на конечные элементы триангуляцией Делоне, затем аппроксимируем функциями… Всё элементарно, но тут упираемся в быстродействие „железа“. Значит, придется динамически разрежать сетку, обнуляя часть элементов. Угу… То есть приходим к матрице Дирихле, триангуляции с различными разрешениями и сжатию топологии…»

Александр Юрьевич терпеливо ожидал, глядя на меня, как евангелист, жаждущий чуда.

– Задача, в принципе, имеет решение – метод конечных элементов… – медленно выговорил я. – Это, так сказать, «скелет». Однако от вас мне нужно «мясо» – количественные ограничения из производительности процессора, полос пропускания и особенностей архитектуры. Ну, и с окончательным вариантом «железа» придется долго мучаться, тестируя эффективность разных алгоритмов именно на той аппаратной конфигурации.

– Андрей! – залучился Александр Юрьевич. – Сделаем! Будет вам «мясо»! Свежайшее!

Мы крепко пожали друг другу руки, и я лишь теперь оглянулся – мы стояли на аллее Летнего сада, у пруда.

Две маленькие девочки с огромными пышными бантами сидели на корточках у берега, отпускали писклявые комментарии и подкармливали лебедей, кроша булку. Царственные птицы суетливо и жадно хватали угощенье.

Щуря глаза, я запрокинул лицо к выси, перекрещенной ветвями – за небесной синевой распахивался космос.

Глава 15

Четверг, 14 сентября. Утро

Ленинград, улица Марата

Федор Дмитриевич брел, то замедляя, то ускоряя шаг, и сам себе напоминал Раскольникова, уже махнувшего топором.

Тревога и опаска язвили душу, доводя до изнеможения. Устанешь бояться – терпкая тоска вяжет рассудок…

Взметнётся лихое раздражение, ненадолго придавая дерзости, но… Снова слабеешь – и срываешься в унылость.

Агент поморщился. Сколько он уже оттопал? Лермонтовский, Невский…

«Спортивной ходьбой занялся, „Чемпион“? – мелькнула ехидца. – Вокруг да около… Ага…»

Федор Дмитриевич вывернул на Разъезжую, и глухой отголосок вчерашнего остервенения снова всколыхнул нутро.

– Чего ты кружишь, урод? – шевельнулись сухие губы.

А его как будто притягивало условное место – оно здесь, неподалеку, в переулке. Сворачиваешь под арку, мимоходом суешь пакет в щель… В подворотне темно, никто ничего не заметит.

«А нам все равно, а нам все равно… – завертелся в голове суетливый мотивчик. – Пусть боимся мы…»

«Чемпион» повел глазами. Впереди брел древний старикашка – согнулся крючком, вся опора на трость… Безобиден.

Федор Дмитриевич опасливо сунул руку ко внутреннему карману. Пленки в конверте хрустко щелкнули. То-то будет радости цэрэушникам…

«А мне? – уколола мыслишка. – Что выпадет мне? Доллары цвета зеленых соплей? И мальчики кровавые в глазах…»

Он шагал, как автомат, огибая редких прохожих или уступая дорогу, не замечая лиц и фигур. Остывший поток сознания колыхал мутные ледышки сокрушений:

«Обидели тебя, маленького? Жизнь попортили, да? А ты, значится, „…и аз воздам“? Вон оно чё… И кому ж ты мстишь, паскуда этакая? Детям?»

Свой жребий «Чемпион» вытянул почти неосознанно, на ходу – раз! – и переступил мелкую лужицу. Мутный, дрожащий на ветру рубикончик.

Агент с болезненным интересом прислушался к себе – вызревшее решение наполнило его странной, нервической успокоенностью. Пускай он «шпиён», и это не замолить, но немножко совести наскреб-таки по сусекам души…

Свернув на Большую Московскую, «Чемпион» зашагал бодрее, дыша свежо и вольно, словно лопнули обручи, сковывавшие грудь.

Вот и нужный переулок… Та самая подворотня…

Под темными сводами дуло, напуская сырость. Агент миновал условное место, старательно отворачиваясь от заветной щели. Он выбрал иной «почтовый ящик»…

Мятый мусорный бак, выкрашенный веселенькой зеленой краской, пустовал, не успев вобрать помои с ближнего жилья, но все равно, пованивал изрядно. Федор Дмитриевич мельком, искоса, заглянул в колодезный сумрак двора – глухая стена брандмауэра заслоняла окна – и вытащил пакет.

Мрачно улыбнувшись, щелкнул зажигалкой. Плотная бумага занялась неохотно, но разгорелась потихоньку, чернея и опадая ломкими хлопьями. Затрещали, скручиваясь, пленки. В курчавый дымок вплёлся едкий чад.

Морщась, «Чемпион» разжал пальцы, и недогоревший уголок конверта спланировал на дно бака, к присохшим объедкам.

– Финита, – вытолкнул Федор Дмитриевич.

Неуверенно потоптавшись, он развернулся и зашагал прочь, ощущая в себе безвольную опустошенность. Так бывает после тяжкой, грязной, но нужной работы.

«С облегчением вас!» – губы агента дрогнули в сардоническом изгибе.

Тот же день, позже

Ленинград, улица Звездная

Когда я выхожу из тесной кабины лифта, предвкушая приятную безмятежность, и мне радостно открывают дверь, то мои комсомольские заботы, математические тяготы, застаревшие страхи – всё остается за порогом.

Я окунаюсь в тепло и уют, качаюсь на волнах нежной доброты и ласкового участия. Здесь, в девичьем затишье, мне хорошо – я отдыхаю от холодных ветров, что веют снаружи. Подзаряжаюсь от чистой благодарности Мелкой… Даже ироничные колкости Софи трогают душу.

Ёлгину я понимаю прекрасно. Мое бескорыстие отзывается в ней жаркой признательностью, однако тут же, сразу – бессильным отторжением! Ведь наверняка же она спрашивает себя: «Я что, содержанка?»

И независимая, вольнолюбивая натура, натерпевшаяся от мужчин, сдержанно бунтует…

Но сегодня Софи нет дома – упылила с утра, аки пчела трудовая, копить отгулы и опыт.

Развалившись в недавно купленном кресле, я сидел, млея в тишине и покое, и с удовольствием наблюдал за Томой. Она доделывала уроки, сидя на банкетке в любимой позе – подложив ноги под себя и прогнув узкую спинку.

У девушки в моменты усердия прорывались милые детские повадки. Вот, как сейчас – Мелкая прописывала «домашку» по русскому, высунув розовый кончик языка от стараний.

– Пойду, – негромко сказал я, – а то мешаю только…

– Нет-нет! – встрепенулась Тома. – Как ты можешь мешать? Побудь еще, ладно? Мне так спокойно, когда ты рядом, так уютно!

Ее щеки порозовели, и я решил отшутиться:

– Ладно, побуду еще раз котом!

Мелкая заливисто рассмеялась, и вернулась к тетради. Наклонилась, изогнулась чуть, выставляя плечо. Черная прядь волос опала на щеку, а на губах всё еще дрожала улыбка.

Я неслышно вздохнул. Мне удастся, обязательно удастся расплести затейливый узел привязанностей, любовей и обид. А обиды грянут обязательно – очистительные грозы, опустошающие слезы…

Не так давно всё было ясно, я понимал, с кем я буду – и кем именно. Но летом четкие прориси грядущего расплылись акварельными мазками. И что делать?

Математически рассчитать душевные борения? Анализировать эмоции? Я уже пробовал…

Человеческие отношения логике не поддаются, и в прокрустовы ложа заумных схем не вписываются. Хотя на иные подсказки, вроде бы, можно положиться.

Вот, скажем, мозговитые психологи утверждают, будто счастливая совместная жизнь базируется на трех китах: общих пристрастиях, взаимном удовольствии в сексе и духовной близости (когда ты ощущаешь человека, как родного).

У меня это самое ощущение с Тамарой-старшей как бы наладилось – сначала с моей стороны, потом и с ее подтянулось. Нащупываются общие увлечения… И длится ожидание, когда ж Тома дозреет до интереса к постельным утехам.

«Когда я с ней натетешкаюсь…»

С Кузей наблюдается обратное – сексуальное притяжение я давненько ощущаю, а сейчас, выходит, и Наташу ко мне потянуло. Постепенно формируются общие интересы, и Кузя готова тут подлаживаться под меня. Правда, духовного родства пока не наблюдается – я упорно дистанцируюсь, Наташа пытается эту дистанцию сократить.

А вот Мелкая… Я глянул на нее – девушка как раз склонилась над учебником, шаря глазами по строчкам и шевеля губами.

Мы с ней духовно близки, как никто – «она первая начала», я подхватил. И между нами много общего. А вот по близости физической у меня твердая позиция: «В СССР секса нет!»

Да и сама Тома, в силу возраста, имеет об этом весьма смутное представление… И вообще!

Я хочу выстраивать отношения с Мелкой, как с сестрой, и она это приняла, по крайней мере, на уровне разума. И теперь мы оба, уже на эмоциональном уровне, давим в себе изредка возникающие пробои мыслей сквозь выстроенный защитный барьер! Скорее даже пробои желаний, пресекаемых на этапе оформления в помыслы.

Постоянно сдерживаем себя, подчеркнуто увиливаем от желанных обнимашек, эмулируем отношения в дозволенные речи, но и в разговоре пугливо прикусываем язык…

«Глубокая духовная близость со взаимной неловкостью, – вывел я, – потому что глубина непривычна…»

– Дюш…

Я будто очнулся, глядя на хихикающую Тому.

– Ты так сильно задумался! – девичья улыбка приподняла холмики щек, добавляя глазам веселой хитринки.

– Да, со мной это бывает… – неловко пробормотал я.

– Дюш… – Мелкая посерьезнела. Ее взгляд то пытливо светлел, то вдруг смятенная чернь наполняла зрачки. Неожиданно зардевшись, девушка спросила: – Дюш, вот я отнесла два твоих письма… Нет-нет, – заспешила она, – я не спрашиваю, о чем! Просто… Ну, видела же, кому ты писал! Дюш… А… зачем?

– Правильный вопрос, – уголок моих губ дернулся вверх. – Хотя и немного расплывчатый. Понимаешь… – я задумался. – Ну вот, представь, что сейчас война! Великая Отечественная. И вот ты идешь по лесу, радостная, такая, счастливая – твой родной поселок освободили наши! На улице, где твой дом, стоят «Т-34», и красноармейцы сбивают со стен немецкие указатели, всякие, там, «Хауптштрассе». А ты помогаешь маме и бабушке кормить младших и больного деда – взяла корзину побольше, и пошла по грибы. Идешь, идешь, и вдруг видишь – немцы! Целая колонна танков и грузовиков! Что ты станешь делать?

– Побегу и предупрежу наших! – округлились черные глаза.

– Правильно! Вот и я предупреждаю… О чем знаю или… Ну, или могу сделать верные выводы.

– Дюш… – длинные ресницы взлетели, открывая тревожный блеск. – Но ведь войны не будет?

– Надеюсь, – криво усмехнулся я.

Мне было трудно. Мелкая не выдаст, это точно, но стоит ли грузить девчонку мировыми проблемами? С другой стороны…

Я вспомнил будущее – бородатых, густо татуированных мальчиков. Детей, которым за тридцать. Еще и мамаши-кликуши надрываются: «Не отдадим наших деточек в армию!»

Однако, если взрослых парней считать маленькими, они никогда не вырастут. Останутся рослыми, накачанными, половозрелыми инфантилами. Девушек это тоже касается…

Могу ли я и впредь использовать Мелкую втемную? Могу.

Она верит мне. Но вот уже и вопросы пошли… А не лучше ли иметь рядом с собой стойкую соратницу, знающую, на что она идет и за что борется? Да и разве есть хоть малейшие сомнения, какую именно сторону выберет фройляйн Гессау-Эберлейн?

– Понимаешь, Том… – медленно выговорил я. – Война могла бы случиться. Не у нас, в Афганистане. Наши могли бы ввести туда войска, и увязли бы мы в тамошней кровавой каше. Я… даже не послал, а подкинул письмо, кому надо, и причин для «казус белли» вроде бы не стало. Ты только не думай, что это я такой умный и прозорливый, учу взрослых дядей, как жить! Просто мне было известно то, что дяди не знали… Или не учли.

Тома жадно внимала, но главного вопроса, вопроса, которого я боялся, не задавала. «Дюш, а откуда ты сам всё узнал?»

И что бы я ответил? Наверное, просто увильнул бы от прямоты. Хм. И намного ли умалчивание лучше лжи? Нет, в самом деле! Заповедь «Не солги!» стоит культивировать, вот только ее ценность относительна.

«Не солги врагу»? Лучше воевать в белых перчатках, чем обманывать противника, пусть даже и спасая своих?

«Не солги смертельно больному»? Лучше зачитать пациенту его диагноз, как приговор, и пусть мучается дальше, твердо зная, что надежды на спасенье нет?

Хорошо. Иногда ложь допустима, хотя бы во имя милосердия.

Вот только как быть с Томой? Я ее никогда не обманывал, и не буду, но… Сейчас скаламбурю… Разве обычай не говорить правды стоит оправдания? Ведь получается, что я не доверяю Мелкой, утаивая от нее свои планы и цели!

«Но использую! А ей-то как отказаться, если сама эта квартира куплена мною? Пикантная ситуация. А, Дюш? Нет, Тома, конечно, так не думает, она выше этого…»

– Дюш… – девичьи ресницы опустились и затрепетали, словно раздувая румянец на щечках. – Знаешь, я… Я, вообще, хотела спросить совсем не про письма…

– А о чем? – я облегченно расслабился. Главный вопрос – и ответ – сдвинулись в неразличимый туман грядущего.

– Скажи… – Мелкая нервно затеребила скатерть. – Я тебе нравлюсь?

Мне чудом удалось не застонать. А мысли в голове закружило, как порыв ветра подхватывает осенние листья.

«Сговорились они, что ли?!»

Кое-как справившись с собой, я поинтересовался на рефлексе, оттягивая время:

– А почему ты спрашиваешь?

Впрочем, Тома была слишком взволнованна, чтобы различать оттенки моего настроения.

– Ты меня спас, Дюш… – забормотала она, пугливо взглядывая и снова опуская глаза. – Не спорь, я же помню всё… Меня бы давно не было, если бы не ты! И с отчимом ты разобрался, и усестрил! И… и этот дом, эта квартира! Дюша, я очень, очень, очень тебе благодарна! Правда! Но… Дюша, пойми… мне не хочется быть просто твоей сестрой! Понимаешь? Я…

Я медленно встал. Наверное, во мне уже перестали вмещаться и моя растерянность, и мое понимание, и мой стыд.

«А ведь мама была права, – зудели мысли в голове. – Она чувствовала, знала! А я был дурак…»

– Дюша! – перепугалась Мелкая. Вскочив, она бросилась ко мне, обняла и прижалась, заплакала, запричитала: – Дюш, не уходи! Прости, прости меня! Я плохая, знаю! Я…

Я ласково положил ладони на мокрые щеки Томы – и поцеловал ее. Все еще по-братски, ласково, лишь бы утешить.

– Томочка, ты самый хороший, самый чистый человек изо всех, кого я знаю! И это мне следовало просить у тебя прощения…

– За что? – потрясенно выдохнула Мелкая.

– Хотя бы за то, что сам решил твою судьбу, не спросив даже, чего хочешь ты! Поступил, как с куклой, которая всё стерпит, а ты ведь живой человек, ты – личность, со своими хотениями и суждениями! И мне вовсе не хочется уходить от тебя, – я подпустил к губам мягкую улыбку. – И ты мне нравишься!

– Правда? – зареванное девичье лицо с красным, распухшим носом, с веками, набрякшими слезой, просияло нездешним светом…

Вечер того же дня

Московская область, госдача «Заречье-6»

«Витя» приготовила роскошный борщ, честь ей и хвала, но злоупотреблять хлебосольством Брежнев не стал – время уходило. И он увел обоих гостей на прогулку.

Променад помогает четче формулировать мысли, да и не доверял генсек здешним стенам… А вдоль аллеи ветерок веет, теплый, ласковый, совсем летний…

Генсек неторопливо шагал, благодушествуя. Слева пристроился вечно скучный, словно чем-то недовольный, Громыко, а справа выступал Примаков, как всегда, очень спокойный и основательный.

Леонид Ильич покосился на министра иностранных дел, и сказал весомо:

– Есть вопрос, Андрей Андреевич. Картер зазвал к себе Бегина с Садатом, хочет привести Ближний Восток к миру и благоволению, хе-хе… Как, по-вашему, есть ли «окно возможности» для СССР влезть в кэмп-дэвидский процесс? На правах, скажем так, соучастника? Нет, я понимаю, конечно, что у вас, у дипломатов, всё месяцами готовится, а тут всего ничего осталось! Неделя, от силы. Но ведь и Картер обстряпывает пока лишь предварительные договоренности, а подпишут их – если вообще подпишут! – не раньше следующего года. И… что? Есть шанс?

Громыко нисколько не удивился вопросу, лишь кивнул.

– Шанс есть, Леонид Ильич, – начал он своим глуховатым голосом, – но надо отчетливо понимать, что инерция процесса в этом треке слишком сильна. Думаю, простыми сообщениями от не идентифицированного источника, я имею в виду «Объект-14», не обойтись. На Ближнем Востоке всё очень и очень сложно, запутано донельзя! Около полумиллиона палестинцев в лагерях беженцев – основная инерционная масса, и отделить тамошних боевиков от гражданских крайне сложно. А теракты на северной границе Израиля, в том числе, с большими потерями мирного населения продолжаются, примерно, с семьдесят четвертого года! Израильтяне постоянно наращивают войсковые и прочие возможности, однако без взятия под контроль «ФАТХленда», и без советской помощи невозможно прикрыть гражданское население в Галилее… Вот, Евгений Максимович в курсе.

Брежнев повернулся к Примакову. Тот сверкнул очками, переводя взгляд на генсека.

– Руководящее вооруженное ядро террористических подразделений ООП не сидит на одном месте, а постоянно перемещается от поселения к поселению, – выговорил он внушительно. – Они способны в любой момент задействовать средства «дистанционного террора», вроде дальнобойных орудий или «Градов», причем, с укрепленных позиций, но могут перейти и к партизанской тактике.

– Понятно… – проворчал Брежнев. – Тогда что, по-вашему, имеет смысл сделать в рамках общей стратегии?

– Ну-у… – Примаков неопределенно пожал плечами. – Самое основное, я считаю, это добиться определенного доверия Израиля. К примеру, передав Моссаду информацию по будущим терактам, вроде того, что произойдет в новом году и станет известен, как «Убийство семьи Харан». И нужно обязательно убедить Сирию, что очередной разгром их войск со стороны ЦАХАЛ может привести, вообще, к крушению режима! Заявить о поддержке, в принципе, «правого дела народа Палестины», но подчеркнуть, что СССР полагает необходимым прекратить артобстрелы территории Израиля! Внедрить в воспаленные арабские мозги элементарную истину – артналёты не только не обеспечивают защиту Сирии, интересов Сирии или палестинцев, но и легализуют операции Израиля на Юге Ливана! Соответственно – разоружить… отозвать… встать на линии раздела… И так далее.

– Ага… – буркнул Брежнев, соображая. – Ваше мнение, Андрей Андреевич?

Громыко расправил плечи и сложил руки за спиной.

– В целом, двигаясь указанным маршрутом, – заговорил он, как бы размышляя, – мы могли бы претендовать на расширение мирного процесса к северу от Израиля, одновременно с продвижением к миру на юге. И почему бы, как развитие мирных инициатив, не поставить вопрос о демилитаризации Голан? Можем даже рассчитывать на равноценную или почти равноценную позицию Штатов в большом ближневосточном процессе! В частности, на взятие под контроль и, возможно, купирование хотя бы некоторых наиболее острых процессов в ходе исламского возрождения. Мгновенных результатов не будет, сразу говорю – израильское общество также обладает инерцией. Но формированию необходимых контекстов – послужит.

Кивая, Леонид Ильич дошагал до конца аллеи, потоптался и завернул обратно к дому.

– Ладно, по части арабов и евреев я понял, – проворчал он довольно добродушно. – Ну, а американцы будут заинтересованы… в случае определенного смягчения позиции СССР по Израилю… привлечь нас к кэмп-дэвидскому процессу? Или станут противодействовать, пытаясь сохранить единоличный контроль?

«Мистер Нет» выдавил улыбку.

– Думаю, поначалу в администрации США усиливатся раздрай – Вэнс и Госдеп потянут в одну сторону, недоверчивый Бжезинский и аппарат СНБ – в другую. Но в целом, с учетом традиционных просоветских настроений в Израиле, решение Картера highly likely… э-э… с высокой долей вероятности сложится в пользу привлечения СССР к процессу. В итоге, думаю, и Бжезинский решит поглядеть, что из этого выйдет – ему все же, кроме прочего, не чужд азарт исследователя. Понаблюдать за неожиданным поворотом и понять, с чем связан такой разворот вектора ближневосточной политики СССР – это интересно! Причем, Збиг – человек достаточно эмоциональный, а его главную заготовку, его «точку фокусировки» – Польшу – у него пока никто не отнимает…

– Ну, это ему так кажется! – хохотнул генсек, окончательно приходя в хорошее настроение. – Тогда… Начинайте встраиваться в Кэмп-Дэвид, Андрей Андреевич!

– Беру в работу, Леонид Ильич! – не смешно пошутил Громыко, и откланялся.

Воскресенье, 17 сентября. Вечер

Ленинградская область, Колпино

Когда подъезжаешь к Ленинграду на ночном поезде, за окном встают Ижорские заводы – десятки труб, длинные суровые формы цехов, изо всех щелей шурует пар и зловеще отсвечивает инфернальное полыханье.

А я добрался сюда на электричке с Московского вокзала.

Стоял ясный вечер, и колоссальная промышленная зона раскинулась во все стороны, хорошо сочетаясь с закатными красками. Завод на заводе, настоящая столица Минтяжпрома!

Здесь поднималась Империя, катая броню для линкоров. Здесь ковалась Победа. Первые атомные реакторы тоже вышли из здешних цехов. Вот и мне сюда – испытаю себя в сталкерстве…

Я вышел на платформе «Ижорский завод». Деваться тут особо некуда – мрачный подземный переход уводит с перрона прямо на территорию завода, а пропуска у меня нет. Зато брейнсёрфинг не подводит…

…Над платформой нависала заводская ТЭЦ, подальности коптила плавильная печь, неумолчный грохот перемалывал воздух, и накатывал запах горячей окалины.

В черных изгвазданных штанах и в серой куртке, я будто растворился в сумерках, сливаясь с тенями. Высокая ограда из бетонных панелей стояла нерушимо… Вот!

Плита треснула – в раствор не доложили цемента, и он посыпался. Лишь тонкая арматура корчилась ржавыми извивами. Отгибаем… Вывертываем… Белые шерстяные перчатки мигом порыжели, зато…

– Посторонним вход… – запыхтел я, одолевая забор. – Разрешен!

Спрыгнув в увядший бурьян, метнулся к невысокой эстакаде – решетчатые стойки держали на себе трубы в обхват. Под выпуклым металлом шипело, щелкало, булькало, а посередке, зажатый двумя трубопроводами, тянулся дырчатый мостик с шаткими перильцами.

Опасливо поднявшись на него по приваренным скобам, я зашагал по дребезжащему пути. Одолел метров четыреста и замер – эстакаду пересекала узкоколейка. Над нею трубы изгибались триумфальной аркой компенсатора – громадной ржавой буквой «П». Тепловоз прополз под нею, с тяжким гулом волоча вагонетки с раскаленным шлаком – на меня повеял удушливый жар.

Тут хлябавшие мостки кончились, и я спустился на грешную землю, чуть не столкнувшись с двумя работягами, литейщиками или сварщиками – оба, шурша брезентовыми робами и жадно затягиваясь папиросами, прошли мимо, не заметив меня, тискавшего стальную колонну.

«Бди, раззява!»

Узким прогалом между старых, закопченных цехов проехал вилочный автопогрузчик, встряхивая поднятый на «рога» штабель дощатых поддонов. Я обождал, пока «рогоносец» скроется за углом, и припустил трусцой.

«Промка…»

Поплутав по обширной бетонной площадке, заставленной отливками – секторами огромных зубчатых колес, «раковинами» насосов, целыми поленницами осей и валов – я выбрался к пункту назначения…

…Любой крупный завод похож на организм. У предприятия есть мозг – заводоуправление, нервами тянутся кабели и телефонные провода, венами расползаются трубопроводы, а прямая кишка, то есть очистные сооружения, парит день и ночь. Ну и, как во всяком организме, что-то отмирает или удаляется.

Вот как этот цех, закрытый лет десять назад. Обойдя молчаливую коробчатую громаду, я выбрался к административному корпусу.

Когда-то по его коридорам носились озабоченные начальники смен и участков, экономисты и табельщики шуршали ворохами бумаг, а бухгалтеры крутили ручки арифмометров… Или клацали кнопками калькуляторов? Ну, неважно…

Центральный вход угрюмел, заколоченный досками, зато дверь, ведущая напрямую из цеха, вообще отсутствовала.

«Добро пожаловать…»

Привыкнув к полутьме – свет наружных фонарей, хоть и редких, сквозил в пыльные стекла окон – я поднялся на второй этаж.

Можно было зайти почти в любой кабинет – двери настежь. Повсюду разбросана отчетность. Запустить бы сюда пятиклассников… Они бы живо сгребли все эти ведомости, табели, счет-фактуры, а их бы похвалили за рекордный вес макулатуры…

Я переступил порог приемной, и вытащил из кармана нехитрый инструмент монтера с АТС – к обычной телефонной трубке приделан наборный диск.

Мне удалось его найти – именно найти, а не стащить! – в том самом помещении, которое райком выделил под военно-патриотический клуб. На проспекте Газа – в жилмассиве фабрики «Красный треугольник», выстроенном в двадцатых годах в стиле конструктивизма.

Для рабочих того времени новоселье стало великим событием и праздником. По большей части, заселялись в «двушки», плюс объединенная кухня-столовая. В квартирах имелись кладовки, а вот ванные – увы…

Тут же, в отдельном двухэтажном здании расположились детсад и ясли – вот к малышне-то мы и присоседились, заняв бывшую прачечную. Планировка необычная, но квадратных метров хватало. И зеленый дворик хорош – смахивает на курдонер, популярный в эпоху модерна.

Дядя Вадим подбросил к жилмассиву, и мне тут всё понравилось – лично обошел обе проходные комнаты, довольно крякая, а в обширной кладовке, на широком подоконнике, обнаружил телефонную трубку монтера, окрученную проводом.

И тут же сунул в карман куртки. Пригодится в хозяйстве…

…Я медленно размотал гибкий провод с парой «крокодильчиков». Собрать «голосовой сменщик» пока не получалось – «Панасоники» или «Филипсы», чтобы выдрать из них дефицитные радиодетали, на улице не валялись.

Но пока что voice changer мне и не нужен. Сегодня стоит просто проверить саму схему прямой связи, саму возможность позвонить Юрию Владимировичу, да мило с ним побеседовать.

И ведь наверняка, как только он решит, что звонок поступил от меня, в следующий раз чекисты забегают, как ошпаренные, определяя абонента. Поэтому… Да, разговор на пять-семь минут, не больше, иначе успеют подтянуть резервы, перекроют все ходы и выходы…

Я усмехнулся. Ну-ну… Пусть попробуют блокировать промзону Ижорских заводов!

Вдо-о-ох… Вы-ыдо-ох…

«Начали».

Телефонной розетки не осталось, но провод свисал со стены, тычась раздвоенным змеиным язычком. Прицепив «крокодильчики», я поднес трубку к уху. Струится эфир!

«Отлично…»

Не дрогнув, набираю мало кому ведомый номер. Длинный гудок… Еще… Резкий щелчок – и в ухо толкнулся утомленный голос:

– Андропов у телефона.

Мои пальцы сжались, расцепляя «крокодильчик», и гул проводов в трубке пропал. А я задышал.

Испытание прошло успешно…

Глава 16

Четверг, 5 октября. Ночь

Московская область, Шереметьево

– Володь, садись к окну, – велел майор Дугин, – а то, чую, мое пиво не раз призовет меня к удобствам!

Подполковник Соколов, посмеиваясь, устроился, где сказано, и поднял пластмассовую шторку. Ночной аэропорт длил свое таинственное бытие. В освещенном «аквариуме» терминала полуспали пассажиры, вздрагивая всякий раз, стоило только приятному женскому голосу объявить регистрацию или посадку. А по эту сторону стеклянных стен, на бескрайних бетонных полях, разбегались или выруливали белые авиалайнеры во всевозможных ливреях. Или почивали в сторонке, погасив огни. Или заглатывали людской поток с подкаченных трапов, как их «Ил-62».

На часах – второй час ночи, но Владимир Соколов не ощущал позыва ко сну. Возбуждение держало в тонусе.

Загранкомандировка! Это волшебное слово звучало, как исполнение желаний, как сбывшаяся мечта. Пускай не Париж, а всего лишь Рабат, но и столица Марокко принадлежит к той половине мира, где не чтят Маркса с Лениным.

Честно говоря, даже столица Франции не слишком впечатлила подполковника медслужбы. Да, Эйфелева башня ажурна, а Большие бульвары широки… и что уж говорить о «Галери Лафайетт»! Но, если разобраться, хорошенечко покопаться в душе, то выяснится, что самым памятным ощущением в той поездке стало само соприкосновение с нездешней жизнью, запретной, а оттого влекущей.

Чем жили парижане в обычной уличной толпе? Как они справлялись с «эксплуатацией трудящихся»? Где тут богач, а где бедняк?

Память услужливо вытолкнула на поверхность сознания образ молодого человека, встреченного на углу Риволи – расхристанного, в вытертых джинсах и простецкой куртке. А он кем был, вообще? Пролетарием? Студентом? Безработным? А тот, что сноровисто обогнал молчела, юркий мужичок лет тридцати с лишком, в аккуратном костюмчике, при галстуке и с «дипломатом» в руке? Какой-нибудь… этот… клерк? «Белый воротничок»? И каково ему работать на хозяина, выслуживаться перед боссом? Хотя у французов иное слово в ходу – патрон. Хрен редьки…

– Влезешь… ты у меня влезешь! – пыхтел Генка Марьянович, заталкивая на полку сумку, пухлую, как шар.

– Ты нам самолет не заломай! – хохотнул Валиев, жмуря чуть раскосые глаза, отчего те ужимались в щелки.

– Не боись…

Ручная кладь сопротивлялась недолго.

– Ну, что я говорил! – Геннадий рухнул в кресло с видом триумфатора.

По проходу, туманно улыбаясь, ловко прошагали трое молодых мужчин среднего роста и неприметной внешности, в одинаковых костюмах, серых в полоску.

Иннокентий чувствительно пихнул в бок Соколова, и зашептал, давясь хихиканьем:

– Те, наверно… о ком Цветков… многозначи-ительно… молчал!

– Наверно, – ворчливо отозвался Владимир…

…Буквально за день до отлета, когда все пять делегатов, взмыленные и взъерошенные, бегали по высоким кабинетам, утрясая формальности, капитан Цветков, несший и опасную, и трудную службу контрразведчика в ВМА, зазвал их к себе «на чай».

Что удивительно, чаепитие действительно состоялось, и заварка была на диво ароматной, в меру вяжущей и терпкой. Разумеется, «великолепная пятерка» явилась без опозданий, и в полном составе – звания обязывали.

«Контрик», в общем-то, человеком был не вредным, никогда не цеплялся зря. Он и контакты заводил легко и просто, располагая к себе людей. Никаких въедливых вопросов – что вы, как можно? Так только, поболтает с тобой о том, о сем, а ты потом крякаешь в изумлении – надо же, сам разговорился! Всё, что Роман Иванович хотел услышать, и даже больше, выболтал!

Возвращаешься к себе, и языком цокаешь уважительно – школа!

Цветков рассадил всех, чаем угостил, и сказал увесисто:

– Вы, товарищи, люди проверенные. Я тут не собираюсь тары-бары разводить про достоинство советского человека, или на предмет не поддаваться на провокации. Сами в курсах. Просто мне звонили из «Большого дома», просили с вами побеседовать… Честно говоря, я и сам не слишком осведомлен, что задумали на верхних этажах Комитета – это гостайна. Мне поручили сказать следующее: существуют подозрения, и весьма доказательные, что приглашение в Марокко напрямую связано с интересами ЦРУ. Ну и для чекистов ваша поездка может стать способом «провентилировать» эти самые интересы! Понимаете? Поэтому настоятельная к вам, ко всем просьба – внимательно запоминайте те вопросы, которые будут задаваться при общении с «коллегами»! И, вообще, стоит серьезно усилить бдительность. Скажу больше – под видом участников в состав делегации включат троих специалистов по силовому сопровождению. Так, на всякий случай…

– А мы такого спеца в своем коллективе воспитали! – ухмыльнулся Иннокентий, хлопая Соколова по плечу. – Он у нас службу начинал на острове Русском, под Владивостоком, на базе пловцов-диверсантов Тихоокеанского флота! Ну, и поднахватался… приемчиков разных… А что? Парни там все здоровые, врачевать некого, он и тренировался вместе со всеми!

Подполковник поморщился, и Цветков заметил его реакцию.

– Правда, что ли? – спросил он с любопытством. – Вы, Владимир Михайлович, служили в 42-м морском разведцентре спецназа?

– Ну… да, – неохотно, со сдержанным ворчанием, ответил Соколов, и кривовато усмехнулся: – «Отряд Холуай»… Распределили, как ВМА окончил.

– Хм… – прищурился Роман Иванович. – Что-то мне не верится, будто вы там со скуки в спортзал хаживали… Опыт мне подсказывает, что в частях постоянной боевой готовности травм хватало!

– Да не слушайте вы этого хохмача! – досадливо поморщившись, Владимир отпихнул хихикавшего Кешу. – У тамошних «здоровых парней» – круглогодичный учебный план по программе, максимально приближенной к БД! Так что… Было, кому первую медицинскую оказывать. Да и не в этом же дело. Я кто? Не терапевт, и даже не хирург. Я «мозгоправ»! А пловцов-диверсантов напрягали постоянно, всё время устраивали разные психофизиологические комиссии, накачивали по-всякому, вплоть до того, чтобы без раздумий исполнили «нулевой приказ». А вообще… – он мечтательно улыбнулся. – Нет, врать не буду, мне тогда раздолье было! Прогонял весь личный состав через массу тестов, да и свои тесты изобретал. А приёмчики… – подполковник небрежно покрутил кистью. – Я, если честно, в спортзал ходил, чтобы поближе к народу быть, а потом как-то втянулся. Только когда это было-то! – фыркнул он. – Чтобы приёмчики «выстрелили», да еще на автомате, их надо каждый божий день повторять! А я… Хорошо, если с утра эспандер помучаю…

– Ну, да… Ну, да… – задумчиво покивал Цветков, и вздрогнул, будто разбуженный. – Да вы пейте, пейте! Чаёк отменный, сам завариваю из пяти сортов, да с травками – рецепт только внуку передам, буде мальчик родится, хе-хе…

– Володь!

Соколов воротился из своих дум, ощутив тычок.

– А?

– Бэ! – рассмеялся Дугин. – Спишь, что ли? Ремень пристегни, взлетаем!

– А… Ну да… – забормотал подполковник, щелкая застежкой. – Хм… Сразу не сообразил!

Великое достоинство «Ил-62» – двигуны ревут в самом хвосте, салона шум достигает приглушенно, чуть ли не убаюкивая. Даже сейчас, когда гремит форсаж…

К горлу подкатило – оторвались. «Ил» набирает высоту… За иллюминатором тьма непроглядная… Московское зарево вплыло по косой, плавно вращаясь…

«Похоже на огромный догорающий костер, – подумал Соколов отстраненно, – когда палкой разворошишь угли…»

Покосившись на Кешу – Дугин сонно моргал – Владимир с легким сердцем наклонил спинку сиденья, сразу облегчая позу, и довольно смежил веки.

Тот же день, позже

Марокко, Рабат

До того, как лайнер сел в аэропорту Рабат-Сале, Соколов смутно представлял себе, куда он, собственно, направляется. Марокканские корсары… Апельсины из Марокко… Вот с чем у подполковника ассоциировалось королевство на краю Африки. А изо всех тамошних городов он помнил лишь Касабланку – уж больно романтичное название.

Однако Рабат его впечатлил. Стоило военным медикам сесть в такси – старый, заезженный «Мерседес» – как в окна назойливо полезла восточная экзотика.

Банк Аль-Магриб… Ворота Баб Эль-Кибир… Река Бу-Регрег…

Рабат вольно улегся на берегу Атлантики, между океаном и отрогами Атласских гор – и никакой Сахары вокруг, чего, по незнанию, боялся Владимир.

Грело душу и еще одно приятство… На том, памятном ему конгрессе в Париже советскую делегацию поселили в дешевой гостинице «Белмораль», выдав ключи от стандартных, то есть очень тесных номеров. А вот король Хассан расщедрился – делегатов везли в роскошный «пятизвездочный» отель «Империаль».

Поглядывая на мелькающие пальмы, на людей в странных распашных одеждах, Соколов, занявший переднее сиденье, посматривал и в зеркальце. От самого аэропорта за ними неотступно катил белый «Ситроен».

Порой автомобиль подъезжал ближе, и тогда за ветровым стеклом различался водитель – бородатый араб в зеркальных очках и с клетчатым платком-«арафаткой» на голове. Чаще всего «Ситроен» реял на заднем плане, держа дистанцию, но никогда не пропадал из виду, упорно следуя за такси. Или преследуя?

Владимир изогнул губы в кривоватой усмешке. Похоже, заклинания Цветкова подействовали-таки. Вон, как бдительность возросла! Как у пионера из «Юных друзей пограничника».

«Пионер – всем ребятам пример…» – протащилась дремотная мысль.

– Ты хоть выспался? – пихнул его в плечо Иннокентий.

– Относительно, – улыбнулся Соколов.

Дугин в своем репертуаре! Нет, чтобы спросить… То ткнет, то пихнет… Хорошо, хоть не локтем!

Разболтанный «Мерседес» вырулил на стоянку возле отеля, сплошь заставленной приземистыми, расплывшимися «Бентли», да солидными «Роллс-Ройсами», и вертлявый, давно не бритый таксист заболботал, протягивая руку загребущую.

Валиев, единственный из компании, кто говорил по-арабски, горячо заспорил с водилой, призывая Аллаха в свидетели, и после бурных прений все ж таки выторговал пару дирхамов.

– Молодец, Марат! – закряхтел Смирнов, выбираясь из такси и одновременно вытаскивая битком набитый чемоданчик. – Так их, леваков!

– А у меня такое впечатление, – заворчал Валиев, отдуваясь, – что он-таки нас надул. Гляньте, морда какая довольная!

Посмеиваясь, Соколов зашагал к стеклянным дверям отеля, откуда наплывала кондиционированная прохлада. Октябрь, а на улице под тридцать!

Уже входя в фойе, подполковник оглянулся. «Мерседес» умчался за новым бакшишем; друзья, пересмеиваясь и переговариваясь, шагали в ногу, отмахивая багажом, а подальности, в зыбкой тени пальм, скромно замер белый «Ситроен».

* * *

Проводив военных медиков глазами, водитель «Ситроена» снял очки и устало отер ладонью удивительно синие глаза. Вытащив из бардачка увесистую «уоки-токи», он заговорил на английском с явным выговором южных штатов:

– «Аладдин» вызывает «Дервиша». Прием…

Рация отозвалась почти сразу, ясно выдав сквозь шипенье помех:

– «Дервиш» на связи.

– Русские заселились.

– О`кей! Мы сейчас же сориентируем наших «друзей». Действуем по плану «А»!

Тот же день, чуть ранее

Ленинград, улица 8-я Красноармейская

«Химичка», чуя близость звонка, торопливо заполняла классный журнал, а Ира Клюева, вздыхая у доски, отчаянно барахталась, «плавая», вернее, «утопая» в теории химического строения.

– Ну-у… – затянула Елена Дмитриевна. – Я слушаю, Ирочка! Я внима-ательно слушаю…

Клюева, теребя фартучек, глядела на доску с несчастным видом приговоренной.

– Последовательную цепь хлорирования метана можно выразить… – забубнила она, отступив к стеклянному вытяжному шкафу. – Можно выразить схемой… – девушка неопределенно повела рукой, охватывая всю доску, исписанную структурными формулами. – Здесь, как видим… Э-э… Как мы видим… Происходит реакция последовательного замещения… э-э… замещения в метане атомов водорода атомами хлора…

Радостно залился звонок, и Клюева просветлела, словно Хома Брут, заслышавший третьих петухов. Сгинь, нечистая сила! Изыди, органическая химия!

– Ира, – твердым голосом сказала учительница, взглядывая на мнущуюся девушку, – вызову на следующем уроке! И не дай бог…

– Я всё выучу, Елена Дмитриевна! – пылко наобещала счастливая Клюева.

– Надеюсь! – дрогнула улыбкой «химичка», подхватывая журнал и стопку лабораторных работ. Гулко ступая по дощатому подиуму, она удалилась в подсобку, а десятый «а» радостно повалил вон, грохоча стульями и клацая замками портфелей по эмалированным раковинам.

– Тащ командир! – заорал Паштет, затягивая «змейку» папки. – А в клуб когда? Ирка уже плачет, до того соскучилась!

Он тут же вжал голову в плечи, заработав добродушный шлепок от Родиной, а я улыбнулся, торжественно провозглашая:

– Сегодня, товарищ комиссар! Собираемся после трех…

– А давайте в пять! – заныла Яся просительно. – А то у меня тренировка в полтретьего!

– И поесть же надо! – озаботился Пашка. – Я, когда голодный… У-у-у… Злой, как собака!

– Сама видела! – захихикала Тома, сияя зеленью глаз. – Идет Ирка на свидание, и косточку несет!

Девичье хихиканье переросло в веселый смех. В дверях меня обогнала Кузя. Прижалась, как бы нечаянно, не вписавшись в узость, и величаво удалилась по коридору, отворачиваясь и пряча довольную улыбку.

Глянув Наташе вслед, я отвел глаза от зовущего колыханья юбки, и сосредоточился на музейном стенде. Запахи краски давно выветрились, а стекло замуровало дух струганного дерева.

Двое растреп в пионерских галстуках сгибались, жадно рассматривая ржавый остов пулемета «Максим» и обтекаемые тельца мин, примявших бумажную «траву». А здорово получилось!

Юные Шишкины из восьмого класса талантливо выписали темный ельник, дорисовав косматые колючие лапы к приколоченным горбылям – очень естественно получилось. Задний план как будто вторгался в школьный коридор через третье измерение.

А вон, скрытые за медными сеточками, доносят озвучку войны маленькие динамики: глухо бухает далекая канонада, трещат пулеметные очереди…

Детские голоса легко заглушают суровый саундтрек, но вот, в кратком промежутке между дикими индейскими кличами, узнается вой пикирующего бомбардировщика, и октябренок, остриженный под полубокс, растерянно смолкает, озирается – и слышит басовый дуплет взорвавшихся авиабомб…

Первые дни стенд буквально облепляла мелкота, глазея восторженно и робко. Я гордился…

– Дюша!

Ко мне подбежала Мелкая, тревожно заглядываясь, перехватила мою улыбку – и воссияла.

– Дюш, скоро у Софи день рожденья! Она очень просила, чтобы я тебя позвала! Придешь?

– А как же! – расплылся я еще шире.

– Только она сказала, чтобы без подарков!

– Ну, ты же понимаешь… – притворно завздыхал я. – У меня так не получится!

– Понимаю! – выдохнула Тома, и залучилась еще пуще.

Тот же день, позже

Ленинград, проспект Газа

– Тут всё портит дурацкая примета! – поморщился я, осторожно свинчивая крышечку шестигранного солдатского пенальчика из черного бакелита. – Среди красноармейцев слух прошел, будто бы тот, кто заполнит бланк о себе, обязательно погибнет. Поэтому большая часть «смертных» медальонов пуста. Находились, конечно, люди поумнее, посильнее духом, не подверженные суевериям. Они знали, на что идут, и не хотели, чтобы их схоронили, как «неизвестных солдат». Да и их семьям помогли бы… Ну, этот пенал почти «новый», открывается легко, и он единственный такой. Остальные приходилось вскрывать по специальной методе… Совали медальон в тиски, надрезали ножовкой, сжимали – и тот распадался. Но, если бумаги налипали на стенки пенала, тогда… один держит лупу, а другой длинной, такой, иглой осторо-ожненько отделяет листочек… и пинце-етиком его…

– Потеешь, как в июле на солнце! – вырвалось у Пашки. Чернобурка глянула на него, и комиссар стушевался.

– А что там… внутри? – тихо спросила Лапкина.

– А внутри – свернутый трубочкой бланк и квитанция о сданном паспорте… За тридцать шесть лет вода разъела бумагу и почти стерла текст. Даже развернуть листок – проблема! Мы его тогда в кювету с природной водой – ни в коем случае не водопроводной, иначе хлорка «убьет» надписи! – и потихоньку раскручиваем. В худшем случае выдерживаем в десятипроцентном растворе глицерина, а уже затем ме-е-едленно расправляем, всё теми же иглами. Лепим на лист бумаги, чтобы высох, и закатываем в пленку…

Поисковики, окружившие длинный лабораторный стол, гордо переглядывались. Вероятно, именно сейчас, в клубе, они ощутили значимость своих весенних трудов.

«Раскопки по войне» – это вам не сбор макулатуры!

Я мельком оглядел стеллаж во всю стену, и до потолка. Думал, грубо выйдет, как на складе, но нет – отшлифовали, залакировали…

– Вот, тут сохранился листочек, исписанный красным карандашом. Мы разобрали едва треть букв, а потом… – я уложил серую книжку красноармейца под стекло, и включил ультрафиолетовую лампу. – В отраженном свете разобрали почти всё! А вот, если записывали обычным, графитным карандашом или черной тушью, лучше подойдут инфракрасные лучи…

– Конгениально! – послышался громкий голос, и Чернобурка радостно встрепенулась, оборачиваясь.

В дверях стоял чернявый и весьма подвижный мужчина, улыбавшийся с некоей задорной наглостью.

– Жора! – воскликнула завсектором. – Я думала, ты уже не заедешь!

– Светик, ну как же я тебя брошу! – заворковал чернявый. – Как оставлю на растерзание этому племени младому, незнакомому!

– Не-е… – серьезно протянул Резник. – Мы Светлану Витальевну не обидим!

Смех прорвался сквозь смущение и сдержанность, приводя к общему знаменателю своих и пришлых, хозяев клуба и гостей.

– Нет, кроме шуток! – поднял руки гость. – Вы тут заняты по-настоящему важным делом. Таким, что… Э-э… Забыл представиться! – он небрежно щелкнул каблуками и резко поклонился в щегольской манере белого офицерика: – Минцев, Георгий Викторович! Света много рассказывала о вас… Нет, правда! Кстати, я тут немного постоял, послушал… Опознали кого-нибудь?

– Ну, у нас тут не совсем опознание, – бегло улыбнулся я. – Но кое-что есть. На двоих красноармейцев. Одного точно «вычислили». Боец указал фамилию, имя и отчество, год рождения и звание, уроженство, военкомат призыва, данные о семье и группу крови, как тогда писали, «по Янскому». Вот… – в моей руке зашелестела распечатка: – «Терентий Елизарович Кастырин. Красноармеец. Родился в тысяча девятьсот восемнадцатом… РСФСР, Горьковская область, Тонкинский район, деревня Вахрамейки…» Мы уже связались с сыном Кастырина, Семеном Терентьевичем, и сообщили, где похоронен его отец…

Кто-то из девчонок тихонько всхлипнул, а Чернобурка сказала вполголоса:

– Может, и не ко времени… Я там тортик принесла.

– Как это тортик может быть не ко времени? – изумился Паштет, и лабораторию клуба снова заполнил смех, вытесняя скорбные тени.

Пятница, 6 октября. Утро

Москва, площадь Дзержинского

Евгений Питовранов, для своих – Е Пэ, если и выглядел офицером разведки, то в ипостаси Джеймса Бонда. Безупречный костюм от лондонских портных, безупречные манеры… Холодный и цепкий взгляд аналитика. Этакий прицельный прищур…

Но вот Андропов воспринимал Е Пэ с вялой небрежностью, как младшего по службе, которому не повезло. Хотя голова у Питовранова работала. Недаром же он вызвал именно его…

«Вот именно, – со скрытым мальчишеским бахвальством подумал Ю Вэ. – Я – его!»

– Располагайся, Женя! – усадив гостя за небольшой столик, председатель КГБ задернул коричневую штору, и пристроился сам. – Чай? Кофе?

– Дело! – хохотнул Евгений, расстегивая пиджак.

– Ну, что ж… – Юрий Владимирович осторожно откинулся на спинку кресла. – Хотел посоветоваться по одному вопросу, для зачина… Ты уже привык… м-м… к бытию «Сенатора»?

– Предиктора? – чуть заносчиво фыркнул Е Пэ. – Честно говоря, первое время обалдевал, а сейчас… Да, можно сказать, что привык.

– Ага… – Андропов погладил ладонью полированную столешницу. – Меня интересует… Знаешь, что? Как, на твой взгляд, отреагирует, и что будет предпринимать наш коллективный оппонент, узнав, что Кремль получил доступ к предиктору? При условии, что личность «Объекта-14» ими установлена?

Питовранов удивленно задрал брови.

– Хм… Ну… Можно попробовать… – указательным пальцем он поправил очки. – Общая схема реакции, как мне кажется, будет проста – установить, совместно с уполномоченными представителями СССР, такие формы работы с предиктором, чтобы обеспечить паритет «доступа к телу». Затем уже, независимо, в ходе свободного собеседования, подтвердить основное умение – предикцию… Ну, и установить надежную коммуникативную готовность. Цель – с высокой вероятностью – либо прямое, либо косвенное… скажем, через какие-либо совместные с СССР проекты… подключение «Сенатора» к западной системе экспертных групп. Явный демарш вызовет только попытка изоляции предиктора от западных правительств, особенно в критические моменты развития событий. М-м… Если попытаться сформулировать максимально коротко, то общим вектором оппонента станет в той или иной форме интернационализация феномена и включение его в систему коммуникации научного сообщества Запада.

Андропов морщил лоб, улавливая суть в громоздких формулировках, и поинтересовался, движением руки останавливая своего визави:

– А можно ли, вообще, превентивно засекретить в рамках самых предварительных двусторонних договоренностей сам факт существования и предикции, и предиктора? Ну, чтобы, к примеру, «не вводить в соблазн», поскольку при открытии информации круг желающих «только спросить», особенно на первых порах, расширится непомерно, а подавляющее большинство вопрошающих будут, на мой взгляд, малоадекватны.

Питовранов помолчал, соображая.

– Думаю, можно… – проговорил он с сомнением, и пожал плечами. – Но тогда и говорить о значимом влиянии на «стабилизацию невраждебности» посредством нашего «Коммуникационного центра-14», на мой взгляд, не придется.

– Еще один вопрос возник, – тонко улыбнулся Андропов. – Мы обсудили, что оппоненты стали бы делать, узнав о существовании предиктора в распоряжении властей СССР… А как бы они поступили в гипотетической ситуации, когда добрались бы до «Сенатора» раньше нас, а тот вдруг отказался менять стиль общения? То есть, он, как советский человек, намерен предоставлять СССР подавляющую часть информации, а оппонентам – по остаточному принципу? Какие тут возможны варианты?

Е Пэ пожал плечами.

– Ну-у… – завел он. – Вариантов тут два всего. Если «Объект-14» обнаружен и идентифицирован на территории оппонента… – смолкнув, Питовранов покачал головой. – Нет, это не наш случай. Следовательно, вариант один – обнаружение плюс идентификация «Объекта» на нашей территории, но не нами! Тут все однозначно – при наличии прямого указания президента – эксфильтрация, даже против явно выраженного желания «Объекта» – то есть похищение с территории СССР! Расклад прост – у «Сенатора» уже есть определенное желание сотрудничать с оппонентом, а, следовательно, предиктор должен иметь определенный мотив к такому сотрудничеству – письма-то писал? И этот факт они обязательно используют в дальнейшем, сразу после эксфильтрации, уже в ходе разработки «Объекта», чтобы получать от него важнейшую, причем достоверную информацию. Так сказать, «стерпится-слюбится». А толковые психологи у них есть – и для «мягкого» варианта, и для «ломки», если что.

– Хм… – задумался Ю Вэ. – Какая-то странная, на мой взгляд, дихотомия возникает… Очень вегетарианская для ситуации, когда «Сенатор» контролируется СССР, и мы же предлагаем этакий кондоминиум, и весьма агрессивная, с похищением против воли и ломкой, когда предиктор вне нашего контроля!

– Нет-нет! – помотал головой Питовранов. – Если подумать, контраст между вариантами не слишком разителен. Дело в различии положения служб СССР и США по отношению к «Объекту-14», как к ценнейшему источнику сведений о проблемах исключительной важности. То есть, поменяйся позиция «Сенатора» на противоположную, заяви он о себе, скажем, что является не «советским человеком», а «стопроцентным американцем», тут же поменяются и решения наших стран относительно предиктора. И разность, разность глобальных оппонентов! А она велика и наглядна! В США ключевые акторы настроены на победу в холодной войне с СССР и их влияние растет, а вот в СССР единственно спасительной – от всеобщей ядерной войны – идеей видится приведение США к сотрудничеству, и даже конвергенции противостоящих систем! – он развел руками, словно извиняя поведение сверхдержав. – Приходится, увы, констатировать, что в СССР для «Сенатора» проще процесс коммуникации, но скромнее эффект его воздействия на стратегическое руководство страны – притом, вероятно, существенно скромнее! В США же, при всех вышеупомянутых проблемах, для «Объекта-14» возможен более живой отклик на новые идеи, и он, за какой-то период времени, как мне кажется, вполне мог бы найти там союзников достаточно высокого уровня и авторитета. Именно потому, что система властных сообществ в США не монолит.

– М-да… – Андропов вздохнул, и легонько шлепнул ладонями по столику. – Спасибо, Женя… Буду думать!

Тот же день, раньше

Марокко, Рабат

После «дня приезда» все, наконец-то, нормально выспались. В самолете не уснуть, разве что подремлешь чуток, а ложиться досыпать в отеле… Да кто ж пойдет на такое?! За границей, в экзотическом царстве-государстве, когда скромные командировочные жгут карман?

Побродили, погуляли они изрядно, а сегодня открывается конгресс. Это само по себе интересно, так ведь и вечер свободный! А послезавтра – день отъезда… Когда ж тут спать?

Подполковник Соколов хмыкнул, подмигивая своему отражению в зеркале. Послушаем «коллег» – и в тутошний торговый центр! По мудрому совету Валиева, решили сперва накупить гостинцев, а уже, что останется, потратить на себя.

«Умно!», – мелькнуло у Владимира.

Собравшись, наведя блеск туфлям, он постучался в соседний номер.

– Кеша! Ты готов?

– Всегда готов! – послышался глухой отклик.

Запор щелкнул, и на пороге остановился Дугин – в джинсах и элегантном блейзере. Ни дать, ни взять, стареющий профессор Гарварда.

– Пошли, – хмыкнул Соколов, – красавец-мужчина…

– Мне – можно! – лихо отрезал Иннокентий. – Я холост, и вообще…

– Собрались уже? – выглянул Смирнов. – Сейчас я…

– Марат! – крикнул Дугин в приоткрытую дверь номера напротив. – Долго тебя ждать?

– Всё, всё, иду! Марьянович уже внизу должен быть…

Геннадий Эдуардович действительно обнаружился в фойе, где он вел высокоученую беседу с пожилым арабом, одетым в европейский костюм. Лишь врожденная смуглость, да четки, которые марокканец держал в опущенной руке, с костяным стуком перебирая бусины, указывали на местное происхождение.

– Ну, наконец-то! – экспрессивно всплеснул руками полковник. – А то мы тут заждались уже! Карета подана, господа! «Кадилляк», прошу заметить!

Посмеиваясь, араб с достоинством поклонился.

– Салям! – молвил он, прикладывая ладонь к сердцу, и повел рукою в широком жесте: прошу садиться!

Огромный черный лимузин пластался прямо у парадного подъезда. Соколов резво обошел необъятный передок с капотом бо́льшим, чем крышка рояля, и плюхнулся на переднее сиденье.

– «Кадиллак флитвуд брогем»! – с чувством выразился Дугин. – Я такие только на картинках видел. О, бар! А виски там есть?

Араб с четками, одетый, как лорд, виновато развел руками, и сел за руль. Мощный двигатель засопел, заурчал, и машина, нежно любимая престарелыми миллионерами за мягкость хода, тронулась.

Водитель не гнал. Выехав на широкий проспект, он выжимал, от силы, восемьдесят в час, а свернув в переулок, сбросил скорость.

И резко затормозил, вороватым движением отпирая дверцу.

Всё произошло настолько быстро, что Соколов просто не успел среагировать. Откуда-то набежали черные, сухие, крикливые, с головами, замотанными в повязки, и с «калашниковыми» наперевес.

Призраки острова Русский промахнули перед глазами, выключая эмоции, а пальцы, будто сами по себе, уже выхватили из нагрудного кармана карандаш. Еще не успела померкнуть мерзкая улыбочка на лице араба, как подполковник всадил остро заточенный «Кох-и-Нур» в его морщинистую шею, в гладко выбритую щеку, в выпученный черный зрачок… Заклекотав, водитель резво вывалился наружу, роняя в пыль черные шарики крови.

Соколов не видел этого, со всей своей неуклюжей прытью тискаясь на место за рулем. «Кадиллак» умело заблокировали, но спереди громоздился тупорылый грузовик с фургоном, обитым раскрашенной жестью, а сзади приткнулся белый «Ситроен». Возможно, тот самый, что увязался за ними вчера.

– Володь!

Подполковник лишь оскалился.

Мотор взвыл, покрышки шаркнули, и лимузин задком таранил легковушку, расчищая себе путь. Затрещали автоматы, просаживая шины. Тяжелая машина осела, швыряясь резиновыми ошметками. Голые диски завизжали, высекая из бетона метелочки искр. Соколов сдал задним ходом, «Кадиллак» пошел юзом, а длинные очереди задолбили по капоту. Под перекрестным огнем испустил пар радиатор, и тут же заглох мотор. Дернувшись, словно в агонии, лимузин встал колом.

– Ничего, Володь, ничего! – успел хрипло выкрикнуть Дугин, а чужие мускулистые руки, тыча воронеными стволами, уже рвали дверцы. Под резкие гортанные выкрики, нападавшие выхватывали из роскошного салона военных медиков, скручивали их, гнали к грузовику-фургону, и прикладами заталкивали внутрь.

Упав на пол, Владимир испачкал новенький костюм, и именно это воспалило в нем ярость, «отложенную на потом».

Сжимая кулаки, подполковник сидел на грязном полу, глядел в черные дула автоматов, и кусал губы от бессильного бешенства.

Один из охранников, дюжий парень в шароварах и майке, в странной повязке-тагельме, вскинул руку с «калашом» и глухо взревел:

– Сахара либре!

Грузовик, словно распропагандированный, заворчал и тронулся, набирая скорость. Соколов медленно выдохнул, расцепил кулаки и сжал зубы.

«Еще не вечер…»

Глава 17

Пятница, 13 октября. День

Марокко, окрестности Марракеша

Соколов по привычке толкнул дверь их узилища – толстую дверь, сколоченную из обтесанного, изъеденного временем бруса, и часто обитую крест-накрест полосами позеленевшей бронзы.

Глухо.

Ровно неделя минула со дня похищения, а до сих пор не ясно, кому вдруг занадобились пятеро военных медиков.

Их долго везли по тряской дороге, пока не миновали ворота старинного арабского замка-касбы, полуразрушенного и запущенного. Затолкали всю «великолепную пятерку» в сводчатый каземат, больно тыкая дулами… И потянулись, потащились часы и дни, переполненные страхом да тоскливой неопределенностью.

Каждое утро мрачный «вертухай» Брагим притаскивал мятый медный бидон – под два ведра чистой и удивительно холодной воды. К вечеру aqua vitae становилась теплой и невкусной, отдавая металлической кислинкой, и ее бережно расходовали на «водные процедуры». А на рассвете – нате! – пейте свежую.

Ровно в полдень другое «лицо берберской национальности», худое, но жилистое, заносило скудный харч. Брагим скучал в дверях, держа пленников под прицелом, а худой черпал из бачка и плюхал в подставленные миски просяной кускус. Как вишенка на торте, каждому узнику полагалась полная ложка острого соуса – хариссы.

А потом сиди и жди ужина, когда в твою кружку нальют крепкого зеленого чая с мятой…

…Толкнув нерушимую дверь, подполковник развернулся и дошагал до трех узких бойниц, цедивших свет в застенок.

«И решеток не надо…» – мелькнула вчерашняя мысль. Впрочем, ему и позавчера думалось об этом, и в самый первый день – мозг, лишенный информационной подпитки, гонял думы по кругу.

Уперев ладони в шершавые каменные стены, Владимир выглянул в пустыню – песчаные волны цвета куркумы уходили вдаль, растворяясь в мути горизонта. Одинокая пальма скрашивала безрадостный пейзаж, да редкие зеленые клочки кустов на сыпучем склоне ближней дюны.

– Физкульт-привет! – с натугой пошутил Иннокентий, сидя в позе йога на иссохшей шкуре. Ночью они спали на них, а днем высиживали тягучее время.

Первая ночевка стала настоящим испытанием – всё тело ощущало выпуклости каменной кладки сквозь тонкую вытертую кожу, то ли козью, то ли овечью. А с утра разобрались, как умягчить жесткие ложа. Спасибо пустыне – за годы через щели бойниц намело песка. Вот его-то и сгребли к одной из стен. Расстелили «постель» – и заснули, будто ночью на пляже, переваривая вязкую просяную кашу…

– Правильно, Владимир Михалыч, – проворчал Валиев, ерзая на своей подстилке, – сохраняй форму! А то сидим, да лежим…

– Да едим, – подхватил Смирнов с серьезным видом. – Толстеем…

– Да уж… – буркнул Марьянович. – Сюда бы нашего «Винни-Пуха» с кафедры экстремальной медицины… Мигом бы килограммчики сбросил!

– Хорошо сидим… – шутливо прокряхтел Дугин. – На диете!

Соколов тепло улыбнулся.

«Товарищи!»

Самим худо, а друзей подбодрить – первым делом…

Усевшись на свободную шкуру, подполковник прислонился спиной к бугристой каменной кладке. Или это кирпич такой? Бесформенный?

Стены касбы он разглядел мельком, когда их загоняли в эту башню. Она квадратная в плане, держит общую крепостную стену, а цвет у нее рыже-красный, кирпичный. Или это пыль веков?..

– Марат, как думаешь… – сказал он вполголоса. – Они действительно не понимают арабского? Мне кажется, притворяются…

– Да всё они понимают, – неприязненно проворчал Валиев. – Делают вид… Из принципа! Сахарцы же… Помнишь, как тот качок орал: «Сахара либре!»? Это ж девиз мятежников из «Полисарио»! А там сплошь берберы, и арабов они терпеть не могут!

– «Полисарио»? – заинтересовался Дугин. – Это, которые за свою САДР воюют?

– Они самые! – разгорячась, Валиев уселся по-турецки. – Главное, даже в ООН их поддержали, а марокканцы всё равно отжали Западную Сахару!

– Вот это мне как раз и непонятно, – Соколов оттолкнулся от стены, и сложил руки на коленках. – Ну, похищали бы тогда подданных короля Хасана! Мы-то здесь причем?

– Можно еще больше сузить вопрос, – криво усмехнулся Смирнов. – А почему в заложники взяли именно граждан СССР?

– Хороший вопрос! – хмыкнул Иннокентий. – Правильный!

Владимир насторожился, уловив еле слышное шарканье за дверью. Грюкнул засов, и на выщербленном пороге нарисовались двое – знакомый советским медикам «качок» в невыразимых шароварах и майке, серой от грязи, а с ним – европейской наружности незнакомец в новеньком камуфляжном комбинезоне со споротыми нашивками. Покрасневшую от солнца кожу на узком лице прикрывала ухоженная бородка и аккуратно подстриженные усы – истинная «жесткая верхняя губа» британского джентльмена. А глаза прятались под зеркальными очками.

Соколов прищурился, сравнивая европейца в комбезе с арабом, что сидел за рулем белого «Ситроена», но сличить не мог – за тем водилой он наблюдал издали, ловя вздрагивающее отражение в зеркальце.

– Здравствуйте, – сказал закамуфлированный гость на хорошем русском, и снял очки. Льдистый голубой взгляд очень не понравился Владимиру, уж больно холоден. Как у лощеного эсэсовца, лениво взмахивающего перчаткой: «Фойер!»

– Здорово, коли не шутишь, – сдержанно выговорил подполковник.

Скупо улыбнувшись, европеец повертел очки, держа их пальцами за дужку.

– Меня зовут Робер, – представился он, – Робер де Шаранс. Я представляю одну международную организацию, которая… Впрочем, это неважно. Просто мы случайно узнали о вашем бедственном положении, и вышли на руководство непризнанной Сахарской Арабской Демократической Республики… Мы действовали исключительно из понимания общности христианского милосердия… Звонили утром, а уже вечером того же дня получили согласие на встречу с вами. Мое начальство поручило это вашему покорному слуге… Бойцы «Полисарио», завязав мне глаза, привезли сюда и… – Робер развел руками. – И вот я здесь. Каковы условия вашего содержания? На что жалуетесь?

– Ну, что вы, – губы Соколова дрогнули в позыве сарказма, – какие могут быть жалобы? Нас тут кормят и поят, причем абсолютно бесплатно. Ночью мы спим, а днем любуемся пустынными пейзажами…

Де Шаранс замешкался, но все же нацепил улыбку, условно близкую к кротости.

– Вижу, чувство юмора вам не изменяет! Ну, что ж… Со своей стороны… Так сказать, от имени и по поручению, обещаю приложить все силы для вашего скорейшего освобождения.

Поклонившись, Де Шаранс развернулся и вышел. «Качок» отшагнул следом, и затворил дверь, лязгнув засовом.

– Организацию он представляет… – выцедил Смирнов.

– Я чуть не спросил: «ЦРУ»? – признался Соколов. – Зло такое взяло!

– Смолчал, – внушительно молвил Иннокентий, – и правильно сделал!

– Ну, да! – фыркнул Валиев. – А вдруг бы угадал?

* * *

Вечером, после «чаепития», Владимир ощутил отлив энергии и сил. Он уже даже не злился, поддаваясь унылости и тупому равнодушию заключенного. А тут, как всегда, мысли о доме накатили. Дюха-то ладно, он человечек крепкий, а Иринке каково?

Соколов еле заметно покачал головой.

Надо же… Сколько лет прожито, сколько зим, а не знал про себя, что дурак… И надо было изменить жене, чтобы понять, как же он любит ее – и как любим!

«Вот, всё это закончится, – мысли плавно перетекали в мечтанья, – и надо будет сразу позвонить Ирочке! Что всё нормально, все живы-здоровы…»

…Стемнело быстро, на тропический манер, и из бойниц в полумрак темницы уперлись алые закатные лучи. Притихли глухие неразборчивые голоса и грубый смех, обычно несшийся с зубчатых стен касбы. Правда, замолотил дизель-генератор, своим глухим монотонным тарахтеньем разрушая величавое безмолвие пустыни, но этот однозвучный шумок давно сделался фоном.

Тем неожиданней был шорох и скрип, ясно донесшийся из стрельчатого оконца. Соколов вздрогнул, и прислушался.

– Товарищи… – послышался сдавленный голос.

Владимир вскочил, бросаясь к бойнице.

– Кто здесь?

– Свои! – выдохнули снаружи. – Слушайте… Вот вам лопатка с тросиком, закрепите ее поперек этой… амбразуры! Хоть расслаблюсь…

Подполковник протащил саперную лопатку внутрь, а Дугин живо прижал ее, фиксируя.

– Готово!

– Во! – довольно хмыкнул нежданный визитёр. – А то «топчусь» на выступе в два пальца шириной… Фу-у…

– Вы из того самого… – быстро спросил Кеша. – Силового сопровождения?

– Ну, да! – смущенно крякнул невидимый скалолаз. – Нас заблокировали в отеле! Еле прорвались на улицу, Лёху – наповал… И… Ладно! – оборвал он сам себя. – Потом наговоримся! Держите подарочки!

Он протянул рукояткой вперед увесистый пистолет. Соколов машинально передал его за спину, а затем еще один.

– Всё! – прошелестело в бойницу. – Лопатку тоже оставьте, может пригодиться, а тросик верните, хе-хе… Только одно условие, товарищи: оружие использовать в самом крайнем случае! Оно у вас для подстраховки. Мы вас вытащим в ближайшие два-три дня!

– Как вас звать хоть? – сунулся Валиев к бойнице.

– Зовите меня Антоном!

Шорох одежды, шорох сильных пальцев, ищущих точку опоры… И всё стихло.

– Ур-ра-а… – шепотом затянул Иннокентий.

Суббота, 14 октября. Утро

Москва, Кремль

Брежнев любил на выходные отказаться от важных дел, и «просто пожить», желательно на даче. Пусть даже и холодает ночами, намекая на зимние морозы. Всё равно – листва зажелтела, а вышняя синева обрела ту насыщенную яркость, что придает небесам поздняя осень.

Вот только дела держали цепко. Разделаешься с одними, спустишь в исходящие, а уже новую порцию папок несут. Да всё важное, всё срочное…

И сегодня генсек призвал помочь тех, кто был на месте – Громыко и Устинова. Втроем веселее…

Выкурив сигаретку «Дуката», Генеральный привел себя в благодушное состояние. Тем более что вчера он с одного выстрела завалил хоро-ошего кабанчика. Да чего уж там… Кабана! Вепря!

Приятная память грела до сих пор.

– Ну, начнем… – проворчал Брежнев, распуская жавший галстук. – Андрей Андреич, что у нас с Кэмп-Дэвидом?

– В Вашингтоне и Тель-Авиве очень сильно удивились, – улыбнулся Громыко, – но подвинулись. Ведь мы поддерживаем Кэмп-Дэвидский процесс по одной-единственной причине – для нас это достойный выход из жесткой конфронтации с Израилем. Безусловно, переговоры в Кэмп-Дэвиде укрепят позиции президента Штатов, хотя далеко не всех в Вашингтоне устраивает Садат и лично Джимми Картер… К-хм… – он прочистил горло. – Спрашивается, есть ли у нас потенциал для улучшения отношений с израильтянами? Есть. И тут, как нередко бывает с Тель-Авивом, смешнее не придумать. С одной стороны, нет ничего легче: Израиль со своей стороны, в общем, хочет того же самого! Не без скандалов и поз, но настоящими препятствиями являются – если в принципе, – проблема выезда евреев и поставки палестинцам вооружений. Притом, прежде всего, речь о некоторых, «особо неудобных» видах вооружения, вроде переносного «Града», который может пустить снаряд хоть по таймеру, хоть по радиокоманде, до пуска оставаясь почти незаметным. Точность невелика, но если выбрана площадная цель типа населенного пункта, то проблем с попаданием практически нет. К таким же «раздражающим» видам вооружения относятся дальнобойные стотридцатимиллиметровые полевые артсистемы М-46. Их боевики ООП используют для регулярных «беспокоящих» обстрелов еврейских поселений, прямо через границы. Да, остаются вопросы и помимо этих, но они, в значительной мере, находятся «на арабской стороне поля». И, чтобы сыскать подходящие ответы, мы можем задействовать всё имеющееся у СССР влияние. И даже каналы для старта процесса у нас имеются! То есть, постаравшись, вполне реально выйти к компромиссу, но вот проблема – партия Бегина «Ликуд» только-только пришла к власти и расставаться с нею запросто не хочет. И пользуется весьма существенной поддержкой израильского общества, несмотря на болезненный для многих отход от так называемого «социалистического сионизма». А вся загвоздка в том, что, замиряясь с Египтом, «Ликуд» ведет Израиль к боевым действиям в Южном Ливане, точнее – в зоне, контролируемой отрядами палестинцев, – предлагая традиционный для Ближнего Востока способ решения проблем – удачную войну. Но вот беда, прежде всего для Израиля – после этой войны клубок запутается настолько, что мирный выход из этой затеи – если верить информации от «Объекта-14» – окажется крайне сложным и весьма долгим делом, а военный… Дмитрий Федорович, ваше мнение?

Устинов, внимательно слушавший Громыко, лишь сурово кивнул, блеснув очками.

– Военный выход, как мне кажется, будет невозможен вовсе, – убежденно пророкотал он. – По крайней мере, вне какого-нибудь глобального, военного же катаклизма!

– Та-ак… – затянул Брежнев, откидываясь на спинку. – Что предлагаете, Андрей Андреевич? О, заулыбался! Что, есть решение?

– Есть, – ухмыльнулся министр иностранных дел, – правда, парадоксальное для нас… Поддержать умеренный арабский режим Садата! И это вслед за фактической сдачей «Халька»! Нашим друзьям и врагам придется думать – тенденция это или ситуационный маневр? И если тенденция, то куда она ведет? Замечу, что это необычно для оппонентов в регионе, и позволяет нам сравнительно быстро и относительно дешево решить сразу несколько задач. Причем переносит поиск компромисса с серьезными оппонентами на их же поле, где у нас ранее не было потенциала влияния. То есть, фактически мы предлагаем компромисс за счет тех наших возможностей, которыми сами пользоваться уже не предполагаем! Итак, путь в Израиль лежит через Египет!

Понедельник, 16 октября. День

Ленинград, Измайловский проспект

Вроде, всё как всегда – та же комната, те же обои, тот же вид из окна, – а на душе поскребывает… Тревога налетает, темнит, как тень от облака, гонимого ветром – и зябко делается, и тускло.

Папа отзвонился из Марокко ровно десять дней назад. И тишина…

Мама старается не вздыхать тяжко, но тоскливое, гнетущее беспокойство всё равно пробивается в ней – больным, молящим взглядом или понурым смирением. Вот, как сейчас – режет батон, а нож гуляет всё медленнее, пока мамины пальцы вовсе не откладывают его, и нержавеющее лезвие жалобно звякает. А руки устало упираются в столешницу, и моя родная женщина замирает в печальной задумчивости.

Мама творит ужин рассеянно, автоматически, а мне и кусок в горло не лезет.

Я вяло пытаюсь отогнать плохие мысли, замещая их позитивом. Вон, третьего красноармейца «идентифицировали», как полюбил выражаться Пашка. И с Минцевым мы, кажется, подружились…

Во всяком случае, Георгий Викторович – человек занятный, с ним интересно, хотя он и таится, даже от меня. Не помнит, что ли, как мы с ним пересеклись в «Большом доме»? А что? Вполне возможно. Взглядом-то Минцев мазнул по мне, но засматривался на Чернобурку…

И с Минобороны всё как будто сладилось. Спасибо Канторовичу, удружил… Хотя Леонид Витальевич божится, что это Колмогоров «сосватал» военным юное дарование…

«И Великая Теорема Ферма доказана!» – радостно толкнулось внутри. Мелочи остались, проверки-перепроверки… Отшлифую работу до последней запятой, и отошлю Гельфанду. В ноябре уже, наверное…

Звонок просверлил мозг насквозь. Вскочив, я бросился в прихожую, и распахнул дверь.

Нет, не он.

За порогом стоял мужчина средних лет, невысокий и плотный, с крупными чертами округлого лица. Русые волосы, зачесанные назад, открывали блестящие залысинки, зато удачно маскировали седину, а мохнатые выгоревшие брови прятали внимательный взгляд. Нежданный гость носил обычнейший костюм, хоть и без галстука, но давняя армейская выправка узнавалась сразу.

У меня даже ноги затерпли, настолько ясно стало, откуда он явился. Мамина рука легла мне на плечо, и я уловил взволнованное дыхание.

– Соколовы здесь проживают? – заговорил визитёр, включая скромное обаяние комитетчика.

– Володя… – выдохнула мама, больно тиская мое плечо, и простонала: – Что с ним?!

– Всё хорошо, всё хорошо! – заторопился чекист, успокаивающе вытягивая руки. – Я к вам по долгу службы, и… М-м… Могу войти?

– Да-да, конечно… – прошелестела мама, отступая. Ее рука упала, ослабев.

– Меня зовут Роман Иванович, – покряхтывал гость, разуваясь, – я работаю в Военно-медицинской академии… Ну, как раньше говорили, «особистом»…

– Вот тапки, – сказала хозяйка безжизненным голосом.

– Благодарю…

Втроем мы прошествовали на кухню, и Роман Иванович, испросив позволения, уселся в сторонке, по-стариковски уперев руки в колени.

– Владимир Михайлович задерживается, – внушительно сказал он, – как и все его товарищи. Да, были определенные сложности, но сейчас ситуация под контролем, хотя и есть определенные… хм… нюансы. Именно поэтому я обязан предупредить вас… э-э…

– Ирина, – вытолкнула мама.

– Предупредить вас, Ирина, чтобы вы не волновались напрасно, и никуда не обращались – ни в милицию, ни… Никуда! Не потому даже, что это может как-то повредить Владимиру Михайловичу, а просто… Ну, так положено!

– А что, собственно, случилось, Роман Иванович? – я прямо глянул в глаза комитетчику, и тот не отвел их.

– Политика… – замямлил он, и приложил ладонь к груди. – Поверьте, мы принимаем все меры, чтобы наши люди вернулись домой! Понимаю прекрасно, что скажу глупость, но вы, все-таки, не переживайте! Подождите еще несколько дней, хорошо?

– Хорошо, – вымучила мама улыбку.

– Вот и ладушки, – заворковал особист, вставая. – Пойду! Мне еще к Смирновым надо успеть, к Валиевым…

Неловко поклонившись, он убрёл в прихожку.

– До свидания! – донеслось глуховато, и дверь тихонько клацнула, закрываясь.

Я сидел молча, чувствуя, как трясется нутряная жижица, зовомая душой. Мне-то мерещилось, что это за мной…

Вычислили! Раскрыли!

Вздохнув, мама встала, снимая фартук и роняя его на стул.

– Кушай, Дюша… – ее голос позванивал ослабленной струной, глухо и дрябло.

Запершись в ванной, она пустила воду, чтобы выплакать слезы, а меня не пугать, не расстраивать… Я же сидел, поникнув, чувствуя себя жалким и ничтожным.

Холодная свинцовая ненависть тяготила меня. Я ненавидел и себя, и свой План, и всю эту новую жизнь, дарованную мне Сущностью.

Зачем?! Зачем менять реальность, переводить историю на другой путь, если от этого страдают те, кого я больше всех люблю?

Что, «мой паровоз вперед летит»? Здорово! А ничего, что в его топке сгорают человечьи души? Сколько уже их на моей совести?

– Кончай истерить! – проскрипел я. – Думай, думай!

А что тут думать? В прежней моей жизни отец не ездил ни в какое Марокко! Стало быть, конгресс в Рабате вызван моими «микроскопическими воздействиями», моими благими намерениями. «Политика…» Вот тебе и политика…

Щелкнула защелка, и из ванной вышла мама. Умытая, она выглядела спокойной, лишь влажная краснота в глазах выдавала недавние слезы.

– Давай пить чай, сынуля, – ровным голосом сказала мама.

– Давай, – согласился я.

– Ставь тогда чайник, а я переоденусь хоть…

– Ага!

Запалив голубой венчик, я опустил зеленый эмалированный чайник на конфорку, и отошел к окну. Тихо на улице, малолюдно…

Шурша, пронеслась светло-оливковая «Волга» с шашечками. Наехала на желтые листья, усеявшие асфальт, как потерянный гербарий – те взметнулись, скручиваясь в слабый вихорёк, и опадая в который раз.

Осень…

Среда, 18 октября. День

Марокко, окрестности Марракеша

Брагим запаздывал, и это напрягало. В первый раз такой сбой, слом заведенного порядка! Уж второй час на стареньких «Командирских», а обед не несут…

Впрочем, Соколов распереживался вовсе не из-за кормежки. Как-то всё с самого утра не заладилось. Крики неслись со двора, взревывали моторы…

– Может, Антон затеял чего? – Дугин беспокойно сновал мимо бойниц, порою взглядывая на недвижную пустыню.

– Может… – обронил Владимир, прислушиваясь.

Разобрав торопливые шаги за дверью, он мгновенно сунул руку под сброшенный мятый пиджак, ухватывая «Беретту» за рубчатую рукоятку.

Грюкнул засов, но ничья нога не пихала дверь, напуская легкий сквозняк. Замерев, Соколов выжидал, считая до тридцати, после чего мягко поднялся, и потянул дверь на себя.

– Открыто! – выдохнул он.

Тут уж вскочили все.

– Ти-хо! – скомандовал Марьянович на правах старшего по званию. – Оружие с собой?

Владимир и Марат показали стволы, а Иннокентий подхватил лопатку, прикопанную в песке.

– За мной!

Соколов согласно кивнул. Какой смысл дожидаться событий, туманно обещанных Антоном, если путь на свободу открыт? Он облизал сухие губы, чуя, как колотится сердце.

«Марш вперед, труба зовет…»

Их каталажка занимала почти весь третий этаж башни, а за дверью скручивались каменные, исшарканные ступени винтовой лестницы.

Держа пистолет в опущенной руке, Владимир неслышно шагал вниз, к сводчатому проему, выводящему в тесный двор. Во дворе касбы было пусто и тихо. Пустота и тишина…

Ломко зашуршал битый кирпич, и Соколов вскинул оружие. По осыпи, подняв руки, спускался Антон в камуфляже, расписанном в цвета пустыни. За ним боком шагал еще один парень, в грязных джинсах и «гавайке», распираемой мускулистым торсом.

– Свои! – крикнул Антон. Заметив, как напряглись медики, он развел руки. – А тут пусто! Сахарцы плюнули, и уехали! Неожиданно очень, но – факт!

Мускулистый улыбнулся уголком рта, и протянул руку:

– Анатолий, можно – Толян. Мы сначала подумали, что всё – сейчас как зачистят, и… И ни одного выстрела! И никого!

– Кроме того белого, – негромко добавил Антон. – То ли француз он, то ли американец…

– Робер де Шаранс? – быстро спросил Иннокентий.

– Знаком? – вздернул голову Толян.

– Встречались, – усмехнулся Дугин. – Где он?

– Да тут, рядом… Сахарцы, похоже, пустили Робера в расход, но не учли, что у него бронежилет под курткой. Да всё равно, не жилец – обе ноги перебиты, ребра переломаны…

– Допросили? – хладнокровно поинтересовался Соколов.

– По-быстрому! И сразу за вами. Ну-у…

– Да ладно, Толь… – буркнул Антон. – Ведь, и правда, свои. Цэрэушник он. И захватили вас с подачи ЦРУ – это их акция. Бойцы из «Полисарио» – так, массовка!

– Похоже, американцы их надурили, – насмешливо фыркнул Анатолий.

– А зачем, вообще, было похищать?! – вскричал Валиев, срываясь в фальцет.

Смирнов мимоходом похлопал Марата по плечу. Бывает, мол…

«Неужто всё? – подумал Соколов, робко, недоверчиво привыкая к воле. – Даже не верится…»

Антон, перешагнув полуразрушенную стену, высотой по колено, выбрался в соседний двор. В тени драного навеса лежал «представитель международной организации», уже без дырявой куртки и бронежилета. Вся грудь – сплошной синяк. Под наскоро перевязанными ногами – бинты наматывались прямо на джинсы – расплывалась лужа крови.

Запрокинутое восковое лицо казалось мертвым, но живот в лиловых кровоподтеках трепетал в слабом дыхании. Тень от наклонившегося Соколова пала на Робера, и голубые слезящиеся глаза открылись.

– Больно… – просипел Де Шаранс. – Очень… Помогите…

– Поможем, – небрежно отмахнулся Владимир. – Сахарцы… Что вы с ними не поделили?

– Это не я… – шевельнул цэрэушник почерневшими губами. – Мы договорились… Передать три грузовика… четыре пикапа… Оружие… Патроны… Они всё получили. Наш резидент… Это он их обманул. Передал им ваши фотографии… кхе-кхе… и сказал, что вы – болгары. Русских бы они не трогали… Сахарцы с Алжиром дружат, значит, и с Советами… Кхе-кхе… А тут какой-то командир из «Полисарио» подъехал… утром сегодня… Разобрался. Все по машинам, а меня – в расход…

– А зачем, вообще, было нас захватывать? – с горечью повторил Марат.

– Этого я не знаю… – голубой взгляд сфокусировался. – Богом клянусь, не знаю… Помогите…

Робер де Шаранс вдохнул поглубже, и умер.

– Пойдемте отсюда, – сумрачно сказал Владимир, выпрямляясь.

– Поедемте, – поправил его Анатолий. – Мы машину припрятали во-он там, в вади – так местные сухое русло называют…

Соколов зажмурился от нахлынувших чувств.

Ах, как же здорово было ступать по плитам касбы, по слежавшемуся песку за зубчатыми стенами! Просто шагать, как всякий человек! Живой, здоровый, свободный.

«Позвоню! – заулыбался он своим мыслям. – Дойдем, доедем – и позвоню! Буду орать в трубку, как ненормальный! Привет, скажу, Иринка, это я! У меня всё хорошо… И скоро я буду дома!»

Примечания

1

В августе 1968 группа леворадикальных активистов йиппи (политическое крыло хиппи) выдвинула поросёнка по имени Пигасус Бессмертный (Pigasus the Immortal) кандидатом в президенты.

2

«С нами бог!», надпись на пряжках немецких солдатских ремней.

3

У немцев «смертники» были в виде железных жетонов из двух половинок, на каждой из которых был штамп с обозначением части и личным номером солдата. Похоронная команда разламывала «смертник» надвое, оставляя одну половину на теле убитого, а вторую забирая для отчёта.

4

Нагрудный знак Вермахта «За ближний бой», им награждались военнослужащие, непосредственно участвовавшие в рукопашных боях. Близость боя определялась тем фактом, видел ли солдат в ходе схватки «белки глаз противника».

5

Датский корпус СС численностью в шесть тысяч человек был сформирован 29 июня 1941 г для «борьбы с большевизмом». Формировался исключительно из добровольцев, в том числе из датских военнослужащих. Около пяти тысяч датских эсэсовцев погибло в окрестностях Демянска (для сравнения: при сопротивлении нападению Германии на Данию погибло шесть датских военнослужащих).

6

Знаком награждали рядовой и командный состав РККА Особого Краснознамённого Дальневосточного военного округа, отличившихся в 1929 году при защите КВЖД (Китайско-Восточной железной дороги) от китайских войск.

7

Нодья – таёжный долго- и слабо горящий, тлеющий костёр, сложенный из брёвен.

8

Иди ко мне (нем.)

9

Популярный в СССР датский художник-карикатурист. Одна из известных работ называется «Собаки и их хозяева».

10

Простой, но очень эффективный ежедневный комплекс из пяти несложных упражнений.

11

«Тадасана» – поза горы, начальная стойка в йоге.

12

иностранным делам. Оба родителя – иммигранты из Польши (фамилия по отцу – Марцишевский).

13

Мадлена Корбелова, позже стала известна как Мадлен Олбрайт.

14

«Карфаген должен быть разрушен» (лат.)

15

Английское торговое судно, на котором англичане, основавшие одно из первых британских поселений в Северной Америке, в 1620 году пересекли Атлантический океан.

16

Студенческие общества США, названия их обычно состоят из двух или трёх заглавных букв греческого алфавита, например, Фи Бета Каппа (ФБК).

17

Переговоры по ограничению стратегических вооружений.

18

Вымышленный город в США, где действовал Супермен. Название стало нарицательным, символизируя маленький, патриархальный, живущий своей жизнью американский городок.

19

Принятый в 1978 г. в США секретный план по дестабилизации Польской Народной Республики.

20

Комитет по разведке Сената США, в течение длительного времени его возглавлял ультраконсервативный сенатор Барри Голдуотер.

21

Исламовед, ученица знаменитого Бернарда Льюиса, тесно связанного с внешнеполитическим и разведывательным сообществом США и Британии

22

Джеймс Энглтон – руководитель контрразведки ЦРУ с 1954 по 1975 гг. Уволен после того, как была вскрыта незаконная широкомасштабная слежка ЦРУ за гражданами США. Считается, что его поиски внедрённых в ЦРУ советских агентов серьёзно нарушили работу ЦРУ. Многие полагали его крайнюю подозрительность следствием паранойи.

23

Весной 1983 г. сорок кораблей, в том числе три боевых группы с авианосцами в составе, участвовали в масштабных манёврах под кодовым названием FLEETEX 83-1 (крупнейшие со времён Второй мировой войны учения на севере Тихого океана). 4 апреля, выполняя отданный приказ, шесть самолётов А-7 вошли в воздушное пространство СССР на глубину от 2 до 30 километров и провели условное бомбометание по территории острова Зелёный (гряда Хабомаи), сделав несколько заходов для атаки по наземным целям.

24

Авиабаза Кадена – на острове Окинава, юг Японии. Мисава – авиабаза на севере Японии.

25

Grumman EA-6 Prowler (англ. – «Бродяга») – самолёт ВМС США, предназначенный для ведения радиоэлектронной борьбы и разведки. General Dynamics/Grumman EF-111A Raven (англ. – «Ворон») – сверхзвуковой самолёт для ведения радиоэлектронной борьбы и разведки на базе тяжёлого тактического бомбардировщика.

26

Предвратное фортификационное сооружение, предназначенное для дополнительной защиты входа в крепость.

27

Шах Ирана.

28

Просоветская партия в Иране.

29

Госсекретарь США при Картере.

30

Американский политолог, автор концепции «мягкая сила». В 1978 г. – помощник Бжезинского в СНБ по вопросам нераспространения ядерного оружия.

31

ОГАС – общегосударственная автоматизированная система сбора и обработки информации.

Content

Михаил Королюк, Валерий Большаков
Спасти СССР. Манифестация II

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания