Хао Цзинфан

Скитальцы

Hao Jingfang

VAGABONDS

© Н. Сосновская, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Часть первая. Звездный танец

Пролог

В некое время группа детей родилась на одной планете, а выросла на другой.

Та планета, где они родились, представляла собой твердыню с чрезвычайно строгими правилами, а та, где они выросли, окружила их садом, в котором царил невероятный беспорядок. Первая планета была устроена словно бы согласно точно выверенному, прекрасному чертежу, а на второй – царил дикий хаос. Два мира, один за другим, определили жизнь детей, у которых никто не спросил согласия, никто не обращал внимания на их чувства. Эти миры словно бы стали двумя звеньями в их судьбе, подхватили и унесли их холодной, непреодолимой волной.

То, что в твердыне было крепко-накрепко сбито, в саду рассыпалось на кусочки. То, что было забыто в пьяных гулянках, осталось запечатлено в чертежах. Те, кто жил только в башне, никогда не страдали утратой веры. Те же, кто жил только в поисках наслаждений, даже не представляли, к чему еще можно стремиться. Только те, кому было суждено пройти через оба мира, сумели пережить ту особую грозовую ночь, когда исчезли далекие миражи, а на пустошах расцвели мириады странных цветов.

Из-за того, что довелось пережить этим людям, они молча страдали, а на них со всех сторон сыпались нападки.

Кем были эти дети и как вышло, что им пришлось пережить и ту и другую жизнь, – это вопросы, на которые ответить целиком и полностью поможет только изучение двух столетий сложнейшей истории. Даже сами дети не смогли бы дать четкого и ясного объяснения. Пожалуй, они были самыми младшими в тысячелетней истории изгнанников. Они еще и понять не успели, что такое судьба, а уже были брошены в жерло ее воронки. Они еще не ведали о существовании иных миров, а другой мир уже унес их прочь. Их ссылка началась дома, и у них не было права голоса в том, куда двинется история.

Наш рассказ начинается с того момента, когда эти дети возвращались домой. Их телесное странствие приближалось к концу, а душевная ссылка только должна была начаться.

Это повествование о крахе последней утопии.

Корабль

Звездолет вот-вот должен был пойти на снижение. Настало время погасить огни.

Корабль покачивался в пространстве, словно капля воды, медленно вплывающая в порт, имеющий форму арки. Звездолет был очень старый, его блеск был тусклым, как у бляхи, которая отполирована временем до такого состояния, что острые углы и края стерлись. На фоне черноты космоса корабль казался крошечным, а вакуум еще сильнее подчеркивал его одиночество. Корабль, солнце и Марс выстроились в одну линию – с солнцем в дальнем конце, Марсом вблизи, и кораблем посередине. Его курс был прямым, как лезвие меча, а края этого лезвия были неразличимы.

Окруженная мраком серебристая капля воды приближалась к берегу – такая одинокая.

Это был звездолет под названием «Марземля» – единственное связующее звено между Землей и Марсом.

Корабль не знал о том, что за сто лет до его рождения этот порт буквально кишел космическими судами, сновавшими туда и сюда, будто баржи по полноводной реке. Шла вторая половина двадцать первого века, когда человечество наконец пробило тройной барьер гравитации, атмосферы и психологии, и, обуреваемые волнением и радостью, люди отправили всевозможные грузы на далекую Красную планету своей мечты. От околоземной орбиты до поверхности Марса кипела конкуренция: мужчины и женщины, служившие разным правительствам, одетые в разную форму и говорившие на разных языках, выполняли всевозможные задания, предназначенные для осуществления различных планов развития Марса. Космический транспорт в те времена был неуклюжим. Звездолеты походили на металлических слонов, покрытых толстой серо-зеленой стальной шкурой и шагающих через космический пролив медленно и равномерно. Затем эти «слоны» с громким топотом ступали на пыльную поверхность Марса и, словно бы широко зевая, открывали люки грузовых отсеков и извергали из своих недр тяжеленные машины, ящики с продовольствием и людей, чей разум был полон исследовательской страсти.

Корабль также не ведал и о том, что за семьдесят лет до его рождения государственный космический транспорт постепенно сменили частные коммерческие суда. На протяжении тридцати лет на марсианских базах кипела работа, и чувствительные «усики» торговцев, словно волшебные гороховые стебельки, дюйм за дюймом поднимались всё выше и выше в небо, и по ним наверх взбирались «Джеки» со счетами на загрузку и кредитными линиями. Они были готовы разрабатывать эту чудесную планету, где бушевали песчаные бури. Поначалу бизнес сосредоточился на полезных ископаемых. Альянс между крупным бизнесом и высокими властными структурами соединил две планеты сетью, сплетенной из аренды земельных участков, лицензий на поиск ископаемых, прав на выпуск космической продукции – и всё это было приукрашено возвышенными поэтическими строками. Со временем внимание сместилось к познанию как таковому, и всё пошло той же дорогой, какой в свое время развивалась экономика на Земле – правда, то, на что прежде уходило два столетия, теперь укладывалось в двадцать лет. В бизнес-сделках преобладали нематериальные активы, а те, кто любил деньги, срывал научные мозги, как спелые плоды, и в конце концов между марсианскими базами возникли виртуальные заборы. В те времена на борту кораблей, бороздивших темные просторы космоса, имелись вращающиеся рестораны, где проводились вечеринки с коктейлями и переговоры насчет контрактов – это были попытки следовать земным стандартам.

Корабль не знал и о том, что за сорок лет до его рождения на том маршруте, по которому он сейчас следовал, появились боевые корабли. Некогда разразилась война за независимость Марса – а причин для этого накопилось немало, – и первопроходцы и инженеры с разных марсианских баз объединились, чтобы противостоять своему начальству, остававшемуся на Земле. Они пытались противостоять власти денег и политике с помощью астронавтики и развивающихся технологий. Боевые корабли соединились в плотный строй, похожий на частокол Фемистокла[1], чтобы отразить атаку интервентов. Эта сила была могучей, как цунами, но она отпрянула так же быстро, как отступает эта огромная волна. Затем в атаку пошли ловкие и быстрые истребители. Ярость отмщения гнала их через пространство между двумя планетами. Дикие и в то же время бесстрастные, они сбросили бомбы, и в пыли безмолвно расцвели кровавые цветы.

Ни о чем подобном корабль не знал, потому что ко времени его рождения уже десять лет как действовало прекращение огня. Ночное небо снова стало тихим. Некогда оживленный деловой маршрут опустел. Корабль родился во всепоглощающем мраке. Собранный из металлических фрагментов, парящих в космосе, он поплыл по звездному морю в одиночестве и стал странствовать туда и сюда между двумя планетами по древнему торговому пути, познавшему и расцвет коммерции, и опустошение, принесенное войной.

Корабль бесшумно пересекал пустоту космоса – одинокая серебристая капля, преодолевающая расстояния, странствующая по вакууму, преодолевающая невидимые преграды и намеренно забытую историю.

Со времени рождения корабля миновало десять лет. Его потрепанную обшивку украшали давние шрамы.

* * *

Внутри корабль представлял собой лабиринт. Кроме капитана, никто не знал, как в точности он устроен.

Корабль был огромен. Трапы связывали между собой множество палуб, рассеченных извилистыми переходами и каютами, напоминавшими улей. Большие грузовые отсеки, разбросанные по кораблю, походили на развалины дворцов. Их громадные интерьеры были завалены штабелями вещей и оборудования. Пыльные углы стыдливо признавались в том, что тут давно никто не бывал. Узкие переходы связывали эти «дворцы» со спальнями и столовыми. Вся эта замысловатая структура была похожа на сюжет невероятно запутанного романа.

Пассажиры передвигались вдоль внутренней стороны цилиндрической обшивки. Обшивка вращалась, а пассажиров удерживала центробежная сила. Широкая центральная ось представляла собой пустоту неба. На корабле было полным-полно устаревших декоративных элементов – колонн с барельефной резьбой, плиточных полов, старомодных зеркал, висевших на стенах, потолков, украшенных лепниной. Всем этим корабль выказывал уважение ко времени, когда человечество еще не отделилось само от себя.

В этом полете корабль нес на борту три отдельные группы пассажиров: первую составляли пятьдесят человек – делегация с Земли, вторую – пятьдесят делегатов с Марса, а третью – двадцать школьников с Марса, пять лет обучавшихся на Земле.

Две официальные делегации занимались проведением всемирных ярмарок на двух планетах. После успешного завершения всемирной марсианской ярмарки на Земле вскоре должна была открыться первая в истории Земная ярмарка на Марсе. Обе делегации везли всевозможные интересные товары, чтобы показать землянам чудеса Марса, и наоборот, дабы каждая сторона помнила о существовании другой. Именно так они собирались заново познакомиться после долгого периода обоюдной изоляции.

* * *

Война завершилась сорок лет назад, и этот корабль служил единственным средством связи между Землей и Марсом на протяжении тридцати лет.

Он был свидетелем многократных раундов переговоров, заключенных сделок, грохота от ударов кулаками по столу, треска сломанных стульев, стука захлопнутых дверей. Но в другое время корабль чаще всего бездействовал. В громадных грузовых отсеках не было никаких грузов, в каютах – пассажиров, в столовых не подавали еду и не играла музыка, а пилотам нечего было делать.

Пилотов было двое: капитан и помощник, по совместительству – жена капитана. Оба они были пожилыми людьми, седыми, со множеством морщин на лице. Они проработали на корабле тридцать лет и состарились в его лабиринте. Корабль был их домом, их жизнью, их миром.

Хорошенькая девушка стояла рядом с капитанским отсеком.

– Значит, вы никогда не спускались на поверхность планет? – спросила она.

– В первое время спускались, несколько раз, – с улыбкой ответила помощница капитана. Ее голову обрамляли серебристые локоны, а в уголках рта улыбка нарисовала две морщинки в форме полумесяцев. Осанка у нее была изящная, как у дерева зимой. – А потом мы состарились и перестали это делать.

– Почему?

– Частая смена гравитации может пагубно сказаться на костной системе у пожилых людей.

– Но почему же вы не уволились?

– Гарсиа этого не хочет. Он хотел бы умереть на этом корабле.

– А много ли всего людей на корабле?

– Когда есть задание, в команде примерно два десятка человек. А большую часть времени здесь только мы вдвоем.

– А задания часто бывают?

– Это немного непредсказуемо. Порой срок между полетами составляет всего четыре месяца, но бывает, что и больше года.

– Тогда вам одиноко?

– Вовсе нет. Мы к этому привыкли.

Девушка немного помолчала. Ее длинные ресницы опустились, но тут же снова взлетели вверх.

– Мой дедушка часто говорит о вас. Он по вам скучает.

– Мы тоже часто его вспоминаем. На письменном столе у Гарсиа на фотографии все четверо, и он каждый день на нее смотрит. Когда вернешься домой, передай ему привет от нас.

Девушка улыбнулась – тепло, но с ноткой печали.

– Я еще вернусь и снова навещу вас, бабуля Элли, – сказала она.

Ее улыбка была теплой, потому что она любила эту старушку. А печалилась она потому, что знала, что вряд ли вернется – а если вернется, то не скоро.

– Жду встречи, – с улыбкой проговорила помощница капитана, протянула руку и бережно убрала пряди волос с плеч девушки. – Ты такая же красавица, как твоя мать.

* * *

Капитанский отсек располагался на носу корабля, рядом с кокпитом и спортзалом, где царила невесомость. Дверь, ведущая к кластеру кают, находилась на пересечении двух коридоров, и мимо нее было легко пройти, не заметив. Над дверью была закреплена голубая шарообразная лампа, она освещала пожилую женщину и девушку мягким светом, похожим на сияние луны. Лампа была в точности такой же, какие вешают перед входом в дом на Марсе, и всякий раз, когда мимо проходил марсианин, этот свет напоминал ему о родине. Сама дверь была сделана из матового стекла, по обе стороны от нее расходились в стороны белые стены. От других дверей на корабле эту отличала только небольшая декоративная фигурка – нечто наподобие дверного молотка. Фигурка представляла собой маленький звездолет с приподнятым носом. С хвостовых крыльев свисала цепочка с колокольчиками. Ниже красовалась надпись красивым почерком: «Элли, Гарсиа и “Марземля”».

Эта дверь обычно бывала закрыта. Два безлюдных коридора тянулись вдаль, а где они заканчиваются, видно не было.

Капитан Гарсиа всю жизнь был другом деда девушки, которого звали Ганс. В юности оба служили пилотами в одной эскадре, сражались и летали борт о борт дольше десяти лет. После войны оба они стали столпами новорожденной Марсианской Республики. Но Ганс остался на планете, а Гарсиа продолжал полеты.

Долгое время после окончания войны марсианам довелось терпеть невероятные трудности. Скудная почва, разреженный воздух, постоянная нехватка воды, опасный уровень радиации – каждое из этих обстоятельств могло бы стать фатальным, и все они представляли собой преграды на пути элементарного выживания. До войны вся жизнь на Марсе зависела от поставок с Земли, и большую часть продовольствия приходилось ввозить. Марс походил на еще не рожденное дитя, все еще привязанное к материнской планете пуповиной. Независимость напоминала боли при родах, а ребенку после перерезания пуповины нужно было научиться дышать и питаться самостоятельно. Существовали вещи, которые получить можно было только с Земли, – нечто такое, что даже самые блестящие умы не могли создать из ничего. Животные, полезные микробы, макромолекулы, получаемые из нефти. Без всего этого жизнь могла едва теплиться, а уж о процветании не было и речи.

Вот тогда-то Гарсиа и решил взойти на борт «Марземли».

Шел десятый год после окончания войны, и большинство марсиан всё еще противились тому, что нужно просить помощи у Земли. Но Гарсиа настаивал на своем. Он первым предпринял попытку со стороны Марса наладить дипломатические отношения, он упрямо в одиночку вел борьбу на границе Земли. Он более ясно, чем кто-либо другой, понимал, какие настроения преобладают на Земле: стыд от поражения, перетекающий в радость лицезрения страданий мятежников и в жажду мести. Но Гарсиа отказывался отступать. Отступить – это означало бы смириться с тем, что его новорожденная родина навсегда застрянет на нынешней стадии развития.

Вот как вышло, что вторая половина жизни Гарсиа стала связана с кораблем. Он жил на корабле и посылал на Землю одно послание за другим. Он умолял, настаивал, угрожал, соблазнял. Он предлагал разработанные на Марсе технологии в обмен на жизненно необходимые товары. За тридцать лет он сам и слово «капитан» стали синонимами. Его имя и должность стали неразделимы, как плоть и кровь.

«Элли, Гарсиа и “Марземля”».

Попрощавшись, девушка отвернулась и была готова уйти, но Элли окликнула ее.

– О, я чуть не забыла. Гарсиа хотел, чтобы ты кое-что передала своему деду.

Девушка обернулась и стала ждать.

– «Порой борьба за сокровище важнее самого сокровища».

Девушка задумалась над загадочной фразой. Она разжала губы, словно хотела задать вопрос, но промолчала. Она догадалась, что послание капитана имеет отношение к дипломатии, но ей вряд ли удалось бы понять значение слов, имеющих отношение к чрезвычайно тонким политическим делам. Дав понять Элли, что послание передаст, девушка кивнула и ушла. Она держала ноги ровно, чуточку разводя в стороны ступни, и скользила плавно и изящно, словно журавль или стрекоза, парящая над прудом, или ветерок, не поднимающий пыли.

Дождавшись мгновения, когда девушка исчезнет вдали, Элли вошла в свой отсек и закрыла за собой дверь. Звон колокольчиков какое-то время звучал в пустых коридорах.

Элли обвела взглядом темную каюту и вздохнула. Гарсиа уже спал. С каждым днем он становился всё более хрупким, а сегодня так жутко устал от недавних переговоров, что сразу после их окончания лег спать. Элли не знала, сколько еще дней ее муж выдержит на своем посту. Не знала она и того, как долго проживет сама. Но она помнила о том, что давным-давно, когда они вдвоем взошли на борот этого корабля, она предвидела этот день. Они оба были готовы к тому, чтобы состариться и умереть здесь. Но пока они дышат, они будут пересекать пространство между Землей и Марсом.

Девушку, с которой только что простилась Элли, звали Люинь. Она была танцовщицей, одной из молодых людей из группы «Меркурий».

* * *

Название звездолета «Марземля» было сложено из названий двух портов приписки корабля и говорило о его миссии. Это имя символизировало желание общаться и дух компромисса, но при всем том это был классический пример прагматизма в действии, без поисков благозвучия.

С технической точки зрения корабль не был сложным. И его устройство, и двигатели были основаны на традиционных разработках довоенной эры. Солнечные панели вырабатывали электричество, вращающаяся обшивка создавала симуляцию гравитации. Конструкция была крепкая, надежная, но при этом неуклюжая и медлительная. И Земле, и Марсу пришлось пережить технические прорывы, связанные с военными нуждами, и теперь они не могли производить более совершенные корабли, соответствующие межпланетным стандартам. Небольшая скорость «Марземли» между тем всё же была лучше, чем стремительность, а неповоротливость лучше маневренности. В холодном вакууме, всё еще наполненном подозрительностью и страхами, корабль походил на гигантского кита, медленно прокладывающего свой курс. Лучше, чем кто-либо другой, корабль понимал, что для стариков труднее всего преодолевать не физическое расстояние. Порой самый старинный путь был самым подходящим.

Изнутри цилиндрический корпус был радиально поделен на четыре главных отсека. Они были соединены между собой, но переходы были проложены настолько сложно и отсеки так далеко отстояли один от другого, что мало кто когда-либо посещал другие отсеки, кроме своего. Один отсек занимала команда, в других разместились, соответственно, делегация Земли, делегация Марса и группа «Меркурий». Несмотря на то что все они путешествовали вместе почти сто дней, группы навещали одна другую крайне редко. Правда, часто проводились вечеринки, в которых участвовали все, но разговоры всегда были натянутыми и формальными.

Внутри каждой из трех делегаций царило совсем другое настроение. Марсианские делегаты завершили свою миссию, они летели домой и могли себе позволить расслабиться и радоваться. Им больше не нужно было соблюдать дресс-код, говорили они чаще всего о детях, вкусной еде, о своих странных и диковинных впечатлениях о Земле, о кризисах среднего возраста и о всяком тому подобном. Они каждый день собирались в столовой своего отсека. Там готовили привычные для марсиан блюда, звучали шутки и смех.

Что касается группы «Меркурий», то было такое впечатление, что у них происходит затянувшийся на несколько месяцев выпускной бал. Двадцать школьников увезли с Марса, когда им было по тринадцать лет, и за последние пять лет они сроднились и стали ближе кровных братьев и сестер. На Земле они были разбросаны по самым разным уголкам планеты, поэтому этот полет давал им редкую возможность воссоединения. Они радовались своей юности и праздновали ее – выпивали, шутили, флиртовали, пели, играли в мяч в сферическом спортзале на носу корабля, где царила невесомость.

Делегация с Земли выглядела иначе. В ее составе были люди из разных стран, они плохо знали друг друга. Помимо деловых ужинов, они разговаривали друг с другом только в барах, и то – с осторожностью. В каком-то смысле эти делегаты были слишком сильно похожи друг на друга. Выдающиеся политики, знаменитые ученые, олигархи, медиазвезды – все они привыкли находиться в центре внимания и потому не умели сближаться с кем бы то ни было. Одевались они просто, но со вкусом, подчеркивающим роскошь. Разговаривали тепло и непроизвольно, но редко в беседах раскрывали что-то личное. Они старались держаться скромно, но при этом старались, чтобы их усилия были замечены.

В небольшом баре землянского отсека делегаты часто собирались небольшими компаниями по два-три человека и перешептывались. Этот бар был обустроен по-земному: неяркие лампы, высокие табуреты вокруг небольших столиков. В стаканах позвякивали льдинки, лучи света пронзали янтарный виски.

– Что вы думаете о напряженности между Антоновым и Вангом?

– Серьезно? Я ничего такого не замечал.

– А вы понаблюдайте. Вам просто обязательно нужно за ними понаблюдать.

Разговор происходил между лысеющим мужчиной среднего возраста и молодым шатеном. Первый вопрос был задан мужчиной постарше. Он очаровательно улыбался. Его подбородок отливал синевой после недавнего бритья, серые глаза сверкали, будто летнее море. Молодой человек был немногословен, на вопросы чаще отвечал улыбкой. Волнистые каштановые пряди ниспадали на лоб, темные глаза были глубоко посажены. При тусклом освещении бара по выражению его лица трудно было что-либо понять. Мужчину средних лет звали Томас Теон, он был генеральным директором медиагруппы Thales и наследником этой империи. Молодого человека звали Эко Лю, он был кинорежиссером, одним из деятелей искусств, представляемых медиагруппой Thales. Эко Лю предстояло снять документальный фильм о визите делегации на Марс.

Антонов и Ванг были делегатами от России и Китая. Из-за продолжительного пограничного конфликта между двумя странами они относились друг к другу холодно. Делегаты с Земли были родом из стран, между которыми существовала обоюдная неприязнь, и хотя на людях все старались вести себя вежливо, в глубине отношения скрывали немало подводных камней.

Теон между тем был человеком без национальности. У него имелись паспорта четырех государств, проживал он по очереди в пяти, обожал кухню шести стран, а в семи сражался с «болезнью часового пояса». Когда вспыхивали межнациональные распри, он предпочитал наблюдать за ними со стороны, вооружившись ведерком с попкорном. Его отношение к подобным вещам было типичным для элиты второй половины двадцать первого века: к национальным государствам предпочитали не относиться всерьез, а над историческими проблемами, оставшимися нерешенными к моменту наступления эры глобализации, скорее подсмеивались, нежели признавали их и понимали.

– Могу я предложить тему для твоего документального фильма? – спросил Теон, не переставая обаятельно улыбаться.

– Пожалуйста.

– Девушка.

– Девушка?

– Девушка из группы «Меркурий». Ее зовут Люинь.

– Люинь… Это которая, напомни?

– Брюнетка с самыми длинными волосами. Кожа светлая. Танцовщица.

– Кажется, я понимаю, кого ты имеешь в виду. Но почему она?

– Когда она вернется на Марс, ей дадут сольную партию. Наверняка это будет прекрасно. Рынок уцепится за такой сюжет.

– Расскажи мне больше о ней.

– Больше? Ты о чем?

– Об истинной причине, почему ты хочешь, чтобы я ее снимал.

– У тебя просто паранойя, – рассмеялся Теон. – Ну ладно. Могу сказать тебе, что ее дед – Ганс Слоун, нынешний консул Марса. Она единственная внучка великого диктатора. Я сам об этом только что узнал.

– Означает ли это, что сначала мне нужно получить разрешение консула?

– Нет. Никому не рассказывай о своих планах. Будет меньше неприятностей.

– Думаешь, это может вызвать неприятности дома?

– Об этом побеспокоимся, когда возвратимся.

Эко промолчал. Он и вида не подал, что принял предложение, но не показал, что не принял его. Теон не стал просить его объясниться. В тех случаях, когда не было обоюдного согласия, лучше всего было промолчать. Эко не был связан никакими обещаниями, а Теона никто не смог бы обвинить в том, что он кому-то что-то навязывает. Эко слегка покачал льдинки в стакане. Теон продолжал дружелюбно наблюдать за ним.

Ветеран киноиндустрии, продюсировавший столько фильмов, что не смог бы сам их сосчитать, Теон очень хорошо знал, как определить, что именно нужно той или иной аудитории. Он умел оборачивать противоречия в выгоду для себя, но при этом ухитрялся избегать ответственности. Эко был еще слишком молод и не успел освободиться от идеалистического духа академии. Он был задумчивым молодым человеком, не любившим следовать модным тенденциям. Но Теон верил в могущество времени. Он повидал слишком много молодых деятелей искусства, каждый из которых считал себя чересчур творческим человеком для того, чтобы следовать простым формулам. Повидал он и художников, убежденных в том, что ценностью обладает только та продукция, которая продается. Рынок был безжалостен к молодежной гордыне.

В баре звучал нью-джаз. Певучая мелодия служила хорошим прикрытием для приватных разговоров и шепота про разные секреты за отдельными столиками. Здесь было тепло. Мужчины распускали узлы на галстуках, расстегивали верхние пуговицы на рубашках. Бармена не было, поэтому все сами смешивали себе напитки, доставая бутылки из стеклянного стеллажа, тянувшегося вдоль стены. Над каждым столиком с потолка свисали стеклянные абажуры, и свет озарял казавшиеся дружелюбными лица, под масками которых прятались мятущиеся мысли. Порой тут и там звучали взрывы смеха. Большие шишки вели последние переговоры перед посадкой на Марсе.

Хотя у всех посланцев с Земли имелась собственная цель, чаще всего их влекло к достижениям техники. Технология равнялась богатству. На протяжении всего двадцать второго века технология и ноу-хау формировали основу каждого компонента общества по всему земному шару, они стали новой валютой финансовой системы. Международная экономика зависела от технологии точно так же, как когда-то национальная экономика зависела от золотого стандарта. Управление техническими ноу-хау стало единственным способом удержать непростое равновесие во всё более сложном и хрупком мире.

Коммерческая составляющая знаний, таким образом, играла самую определяющую роль. Именно жажда обретения новых технологий разбила барьеры, созданные памятью о войне, и проложила новый «Шелковый путь», дотянувшийся до Марса. Земляне понимали, что Марс – что-то вроде фермы, где самым важным урожаем являются опытные инженеры. Знания позволили Марсу обрести независимость, и за знания же на Красной планете можно было получить доход.

Музыка продолжала звучать, свет горел, люди улыбались, кивали, оборачивались. Велись всё более сложные подсчеты.

В полумраке бара никто не обращал внимания на висевшие на стенах фотографии. Новые посетители бара не знали, что эти фотографии скрывают следы прошлого. За одним из снимков пряталась дырка от пули, образовавшаяся двадцать лет назад. За другим находилась трещина – кое-что врезалось здесь в стену десять лет назад. Однажды некий старик рассвирепел здесь так, что взревел, словно златогривый лев, а другой старик с серебряными волосами и бородой раскрыл подлый заговор. Их звали Галиман и Ронен. Они тоже были запечатлены на фотографии в каюте капитана.

Все конфликты были погашены, все неприятные эпизоды были описаны в официальных исторических хрониках как недоразумения. Шрамы прошлого были спрятаны. Бар оставался удобным и приятным питейным логовом, а фотографии в темно-коричневых рамках мирно висели на стенах.

* * *

Звездолет «Марземля» должен был совершить посадку через несколько часов. Вечеринки и прочие сборища должны были вскоре закончиться, заливистый смех должен был стихнуть. Танцевальную площадку разберут, уберут в шкафы яркие салфетки и украшения со столов. Соберут подушки и спальные мешки, погаснут экраны. Очистят пол, опустеют громадные кладовые.

Останутся только гладкие полы, стеклянная мебель и обнаженное тело самого корабля.

Корабль не раз пережил наполнение и опустошение. Каждый столик знавал скатерти из разных эпох, каждый коврик был свидетелем конфликтов прошедших лет. Корабль привык быть то наполненным, то пустым. Здесь всё то было накрыто бесцветными чехлами, то расцвечено декором всех цветов радуги, то снова пряталось под чехлы.

Стены бесчисленных коридоров были увешаны фотографиями, на которых было запечатлено всё на свете. Это были и старинные черно-белые снимки из тех времен, когда человечество еще не мечтало о путешествиях к звездам, и голографические дисплеи, демонстрирующие гордость и радость двух народов, пошедших разными путями после войны. Когда кто-то шагал по извилистым переходам, одной рукой придерживаясь за стену, или поднимался и опускался по трапам, он словно бы путешествовал во времени, становился свидетелем монтажа порезанной на кусочки истории. У этого странствия не было ни начала, ни конца, потому что фотографии не были размещены в хронологическом порядке. Послевоенные снимки могли напрямую предшествовать довоенным, фото из две тысячи девяносто шестого года могли следовать сразу после тех, что были сделаны в тысяча девятьсот пятом году. Игнорирование последовательности событий было и игнорированием разногласий. По крайней мере, на этих стенах Марс и Земля мирно сосуществовали. Выбирая разные пути по коридорам корабля, человек мог реконструировать для себя разные циклы истории.

Всякий раз, когда корабль совершал посадку, весь декор убирали – кроме этих фотоснимков. Никто не знал о том, что в дни бездействия «Марземли» капитан проходил по всем коридорам и бережно стирал пыль с рамок.

* * *

Незадолго до посадки вечеринка была в самом разгаре.

Люинь никогда не удавалось запомнить похожее на лабиринт устройство корабля, но спортзал, в котором царила невесомость, был для нее чем-то наподобие точки отсчета, вроде Полярной звезды. Этот спортзал был самым большим помещением на «Марземле». Он имел шарообразную форму и, в отличие от обшивки корабля, не вращался. Рядом со спортзалом находилась кольцеобразная видовая платформа. Сюда Люинь любила приходить, чтобы расслабиться. Большие иллюминаторы, расположенные по всей окружности платформы, создавали иллюзию парения в космосе.

Покинув капитанский отсек, Люинь быстро прошла по безлюдной видовой платформе, окруженной звездами. Громкие возгласы изнутри спортзала подсказали девушке, что игра приближается к концу. Она поспешила к двери и распахнула ее.

Волны хаотичных красок и звуков нахлынули на Люинь. Казалось, сферический зал заполнен вспышками фейерверков.

– Кто выигрывает? – спросила Люинь у молодого человека, проплывавшего мимо.

Она не успела услышать ответ. Кто-то обнял ее. Она запрокинула голову и увидела Леона.

– Наш последний матч, – пробормотал Леон.

Он отпустил Люинь и раскинул руки в стороны, готовясь обняться с Кингсли. Они похлопали друг дружку по плечам. Сквозь толпу к Люинь пробрался Анка, но, не дав ему ничего сказать, Сорин сзади схватил его за плечи. Мимо них проплыла Чанья. Люинь заметила, что ее глаза блестят от слез.

Мира откупорил две бутылки марсианского «Джио», и студенты дружно вылили белое вино в середину шарообразного зала. Бесчисленные золотистые капельки засверкали в воздухе. Все оттолкнулись от стен и поплыли к центру зала. Вертясь и покачиваясь в воздухе, парни и девушки разжимали губы и ловили винные капли.

– За победу! – выкрикнул Анка.

Все радостно прокричали «ура».

– За благополучную посадку, – прошептал Анка, но его услышала только Люинь, находившаяся рядом.

Она закрыла глаза, запрокинула голову и поплыла в невесомости. Невидимые руки понесли ее к объятиям звезд.

Последняя ночь принадлежала только им двоим.

* * *

В шесть утра по марсианскому времени «Марземля» приблизилась к еще спящей планете вместе с восходящим солнцем. Корабль направился к космопорту по аэростационарной орбите. Порт представлял собой гигантское кольцо в космическом пространстве. Внутренняя часть этого кольца была причалом для «Марземли», а у наружной швартовались пятнадцать шаттлов, которым предстояло доставить пассажиров на поверхность планеты.

Процедура швартовки должна была занять три часа, так что у пассажиров было еще полно времени, чтобы поспать. Корабль плавно вплывал в центр кольца. Те, кто смотрел в передние иллюминаторы, видели перед собой словно бы врата величественного храма, а корабль походил на голубя, скользящего к алтарю – возвышенно и невероятно легко. Солнечный свет отражался от металлических изгибов порта. Шаттлы левыми крыльями касались края кольца, а их правые крылья указывали на пыльную поверхность Марса. Они походили на храмовую стражу, молча застывшую по стойке «смирно».

Из ста двадцати пассажиров корабля тридцать пять не спали. Сидя или стоя в своих каютах или потаенных уголках, они наблюдали за тем, как корабль медленно причаливает к месту стоянки. Как только корабль окончательно остановился, все эти наблюдатели незаметно вернулись в свои постели. На корабле воцарился полный покой.

Полчаса спустя все проснулись от звуков негромкой музыки, протерли заспанные глаза и поприветствовали друг друга. Высадка прошла упорядоченно и быстро, пассажиры вежливо попрощались друг с другом, взошли на борт разных шаттлов и отправились к поверхности планеты.

На Земле шел две тысячи девяностый год, на Марсе – сороковой.

Отель

Эко стоял и смотрел. Пустая поверхность Марса пробудила в его памяти звучание волынок.

В номере было удивительно светло. Стеклянные стены от пола до потолка позволяли видеть всё до самого горизонта. Красная пустыня расстилалась, будто бесконечный свиток с записью эпического повествования – дикая, громадная, безлюдная.

«Ты хотел, чтобы тебя похоронили здесь?» – подумал Эко.

Хотя он никогда не бывал на Марсе, пейзаж за окнами отеля не был ему незнаком. Когда он, будучи пятнадцати лет от роду, впервые посетил своего учителя, на стену кабинета был спроецирован такой же, неизменный в веках, красноватый пейзаж.

Эко тогда стоял на пороге кабинета, смотрел на пустыню, расположенную на другой планете, и не решался войти. Его учитель сидел на стуле с высокой спинкой, лицом к стене, пряди его светлых волос ниспадали назад. Из колонок аудиосистемы лилось звучание волынок, и казалось, что оно доносится со всех сторон. Хотя поначалу изображение на стене казалось фотографией, постепенно Эко стал различать движение. Съемку вел низко и медленно летящий аппарат. То и дело в поле зрения возникали лежавшие на поверхности песка камни, но они быстро скрывались, и хорошо разглядеть ни один из них не удавалось. Вдалеке виднелось усыпанное звездами небо.

Он стоял, зачарованный, пока в поле зрения неожиданно не возникло глубокое ущелье.

Он удивленно вскрикнул и случайно задел деревянную статую около двери. К тому моменту, когда ему удалось это статую поднять, учитель стоял рядом с ним.

Он положил руку на плечо мальчика:

«Тебя зовут Эко? Пожалуйста, входи».

Он поднял голову. Пустыня исчезла. Осталось только звучание волынок. Он расстроился.

Эко никогда никому не рассказывал об этой встрече, и за те десять лет, которые он занимался у своего учителя, они редко вспоминали об этом. Это была их тайна, тайна, касающаяся двух планет. Учитель не говорил о Марсе. Сколько бы он ни обучал Эко теории и технике кино, он никогда не показывал ни одного фильма о Марсе.

Десять лет спустя Эко наконец видел перед собой настоящий Марс. Он смотрел на пейзаж, врезавшийся ему в память давным-давно, и в его памяти звучали волынки.

* * *

Приняв горячий душ, Эко уселся в мягкое кресло и вытянул ноги. Гостиничный номер был очень удобным, и он расслабился.

Он любил одиночество.

Хотя он мог поладить почти с любым человеком и вел себя учтиво и обаятельно на премьерах фильмов и вечеринках с коктейлями, хотя от него требовалось общаться с самыми разными людьми, чтобы снимать кино, он всё равно предпочитал одиночество. С другими людьми он никогда не раскрывался до конца, не чувствовал себя спокойно.

Всегда задерживал дыхание и был настороже. Только закрывшись в своей комнате, он мог облегченно вздохнуть, прогнать из тела напряженность и полностью предаться роскоши общения с самим собой.

Он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. На этой планете всё вызывало его любопытство. Пока он не оказался здесь, он представлял себе всевозможные фантастические зрелища, но реальность оказалась совсем иной. Эко не мог сказать, хуже или лучше была эта реальность, но он не сомневался, что настоящий Марс, конечно же, отличается от его представлений о нем. С пятнадцати лет он мечтал об этой планете и гадал, как это вышло, что Марс унес его учителя из дома на целых восемь лет.

Воображение рисовало Эко эту планету как последнюю утопию человечества, как место, где пошлые коммерческие интересы уступали место чистому интеллекту. Он знал, что на Земле большинство людей Марс себе таким не представляет, но ему это было безразлично.

Осмотрев номер, Эко решил, что тут всё очень похоже на его каюту на борту «Марземли». Прозрачный письменный стол, прозрачный комод, прозрачные спинки кровати. Прозрачный материал был голубоватый – местами он был светлее, местами темнее. Даже кресло, в котором сидел Эко, было прозрачным. Казалось, оно изготовлено из гнутого стекла, но при этом меняло форму, откликаясь на движения Эко. Прозрачными были и стены, и ему было видно всё, до самого горизонта. Непрозрачной, белой была только стена между номером и коридором, что создавало ощущение отделенности от других гостей отеля. В целом, номер походил на хрустальную шкатулку – даже потолок был почти прозрачным. Он словно был сделан из голубоватого листа матового стекла. Через него было видно расплывшееся солнце, светившее, будто белая лампа.

«Что означает вся это прозрачность?» Слово «прозрачный» имело политический подтекст. Этот номер, который, по идее, должен был принадлежать тому, кто в нем поселился, наводил на мысли о том, что за человеком наблюдают. Притом, что прозрачными были все номера, можно было предположить, что наблюдение носит массовый характер. Эко был готов воспринимать это как символ победы коллективизма над индивидуализмом, как попытку превратить жилища в некий образ политического вызова.

Именно такого подхода придерживалось большинство жителей Земли, это было ожидаемо. Естественно, документальный фильм Эко примут хорошо. Апологеты индивидуализма на Земле как раз таких свидетельств и ждали – неопровержимых доказательств обвинений, высказываемых против «ада в раю». А «ястребам» это дало бы возможность обзавестись большей поддержкой для нападок на Марс.

Но Эко не хотелось идти этим путем. По крайней мере, он не желал так легко и просто бросаться на путь поверхностной истины. Он отказывался верить, что этому месту, так подавляющему дух, его учитель добровольно посвятил восемь лет своей жизни.

Он никому ни слова не сказал о том, какова истинная цель его полета на Марс. Возможно, кто-то догадывался об этом – этого Эко точно не знал.

Ни для кого не было тайной, что он изучал искусство киносъемки под руководством Артура Давоски. Награда, полученная Эко год назад, стала поводом для его включения в состав землянской делегации, но сам он знал, что Теон порекомендовал его большей частью из-за его дружбы с Артуром. Эко принял предложение лететь на Марс, особо не задумываясь о причинах, а Теон ему ничего не объяснил. На похоронах Артура Эко видел лысину и темные очки Теона. Тот то и дело склонял голову.

Эко бережно вытащил из кармана рубашки маленький чип и залюбовался им, лежавшим на его ладони. На этом чипе хранились воспоминания его учителя, записанные ближе к концу его жизни – по всей видимости, в форме нейронной активности, преобразованной в единицы и нули. Умом Эко не принимал практичность этой технологии, но его сердце хотело в это верить. Человек умирал, но если он хотел сохранить свои воспоминания и если мог решить, где его воспоминания должны найти вечный покой, то не приходилось говорить об абсолютной победе смерти.

* * *

У Эко заурчало в животе. Он встал и подошел к стене, чтобы активировать меню обслуживания номеров. Названия большинства блюд оказались незнакомыми, поэтому он выбрал несколько наугад. Всего через несколько минут загорелся огонек, возвестивший о доставке, и из туннеля за стеклянной стеной поднялся поднос. Поднос остановился, открылась стеклянная дверка.

Эко взял поднос и с интересом рассмотрел еду. Это была его первая встреча с подлинной марсианской кухней. На борту «Марземли» продукты для делегации землян были взяты с Земли, и за всё время полета у пассажиров не было возможности отведать марсианских блюд. До Эко доходили слухи насчет того, чем питаются марсиане. Эти рассказы были приправлены кровожадными образами пиратских баек. Одни утверждали, что марсиане едят червей, выращенных в песчаных дюнах, другие говорили, будто они питаются металлическими и пластиковыми отходами. Людям, которые никогда никуда не путешествовали, во все времена было свойственно выдумывать жуткие истории про далекие страны. Похоже, им доставляло удовольствие представлять себя цивилизованными людьми, странствующими по сотворенным ими фантазиям о варварстве.

Глядя на поднос, Эко не мог решить, включить ли в свой фильм эстетически приятные кадры о высокой марсианской кухне. Такие съемки прибавили бы картине романтичности, а если бы эти эпизоды разлетелись по модным медиаканалам, надуманное варварство уступило бы место тяге к экзотике. Эко понимал, что запустить этот процесс легко, он с таким сталкивался бессчетное число раз.

На ум ему сами собой пришли слова умирающего Артура Давоски: «Чтобы быть интересным, полагайся на голову. Чтобы быть честным, полагайся на сердце и глаза». Эко не знал, во что верить. Но перед его мысленным взором предстал образ учителя: его редеющие волосы и он сам, сгорбившийся в кресле с высокой спинкой и похожий на скрюченную креветку.

* * *

В то время Артуру Давоски уже было тяжело говорить, поэтому он шептал и помогал себе жестами дрожащих рук.

«Чтобы быть интересным… – он указал на голову… – чтобы быть честным…» – он указал на глаза и сердце.

Эко не столько слушал его, сколько наблюдал за тонкими пальцами старика. Казалось, перед ним крылья остановившейся ветряной мельницы. «Пятьдесят лет, – думал Эко, – это ведь не так много, а он выглядит, как голодающий ребенок, закутанный в толстое одеяло». Осознание того, что прожитая этим человеком жизнь, полная мужества и отваги, сменилась такой беспомощностью, изгнало из его сердца все чувства.

«Язык – это зеркало Света», – медленно произнес его учитель.

Эко кивнул, хотя толком не понял, что это означает.

«Не забывай о Свете, когда смотришь в зеркало».

«Я понимаю».

«Слушай. Не спеши».

«Для чего я слушаю»?

Вместо ответа учитель уставился в пространство. Он словно бы заблудился в своих размышлениях. Его глаза как будто подернулись дымкой. Эко испугался – уж не умер ли старик, но пальцы Давоски снова зашевелились, озаренные закатным солнцем, и стали похожими на изрезанную водой бахрому на краю айсберга.

«Если тебе когда-нибудь доведется попасть на Марс, возьми это с собой».

Эко посмотрел туда, куда указывал учитель, и увидел на письменном столе похожий на пуговицу чип. Ледяной кинжал вонзился в сердце Эко. Он понял: Артур решил, чтобы после его смерти от его останков избавились. И сейчас он указывал на себя истинного, и своей увядающей плотью прощался с воспоминаниями. Его взгляд был затуманен, но спокоен. Глаза Эко заволокло горячими слезами.

В ту ночь Давоски впал в кому, а два дня спустя скончался. За эти двое суток он приходил в себя только один раз, и в этот момент он пытался что-то написать в блокноте для Эко. До того, как он снова погрузился в коматозное состояние, он успел вывести на листке блокнота одну букву – «В». Эко ждал у его постели, пока врачи не констатировали смерть.

* * *

Эко молча съел завтрак. Он так глубоко погрузился в воспоминания, что забыл о вкусе пищи. А когда опомнился и вернулся в настоящее, на подносе осталось только два маленьких бисквита и гарнир – что-то наподобие картофельного пюре. Эко взял бисквит и откусил кусочек, но бисквит оказался таким жестким, что Эко не ощутил его вкуса и не мог сказать – вкусно это или пресно.

Он попытался сосредоточиться на мыслях о будущем документальном фильме, чтобы избавиться от ощущения беспомощности. Возможно, ему стоило превратить эту работу в визуальный пир, в барочный танец. В конце концов, тут все уже виделось ему таким барочным, таким зыбким. Он погладил поверхность стола, и стол словно бы погладил его в ответ. Некоторые мелочи, поначалу показавшиеся незначительными, теперь он счел свежими и интересными. К примеру, край стеклянного стола был украшен извивами струй фонтана. Рама висевшего на стене зеркала походила на вздымающиеся языки пламени, а края подноса с завтраком были декорированы резными цветами. Все эти украшения не были слишком навязчивыми, но все вместе они наполняли гостиничный номер ощущением движения в барочном стиле – плавность и гибкость по краям и запредельность в деталях. Большая часть мебели была присоединена к стенам, так что письменный стол, кровать и комод с зеркалом представляли собой нечто вроде мысов, где бурная горная река делала повороты, и всё это сливалось в единое целое, где изгиб края письменного стола становился гребнем пенистой волны. Эта эстетика показалась Эко интересной. Он всегда думал, что на Марсе должен преобладать стиль прямых линий, механистичный, а реальность оказалась человечной и естественной. Он словно вошел в затерянную долину вдалеке от городской суеты.

Эко достал свои очки для видеосъемки и надел их. Обошел номер, фиксируя все детали взглядом. Затем он достал из багажа различные инструменты и расставил по комнате: устройство для записи распределения температуры, анализатор воздуха, солнечный хронометр и тому подобные вещи. Небольшие приспособления зажужжали и стали похожи на яйца динозавров, из которых вот-вот кто-то вылупится.

Эко понимал, что уникальная марсианская эстетика может произвести фурор. Каждое крошечное отличие декора от земных стандартов создаст у зрителей ощущение чего-то экзотичного, таинственного и далекого. Это был способ психологического удаления сцены событий от наблюдателя, уменьшение реальности до размеров образа во избежание конфронтации с чем-то новым.

Но так снимать Эко не хотел. Такой фильм, вне всяких сомнений, порадовал бы марсианские власти. Сразу же после высадки из шаттла официальные представители Марса окружили Эко коконом непроницаемого дружелюбия. С энтузиазмом, замешанным на бюрократии, ему говорили о том, что все здесь совершенно счастливы видеть его на Марсе, и говорили, что ждут не дождутся, когда он покажет Земле настоящий Марс, и надеются, что его искусство внесет вклад в растущую дружбу и доверие между двумя планетами. Эко улыбался, кивал и, как попугай, твердил одни и те же сентиментальные фразы насчет того, что он уверен, что Марс полон красоты. В вестибюле шаттл-порта они радушно пожали друг другу руки, и Эко даже запустил дрон для съемки этой сцены.

Сам он не считал свои учтивые ответы ложью, хотя, конечно же, и не принимал официозную обходительность за чистую монету. Он просто-напросто предпочитал не выражать своего мнения на основе слишком поверхностных наблюдений. Официальным лицам он не доверял, но понимал, что общение с ними совершенно необходимо, чтобы в дальнейшем иметь возможность высказаться. Профессия требовала, чтобы он много путешествовал, поэтому он понимал: шансов честно выразить свою точку зрения и защитить ее не так много. Большую часть времени гораздо важнее было смотреть, слушать и ничего не говорить.

Несколько делегатов с Земли уже выразили ему свое мнение относительно того, что и как ему следовало бы снимать. Американский делегат, профессор Жак, мягко намекнул, что гостям невозможно будет увидеть истинное положение дел в условиях авторитарного правления. Делегат от Германии, полковник Хопман, высказался более прямо. Он сказал Эко, что тот еще слишком молод, чтобы совать нос в дела, в которых он плохо разбирается. Эко догадался, что полковник имеет в виду политику. Эко и сам прекрасно понимал, что он – всего-навсего кинорежиссер и действительно очень молод как для политики, так и для создания кино. Фильм – это всегда свидетельство, и всякая видеозапись до некоторой степени уменьшала потенциальный масштаб толкования исторических событий в будущем.

Пока никто не сделал Эко каких-либо предложений, которые он счел бы полезными. В небольшом баре на борту «Марземли» кто-нибудь то и дело хлопал его по плечу, желал удачи, а потом эти люди отходили в сторону и начинали переговариваться почти шепотом.

Только Теон подбрасывал ему одно предложение за другим. Он явно рассматривал полет на Марс как очередную возможность для коммерции.

«Драма! Говорю тебе: ключевое слово – “драма”!»

Эти слова Теон произносил с драматическим выражением лица. Он был бизнесменом, и даже тогда, когда вел себя и был одет так, будто находился в отпуске на море, все равно давал о себе знать коммерческий инстинкт, живший у него в крови. Для него величайший провал любого вида искусства заключался в неудаче на рынке. Если сюжет был захватывающим, Теону было безразлично, что в фильме превозносилась свобода авторитарности. Даже если бы фильм был нацелен на то, чтобы высмеять Теона, его бы это не остановило.

Размышляя обо всех, кто с ним говорил про будущий фильм, Эко ощущал себя пешеходом, неподвижно стоящим на двойной сплошной проезжей части, где мимо него в обе стороны мчались автомобили. Мнение других делегатов Эко не волновало. Оно напоминало ему стрелы, летящие в сторону неправильно выбранной мишени. Бесполезные советы опутали его веревками, а его собственные интересы походили на мыльный пузырь, пытающийся переместиться в другом направлении, невзирая на то, что веревки давили всё туже. Он согласно кивал, как бы принимая все советы и пожелания, потому что сам свою тему пока не нащупал. А когда нашел ее, уверился в том, что не отступит ни на шаг.

Не для того он преодолел девяносто миллионов километров, чтобы снять нечто клишированное. Он искал лекарство – лекарство, которое излечило бы смертельную хворь Земли.

Эко не был готов делать какие бы то ни было выводы, пока не соберет больше информации. Ему хотелось написать сценарий, который еще никем никогда не был написан. Ему нужно было, чтобы будущее подтвердило настоящее. Концовки фильма у него не было в уме, потому что пока он не мог дать названия началу.

* * *

После завтрака на Эко навалилась сонливость. На борту «Марземли» он проводил среди делегатов круглые сутки семь дней в неделю и очень устал. Теперь, удалившись от непрерывных поддевок и провокационных вопросов, он ощутил сильнейшее изнеможение. Он улегся на кровать и заснул. Ему приснился долгий сон. Эко часто видел во сне своего учителя, сидевшего в кресле с высокой спинкой и бормочущего ему что-то неразборчивое. И ему всегда хотелось обойти вокруг кресла, чтобы лучше расслышать учителя, но почему-то это ему никогда не удавалось. Во сне он мог очень быстро бегать, взбираться на горы и бродить по долинам, но как бы он ни старался, ему ни за что не удавалось оказаться перед креслом, лицом к лицу с учителем.

Когда Эко проснулся, было четыре часа дня. Садящееся солнце рисовало на песке длинные резкие тени. Он знал, что продолжительность дня на Марсе почти такая же, как на Земле. Значит, очень скоро должна была начаться церемония приветствия. Вставать Эко не хотелось, поэтому он закрыл глаза и погрузился в дремоту.

«Останусь ли я здесь, как он?» – думал Эко. Зачем – он не мог придумать ни одной причины, но точно так же думал и Артур Давоски. Восемнадцать лет назад, когда первые представители одной и другой планеты обменялись визитами, Артур прибыл на Марс, чтобы изучить новую технологию киносъемки. Но вместо того, чтобы возвратиться на Землю, он отправил назад на борту «Марземли» новую аппаратуру, компьютерные программы и инструкции по пользованию всем этим. Массмедиа на Земле бурно обсуждали, зачем и почему Давоски остался на Красной планете. В то время Артуру было тридцать семь лет, он находился на пике карьеры, его фильмы получали одну награду за другой. К нему все хорошо относились, он мог делать, что пожелает. У него не было никаких причин для бегства, дезертирства. Были сообщения о том, будто бы его задержали марсианские власти, поскольку он наткнулся на какую-то пикантную информацию. Другие писали о том, что он пожелал задержаться на Марсе, чтобы более подробно изучить новые технологии.

В то время Эко было всего семь лет, но он помнил бесконечные рассуждения и споры. Гадания никогда не прекращались, а в том году, когда Артур наконец вернулся на Землю, они взорвались с новой силой. В итоге за ним каждый день стали таскаться толпы репортеров и требовать, чтобы он дал интервью. Артур между тем хранил молчание до самой смерти.

Опыт учителя привил Эко осторожность в размышлениях и выводах. Он прекрасно понимал, что другие люди не могут знать чьих бы то ни было мотиваций, даже если все остальные факты им известны. Он отказывался даже собственные действия прогнозировать, потому что понимал: причины меняются в зависимости от обстоятельств.

* * *

Пылесос полз вдоль стены, будто черепаха. В гостиничном номере, залитом светом заходящего солнца, царил покой. Солнце было не оранжевым, а белесым. Его косые лучи обрамляли все предметы сияющей границей. Это было так непохоже на освещенность в полдень, когда лучи били сквозь крышу.

Эко приподнялся, сел на край кровати и осторожно прикоснулся к натюрморту на стене. Картина исчезла, ее место занял экран. На экране возникла девушка: красная клетчатая юбка, белый пояс с цветочками, соломенная шляпка, милая улыбка. Это была кукла – виртуальная консьержка.

– Добрый день! Прекрасная погода, не правда ли? Меня зовут Вера. Чем могу помочь?

– Добрый день. Меня зовут Эко. Мне хотелось бы узнать насчет транспорта. Общественного транспорта, конечно. Как купить билеты и узнать маршруты?

Девушка на экране заморгала – дала понять, что обрабатывает информацию. Анимация была изящная и весьма правдоподобная. Через несколько секунд девушка улыбнулась и сделала реверанс. При этом ее юбочка стала похожа на раскрывающийся зонтик.

– Чаще всего по Марсу путешествуют туннельными поездами. Билеты покупать не нужно. Все жилища располагаются неподалеку от общественной станции, через которую поезд проходит каждые десять минут. Вы можете добраться на поезде до ближайшей пересадочной станции, где можете пересесть на межрегиональный экспресс, который доставит вас до той пересадочной станции, которая находятся наиболее близко к цели вашего следования. На каждой станции имеются интерактивные карты, которые помогут вам продумать вашу поездку. Для того чтобы совершить круговую поездку по всему Марс-Сити, вам потребуется сто пятьдесят минут.

– Благодарю вас. Вы мне очень помогли.

– Могу ли я еще чем-то вам помочь? Например, я могу сообщить вам сведения о городских службах, музеях и магазинах.

– А можно… получить сведения о человеке?

– Что вы имеете в виду?

– Как связаться с конкретным человеком?

– Конечно. Назовите мне имя или род деятельности.

– Брук. Джанет Брук.

– Мисс Джанет Брук – научный сотрудник Третьей Мастерской киноархива имени Тарковского. Она проживает по адресу: район Расселл, квартира один, координаты семь-шестнадцать. Вы можете оставить для мисс Брук сообщение в ее личном пространстве либо навестить ее в мастерской.

– Хорошо. Спасибо.

– Я скопировала вышеуказанную информацию в память вашей комнаты. Желаете связаться с мисс Брук сейчас?

– Нет, не сейчас.

– Хотите получить еще какие-либо сведения?

– Дайте подумать… О да, есть еще один человек. Если не ошибаюсь, ее зовут Люинь Слоун. Она одна из студентов, обучавшихся на Земле.

– Мисс Люинь Слоун – учащаяся танцевальной школы номер один, участница труппы «Дункан». Проживает по адресу: район Расселл, квартира четыре, координаты одиннадцать-два. Личное пространство мисс Слоун временно закрыто.

– Спасибо, Вера. Это всё.

– Было приятно вам помочь.

Девушка улыбнулась, поклонилась и исчезла.

Эко скопировал полученные данные в электронную записную книжку. В ближайшие дни ему предстояло нечто особенное, но, правда, он пока не знал, чего ожидать. Какое-то время он посидел неподвижно и попытался разобраться в своих вопросах и волнениях.

* * *

Настало время подготовиться к приветственному приему. Члены делегации должны были войти в банкетный зал вместе. Эко переоделся, причесался и собрал портативный кейс для киносъемки.

Перед выходом он немного постоял у окна. Наступили сумерки. По всему Марс-Сити загорелись огни. Все искрилось и сияло. Глядя на город с борта шаттла, Эко был потрясен его архитектурой. Марс-Сити был словно сделан из хрусталя. Элегантные авеню и магистрали соединяли между собой сложные прозрачные конструкции. Изящные стеклянные постройки, имевшие самые разные формы, были разбросаны по обширной равнине. Плоские крыши, словно косые паруса, испускали голубоватое свечение. Издалека они создавали иллюзию врезающихся в почву водяных полотнищ. Сеть стеклянных туннелей, соединявших здания между собой, вилась по воздуху, будто пересекающиеся между собой кровеносные сосуды или поднятые над землей скоростные автострады. Глядя на Марс-Сити из иллюминатора шаттла, Эко почувствовал тягу к этому месту. Это был мир, ничего подобного которому он не видел на Земле. Эко зачаровала его инородность.

Дом

Люинь вышла из шаттл-порта и прищурилась – так ярко светило солнце.

Пять лет она не видела рассветов на Марсе и почти забыла, насколько они отличаются от земных. Небо на Земле было синим, а солнце красновато-оранжевым. На Марсе черное было черным, а белое белым. На пути этих цветов ничего не стояло, не было никаких фильтров.

Покинув борт шаттла, студенты на сидячем эскалаторе спустились вниз. Миновав зону идентификации личности, они вышли на обширное пространство терминала – первое место, где можно было ощутить себя дома.

Этот терминал был построен в то время, пока Люинь жила на Земле. Она и ее друзья шли рядом и почти не разговаривали. Стены, полусферический свод и пол – всё было сделано из стекла, как большинство построек на Марсе. Правда, пол был окрашен так, что напоминал мрамор. Никаких украшений на стенах терминала не было. Единственными видимыми деталями, помимо стальных решеток, были клубы и завитки теплоизоляционного газа, закачанного в пространство между двумя слоями стекла.

Люинь шла рядом с Чаньей. Парочка улыбалась, наблюдая за замешательством делегатов с Земли. Элегантно одетые земляне держались позади марсиан, но, в отличие от студентов, были явно не готовы к походу через шаттл-порт.

Лидер делегации Земли, мистер Питер Беверли, уверенно шагал во главе группы. Но он остановился перед пунктом идентификации, не зная, как быть. Сканер сетчатки протянулся к его лицу сбоку, словно щупальце, издал еле слышный хлопок, производя снимок, прямо перед глазами Беверли. Это так напугало Беверли, что от отпрянул назад и налетел на анализатор радиации, который тут же громко запищал.

Все, кто находился внутри терминала, обернулись.

Побагровевший Беверли вымученно рассмеялся, протянул руку, чтобы успокоит всё еще пищавший анализатор, но тот, в знак протеста, распищался еще громче. Беверли испуганно отдернул руку.

Марсианские делегаты, находившиеся ближе других к землянам, с улыбкой обернулись и стали помогать гостям.

Люинь улыбнулась и вежливо отвела взгляд. Она прокатила свой багаж по ленте безопасности и без труда прошла между самыми разными датчиками, которые тянулись к ней со всех сторон. Всё это напоминало танец – приветствие электронных анализаторов.

Беверли наконец тоже пробрался через полосу датчиков. В руке он держал документы, согласно которым он являлся главой делегации землян. Но здесь не оказалось ни таможенников, ни пунктов паспортного контроля. Беверли остановился посреди просторного терминала, не понимая, кому предъявить документы.

Терминал имел форму куска пирога. В узкой части находился проход к шаттлам, а в широкой, арочной части пассажиры совершали посадку на поезда, которые по туннелям следовали в Марс-Сити. Вдоль двух прямых стен стояли автоматы с сувенирами, напитками и едой – свежим печеньем и фруктами. Посередине терминала было установлено несколько стеклянных стендов, на которых была изображена сложная система туннельных поездов, с виду похожая на разноцветный ковер, который то и дело менял рисунок. Между выходами к поездам различных маршрутов висели небольшие интерактивные экраны. Марсианские делегаты уже прикасались к ним, выбирая нужные станции поближе к дому.

Люинь и Чанья растерянно остановились перед выходом.

– Мы дома, – негромко проговорила Чанья.

Для Люинь эти слова прозвучали как вопрос. Но может быть, Чанья просто говорила сама с собой.

– Верно.

– Какие у тебя чувства?

– Никаких.

– Правда? – Чанья посмотрела на подругу.

– Правда. – Люинь кивнула. – Странно, да?

– Совсем не странно, – сказала Чанья. – Я тоже ничего не чувствую.

Люинь обвела взглядом чистый, ярко освещенный терминал.

– Скажи, чем этот шаттл-порт отличается от всех аэропортов на Земле, где мы побывали?

– Тем, что это шаттл-порт, а не аэропорт, – ответила Чанья.

Люинь любовно посмотрела на растрепанные волосы подруги.

– Тебе надо поспать. Нам еще вечером надо побывать на банкете.

– И ты отдохни.

Студенты прощались друг с другом и расходились по разным поездам. Они привыкли к расставаниям и не сильно на этом зацикливались. В крови у них всё еще играло выпитое прошлой ночью спиртное, в памяти засела картина вращающихся в небе звезд. В терминале было такое яркое освещение, что никому не хотелось говорить громко.

Люинь покинула терминал шаттл-порта последней. Она смотрела на делегатов с Земли, сбившихся в кучку посередине зала. Эти люди были похожи на стадо заблудившихся овец. Некоторые вовсю угощались лакомствами из автоматов, не зная, что за всё это списываются деньги с их гостевого счета.

Двери в дугообразной части терминала открылись, в зал вошла группа людей. Во главе этой группы Люинь увидела своего деда, Ганса Слоуна. Он вел делегацию высокопоставленных марсианских чиновников к землянам. Остановившись перед Беверли, Ганс протянул ему руку.

Земляне и марсиане выстроились в две параллельные линии и стали обмениваться рукопожатиями. Казалось, они протягивают друг другу руки через космическую бездну, разделяющую две планеты. Марсиане, выросшие в условиях меньшей силы притяжения, ростом были выше землян, и потому сцена приветствия выглядела асимметрично. Начался ритуал взаимных представлений. Земляне и марсиане присматривались друг к другу.

«Сейчас не время здороваться с дедом», – решила Люинь, отвела взгляд от стройной, поджарой фигуры консула Марса и набрала на пульте координаты станции вблизи от дома.

* * *

Пять лет назад Марс отправил первую группу школьников из Марсианской Республики обучаться на Земле. То, что все граждане Марса и самые важные правительственные органы занялись вопросом образования двух десятков детей, стало беспрецедентным событием за сорок лет после окончания войны. В последний раз нечто подобное произошло во времена основания республики, когда все учителя проголосовали за Арсена, великого марсианского просветителя, и поклялись учить детей во имя созидания.

Голосование по вопросу отправки детей на Землю закончилось с результатом шесть против пяти. Когда небольшой молоточек ударил по деревянной пластинке, этот звук разнесся посреди похожих на стволы деревьев колонн, подпиравших свод Палаты Совета. Судьба этих детей стала частью истории.

Честно говоря, даже те, кто принимал участие в голосовании на последнем этапе, не имели четкого представления о том, что предстоит пережить учащимся на Земле. Отвечавшие за принятие решений родились на Марсе, они только слышали рассказы о том, как на Земле шумно и тесно, – это были легенды предыдущего поколения. Вся Марсианская Республика состояла из единственного города, поселения, заключенного в стекло. Здесь земля в буквальном смысле принадлежала людям, трудившимся на общее благо. На Марсе жилища не являлись частной собственностью, здесь не существовало контрабанды, не совершались покупки в кредит, не было банков. Никто не представлял себе, как дети, выросшие в таких условиях, отреагируют на громадный рынок, который представляла собой Земля, где всем правила торговля, где детей с утра до ночи будет бомбардировать реклама. До полета учащимся было прочитано множество лекций, во время которых педагоги пытались объяснить им устройство жизни на Земле. Но как бы ни старались учителя убедить детей в жестокости вызовов, с которыми им предстояло встретиться, юные сердца было невозможно научить тому, как расти в этом новом учебном классе.

Люинь прижалась спиной к прозрачной стенке вагона поезда, везущего ее домой, и погрузилась в раздумья.

Пейзаж за окнами вагона и прозрачного туннеля был безмятежным и ярким. За голубоватым стеклом солнце освещало деревья, растущие вдоль туннеля. Сквозь стеклянный потолок на лицо девушки ложились тени. В вагоне, кроме нее, никого не было, за стенкой она никого не видела. Было так тихо, что всё казалось нереальным. Стены и пол вагона были прозрачны, как лед. Поезд плавно проплыл над несколькими домами. Опустив взгляд, Люинь увидела неподвижно стоявшие во дворе деревья.

Смятение, которое она уже несколько дней пыталась подавить, заполонило ее сердце.

Она не понимала, зачем ее отправили на Землю. На борту «Марземли» она обнаружила, что ей недостает образования.

Однажды вечером, когда студенты сидели перед обзорным иллюминатором и болтали, кто-то из них заговорил об одном из вопросов, заданном на квалификационном экзамене при отборе в группу «Меркурий». В разговор включились остальные студенты, и они вместе вспомнили тот тест. Вспоминали весело, оживленно. Но Люинь вскоре замолчала. Судя по ответам, которые вспоминали другие ученики, она вскоре поняла, что не смогла бы набрать столько баллов, сколько остальные. И она устыдилась, словно звезда, потускневшая при ярком свете луны. Она не знала, справедливы ли ее подозрения. Если она ошибалась, то всё должно было идти как идет. Но если она была права, то это означало, что ее включили в группу «Меркурий», потому что кто-то вмешался в процесс отбора. Этот вывод был очень неприятен – и не только потому, что это означало, что она не так талантлива, как думала, но еще и потому, что это могло означать, что ее жизнь планирует кто-то другой. Люинь полагала, что ухватилась за возможность, а получалось, что возможность ухватила ее.

«Мой дед?» Только он, пожалуй, мог иметь такое влияние. Но Люинь не понимала, зачем ему это.

Ей хотелось поскорее оказаться дома и поговорить с дедом, но она не была уверена в том, как построить разговор. Они не были особо близки. Дед перебрался к ним с Руди только после смерти их родителей. Он давал Люинь всё, чего бы она ни пожелала, но очень редко ее обнимал. Земляне называли его «великим диктатором». Гулял он всегда в одиночестве.

Хватит ли у нее смелости задать ему этот вопрос? Наверное, будет лучше попросить о помощи Руди. Старший брат всегда оберегал Люинь, старался ее развеселить. Но Руди был из тех людей, которые настроены на стремление к будущему. Люинь не знала, поймет ли он, почему ее так заботит прошлое.

Поезд продолжал плавно и бесшумно скользить по стеклянной трубе туннеля. Что-то в этом было похожее на ускоренные воспоминания. Люинь миновала залы для собраний, бульвары, усаженные деревьями, детскую площадку, на которой когда-то часто играла, сад с горкой для катания. Из-за безмолвия всё это казалось сном. Иногда она видела болтающих между собой мамочек с детьми, пешеходов, остановившихся на тротуаре.

«Почему это так тревожит меня?»

Сначала Люинь ощутила беспокойство и думала, что оно вызвано любопытством, но вскоре осознала, что ею владеет более глубокое чувство – тревога за свою судьбу. Раньше она думала о судьбе, как всего лишь о части природы – как о чем-то таком, что надо встретить и принять, но теперь она понимала, что бывает иная судьба – такая, которой управляют другие, которая наделена скрытыми планами и тайными мотивациями. Такую судьбу можно поставить под вопрос и, возможно, от нее следует отказаться. Такая судьба требовала ее участия и выбора. Пока она не узнает правду, она не сумеет двигаться вперед.

«Зачем я отправилась на Землю?» Этот вопрос Люинь задавала себе много раз, но на этот раз вопрос выглядел иначе. На Земле она прошла немало дорог – так много, что теперь ее не пугали пути и выборы. Но теперь она не могла понять, почему оказалась на Земле.

В вагоне поезда зазвучала музыка: вдалеке – виолончель, ближе – фортепиано. Из-за музыки пейзаж города стал еще ярче. Через некоторое время впереди стал виден дом, где жила Люинь. Она увидела небольшое открытое окошко на верхнем этаже. Его коричневая рама мирно блестела под стеклянным куполом.

Люинь много раз представляла себе возвращение домой: дрожь от волнения, ностальгические слезы, быть может – легкую тревогу. Но она никогда не думала, что не ощутит ровным счетом ничего, и одно это вгоняло в нее тоску. После пяти лет жизни на шумной Земле она вернулась в тихую гавань родины, но словно бы навсегда утратила простую, сердечную любовь к дому.

Поезд остановился вровень с платформой. Люинь увидела красную крышу дома и заплакала.

Открылась скользящая дверь вагона, в глаза Люинь ударил ярчайший свет солнца. Она прищурилась и прикрыла глаза ладонью. Воздух словно бы был наполнен золотыми искорками. Люинь увидела перед собой покрытую золотистой краской скамью – гладкую, с изящными очертаниями. Закругленная спинка, мягкие подушки – казалось, все это сделано из надувных шаров.

Люинь запрокинула голову и увидела Руди, машущего ей рукой из окна на верхнем этаже. Брат, по обыкновению, выглядел уверенно и спокойно.

Люинь улыбнулась ему и села на скамью, положив рядом чемодан. Скамья поднялась в воздух и полетела к окну Руди. Люинь смотрела по сторонам: садик в форме капли воды, цветочные клумбы, похожие на веера, деревья – на зонты, полукруглый купол над головой, оранжевая трапеция почтового ящика, распахнутое настежь окно на верхнем этаже, растения в горшках, подвешенных к стойкам. Всё здесь выглядело в точности так, как тогда, когда она уезжала.

Скамья остановилась у окна. Руди забрал чемоданы сестры и обнял ее. Люинь грациозно скользнула в объятия брата, он опустил ее на пол, и она сразу ощутила уверенность.

Руди стал намного выше ростом, чем в тот день, когда они виделись в последний раз. Волосы у него остались светлыми, но перестали сильно виться.

– Ты, наверное, жутко устала, – сказал Руди.

Люинь покачала головой.

– Подумать только… – Руди прижал ладонь ребром к талии. – Когда ты уезжала, ты вот такая была.

– Ты преувеличиваешь, – с усмешкой ответила Люинь. – Хочешь сказать, что мне удалось вырасти на тридцать сантиметров при земной силе притяжения?

Ее голос звучал хрипловато, нереально.

На самом деле за пять лет отсутствия на Марсе Люинь подросла всего на пять сантиметров. Прибыв на Землю, она была выше большинства тамошних девочек, ее ровесниц, а ко времени отъезда не сильно от них отличалась. Она отлично понимала, что на более массивной планете атмосфера сильнее давит на нее. Ее рост замедлился, поскольку ее костям и сердцу пришлось нелегко. Каждый сантиметр роста – это была попытка преодолеть себя.

– Как у тебя дела? – спросила она.

– О, мне не на что жаловаться.

– Какую мастерскую ты выбрал?

– Пятую электромагнитную.

– Тебе там нравится?

– Там хорошо. Я теперь руководитель группы.

– Это великолепно.

Руди о чем-то догадался по выражению лица сестры.

– Что-то не так?

Люинь потупилась:

– Даже не знаю.

– Это как: «У меня все хорошо, но даже не знаю, что об этом сказать»?

– Нет… Я просто не знаю, как описать свои чувства.

Люинь довелось пожить в очень многих местах на Земле, и с каждым ее движением дом внутри ее сердца постепенно разрушался.

В одном из крупных городов в Восточной Азии она жила на сто восьмидесятом этаже небоскреба. Занятия в танцевальной школе, которую она посещала, проходили в студии, расположенной в этом же здании. Само оно представляло собой стальную пирамиду и походило на гору. Внутри располагался закрытый, самодостаточный мир. Вдоль наклонных стен сновали вверх и вниз лифты. Толпы людей входили и выходили, и их движение напоминало приливы и отливы.

В Центральной Европе Люинь жила в старом одиноком доме на окраине, где заканчивался мегаполис и начиналась сельская местность. Земля здесь принадлежала торговцу, который сюда являлся не чаще раза в год, но при этом без его разрешения никому не позволялось пересекать границы частной собственности. Люинь отправлялась туда на прогулки в поисках вдохновения для танцев. В полях качалась золотая пшеница, пели дикие птицы. Цветы расцветали и увядали. Это было похоже на то, как налетают и тают тучи.

На просторных равнинах Северной Америки Люинь жила в самом центре искусственного ландшафтного парка, окруженного зоной дикой природы. Власти Земли пригласили всех марсианских студентов провести каникулы в этом парке. Там прерии раскинулись под широкими небесами, будто песня. Одиночество ощущалось в каждой облетевшей ветви дерева, в каждой пролетающей птице, в каждой холодной мерцающей звезде. Порой со всех сторон наплывали темные тучи, из них вылетали молнии, похожие на ветвистые деревья, а деревья тянулись к тучам, словно замершие молнии.

На плато в Центральной Азии Люинь жила в палаточном городке у подножия заснеженных гор. Там она присоединилась к друзьям, сторонникам ревизионизма – они собрались в этих краях на массовую протестную акцию. Вершины гор, пронзавшие облака, были ослепительно-белыми. Время от времени тучи рассеивались, и тогда снег озарялся золотым сиянием солнца. В палаточном городке собралось много страстной молодежи со всей планеты. Они брались за руки и выкрикивали лозунги. В общем, они протестовали против системы до тех пор, пока система не сокрушила акцию. Палаточный город был жестоко снесен, а заснеженные вершины гор невозмутимо сияли под солнцем.

До прилета на Землю Люинь никогда не видела ничего подобного. На Марсе такого не существовало вовсе, и вряд ли когда-либо что-то в этом духе могло появиться. Не было на Марсе ни небоскребов, ни вечно отсутствующих хозяев загородных поместий, ни молний, ни заснеженных гор.

Не было и крови на коже разогнанных демонстрантов. По крайней мере, Люинь ничего подобного не помнила.

Она так много всего пережила на Земле, но не знала, как об этом рассказать. Она обрела множество воспоминаний, но утратила мечту. Она повидала столько экзотических пейзажей, а родина теперь казалась ей чужой. Но ничто из этого она не могла выразить словами.

Люинь посмотрела в глаза брата. Она решила всё же сказать главное.

– Кое-что не дает мне покоя.

– Что именно?

– Я не думаю, что меня должны были отобрать для полета на Землю пять лет назад. Думаю, я заняла чье-то место. Ты знаешь, как это произошло?

Люинь ждала реакции брата. Он ничего не говорил, но она видела, что он решает, как ей ответить. Возникла напряженная, неловкая пауза.

– Кто тебе сказал об этом?

– Никто. Просто у меня такое чувство.

– Нельзя доверять глупым чувствам.

– Никакое оно не глупое. У нас был разговор.

– Какой разговор? И кто это – «мы»?

– Группа «Меркурий». На обратном пути на борту «Марземли» мы заговорили про экзамен. И я поняла, что остальные наверняка набрали больше баллов, чем я. Они сумели ответить на вопросы, на которые я тогда не ответила. И со всеми ними потом учителя беседовали, а со мной нет. Я помню, как это было. Ничто не говорило о том, что мою кандидатуру вообще рассматривали, и вдруг мне было сказано, чтобы я готовилась к вылету. Всё получилось так неожиданно, что я была в шоке. Наверняка меня включили в состав группы в последнюю минуту. Ты не знаешь почему?

Руди пожал плечами. Люинь пристально смотрела на него, но ничего не могла прочесть в его глазах.

– Ну, может быть… кто-то отказался в последний момент.

– Ты так думаешь?

– Думаю, это возможно.

В это мгновение Люинь вдруг ощутила широкую пропасть, отделявшую ее от брата. У нее было такое ощущение, что Руди знает правду, но не хочет ей сказать. Его равнодушие при том, как она была встревожена, вовсе не было нормально и обычно. И то, что брат пытался развеять ее сомнения и не стал вместе с ней пытаться найти объяснение, говорило о том, что он хочет что-то скрыть от нее.

Они всегда всё друг другу рассказывали – она и Руди. В детстве они вместе противостояли взрослым. Старший брат водил Люинь туда, куда ходить не разрешалось, и они видели такое, что им видеть было не положено. И никогда, никогда до сегодняшнего дня брат не объединялся со взрослыми против нее.

Люинь ощутила себя совершенно одинокой. Она-то думала – если уж не может напрямую обратиться к деду, то хотя бы на помощь брата сможет рассчитывать, но теперь и Руди был для нее потерян. «Что еще ему известно? О чем еще он мне не говорит?»

– Почему же тогда меня выбрали? – не отступилась Люинь. – Ты знал о подтасовке, да?

Руди молчал.

Люинь собралась с духом:

– Это дедушка сделал, да?

Руди и тут ничего не сказал.

Они еще ни разу вот так не разговаривали. Люинь не думала, что после пяти лет разлуки их встреча получится такой. Казалось, оба ждут, что именно скажет другой. Напряженность напоминала туго натянутую тетиву лука.

Люинь вздохнула и подумала, что стоит сменить тему. Но тут Руди сдержанно спросил:

– Почему это так волнует тебя?

Люинь посмотрела на брата в упор и постаралась, чтобы голос не выдал всех ее эмоций.

– Даже демобилизованный солдат имеет право знать, из-за чего была война, верно?

– Какой в этом смысл, если война окончена?

– Безусловно, смысл в этом есть!

Она побывала в таком количестве разных мест и утратила веру. Разве она не заслужила, чтобы ей сказали, зачем ее отправили в путешествие?

Руди задумался:

– Ты тогда была слишком мала и слишком… ранима.

– Ты о чем?

– Ты всё время тосковала после смерти мамы и папы.

– Мамы и папы?

Люинь задержала дыхание.

– Да. Ты тяжело переносила их гибель. И тогда… дедушка решил, что перемена мест может вылечить тебя от тоски.

Помолчав, Люинь спросила:

– Это и есть настоящая причина?

– Я точно не знаю. Просто предполагаю.

– Да, но… родители умерли за пять лет до процедуры отбора.

– Это так, но все эти годы ты грустила.

Люинь попыталась вспомнить себя в детстве. Пять лет назад ей было тринадцать. Она не могла вспомнить, о чем думала тогда, какие чувства ею владели. Казалось, всё это было целую жизнь назад.

– Может быть, ты прав, – проговорила она.

Мысль брата не была лишена оснований, и Люинь решила, что нужно отнестись к этому предположению серьезно.

И вновь потянулась неловкая пауза. Люинь смотрела на брата, на его широкие плечи, рослую фигуру, сдвинутые на переносице брови – а раньше, как ей помнилось, брови у Руди чаще всего взлетали и опускались, когда он говорил. Ему исполнилось двадцать два, он стал совсем взрослым, его назначили руководителем группы в мастерской. Он больше не будет всюду бегать вместе с ней, не будет рассказывать бесконечные выдуманные истории про звездолеты, ракеты и войны с инопланетянами. Он осознавал ценность молчания. Теперь он разговаривал с ней, как один из взрослых.

Руди улыбнулся:

– Еще о чем-нибудь хочешь спросить? У тебя есть шанс.

Люинь не сразу поняла. Но точно – кое о чем она забыла упомянуть. Когда они были маленькие, Руди всегда показывал ей что-то особенное и ждал, когда же она скажет что-нибудь особенное.

– Скамья… как ты ее соорудил?

Руди щелкнул пальцами:

– Проще простого! Сама скамья сделана из обычного формованного стекла, но на ее поверхность нанесена никелевая пленка с сильными магнитными свойствами. Как только во дворе возникает достаточно мощное магнитное поле, скамья взлетает в воздух. – Он указал за окно, где вокруг двора было проложено кольцо из белых трубочек – простейшая электромагнитная катушка.

– О, это фантастика, – восхищенно воскликнула Люинь.

Вот этих слов и ждал Руди. В детстве такие фразы то и дело сопровождали придуманные им новые игрушки и развлечения.

Он рассмеялся, посоветовал сестре как следует отдохнуть и направился вниз. Люинь проводила его взглядом. Она догадалась, что Руди нарочно заставил ее вспомнить детство, чтобы она забыла о годах разлуки. Он хотел сделать вид, что всё как прежде. Но ничто уже не было как прежде. Так никогда не бывало, даже если люди изо всех сил старались это отрицать.

Брат ушел. Люинь вернулась к окну и обвела взглядом двор.

Под ярким солнцем всё было расчерчено золотистым светом и длинными, глубокими тенями. За исключением белого кольца, всё выглядело в точности так, как она помнила: цветы, садовая мебель, станция туннельной дороги. Цветы увядали и расцветали год за годом, и стирали невидимое прошлое. Люинь увидела себя в детстве, бегающую по двору, – розовые туфельки, волосы, схваченные в два хвостика, запрокинутая голова, звонкий беспечный смех. Та Люинь запрокинула голову и посмотрела вверх, на Люинь нынешнюю, сквозь нее, сквозь мрак у нее за спиной.

Во дворе царил покой. Мало что говорило о том, что прошло пять лет. Люинь видела, что лента конвейера позади почтового ящика пуста и девственно бела. Когда-то Руди тайком приделал там маленький кружочек – датчик, который помогал им разглядеть, нет ли в посылке какой-нибудь интересной игрушки. Теперь кружочек исчез. Изогнутая труба позади почтового ящика была гладкой и пустой, как ее отъезд, как стрела времени.

* * *

К вечеру, поспав и проснувшись, Люинь открыла глаза и увидела в своей комнате деда.

Он стоял у стены, держа что-то в руке. Он не услышал, что внучка проснулась. Люинь лежала и смотрела ему в спину. Солнце вот-вот должно было сесть, оно освещало половину комнаты. Дед стоял на темной половине. Его стройный прямой силуэт был похож на каменное изваяние. Это зрелище было знакомо Люинь. На Земле она много раз думала о деде и всякий раз представляла его себе именно в такой позе – он рядом с окном, глядит вдаль, и половина его тела окутана тенью.

Люинь села на кровати. Она надеялась, что ей удастся спросить деда, зачем он послал ее на Землю.

Услышав шорох, ее дед обернулся и улыбнулся. Он уже надел смокинг для вечернего банкета, его серебристые волосы были аккуратно причесаны. Наброшенное на плечи пальто делало его похожим на воина, а не на мужчину, которому за семьдесят.

– Хорошо поспала?

Ганс сел на край кровати внучки. Темно-серые глаза заботливо смотрели на нее.

Люинь кивнула.

– Наверное, устала после долгого полета.

– Не очень.

– «Марземля» – старый корабль. Думаю, не очень удобный.

– Я там спала лучше, чем на Земле.

Ганс рассмеялся:

– А как поживают Гарсиа и Элли?

– Хорошо. Шлют тебе привет. О, и еще капитан просил меня передать тебе послание.

– Какое?

– «Порой борьба за сокровище важнее самого сокровища».

Дед Люинь призадумался и через какое-то время кивнул.

– Что это значит? – спросила Люинь.

– Это всего лишь старая пословица.

– Наши отношения с Землей… они сейчас очень натянутые, верно?

После небольшой паузы Ганс улыбнулся:

– Разве они не всегда были такими?

Люинь подождала – не объяснит ли дед, что имеет в виду, но он молчал, а она не стала расспрашивать.

Ей очень хотелось задать ему вопросы, которые не давали ей покоя, но, пытаясь подобрать нужные слова, она вдруг увидела, что дед держит в руках.

Заметив ее взгляд, Ганс протянул ей фотографию.

– Ты вернулась как раз вовремя. Завтра годовщина их гибели. Помолимся о них за ужином?

Люинь кивнула. На сердце у нее было тяжело.

– Ты становишься всё больше похожей на маму.

Голос деда, глубокий и негромкий, словно бы оставлял позади себя безмолвие, не желавшее, чтобы его нарушали.

Люинь окутывали самые разные чувства. Фотография, которую она держала, была на ощупь теплой – может быть, это было тепло от пальцев деда, а может быть, ей так казалось из-за того, как тепло на снимке улыбались ее родители. Люинь редко видела деда таким, как сейчас. Им явно владели непростые эмоции. Четверо человек в комнате – двое живых и двое на фотографии – казалось, ведут беззвучный разговор. Родителей не было в живых уже десять лет, и Люинь не могли вспомнить, когда они в последний раз были вместе – вот так, как сейчас. Догорали последние лучи солнца, и нежное тепло соединило Люинь с дедом.

Послышался настойчивый звонок.

Загорелась красная лампочка на стене – это был экстренный вызов. Словно бы очнувшись ото сна, Ганс встал, стремительно подошел к стене и нажал на кнопку ответа. Стена замерцала, и на экране появилось лицо близкого друга деда, Хуана, которого Люинь всегда называла «дядя Хуан». Его взгляд был жесток и холоден.

Хуан даже не поздоровался.

– Могу я с тобой поговорить? Лично?

– До приема?

– Да.

Ганс кивнул, сохраняя спокойствие. Он отключил экран, взял свой шарф, вышел из комнаты Люинь и спустился вниз.

Люинь сидела на кровати. Ее общение с дедом продолжалось всего пару минут, и сон, в котором их семья соединилась, развеялся.

Дверь в ее комнату бесшумно закрылась сама по себе, коридор за дверью опустел.

Люинь понимала, что не сможет задать свой вопрос деду напрямую. Ей придется выяснить правду у других. Это была сравнительно более легкая задача. Дед был летучим воином, он вечно где-то носился. У него всегда были какие-то свои секреты, но как о них спросить – этого Люинь не знала.

Глядя на фотографию, она вновь и вновь пыталась вспомнить себя пятилетней и то, каково ей было после гибели родителей.

* * *

Официальный прием для марсианской и землянской делегаций, с участием группы «Меркурий», был устроен в Мемориальном Зале Славы, где проводились наиболее значимые мероприятия на Марсе. Зал представлял собой продолговатый прямоугольник с шестнадцатью колоннами, стоявшими в два ряда. Между колоннами были размещены миниатюрные макеты и информационные дисплеи, рассказывающие о самых важных событиях Марсианской истории. На потолок и стены проецировались изображения, которые можно было менять в зависимости от того, чему посвящалось мероприятие.

Сегодня зал был ярко освещен и украшен утонченно, без излишней роскоши. На стены были спроецированы изображения белых лилий – так, что это напоминало бело-зеленые обои. На возвышении в центре зала стояли четыре столика для VIP-персон, а вокруг возвышения было расставлено еще шестнадцать столиков. Все они были накрыты белыми скатертями. Поскольку хлопковая ткань на Марсе была редкостью, в этом был знак особого уважения к гостям. Украшениями на столиках служили горшочки с африканскими фиалками, на стеклянных тумбах со всех сторон алели пуансеттии. С потолка свисали стеклянные гирлянды, сияющие всеми цветами радуги.

Сбоку, на медленно движущейся ленте конвейера, разместился буфет. Никаких официантов не было. В одном углу была устроена стойка, напоминавшая прилавок старинного деревенского рынка на Земле, с горками овощей и фруктов. Это был показ триумфа сельского хозяйства на Марсе.

Делегаты с Земли были смущены отсутствием официантов – из-за этого банкет казался им бедноватым. Они привыкли к тому, что на подобных приемах трудятся официанты, готовые исполнить любую прихоть гостей, подливающие красное вино в опустевшие бокалы, подающие чистое столовое серебро перед переменой блюд – как будто именно эта обходительность и придавала событию элегантность.

Между тем полукруглая полоса конвейера двигалась со своей скоростью – не быстро и не медленно, а так, чтобы почетные гости могли за собой поухаживать. Блюда возникали из отверстия в стене и переносились на ленту конвейера. Гости брали с ленты что хотели, а остальные блюда тут же убирались внутрь стены. Вино вытекало из кранов, как только гости подносили к ним бокалы. Землянам всё это напоминало третьесортную закусочную. Они громко переговаривались между собой и говорили о том, как стильно был бы обставлен ужин столь высокой государственной важности в их стране.

Но на Марсе не существовало официантов. На самом деле, здесь вообще отсутствовала сфера обслуживания. В крайнем случае можно было привлечь волонтеров или интернов, но здесь не было работников сервиса – никакой прислуги. Все граждане Марса трудились в качестве научных сотрудников в той или иной мастерской. Здесь никто не обслуживал столики и не принимал заказы. К приему всё подготовили хозяева, они и должны были провести уборку после банкета.

Марсиане не удосужились разъяснить гостям эту местную специфику, поэтому межкультурное недопонимание нарастало. Несколько делегатов из Европы обсуждали происхождение современного этикета среди аристократов Старой Европы. Некоторые представители Восточной Азии восхваляли утонченные манеры и обычаи своих древних цивилизаций. Делегаты с Ближнего Востока гордо объясняли, что в их странах так сильны мужчины, что женщины с удовольствием организуют роскошные приемы в богатых особняках и сами заботятся о гостях. Марсиане слушали и вежливо улыбались. Слушали, потом вставали и подходили к буфету-конвейеру, чтобы взять себе еще угощений. Земляне, изумленные отсутствием какого бы то ни было смущения со стороны хозяев, сердились еще сильнее, перешептывались и качали головой.

Группа «Меркурий» разместилась за двумя столами. Люинь сидела рядом с Чаньей и Анкой. Они наслаждались вкусом родных блюд и весело болтали. Молодежь радовалась тому, что они хоть на время избавлены от компании взрослых. В буфете-конвейере появились десерты. Чанья принесла большое блюдо с вкусностями, чтобы хватило всем за их столом.

– Всё так вкусно, – сказала Чанья. – Как я соскучилась по настоящей еде.

Никому из них еда на Земле не нравилась. Они все считали ее просто питанием.

– Интересно, кто это приготовил? – пробормотал Анка.

Люинь съела кусочек пудинга.

– Не сомневаюсь, это пудинг от Маури. Обожаю его пудинги. Когда я была маленькая, я всё время просила маму, чтобы она их покупала.

Радостное настроение студентов сильно отличалось от царившей в зале напряженности. Люинь это хорошо чувствовала. Их стол стоял рядом с одним из столиков для VIP-персон. Она сидела спиной к возвышению. Время от времени до нее доносились обрывки разговоров. Хотя всего Люинь расслышать не могла, но громкий, гулкий голос дяди Хуана она хорошо различала.

– Даже не смейте мне об этом говорить. Такого не было, – говорил Хуан. – А я вам вот что скажу. Я видел, как моя бабушка погибла во время одной из ваших бомбардировок. Только что она была в спальне, вся дрожала и молилась Богу, чтобы он спас ее, а в следующую секунду она превратилась в лужу крови на развалинах дома. Ну нет, конечно, вас этому в школе не учили. Но вы, ублюдки, сделали именно это. Вы убивали мирных жителей. Вы стали самыми жуткими мясниками в истории человечества.

Человек, к которому Хуан обращал свою речь, что-то ему ответил, и тот разъярился еще пуще.

– О, да пошел ты! Плевать я хотел на то, что «ты в этом не участвовал»! Еще раз попробуешь мне вывалить вот такой оправдательный мусор, и я твою задницу из люка выкину, понял? – Немного помолчав, он добавил: – Ты на Марсе хоть раз наружу выходил? Ха! Если выйдешь без защиты – хлоп! – и сдохнешь, как раздувшийся осьминог.

Люинь не удержалась от смеха, представив себе этот образ. Она аккуратно обернулась. Напротив Хуана за столом сидел мистер Беверли, глава делегации землян. Он смущенно промокал губы салфеткой.

Люинь было очень интересно наблюдать за этой сценой. На Земле мистер Беверли был звездой. Он славился элегантностью и уточенными манерами. Кто-то другой ответил бы на свирепый выпад Хуана, но Беверли не мог себе этого позволить. Он был одет в модный костюм в ретростиле, с бархатной и золотой оторочкой лацканов и двумя рядами медных пуговиц. Он напоминал аристократа, жившего пару столетий назад. Он был обязан выглядеть серьезным и задумчивым, держаться в образе сосредоточенного дипломата. Гнев как форма самовыражения ему был строго-настрого запрещен.

Довольно долго все молчали, и Люинь вернулась к своему десерту. Когда она услышала голос Хуана в следующий раз, он звучал еще более взволнованно. Он резко встал, и ножки его стула со скрипом проехали по возвышению. Все, кто находился в зале, обернулись и устремили взгляды на него.

– Нет! – прокричал Хуан. – Ни за что!

Приглашенные на ужин разволновались, зал наполнился шепотом – никто не мог понять, что произошло. Кто-то из сидевших рядом с Хуаном попробовал его усадить, но он не пожелал садиться. Один из землян попытался встать, но его удержали. Наконец поднялся Ганс Слоун. Он бережно положил руку на плечо Хуана, и тот наконец сел.

– Уважаемые гости с Земли, – произнес Ганс и поднял бокал с вином. – Позвольте мне сказать несколько слов. Прежде всего, мы вас искренне приветствуем. Прошлое – это прошлое, но перед нами лежит долгая дорога в будущее. Цели этой всемирной ярмарки – это наше общее благо, обоюдная выгода и следование нашим индивидуальным задачам. Культурный, дипломатический и технический обмен между нашими народами будет необходим всегда.

Думаю, мы найдем способ, как сделать, чтобы обе стороны были довольны. Мы учтем ваши требования, однако окончательная сделка будет подписана тогда, когда ее одобрят все граждане Марса. Для столь важного решения крайне необходим демократический путь. Более того, я надеюсь, что представители Земли тоже будут вести себя демократично, и окончательный договор одобрят все члены делегации.

Сегодня прекрасный вечер, а приходить к каким-либо выводам пока слишком рано. Давайте на время забудем о наших разногласиях и поднимем бокалы за наше первое застолье.

Все подняли бокалы. Чанья спросила у Люинь, что вызвало возмущение Хуана. Люинь покачала головой и сказала, что не знает.

На самом деле она знала, в чем дело. Тост, произнесенный ее дедом, был интерпретацией слов Гарсиа: демократический процесс, происходивший между делегатами с Земли, представлял собой борьбу за сокровище. В сознании Люинь мало-помалу начала вырисовываться туманная картина происходящего. Правда, она не понимала, в чем суть того сокровища, за которое сражаются земляне. Она молча ела десерт, а у нее в мозгу звучали миролюбивые слова деда.

Киноархив

До визита к Джанет Брук Эко отправился повидаться с Питером Беверли.

О встрече он не договаривался. Просто подошел к двери и постучал.

Было девять тридцать утра. Эко знал, что Питер наверняка уже не спит. Первые официальные переговоры должны были начаться ровно в десять. Путь от гостиницы до зала переговоров занимал десять минут, а Эко нужно было всего несколько минут, чтобы переговорить с Питером.

Эко знал, что Питеру пришлось нелегко во время вчерашнего ужина. Жаль, что ему не довелось увидеть выражение лица главы делегации землян, когда тот вернулся в гостиницу. Во время банкета Эко спрятал камеру под одним из кустиков пуансеттии. Сам он об этом никому не сообщил, но не сомневался, что Питер про это знал. Питер был кинозвездой, и, пожалуй, никто на Земле не относился так чувствительно к присутствию камеры, как он. Весь вечер Питер держался к объективу справа в профиль и изо всех старался очаровательно улыбаться. С тридцати двух лет он ушел в политику и с тех пор по привычке позировал перед камерами.

Для Эко Питер представлял интерес. Этот человек жил заколдованной жизнью. Красавец, наследник знаменитого семейства, он закончил один из университетов Лиги плюща[2], имел друзей повсюду, и хотя ему было едва за пятьдесят, многие уже поговаривали о нем как о следующем кандидате в президенты от демократов.

Наверное, самым мощным подспорьем Беверли было его семейство. Ходили слухи, будто бы его избрали лидером делегации Земли из-за обширной сети связей семьи. Все понимали, что эта работа ему по плечу: шума много, а риска мало, и огромные возможности сколотить политический капитал для следующей ступени в карьере. Так что Питер очень заботился о том, как будет выглядеть перед камерой.

Вот почему Эко был так собой доволен. Вернувшись в отель ночью, Эко просмотрел запись, и его совершенно потряс мужчина с обветренным лицом, сидевший рядом с Питером и закричавший на него.

Дверь открыл идеально причесанный Питер Беверли, одетый в голубой шелковый костюм. Он тепло, непринужденно поздоровался с Эко.

– Доброе утро, – сказал Эко. – Я на минутку, входить не буду. Мне нужно с вами коротко переговорить.

Питер кивнул.

– Помните вчерашнюю речь марсианского консула насчет демократии? Я вчера после банкета говорил с одним из законодателей Марса, и он мне сказал вот что: хотя за большинство будничных решений и инженерных планов отвечает Совет, глобальные решения, касающиеся каждого человека, должны быть поставлены на голосование с участием всех обитателей Марса. Это не слишком похоже на то, что мы обычно слышим на Земле.

– Да, звучит совершенно иначе, – согласился Питер.

– И… какой вы делаете вывод из этого? У нас представительная демократия со свободными и честными выборами. У них нет никаких выборов, но есть плебисцит, касающийся каждого в отдельности.

– Вы справедливо обратили внимание на это отличие, – сказал Питер. – Есть о чем поразмышлять.

– Я могу рассказать об этом отличии… в своем фильме?

– Конечно. Почему бы и нет?

– Но это сильно противоречит общему мнению о том, как всё устроено на Марсе, и я пока не знаю, что еще обнаружу, если продолжу копать.

– Не переживайте за свои выводы. Думать, пробовать, проверять свои предположения – вот что главное.

– Не уверен, что вы понимаете, к чему я клоню. Сейчас на Земле все считают Марс автократией. Мой фильм может бросить вызов этому единодушию и привести к непредсказуемым последствиям.

Питер продолжал улыбаться. Казалось, он слушает Эко очень внимательно. Но Эко заметил, что его собеседник одергивает края рукавов костюма и отряхивает с лацканов несуществующие пылинки. Затем Питер похлопал Эко по плечу – совсем как добрый родственник, умудренный жизненным опытом.

– Молодой человек, не волнуйтесь о последствиях. Чтобы иметь будущее, нужно иметь смелость мечтать.

Эко очень постарался скрыть пробудившийся гнев. В словах Питера не было ни капли искренности. Он уходил от прямого разговора, рассыпая одно клише за другим, а ничего существенного не сказал. «Интересно, он хотя бы понял, о чем я ему хотел сказать? – гадал Эко. – Должен, должен был понять!»

На Земле, невзирая на конкуренцию и недоверие между странами, в Марсе все видели общего врага. Это было похоже на новую холодную войну, где люди были отгорожены друг от друга железным занавесом космического пространства. Марс рисовали в виде изолированного сообщества, которым правили злобные генералы и безумные ученые, в виде азбучной модели общества, где царствует гнетущий авторитарный режим, на службу которому поставлена управляемая силой мысли техника – режим, радикально противоречащий экономике свободного рынка и демократического управления. И массмедиа, и интеллигенция рисовали портрет Марса как воплощение жестокости, тирании и бесчеловечности, как громадную мрачную военную машину, подобных которой никогда не существовало на Земле. Марсианскую войну за независимость объявили суицидальным актом предательства, а марсианам, по идее, не светило другого будущего, кроме как либо возвратиться в сообщество наций, либо столкнуться с полным уничтожением. И конечно же, Питер Беверли обо всём этом прекрасно знал и понимал, на что намекает Эко.

Показать, что на Марсе существует и работает демократия, – это значило бросить вызов самим основам истории про Красную планету. Это могло привести к признанию того факта, что политики на Земле всем лгали, что пропаганда насчет Марса основана на предрассудках и зависти, уходящих корнями в поражение. Эко не боялся «погнать волну», но при этом понимал, что такое для кинорежиссера политкорректность. Будучи официальным членом делегации, он осознавал, что обязан держаться в рамках дозволенного.

Как бы то ни было, Питер на его намеки не реагировал. Он просто отмахнулся от него, загородившись элегантным позерством и бессмысленными фразами.

«Ладно, – подумал Эко, – значит, что бы я в итоге ни снял, я всегда могу сказать, что первым делом попросил на это разрешение». На самом деле, так было лучше. Всю свою жизнь Эко был ревизионистом, выступавшим против истеблишмента, и ему очень нравилась мысль о том, что он привезет на Землю такую простую мудрость.

– Спасибо, – сказал он. – Видимо, мне нужно было сразу сказать вам, что этот разговор не записывается. Тут нет камеры.

Отворачиваясь, чтобы уйти, он заметил, что жена Питера заканчивает макияж. Она была на десять лет моложе мужа и тоже была знаменитой актрисой. Их роман развивался в присутствии камер – от первого поцелуя до рождения сына. Питер успешно играл роль образцового супруга, романтичного и в нужной степени порывистого. Их брак выглядел идеально, и Питер всегда заботился о том, чтобы жена его всюду сопровождала. Эко повидал немало людей, которые ушли из актерской карьеры в политику, но мало кто из них понимал, как важны на выборах голоса женщин. Питер был одним из немногих, кто это отлично понимал.

* * *

Киноархив имени Тарковского находился неподалеку от отеля. Как и гостиница, архив располагался в южной части города, на расстоянии двух кварталов. Поезд должен был доставить Эко туда за двадцать четыре минуты. По пути предстояло миновать Капитолий, где находились городской муниципалитет и Зал Совета, а также Экспоцентр, где и проводилась всемирная ярмарка.

С Джанет Брук Питер о визите тоже не договорился заранее. Он не отправил сообщение в ее персональное пространство, не позвонил в архив. Он не хотел насторожить Джанет и дать ей возможность отказаться от его вежливой просьбы о встрече. Ему не хотелось, чтобы она повела с ним светский разговор, во время которого они оба будут старательно избегать правды.

Эко хотел застигнуть ее врасплох – может быть, тогда он сможет увидеть настоящего человека. Он точно не знал, является ли она «причиной», которую он разыскивал. Чтобы это понять, он должен был ее увидеть.

Оказавшись в поезде, Эко достал из кармана видеонаклейку и прикрепил ее к стеклу вагона, чтобы по пути вести съемку. На таком поезде он уже один раз ехал – от шаттл-порта до гостиницы, но поездка была очень короткой, и он не успел даже камеру вытащить. Абсолютно прозрачные стены вагона позволяли заснять великолепную панораму.

Туннельные поезда имели разный цвет. Тот, в котором сейчас ехал Эко, был бежевым. Эко наслаждался собственной фантазией – он как бы путешествовал, находясь внутри капли какого-то раствора из реторты к ее носику, а оттуда – в колбу, а от колбы к горелке, по прозрачным трубочкам. Поезд проезжал мимо самых разных построек – скопления небольших частных жилых домов сменялись большими общественными зданиями. Маленькие дома окружали более крупные постройки, словно спутники – планеты. Более крупные здания имели чаще всего форму кольца со стеклянной крышей, а маленькие дома вместе с дворами были целиком накрыты полусферическими куполами. Во дворах росли цветы и прочая роскошная растительность. Эко слышал о том, что потребность многих жилищ в кислороде обеспечивалась, большей частью, растениями из близлежащих садов, что позволяло беречь драгоценную энергию и избавляло от необходимости в сложной технике для выработки кислорода.

На небольших экранах внутри вагона демонстрировались названия разных достопримечательностей и районов и их краткая история. Эко обратил внимание на то, что многие постройки на Марсе отражали влияние практически всех архитектурных стилей Земли – симметрию и гармонию эпохи Возрождения, сложность и избыточность рококо, широкие крыши и длинные веранды, типичные для китайской деревянной архитектуры, тяжелые геометричные линии модерна и так далее. Поэтому весь город напоминал естественным образом возникший музей истории архитектуры со множеством культурных слоев и разнообразия. Но те постройки, которые производили на Эко наиболее сильное впечатление, демонстрировали уникальное сочетание плавных изгибов и поверхностей, напоминавших медленно текущую воду. Все эти здания были построены из стекла.

Когда поезд ехал мимо Капитолия, Эко встал и сделал несколько фотоснимков. Капитолий был административным центром Марса, где вершилась вся политика, касавшаяся республики. Выстроенное в строгом, классическом стиле, это здание не было гигантским и вычурным. В плане марсианский Капитолий представлял собой прямоугольник. Парадный вход располагался в одной из двух коротких стен. Эти фасады были украшены бронзовыми статуями и металлическими колоннами в древнеримском стиле. Стены были изготовлены из редкостной темной меди, чередующейся с вертикальными панелями цвета слоновой кости. Это напоминало театр «Ла Скала» на Земле.

Видеосъемочная наклейка продолжала работу. Эко достал электронный блокнот и сделал короткую заметку. Такова была его привычка, где бы он ни находился: дома или на съемках у моря.

Беверли дурак

Немного подумав, он стер заметку. Наблюдение было необъективным и не совсем точно выражало то, что он думал. Эко знал, что Беверли – умный человек, понимавший, как оценивать ситуацию, и тонко относившийся к собственной роли. Между тем ему недоставало мудрости. Для Эко оппортунистическая хитрость мудрости не равнялась. Питер был идолом, голографические портреты которого красовались в каждом супермаркете, его фирменная улыбка в миллион ватт ненавязчиво направляла потоки покупателей в нужную сторону. Для этого мудрости не требовалось.

«Он не был глуп. Он был попросту бездумен», – написала Ханна Арендт об Эйхмане больше двухсот лет назад, но это слова остаются применимы и сегодня. Мне не нравится Беверли. Веской причины для этого нет – кроме того, что он представляется мне фигурой, которая сама себя слепила. Он заставляет себя улыбаться, а не улыбается тогда, когда хочет этого. Он излучает обаяние, но за этим ничего не стоит. У него даже нет чувства юмора, какое было у Дж. Ф.К.[3]. В прошлом такого человека, пожалуй что, не было. В каждой эпохе имеются свои лицемерные политики, но до наступления нашего времени никто не мог быть пустой оболочкой, сотворенной из неких образов с момента своего рождения. Беверли так привык быть голограммой, что этот образ перекочевал в его личность, а его истинная личность растаяла, стала иллюзорной.

Эко закончил записывать заметки, и как раз в это мгновение поезд остановился на станции. Он терпеть не мог снимать в кино политиков, хотя такие съемки служили в киноиндустрии одним из главных источников дохода. Такая работа его угнетала. Он охотнее снимал бы матерящегося попрошайку на улице. Эко убрал блокнот в нагрудный карман рубашки, отлепил от окна видеонаклейку и встал перед дверями.

Двери вагона открылись. Перед Эко стояло здание цвета морской волны, формой похожее на раковину устрицы. Стены были непрозрачными, так что Эко не увидел того, что находилось внутри. От станции к входу в здание вела тропинка. Вход был оформлен в виде витой ракушки.

* * *

В вестибюле киноархива имени Тарковского находился круговой экран. По нему плавно перемещались фотографии и меню опций для посетителей: самостоятельные экскурсии, просмотры фильмов, посещение мастерских. Эко выбрал последний пункт.

Тут же появилось несколько дополнительных меню выбора. Эко терпеливо просмотрел их и наконец увидел имя Джанет Брук.

Он прикоснулся к ее имени, и сердце у него забилось быстрее. На экране возникла фотография светловолосой женщины. Эко хватило одного взгляда на нее, чтобы понять: он нашел нужного человека. Ее снимок он видел в дневнике Артура Давоски. В сравнении с фотографией, которую хранил его учитель, Джанет слегка поправилась, волосы у нее стали короче, кожа на лице стала чуть более дряблой. Но у нее были яркие глаза – такие, что, казалось, она всегда улыбается. Произведя мысленные подсчеты, Эко понял, что Джанет Брук сейчас лет сорок пять. Она была так же хороша, как в молодости. Немного помедлив, Эко нажал клавишу, чтобы сообщить Джанет о том, что к ней просится посетитель.

Экран запульсировал. Это говорило о том, что вызов поступил и обрабатывается.

Через несколько минут Джанет вышла из двери, находившейся в другом конце вестибюля. На ней была белая блузка и пиджак цвета лососины. Очень легкий макияж. Волосы с одной стороны убраны за ухо. Увидев Эко, она на миг смутилась – не узнала его, но тем не менее вежливо улыбнулась.

– Здравствуйте, – сказала она. – Я – Джанет Брук.

Эко протянул руку:

– Для меня большая честь познакомиться с вами. Меня зовут Эко Лю. Я с Земли.

– А, вы прибыли с землянской делегацией.

– Верно. Я кинорежиссер-документалист из состава делегации.

– Не шутите?

– Вот моя визитная карточка.

– О… Я не то чтобы вам не верю. Простите. Просто я… Я не предполагала, что прибыла киносъемочная группа.

– На самом деле, вся группа – это я.

– Что ж, это просто замечательно. Я давным-давно не встречалась с коллегами с Земли.

– Восемнадцать лет, если точнее, – сказал Эко.

– Правда? Дайте подумать… да, вы правы. Память у меня теперь не такая хорошая, как в молодости.

Эко растерялся. Поведение Джанет ни о чем ему не говорило. Она вела себя спокойно, и прибытие кинорежиссера с Земли не вызвало у нее никаких особых возражений. Он решил еще немного походить вокруг да около и только потом сказать Джанет об истинной цели своего визита.

– Я сказал представителям Совета, что хотел бы повидаться с марсианскими деятелями кино, – сказал Эко. – Мне посоветовали обратиться к вам.

– Как мило с их стороны. Пойдемте со мной.

Джанет открыла дверь, ведущую внутрь здания архива. Эко пошел за ней, с любопытством разглядывая всё, что он видел вокруг. Дизайн входа в здание в форме раковины продолжался и здесь. Они шли по округлым туннелям с плавными линиями стен, покрытых серо-голубыми полосками. Путь вел по спирали внутрь.

По стенам струились разнообразные как видео, так и статичные изображения. Джанет и Эко шли извилистым путем, словно бы по лабиринту.

– Честно говоря, я не понял, почему мне порекомендовали вас, – признался Эко. – Они мне почти ничего про вас не рассказали.

Джанет рассмеялась:

– Думаю, порекомендовали меня, потому что я – единственный деятель кино, которого они знают.

– Вот как?

– Здесь была разработана одна методика, которую некоторое время назад стали продавать Земле. Землянам она очень понравилась.

– Что за методика?

– Полностью достоверная голографическая проекция.

Эко разволновался. Он искал повод продолжить разговор, а Джанет сама затронула тему из прошлого.

– Это придумала ваша мастерская?

– Именно так. Уже более двадцати лет назад.

– Примите мою благодарность. Вам я обязан своей работой.

– Вы снимаете голографические фильмы?

– Большая часть фильмов голографическая. От двухмерного изображения почти полностью отказались.

Джанет весело рассмеялась. Эко почувствовал, что она искренне довольна.

– Меня вам вовсе не нужно благодарить. Работа у вас была бы и без голографических проекций. А с ними многие разучились делать то, что умели.

Эко улыбнулся. Он понял, что Джанет имеет в виду. Любая революция оставляла позади многое из старого мира. От немого кино к звуковому, от плоского изображения к полностью достоверному голографическому – дело было не в том, что люди не были способны обучиться новым технологиям, а в том, что они этого не хотели. Это было сложно. Чем больше кто-то преуспевал в старом мире, тем меньше у них было желания приниматься за что-то новое. Такие люди всю свою жизнь вложили в устаревшие выразительные средства и не желали с ними расставаться. Никто не любил отказываться от самого себя.

– А как с этим обстоит дело здесь, на Марсе? – спросил Эко.

– У нас до сих пор существуют и двухмерные, и голографические фильмы. Когда делаешь видеосъемку какой-то официальной встречи или снимаешь производственное видео, в 3D-изображении необходимости нет. Слишком дорого.

– Понимаю, – кивнул Эко. – У нас это тоже практикуется, но такие записи мы не называем фильмами.

– Ясно, – сказала Джанет. – Вы употребляете название «фильм» только тогда, когда можете его опубликовать.

– А здесь разве не так?

– Нет. На Марсе определение носит чисто технический характер. Любая разновидность аудиовизуальной записи классифицируется как фильм. Вы публикуете ваши фильмы в Сети, делите их на жанры, а мы так не поступаем. Все наши фильмы хранятся в центральном архиве под именем создателя. Поскольку все способны снимать драматические повествования, документалистику, основанную на реальных фактах, производить видеозапись экспериментов, делать видеосъемку производственных процессов, нет никакой необходимости разделять эти материалы.

Эко решился осторожно попробовать почву.

– Похоже, вы неплохо знакомы с тем, как обстоит дело с киноиндустрией на Земле.

– Я бы не назвала это знакомством. Просто из личного интереса я узнавала о кое-чем понемногу.

– А почему вы интересуетесь Землей?

– Наверное… это нечто вроде профессиональной болезни. Когда-то я изучала историю законодательства в области киноиндустрии на Земле. И хотя теперь это для меня уже не столько важно, интерес остался.

– Значит, у вас есть с Землей какие-то контакты? Я не знал, что возможно прямое общение между жителями наших планет.

– О нет. Невозможно. Но я просматривала целый ряд официальных ознакомительных материалов с Земли. Большинство этих материалов носит слишком общий характер, поэтому мои познания весьма поверхностны. – Джанет улыбнулась. – Я так рада, что вы здесь. Вы можете меня многому научить.

Эко промолчал. Его расспросы ни к чему не приводили. В ответах Джанет не было ничего необычного, ничего такого, за что он мог бы ухватиться. Все объяснения, приводимые ей, выглядели объективно, фразы она строила старательно, в ее словах не звучало ничего оскорбительного. Вела она себя дружелюбно, но в ее поведении не было ничего личного. Смех Джанет звучал искренне, говорила она прямо и с любопытством. Но при этом ей удавалось ничего не говорить о себе. Эко не знал, как быть. Продолжать разговор в таком духе, ходя вокруг да около цели, смысла не имело, а заговорить прямо сейчас о том, что его действительно интересовало, – это было бы слишком резко.

Они вошли в большой, ярко освещенный зал. С потолка свисали тонкие полоски стекла и украшали однообразное пространство радужными отражениями и тенями. По стеклянным поверхностям стекали слова и изображения. Время от времени на одном из более крупных экранов появлялась фигура человека крупнее, чем в жизни, и начиналась беззвучная лекция для невидимой аудитории. Воздух был прохладным, но немного застоявшимся.

– На этих фотографиях запечатлены опытные кинорежиссеры, – сказала Джанет. – Если вам интересно, вы можете взять вот такой керамический наушник и послушать, что они говорят.

– А как работают эти стеклянные экраны?

– Они покрыты тонкой светопроводящей и светоизлучающей пленкой. Пленка настолько тонкая, что ее не отличить от обычного стекла.

– Я заметил, что на Марсе любят почти всё делать из стекла. Это имеет какое-то особое значение?

– Особое значение? Что вы имеете в виду?

– Ну… Я хотел сказать… Почему вы приняли такое коллективное решение?

– Я бы не назвала это коллективным решением. Скорее, это вопрос необходимости. На Марсе полным-полно песка, а камень и глина встречаются редко. Помимо железа, нам приходится полагаться на стекло, как на сырье для множества разных вещей. Во время войны Найлз Галле изобрел технику создания построек, которой мы сейчас пользуемся. Из стекла легко строить, и его легко перерабатывать.

– Понимаю. Но как вы решаете вопрос свободы частной жизни? Каковы правила? Я заметил, что некоторые здания непрозрачны, а стены в моем гостиничном номере прозрачные.

Джанет удивилась:

– Вам не сказали? Все стены можно сделать как прозрачными, так и непрозрачными. Плоховато работает виртуальный администратор в вашем отеле, если она не объяснила вам такие важные вещи. Ионы в стекле управляются электрическими полями, и, находясь в номере, вы имеете возможность изменять степень прозрачности стен.

Эко почувствовал себя неловко. Он вспомнил, какие сделал выводы о марсианском обществе из-за прозрачности стен, и порадовался тому, что ничего такого не наговорил на чистовую запись. Он настолько был пропитан контекстом Земли, что для него было естественно делать предположения и использовать политический символизм, принятый на Земле. Но со вчерашнего вечера Эко начал понимать опасности такой беспечности. Дело было не только в том, что он рисковал привнести в свой фильм субъективную точку зрения, но и в том, что он не мог изложить объективные факты. Ему хотелось донести до Земли послание о том, что нет ничего опаснее поспешных выводов.

Одним из таких поспешных выводов оказался стеклянный дом. Строительство зданий из стекла было обусловлено геологией Марса и здешними технологиями. За этим не стояло никакого символизма, и уж точно это не подразумевало политического угнетения. Для того чтобы отразить реальность, Эко нужно было в нее углубиться, копать глубже – до тех пор, пока он не прикоснется к истинному содержанию, истинному смыслу Марса.

– А я подумал, что прозрачность – это произвольный выбор.

– Ну… – Джанет растерялась. – Думаю, тут многое зависит от точки зрения. Прозрачно что-то или непрозрачно – это зависит от освещения.

– Можете разъяснить?

– Как ни регулируй, среда всегда будет прозрачна для одних форм света, но не для других. Полная непрозрачность невозможна.

– Вы сейчас говорите о стекле… или о чем-то другом?

Джанет усмехнулась. Ее глаза весело засверкали.

– Если вы здесь пробудете несколько дней, вам непременно скажут, что в районе Рассел живут два человека, чьи слова ни в коем случае нельзя воспринимать ни как обычное описание, ни как чисто образное выражение. Первый из них – доктор Рейни, а вторая – я. Можете понимать сказанное мной, как хотите. Настоящего ответа на этот вопрос нет.

В словах Джанет прозвучало кокетство, и это придало ей легкость молодости. Эко подумал, что в молодости она наверняка была очень притягательна. Джанет не была красавицей в общепринятом смысле слова, но в ней была сильнейшая живая подлинность. Из-за этого редкого качества людей и тянуло к ней. Теперь Эко понимал, почему Давоски в нее влюбился.

– Мисс Брук. Мне нужно кое в чем признаться. Простите, что я сначала скрыл это от вас. Просто не знал, как завести этот разговор, чтобы не огорчить вас. Но думаю, я должен сказать вам правду.

Джанет стала серьезной

– Хорошо. В чем дело?

– Я учился у Артура Давоски. И я здесь в качестве его представителя.

Лицо Джанет окаменело. Она словно бы услышала голос из далекого прошлого – тихий и нереальный. Эко пристально смотрел на нее. Они стали похожи на две статуи. Над ними по экранам скользили лица людей, шевеливших губами, а они замерли в неподвижности. Эко смотрел на Джанет, а Джанет – на воздух между ними.

Наконец Джанет сделала глубокий вдох.

– Пройдем в мой кабинет? Нам лучше присесть.

* * *

– …в то время мне было двадцать семь, и я встречалась с молодым человеком, который любил меня больше, чем я его. Он хотел жениться на мне, но я тянула с решением. Сама не знала, чего хочу. В это время на Марсе появился Артур. Поначалу отношения у нас с ним сложились чисто профессиональные. У него на Марсе было определенное задание, а мне предстояло показать ему наши технологии съемки. А потом, в один прекрасный день он предложил снять вместе с ним фильм.

Артур такой человек… в таких со временем влюбляешься. Он всегда был полон странных и интересных идей, постоянно пытался решить, как показать жизнь в неожиданном свете. Поскольку вы учились у него, уверена, вы понимаете, о чем я говорю. В первое время он мне объяснял, что хочет попрактиковаться в применении новой техники съемки, чтобы убедиться, что он хорошо овладел этой методикой. Мне это показалось совершенно естественным, и я согласилась ему помочь. Только гораздо позже я поняла, что это было всего лишь первым шагом в его долгосрочном плане. Его целью была вовсе не техника схемки, а истинное осознание собственных идей. Он увлекся планом создания этого фильма, а я увлеклась им.

Не знаю, насколько вы себе представляете положение дел в то время. На Земле Артур преуспевал, но при этом ему нужно было постоянно переживать за удачу каждого нового фильма. Здесь всё не так. Весь наш доход зависит от возраста – независимо от того, в какой мастерской мы работаем и каковы наши достижения. Все наши фильмы загружаются в центральный архив, и всем разрешается смотреть их бесплатно. Никого не волнуют деньги. Артуру этот порядок очень нравился. В качестве гостя он получал стипендию, и ему было на что жить. И наконец у него возникла возможность сделать что-то, когда нет нужны переживать о рынке и думать можно было только о самовыражении. Он так долго ждал такого шанса, что как только познакомился с техникой голографической съемки, уже не в силах был остановиться. Каждый день он с головой погружался в акт творчества и словно бы перестал принадлежать реальному миру.

Мне нравилась его страстность, а он… он влюбился в меня. Он был похож на метеор, врезавшийся в мою жизнь. Ничего подобного я прежде не переживала. Каждый день он экспериментировал с новыми ракурсами кинокамеры, новыми методиками, новыми стилями редактирования отснятого материала, а потом возвращался в свой гостиничный номер, чтобы что-то читать, спорить со мной и предаваться любви. Ему нравилось размышлять о свете и тени. Для Ван Гога идеалом было поймать движение, волнение воздуха и света. Таков был и идеал Артура. Он говорил мне, что небо на Марсе не такое, как на Земле. Ему нравилось видеть звезды при свете дня.

Ему не хотелось улетать. Его пребывание на Марсе должно было составить всего три месяца, и он попросил разрешить ему продлить командировку еще на три месяца. И это время истекло, а он всё еще не хотел улетать. Он попросил других землян доставить новую технику на Землю, а сам остался. Мы с ним стали жить вместе.

Джанет держала в руке бокал, но не пила. Она рассказывала свою историю медленно и холодно. Время от времени она бросала взгляд на Эко, но чаще смотрела сквозь окно. Ее мастерская располагалась на втором этаже архива, окна выходили на юг. Кабинет был залит солнцем. За окнами виднелась полоса невысоких пальм, верхушки которых находились наравне с полом кабинета. Вдалеке было видно здание с куполом, чем-то напоминавшее мечеть. Лучи падали на лицо Джанет сбоку и распадались на пятнышки на ее коже. Миновало восемнадцать лет, но свет воспоминаний явно соединял ее с прошлым.

Эко сидел напротив нее за маленьким круглым столиком. Он тоже держал в руке бокал с красноватой жидкостью. Слушая Джанет, он представлял себе молодого Давоски быстрым, как метеор, непосредственным, искренним. Это так сильно отличалось от образа старика на смертном одре, и всё же Эко было дано почувствовать самую суть своего учителя.

– Меня вот что всегда удивляло, – проговорил Эко. – Как же ему позволили так надолго остаться на Марсе? Разве марсиане не подозревали, какие у него могут быть намерения? Как здесь могли быть уверены в том, что он не шпион, который прислан, чтобы похищать ваши технологии?

– Я была его гарантом. Я и мой отец. Мой отец в то время был генеральным секретарем по информации. Я его умоляла спонсировать Артура, и он согласился.

– Вы поженились?

– Нет. Думали об этом, но не поженились.

– Где же вы жили?

– В гостиничном номере Артура. Он не был марсианином, поэтому ему не полагалось отдельного жилья.

Эко не знал, как продолжать разговор. Ему хотелось спросить, что происходило на протяжении тех восьми лет, когда они были вместе, и почему Давоски в итоге покинул Марс. Его учитель никогда не говорил о том времени. То время словно бы стало для него черной дырой, внутри которой исчезали слова. Эко никак не мог подобрать нужные фразы.

Но Джанет его опередила:

– Скажите мне, как Артур поживает сейчас?

Ее вопрос шокировал Эко. Он собирался поведать Джанет всё о жизни Артура на Земле за последние десять лет, а уж потом сказать о его кончине. Джанет очень постаралась, чтобы вопрос прозвучал спокойно, но напряжение было заметно и в ее голосе, и во взгляде. Улыбка замерла у нее на губах, и вся она стала похожа на слишком сильно надутый воздушный шар. Ответ Эко мог либо плавно выпустить воздух из шарика, либо лопнуть его. Джанет не торопила, но ее пытливый взгляд и то, что она задержала дыхание, еще сильнее давили на него. Он не мог солгать, он мог только бесконечно долго тянуть с ответом.

– Он умер.

– О…

– Рак легких. Около полугода назад.

Секунды три Джанет сидела неподвижно, а потом ее словно прорвало. Плечи затряслись, по щекам ручьями побежали слезы. Она прижала ладони к губам, но это не помогло ей унять тоску. Она плакала так, словно ничто не могло остановить ее слез. Вся ее утренняя учтивость, выстроенная, как линия обороны, пропала, от этого ничего не осталось. Обнажилась беззащитность, ранимость. Джанет прямо и ровно сидела в кресле, но в ее позе было столько безнадежного отчаяния, что хотелось отвести глаза.

Эко чувствовал, как ей больно и горько, но не знал, что делать. Он сомневался, что имел право ее утешать. В конце концов, она плакала не без причины. Эко протянул Джанет платочек. Он смотрел на нее, понимая, что его расспросам пришел конец. Даже с чипом, наполненным воспоминаниями Давоски, теперь стоило подождать до следующего раза. Довольно долго он сидел рядом с Джанет, пока она не перестала плакать.

Перед тем как он ушел, Джанет подвела его к небольшому монитору. Она несколько раз прикасалась к экрану, пока не появилось сообщение о том, что регистрация прошла успешно. Джанет дала Эко номер аккаунта и пароль и сказала, что он может пользоваться этим для доступа в центральный марсианский архив.

– Все фильмы Артура до сих пор здесь. Просто найдите его имя.

Голос Джанет надломился. Веки у нее припухли, волосы растрепались. Но Эко смотрел на нее, и она казалась ему красавицей. Ничто не раскрывает красоту человека лучше, чем искренние эмоции. Большую часть своей сорокапятилетней жизни Джанет слыла неуязвимой. А в глубине души она всегда верила, что Артур в один прекрасный день вернется. Ожидание сделало ее одинокой, но при этом открытой и сильной. Теперь этому пришел конец. Эко положил конец ее надежде.

Давоски ушел из жизни, но мир не перестал жить и развиваться. Ни Марс, ни Земля не перестали вращаться из-за того, что умер мечтатель.

Земля двадцать второго века была миром, где доминировала медийная среда. Эта среда стала столпом всемирной экономики. Производимые изображения и персонализированные сети изменили социальную структуру и изменили взаимоотношения индивидуума с миром. Когда обесценилась экономика, основанная на обычной, материальной продукции, мир спасла торговля в области интернет-протоколов.

«Ты – Сеть» – вот что было сердцевиной IP-экономики. Все вкладывали в нее свои познания. Земной шар был охвачен Сетью так, что бескрайние коммерческие возможности могли родиться из обмена знаниями. В этой Сети коммерции даже одна фраза или случайно оброненная мысль могли превратиться в целое ассорти продуктов. Торговля в этой Сети знаний представляла собой революцию. Это был родник без источника, это был бизнес с нулевой стоимостью и почти бесконечным доходом.

В этой революции каждая мысль, каждый набросок, каждое улыбающееся лицо становилось частью мирового ВВП. Каждый продавал, покупал, скрывал свои собственные творения, а потом обескураживал остальных выдачей этих секретов за деньги. Любая идея могла дать в Сети доход, а без Сети никакого дохода не было. Сеть была средоточием непрекращающихся вспышек. Ее капитал превосходил доходы национальных государств. Три гигантских медиаконгломерата, боровшихся за доминирование в мире, разрослись и стали империями. Они лоббировали пропаганду в разные стороны, поощряли и, наоборот, развенчивали разные мнения в поисках большей выгоды. В ходу оставались методы, принятые два столетия назад: «Вложения в медиа всецело связаны с доходом и не имеют ничего общего с ценностью».

С другой стороны, и Марс двадцать второго столетия тоже был миром медиа. Но на Марсе информационная среда не была синонимом экономики, а представляла собой стиль жизни, присущий каждому. Медиа создавали стабильное электронное пространство, подсоединенное к самым разным мастерским. Это напоминало громадную пещеру, где всем позволялось хранить свои произведения, а другие могли беспрепятственно этими произведениями пользоваться. Это пространство содержало четко зарегистрированные авторские права и описания, но это не давало возможности дохода. Брать и давать – и то, и это было обязанностью, а деньги распределялись между всеми, независимо от участия в обмене идеями.

Суть действия медиа на Земле Эко понимал очень хорошо. Он был знаком с изменчивостью информационной среды, с приливами и отливами причуд и тенденций. Он знал, как нарисовать сундук с сокровищами, чтобы у всех возникло желание заплатить за право первым открыть крышку. Но систему действия информационной среды на Марсе он не понимал. В воображении информационная среда Марса представала перед ним в образе молчаливого зверя, таящегося в темноте и ожидающего жертвоприношений от верующих. Он не понимал, как с информационной средой связаны индивидуумы, кто здесь кем управляет. Вне всяких сомнений, информационная среда Марса освобождала творческих людей от необходимости зарабатывать на жизнь, но эта же среда препятствовала тому, чтобы творческие люди обретали богатство и славу.

Теперь Эко понял: его учитель был перебежчиком. Он был отважным влюбленным и сознательным перебежчиком. Из двадцати миллиардов людей, обитавших на Земле и Марсе, он, пожалуй, был единственным, достойным этого ярлыка. Он перемещался между двумя планетами, он видел их обоюдную изоляцию, раздельную эволюцию, намеренное дистанцирование и ограниченность знаний друг о друге.

* * *

Покинув киноархив, Эко отправился в Первую танцевальную школу, где обучалась труппа имени Айседоры Дункан. Эта школа также находилась в квартале Рассела, и туда можно было добраться пешком. С помощью электронной карты Эко пошел по пешеходной улице через зону, где находилось множество магазинов. Наконец он увидел перед собой одноэтажное здание в форме ограненного алмаза. Через стеклянные стены он увидел танцующих девушек, учащихся школы. Между дорожкой и стеной школы тянулся газон, усаженный цветами. Эко пошел по дорожке. Поравнявшись со стеной, он заглянул внутрь.

Люинь Слоун. Он узнал ее, поскольку видел на борту «Марземли» и во время торжественного приема. Она упражнялась в углу танцевальной студии в одиночестве, в то время как остальные ученицы, выстроившись вдоль балетного станка, выполняли наставления хореографа.

Эко внимательно наблюдал за Люинь. Он не делал съемку. Он изучил все материалы о девушке, какие имелись в открытом доступе, и теперь ему хотелось просто посмотреть на нее. Люинь танцевала одна, повторяла одни и те же па. Последовательность из коротких подскоков, затем – высокий прыжок, во время которого тело девушки совершало несколько поворотов в воздухе. В темном трико Люинь казалась еще стройнее и бледнее. Ее черные, как смоль, волосы, были собраны в аккуратный высокий пучок. Время от времени она делала паузы, чтобы выпить глоток воды, на несколько секунд останавливалась у стены, смотрела наружу и снова возвращалась к занятиям.

Эко пока искал героиню или героя для своего фильма, но не знал, будет ли это Люинь. Он принял предложение Теона, но не по тем причинам, которые тот ему стремился навязать. Он не любил бегать за принцессами, как какой-то папарацци. Но после изучения всего, что он смог прочесть о Люинь, о том, чем она занималась на Земле, девушка стала ему интересна. Добытые им сведения были скупы и слишком прозаичны, но между строк он ощутил некое напряжение, и это его заинтриговало. Он пытался представить себе эту девушку, пытался понять, откуда проистекает это напряжение. Выглядела она совершенно обычно. Что-то наподобие небольшой бутылочки, за белыми стенками которой бушевало содержимое – масса противоречивых мыслей. В такой бутылочке могло прятаться бурное море.

Лучи послеполуденного солнца переместились к другой стороне здания танцевальной школы. Длинные стебли травы отбрасывали тени на стеклянную стену. Люинь закончила упражнения. Она села на скамью, развязала ленты на лодыжках, сняла пуанты и убрала в рюкзак. С улыбкой попрощалась с педагогом, работавшим в другом конце зала.

Эко стал ходить из стороны в сторону вдоль школы, на некотором расстоянии. Он гадал, как представиться Люинь. И тут по тропинке к входу в школу подошел юноша, на вид – примерно ровесник Люинь. Высокий, стройный, красивый, широкоплечий, в длинном форменном мундире. Эко спрятался за дерево.

Парень заглянул внутрь школы, посмотрел на часы, вмонтированные в пуговицу на рукаве, отошел к аллее и стал ждать. Через несколько минут вышла Люинь с рюкзаком на плече. Парень улыбнулся и взял у нее рюкзак. Парочка удалилась. Они молча шагали рядом.

Эта сцена вызвала у Эко любопытство. Между молодыми людьми он ощутил некую простоту и спокойствие, но не смог понять, что они – пара влюбленных. Они не поцеловались, не обнялись, но и вежливой дистанции между ними он не почувствовал. То, как они друг другу улыбнулись, подсказало ему, что их связывает взаимопонимание. Общее впечатление – непринужденность. Так Эко ощущал и всё настроение Марс-Сити. Никакой спешки, никаких отчаянных потребностей. Всё здесь происходило неторопливо и безыскусно.

Это было так непохоже на мир, из которого сюда прибыл Эко. Он жил в городе, процветание которого было основано на индустрии развлечений. Люди всюду спешили, будто машущие крыльями птички, они были поглощены своими отношениями и статусами, похожими на ребусы. Эко привык к отчаянной потребности быть привлекательным и к неотступному чувству незащищенности. Но здесь, где все ходили неторопливо и останавливались на улице, чтобы поболтать, как будто к их услугам было всё время на свете, он чувствовал себя не в своей тарелке.

Провожая взглядом девушку и ее спутника, Эко пытался представить детство Люинь – пробовал вообразить, как человек строит сеть дружбы в этом безмятежном городе. Мысль о том, чтобы взять интервью у Люинь, стала казаться ему пустой. Он развернулся и отправился к станции поезда.

В вагоне поезда Эко стал вспоминать выставочный зал в киноархиве. По залу были расставлены хрустальные кубы разных размеров. Внутри этих кубов он видел различные сцены. Трехмерные фигуры двигались по миниатюрному, живому, настоящему миру. Рядом с каждым кубом на столбике была закреплена металлическая табличка с объяснением, из какого фильма эта сцена. Чувство абсурдности происходящего охватило Эко. Он осознал, что очень похож на одного из крошечных людей в стеклянном кубе. Он тоже жил в хрустальной коробке – не сейчас, нет, а задолго до того, как оказался на Марсе.

Кабинет

Люинь и Анка шагали рядом по дороге, накрытой стеклянным колпаком. Они решили не ехать на поезде от станции, находившейся неподалеку от танцевальной школы, и направились к одной из пересадочных станций. Оба очень любили пешие прогулки.

Пешеходный туннель шел параллельно туннелю поезда и был узким и извилистым. Передвигаться по стеклянной трубе было непросто, и Люинь с Анкой толкало друг к другу. Они просто вынуждены были идти в одном направлении. Диаметр пешеходной трубы составлял около трех метров, а ее дно находилось примерно в полуметре от земли. Через прозрачную оболочку была видна поверхность Красной планеты.

Ширина дорожки позволяла двоим идти впритирку, плечом к плечу, но друг к другу не прикасаясь. По обе стороны от дорожки цвели ирисы. Молодые люди убрали руки в карманы и шагали синхронно. На Люинь была куртка с логотипом танцевальной школы, а Анка был в форме эскадры аэрокосмических сил. Он был на голову выше Люинь, и когда она поворачивала голову, то видела его мускулистые, широкие плечи. Анка видел тонкую шею Люинь и ощущал тонкий аромат, исходивший от ее волос.

Люинь рассказала Анке о том, что ее тревожило. Она впервые призналась в своих сомнениях человеку, который не был ей родней. Она надеялась утаить этот секрет от друзей в группе «Меркурий» – сама мысль о том, что она стала одной из них вследствие вмешательства кого-то из представителей власти, а не потому, что была достойна отбора, была унизительна. С самого детства Люинь терпеть не могла особого отношения к себе из-за своих родственных связей.

– Все станут смеяться надо мной? – спросила она у Анки.

Анка улыбнулся:

– Ты всерьез считаешь, что мы, все остальные, – гении?

– Но тебя взяли из-за того, сколько баллов ты набрал.

– Это был просто тест.

– И ты не считаешь, что я получила несправедливое преимущество из-за влияния моего деда?

– Не говори глупостей, – отозвался Анка. – Ты осталась самой собой.

У Люинь стало легче на сердце. Анка всегда умел сделать так, что ее тревоги начинали казаться ерундой. Он был не слишком разговорчив и терпеть не мог вести выспренные, абстрактные споры. Любая проблема, большая или маленькая, исчезала напрочь, стоило только Анке на нее посмотреть. Они вели разговор, и Люинь постепенно начала убеждаться, что вправду всё преувеличивает. Она говорила, а Анка слушал и задавал очень мало вопросов. Так уж у них повелось: если кому-то из них было что сказать, он или она говорили, но, если кто-то предпочитал молчать, другой не приставал и не требовал ответа.

– Чанья мне сказала, что у тебя был обморок после вчерашнего банкета, – сказал Анка. – Теперь всё хорошо?

– Нормально.

– А что случилось?

– Да ничего. Я просто слишком сильно устала после полета на «Марземле».

– Тогда тебе не стоило сегодня упражняться.

– Но через двадцать дней уже репетиция! А я еще к этой силе притяжения не привыкла.

Так всё и было. Люинь совершенно не была уверена в свой способности через двадцать дней выйти на сцену. Вчера вечером попробовала поупражняться – и упала в обморок после банкета. Привыкнуть к внезапной смене силы притяжения оказалось гораздо труднее, чем она ожидала.

Ее сольный танец был одним из первых выступлений на всемирной ярмарке. Будучи уроженкой Марса, Люинь отличалась некоторыми особенностями – у нее были более тонкие кости, чем у землян, и ярко выраженное чувство равновесия. Между тем учеба на Земле вынудила ее стать физически крепче, чем она была на Марсе. Танец, наполненный прыжками и легкостью, в тех условиях был идеальной возможностью изучить пределы способностей человеческого тела. Поэтому ученые были крайне заинтересованы в Люинь как в феномене для исследований. Земляне видели в ней воплощение древней традиции танца, развитой на Земле, а детям на Марсе было интересно посмотреть, как изменилась девочка, побывавшая на другой планете. Все любопытные взгляды Люинь ловила на себе, где бы она ни находилась – в Зале Совета, по дороге в танцевальную школу и тогда, когда ее изображение появлялось на гигантских экранах на углах улиц. Она всюду замечала эти ожидающие взоры – пристальные, любопытные, оценивающие, осуждающие.

Люинь не хотелось говорить Анке о том, как тяжело ей сегодня дались упражнения. Ей было не только трудно управлять собственным телом в воздухе – не получалось даже хорошо оттолкнуться и приземлиться. Она казалась себе слишком легкой. Вся тяжесть, к которой она привыкла на Земле, исчезла. Колени и лодыжки у нее болели и устали. Люинь казалось, что ее ноги похожи на старые истории, которые рассказали столько раз, что из них исчезла всякая напряженность. Непросто было приноровиться к среде с новой силой притяжения. На Марсе все гости с Земли надевали тяжелую металлическую обувь – это им помогало. А Люинь пришлось сразу после возвращения приняться за танцы, когда она еще толком не научилась заново ходить по этой знакомой и незнакомой планете.

– Вы на сегодня закончили занятия? – спросила Люинь у Анки.

– Нет.

– А тебе не попадет за то, что ты ушел, чтобы встретиться со мной?

– Я ведь только что вернулся. Наказание мне не грозит.

– Но ты же мне говорил, что капитан Фитц жутко строгий.

Анка хмыкнул:

– Не переживай. Что самого страшного он может сделать? Выгнать меня. Ну и ничего страшного. Как бы то ни было, мы только что с ним поспорили.

– Что случилось?

– Ничего. Просто поспорили.

Люинь почувствовала, что было нечто более серьезное.

– Я думала, что у тебя всё идет гладко. Тебе даже форму новую выдали.

– Не только мне. Просто я прибыл как раз вовремя. Все одиннадцать эскадр аэрокосмических сил получают новую форму.

– Почему? Планируется какое-то шоу?

– Нет. Общий бюджет Системы Полетов получил пятидесятипроцентное вливание, пополнился и бюджет аэрокосмических сил.

– Но почему?

– Я слышал, что это как-то связано с Церерой.

Люинь немного помолчала:

– А ты не думаешь, что это как-то связано с Землей?

Анка ответил не сразу. Он кивнул:

– На самом деле, пожалуй, связано.

Он не стал рассуждать об этом. Некоторое время Анка и Люинь шли молча. Не в первый раз Люинь услышала подобные новости, и ее тревога только усилилась. Анка служил в пятой эскадре, работа которой обычно заключалась в промышленных заданиях типа транспортировки искусственных спутников и гражданском патрулировании. Однако в случае конфликта суда эскадрона быстро становились боевыми. Когда Люинь было семь лет, она однажды увидела, как грузовой корабль быстро трансформировали и превратили в боевое судно. Она была так потрясена, что смотрела на происходящее с раскрытым ртом. Ей удалось увидеть изнанку своей мирной, обычной жизни.

Она не могла судить о том, насколько сведения, о которых ей сообщил Анка, предсказывают опасность войны. Люинь не хотела войны. Земля стала для нее местом, где она провела один из самых важных периодов своей жизни – не менее важный, чем детство на Марсе. Независимо от того, кто победит и кто проиграет, она не желала увидеть и тот и другой мир объятыми пламенем межпланетной жестокости.

Они с Анкой вошли в вагон поезда на пересадочной станции, и за несколько минут Люинь доехала до дома. Анка вышел вместе с ней и проводил до ворот двора. Люинь посмотрела на Анку. Взгляд его синих глаз часто бывал рассеянным. Заметив маленький листочек, упавший с дерева на нос друга, Люинь протянула руку и смахнула его. Анка потрогал нос и улыбнулся.

– Отдохни хорошенько, – сказал он.

– Обязательно.

– И не мучай себя мыслями о том, что не имеет никакого значения, – добавил Анка. – Ты – по-прежнему ты.

С этими словами он развернулся и возвратился в вагон поезда. Люинь осталась одна в саду. Она проводила поезд взглядом.

Она знала, что Анка не любитель всё драматизировать. Если он хотел что-то сделать, он просто брал и делал, а не рассуждал об этом. Он терпеть не мог преувеличивать. Его «спор» с капитаном Фитцем, скорее всего, был серьезным конфликтом. «Что же случилось?» – пыталась представить себе Люинь и не могла.

Были такие слова, которых Анка никогда не говорил ей, а она ему.

Люинь вспоминала, как всё было, когда она впервые вышла из терминала аэропорта на Земле пять лет назад. На нее обрушилось цунами шума моторов. Она так испугалась и изумилась, что попятилась назад. Небо кишело личными летательными аппаратами всевозможных размеров. Самолеты сновали мимо друг друга, едва не задевая небоскребы. Впечатление было такое, что они то и дело в последний момент избегают аварий. Люинь обхватила руками свой чемодан, как тонущий в бурном море уцепился бы за торчащий из воды камень. Небо было не темно-голубым, как у нее дома, не оранжево-красным, как во время песчаной бури, а серым. Со всех сторон всё шумело, гремело, жужжало и гудело. Куда бы Люинь ни бросила взгляд, всюду сверкала реклама. Тысячи людей проносились мимо нее – стремительно, как мелькающие на экране изображения. Люинь отстала от других детей. Друзья окликали ее, кричали, чтобы она их догоняла. Кричали и земляне, приставленные к марсианским детям для сопровождения, но Люинь не могла сдвинуться с места. Стояла как вкопанная, прижав к груди чемодан, и тонула в шуме. Кто-то налетел на нее, и ее чемодан упал на асфальт – словно развалилась и рухнула гора.

И тут чья-то рука подняла ее чемодан. Другой рукой кто-то взял ее за руку и потянул за собой. Мальчик не стал спрашивать у нее, почему она застыла на месте. «Нам нельзя отставать», – сказал он и повел ее вперед. Он шел сквозь толпу, посматривая на указатели и время от времени подпрыгивая, чтобы увидеть, куда идет сопровождающий. Он выглядел так спокойно, так сосредоточенно. Он смотрел то в одну сторону, то в другую и время от времени что-то решительно произносил. Вскоре они догнали группу. На всё это ушло не больше двух минут.

Мальчик благополучно привел Люинь в новый мир.

В тот день он только один раз ей улыбнулся, но с тех пор его улыбка была единственной, занявшей место в ее сердце. Она никогда не говорила ему о своих чувствах и не знала, как он относится к ней.

Цветы в саду цвели в полном жизни безмолвии. Барбертонские маргаритки так разрослись, что их широкие листья почти накрывали тропинку, идущую по саду.

* * *

Как только Люинь открыла дверь дома, она сразу услышала громкие, сердитые голоса. Она на минутку остановилась, чтобы послушать. Голоса доносились из гостиной. Похоже, там собралось немало народа.

До Люинь доносились обрывки разговора. Ее сердце забилось чаще. Она на цыпочках подошла к двери гостиной и, затаив дыхание, стала слушать. Вообще-то подслушивание не было в ее правилах. Стыд и страх заставили ее стоять неподвижно. Она не смела ни к чему прикасаться.

Большинство голосов она узнала. С тех пор как дед поселился здесь, с ней и Руди, эти люди (из уважения каждого из них Люинь называла «дядя») стали их регулярными гостями. Самый громкий голос принадлежал дяде Руваку, архонту Системы Водоснабжения. Он был глух на одно ухо и всегда кричал, повернувшись здоровым ухом к собеседнику, хотя сам терпеть не мог, когда люди обращали внимание на его глухоту. Быстрее всех произносил слова дядя Лаак, регистратор досье. Он всегда говорил очень серьезно, длинными абзацами, полными многословными цитатами. Он знал так много, что порой его трудно было понять. Скрипучий голос принадлежал дяде Ланрангу, архонту Системы Землепользования, чью речь, хотя он и говорил на общепринятом языке, Люинь почти не понимала, поскольку Ланранг сыпал аббревиатурами и цифрами, и его голос звучал, как у сломанного робота. Ну и конечно, гремел гулкий голос дяди Хуана, архонта Системы Полетов. Он всегда присутствовал на таких дебатах.

– Я тебе миллион раз говорил, – рявкнул Хуан, – что значение имеет не настоящее, а будущее!

– А я тебе столь же часто отвечал: вероятность того, что они приобретут такую возможность через пятьдесят лет, – за пределами пяти сигм[4].

Это сказал Ланранг.

– То есть это всё-таки возможно, – буркнул Хуан.

Рувак прокричал:

– По всем законам вероятности нет ничего абсолютно невозможного. При наличии достаточного времени и обезьяна может родить Шекспира. Но мы не можем сидеть сложа руки и ждать из-за такой мизерной вероятности!

– Всё зависит от того, о какой вероятности идет речь! – не отступал Хуан. – Даже если есть один шанс из миллиона, что они могут создать двигатель с управляемой ядерной реакцией, мы не можем отдать им эту технологию. И не говори мне, что ты готов взять на себя ответственность – ты не справишься! Ты всерьез считаешь, что они прибыли с дружескими намерениями? Я тебе так скажу: если мы сегодня передадим им технологию синтеза, завтра они вернутся на боевых кораблях!

– Тогда что предлагаешь ты? – Рувак начал нервничать. – Они не передадут нам чертежи гидравлического инженерного хаба. А без него мы ничего не сумеем предпринять на Церере. Каков был смысл с таким трудом тянуть сюда этот астероид, если просто закрепим его в пространстве, и всё? Без воды мы обречены.

– Всё просто. – Голос Хуана зазвучал мягче. – Мы не добьемся того, чего хотим, без надежной угрозы.

В разговор вмешался Лаак, который некоторое время молчал.

– Рувак, ты уверен, что нам действительно нужны чертежи этого хаба? Они уже согласились передать нам электрические системы управления, так? Что, если мы… сами придумаем, как построить плотины?

– Придумаем? – Рувак продолжал кричать, но сделал попытку сдержаться. – Как именно ты предлагаешь это сделать? Где мне взять данные, чтобы запустить модели? Где взять лабораторию, чтобы экспериментировать с характеристиками течения реки? Да есть ли у нас вообще река? Я должен иметь реальные данные воздействия турбулентности. Без этого я даже симулятор Монте-Карло[5] не сумею подключить. Это инженерия, а не игрушки. Без данных я ничего обещать не могу.

Три секунды тишины. Три долгие секунды, на протяжении которых Люинь казалось, что напряженность вот-вот взорвется, как слишком сильно надутый воздушный шарик. Но наконец она услышала голос деда.

– Хуан, неприменение насилия – главный принцип, – произнес Ганс Слоун глубоким, гортанным голосом. – Мы поравнялись с точкой кризиса. Они никогда не упоминали технологию ядерного синтеза в качестве термина, который не может быть затронут во время переговоров. Нет никакой причины нам упоминать об этом первыми. Давайте сделаем вид, что это вообще не вопрос, и посмотрим, как пойдут переговоры.

Хуан, похоже, немного сбавил тон.

– Отлично. Но мы должны достигнуть единогласия между собой – где провести черту.

– Единогласие – неприменение насилия. – После небольшой паузы Ганс продолжал: – Но, безусловно, каждый из вас волен высказать свое мнение.

В следующее мгновение до Люинь донесся скрип стульев и обуви, шелест одежды. Значит, все встали из-за стола. Люинь на цыпочках вернулась к входной двери и сделала вид, будто бы только что вошла. Глянув в зеркало, она сняла форменную куртку и причесалась.

Взрослые вышли из гостиной. Первым появился Рувак, за ним – Лаак и Ланранг, бок о бок. Рувак был высоченным, как напольная вешалка. В сравнении с ним приземистый Ланранг казался еще меньше ростом. Борода у него была редкой и неухоженной, но его лицо украшали большие, очень яркие глаза. Самым добрым из всех троих лицо было у Лаака. Он напоминал Люинь задумчивого профессора с набрякшими веками и резкими морщинами возле уголков губ, что говорило о долгих часах раздумий над сложными дилеммами.

Руди говорил Люинь, что Рувак был инженером, в итоге ставшим военным командиром. Ланранг был гениальным математиком, а Лаак – асом-лингвистом. Все трое являлись ключевыми фигурами в стараниях восстановления Марса после войны.

Люинь улыбнулась и поздоровалась с ними с таким видом, будто только что пришла. Сердце у нее часто билось, и она очень боялась, что выдаст себя, и все поймут, чем она только что занималась. К счастью, соратники ее деда были настолько погружены в свои заботы, что на нее особого внимания не обратили. Один за другим они прошли мимо Люинь, улыбнулись, похлопали по плечу, поздравили с возвращением на Марс, после чего облачились в куртки и ушли.

Проходя мимо нее, Лаак, регистратор досье, остановился и извинился. Он получил ее сообщение, но не имел времени ответить. Несколько ближайших дней он намеревался провести в офисе и пригласил Люинь заглянуть к нему.

– Спасибо, дядя Лаак, – сказала Люинь. – Огромное вам спасибо.

Последним из гостиной вышел Хуан. Из-за того, каким темным и морщинистым было его лицо, как заметно выпирал живот, он напоминал изображенного на старинной картине купца из Индии. Невзирая на внушительные габариты, двигался он живо и плавно. У него были густые усы, закрученные вверх. Темные кустистые брови отчасти смягчали пронзительный взгляд. В прихожую он вышел злобным, как волк, но, заметив Люинь, смягчился, широко улыбнулся, поспешил к ней и поднял над полом, как тогда, когда она была маленькая.

– Вы только поглядите! Мой зайчонок вернулся! – Он покружил Люинь в воздухе и поставил на пол. – Ты всё еще такая легкая! Тебя что, там, на Земле голодом морили? Или ты была разборчива в еде?

– Я же… я же танцовщица.

– И что? Танцоры тоже должны есть! Поправься немножко, и станешь танцевать еще лучше!

– Тогда я не смогу высоко прыгать.

– Подумаешь. Какой смысл скакать, как кузнечик? Ешь, что пожелаешь! А если у тебя на этот счет закончатся идеи, разыщи меня. Я тебе так скажу: твой дядя Хуан превратил еду в искусство. Тебе десерты вчера на банкете понравились?

– Еще как! Я две порции слопала!

– А-га! За десерты я отвечал. Самолично их отправлял в духовку.

– А я понятия не имела, что вы такой искусный пекарь!.. О, дядя Хуан. Я вчера слышала, как вы говорили про свою бабушку…

– Да ну? – Хуан расхохотался во всё горло.

Люинь была потрясена столь неожиданной реакцией. А Хуан продолжал:

– Зайчонок, ты должна понять: на переговорах нужно играть роль здравомыслящего взрослого, а кому-то другому нужно гостей слегка припугнуть – сыграть роль психа. Твой дед обожает здравомыслие, а это значит, что пугать людей приходится мне. А это ведь несправедливо, верно? Я жаловался Гансу и говорил, что нам надо было бы время от времени меняться ролями.

Хуан еще посмеялся, потом пообещал как-нибудь пригласить Люинь к себе на ужин и ушел.

Провожая его взглядом, Люинь не знала, что думать. Она прекрасно заметила, что веселость мгновенно покинула лицо Хуана, как только он от нее отвернулся. Его взгляд тут же снова стал пронзительным, бьющим насквозь. Он шагал, держа спину прямо – так прямо, что его туловище совершенно не шевелилось. Люинь помнила, что дядя Хуан всегда называл ее зайчонком, любил над ней подшучивать и часто спрашивал, кем она хочет стать, когда вырастет.

Теперь она знала ответ. «Когда я вырасту, я хочу научиться понимать не просто сами слова, а то, что за ними кроется».

В прихожей стало тихо. Люинь обернулась и увидела деда и Руди у двери гостиной. Они о чем-то негромко говорили. За большим, от пола до потолка, окном в конце холла была видна поверхность Марса. Лучи солнца падали так, что она казалась почти коричневой, а цветы колючей яблони отливали серебром. Казалось, дед и старший брат Люинь о чем-то спорят, но точно она понять не могла. Она видела, что взгляд деда необычайно суров. У него словно бы кровь от лица отхлынула. Таким встревоженным Люинь его видела редко. На самом деле, она помнила только эпизод из выпуска новостей после того, как деду удалось усмирить бунтовщиков в Совете. Только тогда он выглядел вот так. Тогда Ганс Слоун размашистым шагом вошел в Палату Совета и сел на стул посередине зала. Он не произнес ни единого слова, но шум мгновенно утих, как только законодатели увидели лицо Слоуна.

– …но принцип – это не то же самое, что линия, которую нельзя пересекать, – донесся до Люинь голос брата.

– Нет, это именно то же самое, – возразил дед. – Если линию можно пересечь, то и принципа никакого нет.

Тут Люинь поняла, что ее опасения не беспочвенны. Назревал кризис. Если переговоры провалятся, неминуема война. Землянам требовался управляемый ядерный синтез.

* * *

Войдя в свою комнату, Люинь бросила рюкзак около двери и улеглась на пол. Вторая половина дня у нее получилась долгой. Обрывки разговора, которые ей удалось услышать, были рваными, короткими, изобиловали техническими терминами, но этого хватило, чтобы она смогла оценить положение дел в общем и целом. Немного полежав, Люинь встала и рассеянно наполнила водой ванну. Лежа в ванне, окутанная паром, она предалась раздумьям.

Давно ей не доводилось слышать столь откровенной беседы о политике. Когда она была маленькой, такие дискуссии были частью ее обыденной жизни. В их доме часто собирались друзья родителей. Они говорили о политике, поглощая чашку за чашкой горького кофе и выводя на стены проекции карт. А на Земле с реальной политикой можно было столкнуться очень редко. Помимо акций ревизионистов, вспыхнувших за год до возвращения Люинь на Марс, большую часть времени она проводила в погоне за легкомысленными отвлечениями. Она словно бы жила внутри веселого пузырька с привкусом шампанского. Теперь ей стал незнаком аромат горького кофе, свойственный политическим дебатам.

Это было не только потому, что на Земле она избегала общества политических деятелей. Скорее, это стало следствием настроения и общей атмосферы. В отличие от политиканов на Земле, люди, ответственные за принятие решений на Марсе, к своим целям относились серьезно. Они часто говорили об ответственности перед Вселенной и конечной цели всего человечества. На Земле такие слова от политиков можно было услышать очень редко. В новостях там преобладали события типа банкротства правительств и махинаций с Всемирным Банком или сообщалось о том, что глава того или иного государства снял фильм, чтобы привлечь туристов в свою страну, а глава дипломатии другой страны пообещал приобрети правительственные облигации третьей страны… Создавалось такое впечатление, будто страны представляли собой просто-напросто крупные компании, а политики в этих компаниях были директорами. Люинь редко слышала на Земле новости, типичные для Марса: о планах изменить орбиту какого-нибудь астероида или карликовой планеты, о попытках создать новую модель выживания человечества, о сборе и каталогизации плодов человеческой цивилизации, о поиске источников ошибок в симуляциях истории человечества и так далее. Люинь часто гадала, не могут ли гости на основании одних только выпусков новостей на двух планетах сделать вывод, что население Земли составляет всего двадцать миллионов, а население Марса – двадцать миллиардов, хотя на самом деле всё было наоборот.

И тут дебаты в гостиной показались ей нереальными. Когда она была маленькая, на нее производили огромное впечатление такие грандиозные проекты и героические речи. Но на Земле она утратила энтузиазм. Нет, никто не уговаривал Люинь отречься от ее веры, но верить она перестала. Ее встреча с гораздо большей частью человечества, наделенной хаотичными и эгоистичными желаниями, смутила ее. Она больше не видела Человечество, ожидающее, чтобы его изменили, не видела Цивилизацию, возложившую надежды на Марс. Эти образы, некогда наделенные для нее величием, теперь казались колоссальными иллюзиями, гигантскими ветряными мельницами, перемалывающими воздух.

Люинь осознавала, что потерялась, заблудилась. У нее не было сомнений в том, что люди, побывавшие сегодня у них в доме, представляли собой идеал жизни на Марсе: они были лучшими в своих областях научной деятельности, инженерии, исследований космического пространства, технического развития. Они стояли на вершине, к которой стекались все дороги на Марсе – торжественные, гордые, увенчанные честью дороги. Но Люинь понятия не имела, каким образом эти люди могли бы показать ей дорогу к ее собственному будущему.

Люинь закрыла глаза и опустилась глубже в теплую воду. Сквозь затянутые паром прозрачные стены ванной комнаты она видела, что монитор около ее кровати мигает красным – это была главная страница ее персонального пространства. Это было требование ввести логин. Люинь старалась не смотреть в ту сторону, но не думать о мониторе не могла.

Вскоре ей предстояло сделать выбор. Ей нужно было зарегистрироваться в какой-либо мастерской и приступить к формированию своей личности. Этот шаг должен был совершить каждый подросток на Марсе, чтобы стать взрослым. Мастерская присваивала каждому идентификационный номер, выдавала документы для приобретения всего необходимого, самовыражения и обеспечения жизни. Все виды работы, паспорта и кредитные карты были привязаны к этому идентификационному номеру. Люинь пока что нигде не была зарегистрирована. Ее словно бы не существовало, она как будто не вернулась с Земли.

Но ей не хотелось выбирать мастерскую. Точно так же женщинам, вернувшимся с войны, не хочется выходить на постоянную работу.

Для большинства людей на Марсе выбор мастерской становился пожизненным. Некоторые меняли мастерские, но чаще люди всё же придерживались своего изначального решения и год за годом поднимались вверх по карьерной лестнице. Люинь не хотелось так жить, хотя она прекрасно знала, что так живут все на Марсе.

За пять лет пребывания на Земле она переезжала с места на место четырнадцать раз и жила в двенадцати разных городах. Она перепробовала семь разных работ и собрала вокруг себя пять разных компаний друзей. Она утратила всякую уверенность в том, что сумеет спланировать дальнейшую жизнь. Она больше не могла мириться с монотонностью, иерархия деятельности вызывала у нее отвращение. То, что в детстве ей казалось естественным порядком течения жизни, теперь представлялось невыносимыми оковами. Ей бы хотелось чувствовать что-то иное, но всё было так, как было.

Экран с пожеланием ввести логин продолжал гореть. Люинь отказывалась к нему подходить.

Рядом с монитором, на подоконнике расположилась коллекция игрушек: шагающие и поющие электронные часы, термометр в форме соломинки, заводная кукла, лампа, сделанная из апельсина и зеленого стекла. Люинь смотрела на игрушки, с трудом веря, что когда-то они были для нее настоящими сокровищами. Но они находились перед ней – замерший мемориал мира тринадцатилетней девочки.

Люинь вылезла из ванны и обсохла в сушильной кабинке. Она надела пижаму. Запах свежей одежды немного утешил ее. Она посмотрела на свое отражение в зеркале так, словно увидела другого человека. Бледная шея, на которую ниспадали черные волосы, казалась слишком тонкой и нежной. Не такой Люинь хотелось видеть себя. Ей хотелось быть сильной и мыслить ясно, иметь четкое представление о том, как жить, как совершать выбор, как вести умную, решительную, светлую жизнь.

Ей не хотелось быть смущенной и бледной девушкой, смотревшей на нее из зеркала.

* * *

Собрав волосы в пучок на макушке, Люинь вышла из комнаты. Она хотела найти дедушку.

Вчера он сказал, что сегодня они вместе поужинают и помолятся за ее родителей в годовщину их гибели. Люинь заглянула во все комнаты, но нигде не нашла ни деда, ни Руди. В кухне приготовленный ужин подогревался в контейнере.

Люинь вздохнула, глядя на стеклянные тарелки и пустую столовую. В итоге дед не смог сдержать обещание. Она его не винила. В конце концов, он был консулом Марса, и теперь она знала, что переговоры с землянами подталкивают Марс к кризису.

Выйдя из кухни, Люинь поднялась по лестнице на второй этаж и вошла в кабинет.

Ей хотелось самой поговорить с родителями, спросить у них, какой выбор в жизни ей следует сделать.

Люинь было всего восемь лет, когда погибли ее мать и отец. В то время она многого не понимала, а может быть, понимала тогда, а потом забыла. На Земле было время, когда она намеренно пробовала отрешиться от собственного прошлого. И, к несчастью, когда дверь так долго остается закрытой, ее невозможно снова открыть. Чтобы стать сильнее, Люинь отрезала себя от воспоминаний. И теперь, после того, как она так долго старалась быть сильной, у нее уже не было ключа, чтобы вернуться обратно.

Кабинет выглядел в точности так, как пять лет назад – а значит, и так, как десять лет назад, когда родители Люинь погибли. Здесь ее отец читал и писал, а мать работала над скульптурами, здесь они говорили о политике со своими друзьями. На столе всё еще стоял чайный сервиз с маленькими ложечками и блюдцами, как будто гости только что вышли ненадолго и вот-вот вернутся. На полке были разложены инструменты матери, на подставке стояла незаконченная скульптура.

За всем, что тут находилось, аккуратно ухаживали. Но уж слишком образцовый порядок царил здесь. Подоконник и углы оконных рам были столь безупречно чистыми, что сразу становилось ясно, что здесь уже давно никто не живет.

Книжные полки в кабинете были сделаны по проекту отца Люинь. Все вместе они казались архитектурным чудом: высокие и приземистые, горизонтальные и вертикальные, стойки и поперечины отходили вверх и в стороны от замерших в воздухе слов, и всё это напоминало выдуманный замок. Сейчас книжные полки были погружены в вечернюю тень. Казалось, вся комната смотрит в прошлое. Люди ушли, а воспоминания остались.

Люинь помнила, что жизнь ее родителей всегда была связана с искусством. Она уже не могла вспомнить подробности, но в ней сохранилось ощущение искусства, соединенного с жизнью, с обсуждениями и разговорами.

Она медленно шла вдоль стен, что-то брала с полок, рассматривала и возвращала на место. Она пыталась представить себе, как это было, когда все эти книги и предметы держали в руках ее родители.

На маленьком столике в углу она увидела раскрытый на странице с фотографией альбом, стоящий вертикально. На снимке ее родители были запечатлены вдвоем.

Люинь взяла мемориальный альбом и стала его листать. Она увидела фотографии из детства своих отца и матери. Их школьные награды, они вдвоем, заснятые во время танца, записи о достижениях в науке и искусстве. Они были талантливыми юношей и девушкой. Отец сочинил историческую драму, сам ее поставил и сыграл в ней главную роль. На снимках были запечатлены сложные световые проекции на сцене небольшого общественного театра, отец Люинь в роли героя, которого вот-вот должны были казнить за его убеждения. Он с решительным выражением лица стоял перед другими подростками. Мать Люинь всегда любила живопись и скульптуру. Один из ее ранних рисунков, победивший в конкурсе, до сих пор демонстрировался в общественном музее. Родители Люинь решили работать в инженерной мастерской, но любовь к искусству они пронесли через всю жизнь.

Разглядывая фотографии, Люинь вспомнила, что в детстве больше всего на свете любила находиться здесь, с мамой, когда та создавала свои скульптуры.

Она представила маму, стоящую рядом с одним из стеллажей. Ее длинные волосы были заплетены в косу и уложены венком вокруг макушки. Мама пристально смотрела на Люинь, ее взгляд был полон любви. Она вернулась к подставке, на которой лежал ком глины. Ее руки растягивали и мяли глину, скульптурный нож отсекал лишнее, и постепенно проступал силуэт. Люинь увидела себя, сидящую на стуле, с волосами, схваченными обручем, с куклой на руках. Она с любопытством смотрела на мать, зараженная ее страстью к творчеству.

И тут она увидела отца. Он был неподалеку. Стоял, облокотившись об одну из книжных полок. На нем был коричневый костюм и шерстяной жилет. Одну ногу отец поставил на стул. В правой руке он держал ручку и, водя ей в воздухе, что-то вычерчивал. Судя по взгляду, он был очень сосредоточен. Он словно бы рассказывал слушателям о каком-то периоде в истории. Слушатели, другие мужчины и женщины, ровесники родителей Люинь, говорили об истории и искусстве и обсуждали разные идеи. Люинь не понимала всего, о чем они говорят, но слушать их разговоры ей очень нравилось.

Эти видения всколыхнули ее память. Мало-помалу прошлое, запечатанное в ее сознании, начало просачиваться наружу и заполнять окутанную сумерками комнату. И Люинь поняла, что на самом деле она ничего не забыла. Просто она долго не думала о родителях.

На следующей странице мемориального альбома Люинь прочла вот что: «С этого дня Адель официально стала человеком без мастерской».

Но как же ее мать могла обойтись без мастерской? Люинь посмотрела на указанную на странице дату. Это было в том году, когда ей исполнилось шесть лет. Никакими объяснениями это заявление снабжено не было. Люинь вернулась к самому началу альбома, где было к странице прикреплено резюме ее матери. На самом деле, ничего особенного в последние два года ее жизни не произошло. Всё просто-напросто резко остановилось, будто неоконченная пьеса.

«Мама тоже не хотела нигде регистрироваться!» – подумала Люинь. Радость с горечью пополам наполнила ее сердце. Она ощутила связь с душой матери, несмотря на зияющий провал потери. Она была не одинока в своем смятении, и ее собственные беды словно бы померкли под влиянием памяти о родителях и раздумий об их наследии. В итоге дни ее странствий и охватившей ее тревоги не казались ей теперь такими уж странными. Она ушла так далеко только для того, чтобы вернуться на дорогу, избранную ее матерью.

Но почему же мама так поступила? Растерянность Люинь была связана со временем, проведенным на Земле, но что же произошло с ее матерью? Отчего та впала в те же сомнения, в неуверенность в себе, отчего решила отказаться от четкой идентификации рода деятельности, от регистрации в какой бы то ни было мастерской?

Люинь хотелось узнать больше о жизни матери, но в мемориальной книге она больше ничего не нашла. Люинь осторожно вернула альбом на столик и повернулась лицом к книжным полкам, надеясь хоть на какую-то подсказку.

Взошла луна. В ее свете Люинь разглядела букет белых цветов в тени ножек полукруглого столика в другом конце кабинета. Этот столик был традиционным образцом китайской мебели, его еще называли столиком-полумесяцем. Ровной стороной столик примыкал к стене и был предназначен для ваз и других декоративных предметов.

Цветы оказались лилиями. Их стебли были обернуты зеленой тканью. Букет был так хорошо спрятан, что, войдя в кабинет, Люинь его не заметила.

Она подошла и подняла букет. Под ним лежала маленькая карточка.

«Простите меня» – было написано на ней рукой деда. У Люинь часто забилось сердце.

Значит, он побывал здесь. Хотя они и не поужинали вместе, свое обещание он сдержал.

Люинь с волнением разглядывала карточку. В свете луны она отливала бледно-белым цветом. Темные угловатые буквы выглядели особенно резко.

Что такого сделал Ганс Слоун? За что он просил прощения у ее родителей? Она вспомнила, как дед смотрел на фотографию ее отца и матери в день ее возвращения с Земли. Это был взгляд полный любви и тоски.

«Простите меня».

Люинь снова посмотрела на эти слова и вдруг замерла, словно в нее угодила молния.

Ей вдруг вспомнилась недавняя сцена – каким суровым был дед, когда говорил с Руди. Сердце у Люинь словно бы остановилось, когда она наконец вспомнила, где именно она видела тот выпуск новостей, в котором показали ее деда в Палате Совета.

Это было как раз перед ее вылетом на Землю. Она зашла в гостиную и хотела найти какой-нибудь фильм для себя. Совершенно случайно она включила запись, которую только что проигрывал кто-то.

Люинь, как зачарованная, смотрела на деда, вошедшего в Палату Совета, где царило мятежное волнение. Дед вошел и сел. Она видела его холодный взгляд. В зале наступила тишина.

И в то самое мгновение на пороге гостиной появился живой Ганс Слоун. Люинь поспешила выключить запись – ее словно бы поймали на чем-то недозволенном.

Ярмарка

Эко превратил свой гостиничный номер в просмотровый зал. Одна стена целиком, которую Эко сделал непрозрачной, послужила ему идеальным экраном. За исключением того времени, когда Эко проводил съемки, он оставался в номере и погружался в изучение работ своего учителя, оставшихся на Марсе.

Ничего подобного фильмам Давоски Эко никогда не видел. Его учитель был подобен ребенку, задающему бесконечные вопросы в форме фильмов. Он утратил всякий интерес к клишированным подходам и фокусам повествования и просто показывал всё в самом прямом из возможных стилей, демонстрировал все мелочи, которые ему казались интересными.

Путешествия по фильмам Давоски были подобно чтению его дневника за те восемь лет, что он провел на Марсе. Его не интересовало изложение всего того, что происходило лично с ним, но он использовал камеру, как инструмент для записи мыслей, кадр за кадром. Каждый кадр представлял собой законченное высказывание. Многие записи не были полными и в архивах значились как «неопубликованные». Это было нечто вроде кратких заметок или набросков в дневнике. Но кроме того, имелось двадцать законченных фильмов разной продолжительности. Ни одна картина не имела названия, все они были помечены только последовательностью номеров.

В начале одного фильма камера была нацелена на девочку в розовой юбочке. Камера двигалась слева направо, сверху вниз – с головы до ног ребенка, и захватывала каждую деталь. Голос за кадром рекомендовал зрителю обратить внимание на эту девочку, потому что «мы видим ее в последний раз». Затем камера устремилась к девочке, и кадр стал черным. Это был намек на то, что зритель слился с девочкой. Затем всё дальнейшее показывалось как бы глазами девочки. Душа словно бы вселилась в новое тело, но при этом зритель всё время ощущал присутствие девочки. Она, словно прозрачная оболочка, обволакивала камеру. Затем девочка занималась рядом обычных дел, но обыденность теперь выглядела недостижимо далекой. Камера работала и отстраненно и дерзко и с предельной ясностью передавала ощущение самосознательного постижения, неспособного видеть сквозь поверхностное, «я», замкнутое в оболочку, так же именуемую «я».

Точность – да, вот было верное слово для описания любой формы кинематографической выразительности, к которой прибегал Давоски.

До полета на Марс Эко пережил период сомнений в верности выбора профессии. Создание фильмов постепенно лишалось искусства. Популяризация технологии полностью достоверной голографии означала, что теперь режиссером может стать любой – и не только в области домашнего видео, но и в сфере съемки эпических сериалов со сложнейшими декорациями и всем прочим, включая запахи, температуру и влажность. В итоге зритель, обеспеченный особым шлемом, мог испытать полное погружение в реальность. Создатели фильмов переключились на другое. Никто теперь не сосредотачивался на таких деталях, как кадрирование, техника работы с камерой, движение и так далее. Все старания были направлены на усложнение сюжетов. А Давоски показывал Эко, что лучший способ говорить языком кино – фокусироваться не на новизне, а на уникальности.

На самом деле многие из картин Давоски были двухмерными. Ограниченность такого кино для него стала преимуществом. В одном фильме главным героем был молодой человек, у которого вдруг возникла идея фотографировать себя каждый день перед сном, чтобы проследить за тем, как он меняется. Поначалу этому человеку нужно было заводить будильник, чтобы напоминать себе о том, что пора фотографироваться, но со временем это превратилось в ритуал после еды, разговоров и душа. Как-то раз, вернувшись домой с работы, этот человек заскучал и решил просмотреть свои фотографии. Он приготовил ужин, налил себе бокал вина, уселся в темноте на диван и стал одну за другой выводить на экран фотографии. Камера следовала его взгляду, она переместилась к стене и стала показывать один снимок за другим. Поначалу заметить какие-либо изменения было невозможно, но постепенно человек начал стариться. Последовательность фотографий достигла его нынешней внешности, но не остановилась. Портрет за портретом, лицо мужчины обретало морщины, его спина горбилась, и наконец показ фотографий остановился на снимке, где он был запечатлен дряхлым стариком. Тут камера резко возвратилась к герою, сидевшему на диване с дистанционным пультом в руке. Он умер от старости. При этом его нетронутый ужин остался на журнальном столике. Камера долго показывала героя, и безмолвие наполнилось торжеством Смерти.

Давоски снял немало голографических фильмов. В них он использовал преимущество этой технологии, ее способность значительно увеличивать мельчайшие детали. В одном из этих фильмов герой страдал от нервного расстройства, из-за которого он непрерывно думал о мозолях на своих руках и постоянно боролся с желанием их содрать. Чтобы не причинить себе травму, герой пытался переключить внимание на что-то другое. Шипение воды в отопительной системе в стенах причиняло ему мучения. Он завидовал тем, кого, похоже, совершенно не занимали дефекты кожи на руках, и в итоге совершенно помешался на чужих руках, и эта новая мания стала терзать его еще сильнее прежней. Для зрителя, глубоко погруженного в голографическую среду, обостренная чувствительность героя и его боль становились угнетающе увеличенными. В одном эпизоде герой услышал, как два инженера обсуждают возможность провала одного большого проекта, что могло привести к кризису планетарного масштаба, а для зрителя надрывающая душу боль, вызванная безысходной манией и мозолями на руках героя, выглядела важнее, реальнее. Она затмевала всё остальное.

Хотя Эко проводил очень много времени в своем номере, он не успел просмотреть все фильмы. Он обнаружил, что Давоски постоянно ставит под вопрос определенность жизни и личности. Своими фильмами он стремился рассечь на куски мелочи повседневной жизни и вновь соединить их между собой. Любой аспект реальности становился неустойчивым, текучим, способным к усилению или растворению. В этом процессе многие значения тускнели, и сами собой напрашивались странные выводы.

Эко начал понимать, почему его учитель предпочел остаться на Марсе. Все эти фильмы, все эти экспериментальные нарративы и сцены на рынке Земли имели нулевой потенциал. Давоски интересовало препарирование жизни, а это никому не было нужно. На Земле люди стремились к тому, чтобы им рассказали, как жить хорошо. Им не требовались пособия по тому, как жить вне жизни. В Сети самой простой разновидностью фильма было нечто такое, что удовлетворяло этой потребности: к примеру, иллюзия утешения одиноких людей беседой или нечто, наполненное разными приятными ароматами или запахом крови. Это могло быть участие в фильме загадочного ясновидца, наличие сцен с отважными героями, спасающими красавиц в жестоких боях. В этом голографические фильмы не знали себе равных. На самом деле немало потребителей было и среди асоциальных элементов, жаждавших удовлетворить свои чувственные потребности. А творения Давоски никто не стал бы покупать. Не имело никакого значения то, насколько сложно и тонко были сработаны его фильмы – они не выжили бы в мире, зависящем от рынка.

Давоски сохранил все свои работы в центральном архиве. После того как он возвратился на Землю, Джанет стала хранительницей его личного пространства.

Эко не слишком четко уяснил структуру и дизайн центрального киноархива, но узнал достаточно для того, чтобы понять, что это грандиозное хранилище. Проводя свой поиск, он сразу направился к личному пространству Давоски, но по пути увидел тысячи и тысячи боковых ответвлений и проходов, и всё это было похоже на крону громадного дерева. Эко пытался представить, какой объем памяти для этого нужен. Если у каждого когда-либо жившего марсианина имелось личное пространство, тогда таких пространств должно было насчитываться десятки миллионов. Добавить к этому сотни тысяч пространств, принадлежащих мастерским, постоянно изменяющиеся общественные, выставочные, интерактивные пространства – и весь центральный архив превращался в еще один Марс-Сити, гигантский виртуальный мегаполис. У каждого человека личное пространство было подобно родному дому, а электронные городские форумы представляли собой городские площади. В «домах» хранились авторские творения, а публичные форумы предназначались для объявлений о мероприятиях и дискуссиях, куда приглашались все. Всё это действительно напоминало древнее древо, непрерывно разветвляющееся и обновляющееся.

Эко не стал странствовать по гигантскому центральному архиву – отчасти потому, что у него на это не было времени, но еще и из-за просьбы Джанет Брук.

«Пожалуйста, никому об этом не говорите, хорошо? – попросила она его, вручая ему пароль. – Кроме Артура, мы никому из немарсиан никогда не давали доступа к центральному архиву. Ко многому из того, что там хранится, открыт свободный бесплатный доступ, однако эти сведения очень важны для нас. Будучи хранителем, я на самом деле не должна этого делать. Но вы ученик Артура, и я думаю, что вы достойны того, чтобы ознакомиться с его наследием. Я говорю не только о его фильмах, но и о мире, в котором он жил. – Джанет опустила глаза, посмотрела на свои руки. Голос ее после рыданий всё еще звучал надтреснуто. – Я хочу, чтобы кто-то еще помогал мне помнить о нем. Архив содержит те восемь лет, что Артур прожил здесь, и я боюсь, что когда я умру, никто не узнает о том, чем он занимался. В этом пространстве вы вольны делать что угодно. Можете даже скопировать фильмы Артура. Но прошу вас, никому не говорите».

«Конечно», – пообещал ей Эко.

Он никому не скажет. Он и о тайне своего учителя никому ни слова не говорил. Давоски оставил самую важную часть своей жизни здесь, и Эко твердо решил всё это сохранить нетронутым своим безмолвием. За этими фильмами остался его учитель, а Джанет открыла для него пространство, где хранились эти работы. Более драгоценных даров Эко никогда не получал. Ему хотелось путешествовать по этой вселенной не спеша, чтобы по-настоящему понять, что здесь обнаружил его учитель, чтобы осознать, почему он остался на Марсе, но потом вернулся на Землю.

* * *

Для Эко безостановочное стремление Земли к вульгаризации всего на свете было болезнью двадцать второго века. Обесценивание знаний ураганом понеслось по миру начиная с двадцатого столетия, но тогда еще сохранялись остатки классической эпохи и еще были живы немногие смельчаки, которые посвящали жизнь высоким, благородным идеям и мудрости. К началу двадцать второго века, однако, это малое благородное сословие исчезло, и все стали равнодушны к жизни ради идеалов. Диапазон поля зрения и воображения сузился до нескольких дюймов перед носом. Без следования высшим идеалам сама цивилизация стала вульгарной. Это была болезнь, от которой страдали все и каждый, включая и самого Эко. Он прибыл на Марс полный сомнений, неуверенный в том, что его учитель нашел здесь ответы.

С точки зрения отдельного человека, мир представлял собой комнату. Он мог выбрать – прожить всю жизнь в одной комнате или открыть дверь в другую. Мысль о том, чтобы покинуть знакомую комнату, пугала, но переход из одной комнаты в другую совершался в мгновение ока. С точки зрения обычных измерений человек был гораздо меньше комнаты, но когда всё измерялось иначе, исходя от индивидуума, комната была крошечной относительно всего потока жизни. На карте времени человек значил гораздо больше комнаты.

Если судить поверхностно, творческая жизнь на Марсе не слишком отличалась от таковой на Земле. Художники творили, публиковали свои работы, пытались найти аудиторию, которая полюбила бы их творения. Но Эко осознавал фундаментальные различия между одной и другой культурой. На Земле тоже существовали места, где кто-то мог свободно публиковать свои работы, и на вид в этих местах всё было свободно и демократично. Однако эти места напоминали супермаркеты, где правит железный закон новизны. Каждый предмет искусства, попадавший в такие места, уподоблялся бутылке молока с истекающим сроком годности. Если эта бутылка не встречала покупателя, ее безжалостно убирали с полки и выбрасывали. Три дня – или, быть может, тридцать дней. Коммерция или смерть. Каждый склад стремился иметь возможность поскорее разгрузиться до нуля, а каждый покупатель жаждал свежего и нового. Если на какую-то работу никто не обращал внимания, то даже самые малые творения были способны сгнить и исчезнуть. Теоретически авторская работа могла простоять на полке неопределенно долго, пока бы ее не обнаружила правильная аудитория, но в реальности так никогда не происходило. Без обещания быстрой сделки никто не желал платить за хранение. Теодор Адорно[6] однажды сказал, что «надежда интеллектуала не в том, что он как-то повлияет на мир, а в том, что когда-то и где-то кто-то прочитает написанное им именно так, как он это написал». Надежда философа через две сотни лет после его смерти в итоге оказалась миражом.

В мире, посвятившем себя непрерывной торговле, не было места для следования высшим идеалам. Эко семь лет прожил в таком супермаркете, с восемнадцати до двадцати пяти лет. В попытке дотянуться до высших идеалов он предпринял рискованный шаг – отдалился от крупного рынка. Его фильмы принадлежали гораздо более малому рынку, эквиваленту специализированных магазинов, где продаются только органические фрукты по очень высоким ценам. Отделяя себя от продюсеров, работавших в промышленных масштабах, продавцы и покупатели, бывавшие там, образовывали свой собственный круг верных и преданных любителей и художников. Словно яблоня, выращенная на юге Канзаса, плодов он приносил немного, но его произведения имели особый привкус ностальгии. Таков был его стиль, но это так же являлось и результатом осуществления планов Теона. С самого начала Теон поощрял Эко и убеждал его в том, что ключ к успешным продажам – формирование стабильной базы покупателей.

Невзирая на относительно крепкое положение, Эко всё равно приходилось сновать по Земле, чтобы обслуживать рынок. Он взбирался вверх по этажам небоскребов и сидел за дорогущими металлическими письменными столами, где доносил свои идеи до потенциальных спонсоров своего будущего фильма. Он курил с этими людьми сигареты с модными ароматами и вместо творческих моментов обсуждал с ними свой процент от продаж. Дважды в неделю он выходил в Сеть, чтобы поприветствовать обитателей Интернета. Там он позировал, показывал фрагменты своих новых работ и занимался их продвижением.

А на Марсе во всём этом нужды не было. Люди творческих профессий на Марсе не имели потребности зарабатывать на жизнь, им не нужно было осуществлять планы, заниматься рекламой, гоняться за выгодой. Такого образа жизни Эко не мог себе представить, но его к этому сильно потянуло. Отсутствие необходимости думать о еде и плате за жилье, возможность целыми днями обсуждать творческие вопросы и работать по вдохновению – всё это было для него идеалом больше, нежели для кого-то другого.

После того как Эко просмотрел все фильмы Давоски, ему захотелось еще раз встретиться с Джанет. Он не мог понять, почему его учитель покинул Марс. Всё выглядело так, словно человек сбежал в лес, построил там себе хижину и сотворил новую жизнь из подручных материалов, а потом, украсив свое новое жилище последними штрихами, вернулся в покинутый им город. Новый мир только-только начал обретать очертания, когда он вернулся в старый мир и померк.

«Почему? – гадал Эко. – Неужели переход из комнаты в комнату – турникет?»

* * *

Утром, теперь уже по привычке, Эко отправился в Большой Зал Экспоцентра.

Экспоцентр был самым высоким из обитаемых зданий на Марсе. Здесь находилась главная площадка всемирной ярмарки. Все диковинки, привезенные делегацией с Земли, находились здесь, а переговоры между двумя сторонами шли в Палате Совета, в этом же здании. Экспоцентр с архитектурной точки зрения был уникален: он представлял собой пятиэтажную пирамиду. Большой Зал занимал почти весь первый этаж целиком. Каждый последующий этаж площадью был меньше предыдущего. На самом верхнем ярусе располагался Зал Совета.

В данный момент делегаты с Земли вели серьезные переговоры в Зале Совета, а марсиане толпами ходили по Большому Залу и рассматривали товары, доставленные с Земли.

До открытия всемирной ярмарки Большой Зал играл роль музея науки и техники. Обычно к стеклу, из которого отливали колонны в марсианских постройках, добавляли разные пигменты, чтобы не была заметна проводка и различные механизмы, помогавшие функционированию домов. В Экспоцентре всё было иначе. В Большом Зале возвышалось много мощных колонн. Все они были прозрачны, и это давало возможность видеть всю внутреннюю машинерию. Колонны напоминали резервуары аквариумов или рентгеновские снимки живых организмов. Каждая колонна была снабжена табличкой, на которой было указано, какие именно устройства располагаются здесь, кто то или иное устройство изобрел. Прилагалась также краткая история эволюции разработок. В самом здании абсолютно всё зависело от этих машин и схем: утепление, обогрев, защита от космических лучей, загрязнения воды и воздуха и так далее. Здание Экспоцентра представляло собой миниатюрную экосистему. Эко читал надписи на табличках, делал фотографии и радовался тому, о чем узнавал.

Чаще всего по утрам Эко исполнял свои обязанности члена делегации землян – вел видеосъемку и запечатлевал марсиан, приходивших на ярмарку, а также снимал переговоры в Палате Совета. После этого он предпочитал ходить по городу и снимать сцены жизни марсиан, которые ему казались интересными. Честно говоря, переговоры нагоняли на него скуку. Обе стороны повторяли одно и то же, словно надеялись, что эти повторы убедят их визави. В выпусках новостей краткое изложение происходящего на переговорах каждый день звучало примерно так: «Обе стороны обменялись мнениями в дружественной манере и продолжили обсуждение ключевых пунктов». Любой, кто был знаком с дипломатическими протоколами, понял бы – это означает, что заметного прогресса в переговорах не достигнуто.

Впечатляющие требования землян прикрывали бушующий внутри делегации хаос. Пожелания делегата из одной страны зачастую отвергались делегатом из другого государства. То, что только что обещал Антонов, могло тут же быть опровергнуто Вангом. В отличие от единого фронта, которым выступали представители Марса, у делегатов с Земли не было единогласия, и между собой они спорили столь же яростно, как с марсианами. Экономический кризис на Земле обострился, продажи технологий во всех странах просели, а это означало, что все страны надеялись, что марсианские технологии помогут им выбраться из рецессии и что при этом страны-конкуренты не слишком много выиграют. Эко утомляла экополитика, и он старался проводить в Экспоцентре как можно меньше времени.

Но сегодня утром всё получилось иначе. Как только Эко надел специальные очки для видеосъемки, он увидел в Большом Зале Люинь. Она была одета очень просто и шла по залу с двумя девушками примерно ее возраста. С ними были еще два мальчика лет тринадцати-четырнадцати.

Эко разволновался. Это была редкая возможность. Ему очень хотелось включить Люинь в свой документальный фильм о Марсе, но он не собирался гоняться за ней на манер шпиона. Эко обладал чутьем гончей на удачные кадры, но при всём том был упрям и тверд в своих решениях, как камень. Ему была противна мысль о том, чтобы снимать Люинь тайно, когда она находилась в приватных пространствах – даже при том, что такие кадры порой получались очень удачными. Три дня назад он увидел Люинь в танцевальной школе, но больше нигде на нее не натыкался. Люинь каждый день уделяла много времени занятиям, и Эко не знал, где мог бы с ней встретиться. Он и сегодня не был уверен в том, что сумеет с ней заговорить.

Люинь была в просторных удобных темно-серых штанах для танцев – не в обтягивающем трико. Поверх короткой блузки на ней была длинная туника, полы которой покачивались в такт со штанинами. Это создавало впечатление расслабленности движений.

Эко наблюдал за девушкой издалека и пытался что-то понять о ней по ее внешности. Волосы Люинь были распущены, и это добавляло легкости ее общему облику. Она выглядела так, словно всё, что находится вокруг нее, ее совершенно не волнует. Хотя она была не одна, она почти не разговаривала ни с кем, и вид у нее был довольно рассеянный. Эко не мог судить, такова ли она всегда или о чем-то задумалась сегодня, но его потянуло к этому ее «плаванию по течению».

Люинь шла в центре маленькой группы и позволяла спутницам и спутникам направлять ее туда, куда они пожелают. Она двигалась очень легко и плавно, в отличие от шагавшей рядом с ней рыжеволосой девушки с бодрой, пружинящей походкой.

Эко пошел за ними, выдерживая почтительную дистанцию. Поскольку это было общественное пространство, он начал съемку с помощью телеобъектива.

Из всей компании Эко узнал одного мальчика. Это был Руао Беверли, сын Питера – единственный ребенок в делегации с Земли и, на взгляд Эко, выглядел он будто принц. Он вел себя будто экскурсовод, указывал на то и на это. Второй мальчик был немного полноват и на голову выше Руао. Он явно не был так утончен, как сын Питера, но по его лицу можно было судить, как он упрям – особенно заметно это стало, когда он вступил с Руао в спор.

И, похоже, Руао спор проиграл. Он пошел вперед, недовольно поджав губы. Другой мальчик, одетый в белую рубашку, бросился за ним вслед.

– Туту, веди себя вежливо с нашим гостем! – крикнула мальчику вслед рыжеволосая девушка.

Эко было очень интересно. Ему нравилось снимать обычных людей в повседневной жизни. Он любил запечатлевать сцены, во время которых люди выказывали гордость, недовольство, желание спорить, удивление. Каждый день на ярмарке он наблюдал за самыми разными по характеру марсианами. Они реагировали на чудеса, привезенные с Земли, по-своему, но все их реакции были непохожи на те, которые Эко увидел бы на Земле.

Эко прибавил шаг, чтобы нагнать компанию.

Подростки и девушки остановились перед разделом с медицинской продукцией. Мальчик по имени Туту указал на один из приборов.

– Что это такое?

Руао, вновь ощутив себя экспертом, вздернул подбородок:

– Это ионная кастрюля. Она анализирует тело человека и производит идеальный напиток, гарантирующий полноценное питание. К этому прибору прилагается также зонд, который измеряет рH крови и концентрацию следовых элементов, что помогает постоянно следить за тем, чтобы твое здоровье было идеальным.

Туту расхохотался:

– Звучит как бред сумасшедшего.

Рыжеволосая девушка легонько стукнула его по спине.

– Не говори так!

Туту и не подумал ее слушаться:

– Но ведь это чепуха! Организм сохраняет свой собственный гомеостаз. Какой смысл в таком приборе?

Руао ответил:

– Ты на редкость не осведомлен. Специалисты утверждают, что организм человека, если в него не вторгаться извне, всегда колеблется вблизи оптимальной точки, никогда не достигая идеала.

– А что не так с колебаниями? – хмыкнул Туту. – Вот так работает наше тело.

Руао покачал головой:

– Уж слишком ты самоуверен. У нас в семье есть такой прибор, последняя модель. Однажды я им не пользовался целый месяц и постоянно чувствовал себя жутко усталым. А когда простыл, болезнь долго не уходила.

Туту рассмеялся:

– Это не так уж трудно объяснить. Как только начинаешь впадать в зависимость от чего-нибудь в этом роде, твой организм теряет способность к саморегуляции. – Он прищурился и добавил с усмешкой: – Мой учитель нам сказал, что земляне любят создавать несуществующие желания и потребности.

Эко изумился. Туту был прав. В основе коммерции лежали желания, а когда желания удовлетворялись, следовало произвести на свет новые потребности. Тот, кому удалось бы сочинить новое желание, стал бы владельцем этого рынка. Этот принцип был знаком всем, но услышать об этом из уст ребенка – вот это было нечто новенькое. Это означало, что система образования на Марсе сосредоточена на изначальных недостатках рыночной экономики. Эко не мог судить в точности, насколько полно в этом разбирается Туту. Возможно, мальчик просто, как попугай, повторил то, что где-то услышал.

Руао смутился и отвел взгляд. Ему хотелось походить на отца, который всегда ухитрялся сохранять лицо, независимо от создавшегося положения. Но Руао был еще слишком мал и не поднаторел в искусстве вести себя как хамелеон при встречах с разной публикой. Удавалось ему только строить из себя обиженного и оскорбленного. Все черты его узкого лица словно бы собрались к носу. Руао был идеальным продуктом общества, поклонявшегося торговле. Он верил рекламе, как аксиомам истины. Он искренне считал, что продавцы желают покупателю самого лучшего.

– А вы-то как себя ведете? – огрызнулся он. – Вы подавляете желания. Подавляете саму человеческую природу.

– Заткнись! – рассердился Туту. – В том, что вы-то как раз фабрикуете желания, никаких сомнений нет.

– А вы их подавляете.

– А вы…

– Так. Хватит, хватит, – вмешалась рыжеволосая девушка. – Вы только посмотрите на них – ведут себя, как на детской площадке. Почему бы вам… А вот пусть Люинь скажет, кто из вас прав.

Она потянула Люинь за рукав, надеясь, что подруга найдет способ уладить конфликт между мальчиками.

Люинь словно вынырнула из собственного мира. Она посмотрела на подругу, перевела взгляд на мальчишек и спокойно проговорила:

– Думаю, желания зависят от места.

Рыжеволосая девушка, похоже, нашла этот ответ чересчур обтекаемым для того, чтобы спор между мальчиками не вспыхнул снова, и попыталась уговорить Люинь высказаться подробнее.

– Когда ты жила на Земле, ты разве бегала по магазинам, как полоумная?

– Я не была на этом помешана. Но покупки совершала.

– И ты покупала новую пару туфель каждый месяц?

– Бывало.

– Даже если те туфли, которые ты носила, еще были совершенно целые?

– Конечно.

– Но зачем?

– Без особой причины. Если бы ты жила на Земле, и ты бы так поступала.

– Но почему?

Люинь на миг задумалась.

– Когда я выступала в составе танцевального ансамбля на Земле, ходить по магазинам… это было что-то вроде развлечения. Похоже на наши танцевальные вечеринки.

– Правда? – Рыжеволосая девушка так заинтересовалась этим разговором, что забыла про мальчишек. – Не понимаю. Хочешь сказать, что к покупкам вещей на Земле относятся не так, как здесь?

– Там всё по-другому.

– Но в чем же разница? Ты мне ничего не рассказывала про свою жизнь на Земле. Каково это было – в ансамбле? А там у вас были танцевальные вечеринки?

– Да, я ходила на танцевальные вечеринки, но они там не такие, как у нас здесь, – ответила Люинь. – Там… на этих вечеринках собирается множество незнакомых людей. Знакомишься, танцуешь. Тебе даже не нужно с собой никого приводить. И эти вечеринки не проходят каждую неделю в одно и то же время. Иногда мы танцевали и развлекались несколько дней подряд, а иногда такого не случалось две-три недели. В моем ансамбле все любили ходить по магазинам. Это не было чем-то запланированным. Другие девушки любили заниматься шопингом, когда были свободны, и порой я ходила вместе с ними. Когда к чему-то привыкаешь, для этого не требуется причина.

Что же до того, что здесь с покупками дело обстоит иначе… когда мы что-то покупаем, мы точно знаем, чего хотим, и именно это просим у изготовителя. На Земле не так. Там они любят всё выставлять напоказ, делают это красиво. Один торговый центр представлял собой парк. Он был построен в форме горы, которую насквозь пересекали туннели с небольшими поездами. Ты садился в такой поезд, и он вез тебя мимо всевозможных магазинов. В витринах были показаны разнообразные виды одежды и обуви, всевозможные гаджеты, и всё это было обставлено словно сказка. Ты просто не мог не остановиться и не купить что-то. Когда парочки встречались на свиданиях, они тоже ходили по магазинам. В первые два года, когда я была на Земле, я жила в гигантском здании, в котором также располагался и торговый центр. Вернее говоря, это был отдельный город. Дом был выстроен в форме пирамиды, как наш Экспоцентр, но в том здании было двести этажей. Я жила на сто восемнадцатом этаже, наши танцевальные занятия проходили на пятидесятом, столовая наша находилась на двадцатом этаже, а выступали мы на сто двадцать третьем. При этом ходить по магазинам можно было на каждом этаже. Окажись ты там, не сомневаюсь, ты бы занималась шопингом чаще меня.

– Двести этажей! – ахнула рыжеволосая девушка. – Просто невероятно.

Руао раздулся от гордости, будто он лично построил чудо, описанное Люинь.

– Но ты же не всё время там жила?

Люинь покачала головой:

– Всего два года.

– А почему уехала?

– Я ушла из танцевального ансамбля.

Спутница Люинь явно хотела еще о чем-то спросить ее, но та снова впала в задумчивость. Мальчики ушли вперед, и девушки поспешили их догнать. Любопытство Эко относительно Люинь разыгралось. Он решил всё же попробовать завести с ней разговор и стал в уме сочинять вопросы.

Вскоре он услышал, что мальчишки снова стали спорить.

– А вот это на самом деле очень важное изобретение, – объявил Руао и снова уподобился гиду. – IP-дактилоскопия была полезна только в качестве способа предотвращения неавторизованной передачи средств, но она ничего не могла поделать с транзакциями за пределами Сети. Так возник бум продаж электронных книг. А вот это устройство вписывает в каждую книгу особый код. Как только ты начинаешь такую книгу читать, каким бы путем ты ее ни приобрел, код генерирует сигнал о необходимости перевести деньги на сетевой счет автора. Вот так мы полностью решили вопрос о целостности IP-экономики и защите авторских прав.

Туту нахмурился:

– Что еще за IP-экономика такая?

Руао презрительно фыркнул и надменным тоном ответил:

– Я говорю об огромном скачке от традиционной промышленности к креативной индустрии.

Туту это не убедило.

– А зачем вообще надо что-то платить, чтобы прочесть книгу?

Руао уставился на него с таким видом, словно вопрос был настолько дурацким, что не стоило на него отвечать.

Во избежание нового конфликта Руао взял со стенда нечто свернутое в трубочку и развернул.

– Вот, посмотрите! Это новейшее устройство для обработки персональных данных! Легкое, небольшое, удобное и полностью водонепроницаемое. Им можно пользоваться даже в плавательном бассейне!

– Чушь полная, – буркнул Туту. – Кому надо пользоваться компьютером в бассейне?

Руао его словно не услышал.

– Ты можешь взять это устройство куда угодно. Батарейка здесь практически вечная. Устройство может подключаться к Сети посредством инфракрасных лучей, микроволн, оптического волокна и так далее. Устройство защищено от взлома. С него можно выходить в Сеть даже из метро.

Туту эти сведения еще сильнее обескуражили.

– Да зачем? У вас в метро разве нет терминалов?

– Что еще за терминалы?

– Терминал – это терминал. Они у нас всюду стоят. На станциях, в музеях, в магазинах – везде!

– А, ты имеешь в виду общественный компьютер. Нет, тут дело совсем другое. На общественном компьютере для твоих личных данных нет места, ты ничего не можешь с ним делать сам.

– Почему же не можешь? Просто нужно ввести логин и войти в свое личное пространство.

И Руао, и Туту явно устали препираться. Они совсем не понимали друг друга.

Вмешалась Люинь.

– Туту, на Земле многое иначе. Там не полагаются на центральные серверы. Земля слишком велика, там очень много людей. Они входят в Сеть через персональные компьютеры.

Ее простое объяснение словно перебросило мост между двумя такими разными культурами.

Эко знал: теоретически Люинь права. Различие между Марсом и Землей действительно заключалось в использовании центральных серверов и личных компьютеров, архивов и Сети. Но Люинь не упомянула о географических различиях, о разнице в численности населения. Она просто прекратила спор – и только.

Но в реальности различия были куда более сложными. К примеру, существовал вопрос о доходе производителей компьютерной техники. На Земле персональный компьютер чаще всего работал года три, после чего его следовало менять. На Марсе компьютеры были частью инфраструктуры зданий, и заменить их было не так-то легко. Если бы люди на Земле перешли на марсианский подход, производители техники лишились бы возможности ее развивать и усовершенствовать. Другой пример: можно было рассмотреть вопрос о способности и ответственности. На Земле кто имел способность обслуживать централизованные системы, обслуживающие всех и каждого? Властные структуры или мегакорпорации? А еще более критичным был вопрос идеологии. Главные медийные структуры Земли всегда гордились давней традицией атомистического индивидуализма. Сама идея объединения всех с помощью централизованного сервера стала бы мишенью для громогласной критики.

Эко не мог судить – может быть, Люинь ничего не знала об этих сложностях, а может быть, предпочла о них умолчать. Если она об этом ничего не ведала, то ей просто повезло в том, что она подыскала простое объяснение. Но если она была в курсе, то, значит, попыталась уйти от долгой дискуссии с мальчиками. Эко пытался догадаться, что прячется за невинным лицом этой девушки. И он решил, что настала пора с ней познакомиться.

Группа направилась к фуд-корту.

Эко догнал их и остановился рядом с Люинь в очереди вдоль прилавка. Люинь посмотрела на него и кивнула.

– Привет, – сказал Эко.

– Здравствуйте, – ответила Люинь.

Она явно не была настроена на продолжение разговора, но всё же она чуточку отстала от подруги и мальчиков, и это дало Эко шанс.

– Это ваши подруги? – спросил он, указав на девушек, стоявших впереди.

– На самом деле, соседки.

– Скажите, а марсиане часто переезжают и меняют адреса?

– Почти никогда.

– Значит, вы уже давно соседи.

– Если бы я не уезжала, было бы восемнадцать лет.

– Значит, вы наверняка друг друга хорошо знаете.

– Знали бы, если бы я не уезжала.

– Но вы уехали, поэтому…

Люинь прямо на его вопрос не ответила. Она указала на рыжеволосую девушку.

– Джиэль мечтает стать дизайнером. Хочет создать самое красивое подвенечное платье в мире. – Затем Люинь указала на девушку в голубом костюме, которая всё это время молчала. – А Бренда мечтает стать поэтом. Хочет стать классиком, чтобы о ней помнили, как о лорде Байроне.

– А вы?

– Я хотела стать ботаником. Великим. Таким, который открывает разные тайны, скрытые за лепестками и красками цветов.

– Правда?

Эко улыбнулся, сам не зная почему. Может быть, потому что Люинь выглядела так серьезно, а может быть, потому что все эти мечты были такими солидными. Ему хотелось поговорить с Люинь о ее детстве, а не перегружать камеру глупой болтовней. Эко надеялся, что он выглядел обычным человеком, пытающимся вести беседу, а не репортером, явившимся к Люинь с определенной программой в голове.

Некоторое время Люинь молчала. Она взяла со стойки яблоко и стала его жевать. Эко взял себе шоколадный напиток. Они подошли к пункту проверки, позволили устройству сканировать ладони для оплаты покупок и направились к небольшому столику без стульев у стены. Спутники Люинь стояли неподалеку. Люинь помахала им рукой.

– А теперь какая у вас великая мечта? – спросил Эко, стараясь говорить легко и весело.

– У меня нет великих мечтаний.

– Но разве вы не хотите стать великой танцовщицей? Звездой?

– Нет.

– Почему? Здесь у вас для этого просто идеальные условия.

– Идеальные?

– У вас стабильная жизнь. Вам не нужно переживать о том, чтобы найти рынок или спонсоров. Есть место для занятий. И мастерская наверняка есть.

Люинь промолчала. Эко ждал, но она не произнесла ни слова. Он смотрел на девушку и видел, что она в отчаянии. Это было именно отчаяние, а не рассеянность, не нежелание продолжать разговор. В ее молчании чувствовалась подавленность. Она словно бы чувствовала себя ужасно, но всеми силами старалась не проронить ни звука. Эко не понял, когда именно так изменилось ее настроение. Всего минуту назад Люинь выглядела спокойно.

– Что случилось? – спросил он. – Простите, если я чем-то вас задел.

– Нет-нет, вы ничего такого не сказали, – с каменным выражением лица ответила Люинь. – Здесь действительно всё идеально.

– Что вы имеете в виду?

– Я не имею в виду ничего.

– Вам кажется… что здесь не так уж хорошо?

Люинь посмотрела на Эко. Ее глаза блестели.

– Дело не в том, хорошо ли здесь, а в том, что ты не можешь думать, что тут нехорошо. Понимаете?

Эко так удивился, что не знал, что ответить. Глаза Люинь были полны печали – а он не мог понять почему. Задержав на нем взгляд на пару секунд, Люинь извинилась и ушла. Даже не попрощалась с подругами и мальчиками. Они все стали ее окликать, но она не обернулась. Девушки и мальчики обернулись и уставились на Эко.

Эко понял, что Люинь не хотела, чтобы другие заметили, как она расстроилась, однако сам он был обескуражен точно так же, как и спутники Люинь.

У него пропал всякий интерес к Экспоцентру. Прогулявшись по Большому Залу и сделав несколько дежурных панорамных снимков, он ушел.

Всемирная ярмарка здесь сильно отличалась от подобных выставок на Земле. Вместо притягивающих взгляд стендов, ярких баннеров и мигающих лампочек продукция, доставленная с Земли, была аккуратно размещена внутри выставочных витрин, сопровожденных табличками с кратким описанием и объяснениями. Общее ощущение было ближе к тому, какое испытываешь в музее. Делегация с Земли доставила на Марс также «американские горки» и имитаторы экстремальных видов спорта, но места для установки всего этого не хватило. Кроме того, земляне привезли уйму рекламного оборудования и были готовы соответствовать любому сценарию работы марсианской пропаганды. Всех искренне смутило то, что никакой пропаганды здесь вообще не оказалось.

Высокая, величественная сцена была пока смонтирована только частично. Не хватало места, поэтому сцена сейчас напоминала великана, присевшего на корточки. Ковер-дисплей высокого разрешения был раскатан только наполовину. Это вызывало обескураженность. Рекламные постеры занимали целую стену, но они были настолько велики, что создавалось впечатление, что стена заполнена ликами чудовищ. Всё выглядело несуразно, не к месту, а потому не нравилось ни марсианам, ни землянам.

Хранилище досье

Когда Люинь и Чанья сели рядом на вершине наблюдательной вышки, на небе высыпали звезды. Они были такими яркими, что смотреть на них было больно. Млечный Путь пересекал небо слева направо, словно дугообразная балка величественного купола. С наблюдательной вышки был виден почти весь ярко освещенный Марс-Сити, и подруги словно бы повисли между двумя звездными морями. Одно море наверху, другое внизу, а под ногами у девушек – только металлические ступени наблюдательной вышки. Обеим казалось, что они далеко от дома.

– Сначала я ухватилась за самое простое объяснение. Может быть, дедушка подумал, что путешествие на Землю станет прекрасной возможностью для обучения, и он воспользовался данной ему властью, чтобы дать мне этот шанс.

– Прекрасной возможностью для обучения? – переспросила Чанья и посмотрела на подругу с усмешкой. – Будь я консулом, я бы прежде всего позаботилась о том, чтобы моя внучка держалась подальше от группы «Меркурий».

Чанья была гимнасткой. Они с Люинь были единственными девушками-спортсменками в составе ансамбля. Чанья понимала, через какую боль Люинь довелось пройти на Земле.

Люинь покачала головой:

– Но ведь это возможно, правда? Наверняка комиссия не знала, как это будет тяжело, и, может быть, они понадеялись на то, что я действительно обучусь чему-то полезному.

– Надеюсь, что так, – тихо отозвалась Чанья.

Чанья никогда не боялась, следуя логике, приходить к холодным, бессердечным выводам, а Люинь была не такая. Нет, не то чтобы она не думала о пугающих вероятностях. Она попросту не хотела о них думать. Почему – этого она не знала. Просто такая уж она была. Она понимала, что это ее слабая черта – то, что она подсознательно избегала определенных фактов. Ей была ненавистна мысль о том, что она представляет собой ходячий эксперимент, экземпляр. Ей недоставало силы воли Чаньи, чтобы принять правду.

– Но когда вспомнила ту запись… больше я так думать не смогла. Даже если организаторы этого полета не знали, как трудно физически мне придется на Земле, дед отправил меня туда не поэтому. Меня определили в группу «Меркурий» через месяц после того, как я увидела ту запись. Это не может быть совпадением.

– Согласна.

– Дед боялся – как бы я не разузнала больше… Но о чем?

– Думаю, догадаться не так уж трудно. Он не хотел, чтобы ты узнала, что он стал одним из тех, кто приговорил твоих отца и мать к смерти.

– Нет! Не к смерти! Он приговорил их к работе в шахтах.

– Какая разница? На буровых катерах на Деймосе то и дело случаются аварии.

– Но я не уверена, что на том видео было записано вынесение приговора моим родителям. Я не услышала, о чем там говорили, и вдобавок была слишком мала, чтобы что-то понять. Может быть, имена моих родителей там были упомянуты.

– Возможно, кое-кто испугался, что ты копнешь глубже.

– Если бы дело было только в дедушке, думаю, я не была бы так потрясена. Но к этому был причастен и Руди. Скорее всего, он об этом давно знает, но скрывал от меня – вместе с дедом.

– Очень может быть, что твой брат знал и о том, почему ваши родители были наказаны.

Люинь договорилась встретиться с Чаньей, потому что хотела, чтобы подруга помогла ей понять, за какое преступление ее родителей могли приговорить к ссылке в шахты на спутнике Марса, где те и погибли. Девушки уже какое-то время размышляли об этом, но к ответу пока не приблизились.

Когда они были подростками, случаев уголовных наказаний было мало. Самое страшное, что они могли припомнить, – это была дополнительная работа в каких-то цехах или временный запрет на право делиться своими произведениями. Жизнь на Марсе в основном была мирной и упорядоченной. Преступления и конфликты здесь случались редко. Люинь не могла представить, что же такое могли натворить ее родители. Они всегда любили жизнь, в их досье не было никаких черных меток. Они постоянно получали награды и почести – до того момента, пока не получили приговор. И на шахтерских работах они пробыли меньше года, а потом случилась авария.

Единственным, что казалось Люинь хотя бы отдаленно связанным с приговором, был отказ ее матери зарегистрироваться хоть в какой-нибудь мастерской.

Глядя на звезды, она спросила:

– Ты как думаешь, отказ от регистрации – это преступление?

Чанья рассмеялась:

– Если так, то меня накажут.

– Ты еще не зарегистрировалась?

– Нет.

– Вот и я тоже.

– Думаю, никто из нашей группы не зарегистрировался.

– Серьезно? – Люинь очень удивилась. – Я этого не знала… Значит, все просто тянут время?

– Ага. Анку чуть не уволили.

– Что? Когда?

– Он тебе не сказал? – удивилась Чанья. – В первый же день, когда он вернулся, у него вышел жуткий скандал с капитаном Фитцем. Я слышала, что после банкета их эскадра должна была летать вокруг гостиницы, где остановилась делегация с Земли – в качестве демонстрации силы. Анка отказался. Как может солдат отказаться выполнять прямой приказ командира? Можешь себе представить, что было после этого.

– Так вот что случилось…

Странно было слушать от другого человека про то, что произошло с Анкой. Ну да, он был не слишком разговорчив и рассчитывал на то, что слухи до нее донесут другие. И все же Анка в рассказах других людей был не тем Анкой, которого знала Люинь. Он ей всегда казался человеком, который не позволяет ничему плохому к нему прикасаться. Но вот теперь она вспомнила один эпизод на Земле, когда Анка ушел из компании после ссоры. А Чанья всегда знала, что с кем происходит, и просвещала Люинь.

– А знаешь, может быть, отказ от регистрации и вправду – дело серьезное, – вдруг проговорила Чанья.

– В каком смысле?

– Ну давай рассмотрим обычные преступления – воровство, способность воспользоваться чужой ошибкой, всякое такое. Это просто редкие случаи, и все понимают, что так поступать нельзя. Достаточно простого, легкого наказания. Но всё иначе, когда дело касается идеологии. Тогда преступление превращается в вызов нашему образу жизни. Если идеологические бунтари распространяют свои идеи, это становится угрозой для всей системы. Отказ от потребности организовывать жизнь вокруг мастерских может быть рассмотрен как идеологическая революция.

Люинь молчала. Слова Чаньи напомнили ей о ревизионистах, с которыми она познакомилась и подружилась на Земле.

– Это просто мои догадки, имей это в виду, – заметила Чанья.

– Знаешь, я сегодня подумала, – сказала Люинь, – что самая большая проблема нашего мира вот какая: ты ни о чем не можешь подумать, что это нехорошо. Каждый обязан выбрать мастерскую, должен жить как полагается. И чем больше я об этом думаю, тем мне страшнее. Если твоя догадка верна и если отказ от регистрации – это уголовное преступление, тогда… мы даже лишены возможности по своему выбору покинуть систему. Какой страшный мир.

– Ты начала так думать только после возвращения? – спросила Чанья.

Люинь кивнула.

– И у меня то же самое. Жуткое ощущение. После всего, через что мы там прошли, наконец вернуться домой только для того, чтобы понять, что жить здесь невыносимо…

– Знаешь, если бы можно было жить, только повинуясь инстинктам, – сказала Люинь, – это было бы истинное счастье.

Чанья фыркнула:

– По-моему, то же самое мы друг дружке говорили четыре года назад.

Люинь улыбнулась:

– Точно. Думаю, теперь для таких сентиментов мы с тобой уже слишком взрослые.

Они уже пережили привычку говорить о жизни слишком громкие слова. Повидав столько обескураживающих и тревожных вещей, они не могли так уж легко делать выводы. Четыре года назад они оценивали жизнь землян с безграничной юной уверенностью, но сегодня настроение у них было совсем иное.

Чанья повернула голову и пристально посмотрела на подругу:

– Ты сейчас больше всего чего хочешь?

– Уйти.

Чанья рассмеялась:

– То же самое.

Люинь посмотрела вверх и прикоснулась к холодному куполу из прочного стекла.

– Жаль, что уйти у нас уже не получится.

Четыре наблюдательные вышки Марс-Сити были самыми высокими постройками в городе. Словно четыре оберегающих божества, они стояли по сторонам света. Люинь и Чанья любили подниматься сюда, потому что могли потрогать стеклянный купол, отделявший Марс-Сити от космоса, могли ощутить границу, которая оставалась нетронутой всё время, пока продолжалась их жизнь, день за днем. В отсутствие плотной атмосферы звезды казались особенно яркими и совсем не мерцали.

– И поэтому нам еще сильнее хочется убраться отсюда, – сказала Чанья. – Когда ты жила на Земле, ты там с землянами спорила? Говорила, что тут у нас жизнь намного лучше? Я еще как спорила. Я им говорила, как тут безопасно, какая у нас низкая преступность, какие все на Марсе высокоморальные. Но вплоть до вчерашнего дня я не осознавала, что ничто из этого никак не связано с продвинутым состоянием этического развития Марса. Здесь никто не совершает преступлений, потому что бежать отсюда некуда. Мы тут застряли, как в болоте. Рано или поздно мы понимаем, что нас поймают.

Давно подруги так не говорили о жизни. Когда они только оказались на Земле, они любили заводить долгие умные беседы после того, как пробовали новую работу или видели что-то новое для себя. Они пытались обозначить некие принципы, определить, какой жизнью хотели бы жить. Но со временем такие дискуссии стали реже. Девушки имели мало возможностей управлять собственной жизнью. Невзирая на множество вероятных вариантов, выбор для отдельного человека был невелик.

Тем не менее они были свидетельницами таких возможностей.

На Марсе жизнь была делом традиции. Дорога каждого ребенка была подобна дороге любого другого малыша: в шесть лет – в школу, в девять – волонтерство в общественных службах, в двенадцать – начало размышлений о том, чем заняться в будущем, в тринадцать – волнение при первом участии в выборах. Студенты могли выбрать интернатуру в самых разных мастерских, а как только они накапливали достаточное число баллов, они могли выбрать какую-то область науки и начать более глубокое изучение предмета, писать статьи, ассистировать более опытным профессионалам, а потом можно было принять решение относительно выбора мастерской. Интерны также работали в магазинах, цехах, на горнодобывающих станциях, но этот опыт также являлся частью интернатуры при мастерских. Эти студенты были волонтерами, имевшими целью накопление опыта. Никто не занимался ничем бесполезным, никто не был предоставлен сам себе. Каждый в итоге оказывался постоянно приписанным к той или иной мастерской, обретал индивидуальный номер, регистрацию в хранилище досье и прямую дорогу, по которой каждый шагал до самой смерти.

А на Земле, во время своих странствий, Люинь видела людей, занимавшихся тем, что им в голову взбредет. Всякий раз, стоило ей поселиться в новом месте, она заводила новую компанию друзей. Эти молодые люди никогда не заключали постоянных контрактов с работодателями, а работали в определенные часы – кто трудился официантом, кто писал какие-то статьи, кто занимался доставкой покупок или выполнял чьи-то поручения, кто-то порой что-то покупал или продавал на черном рынке, а иногда случались продажи своих IP в Интернете. Эти люди жили одним днем, перебирались из города в город, поедали фастфут в аэропортах, ходили на гала-концерты в роскошных отелях, покупали сигареты на последние деньги, заключали бизнес-сделки с людьми, с которыми только что познакомились. Профессии у них были мимолетны, как взгляды флиртующих: сверкнут глазами – и переключают внимание на кого-то другого.

Такая жизнь, наполненная неуверенностью и неопределенностью, зачаровывала Люинь. Она настолько разительно отличалась от жизни в платоническом саду идеализированного творения, где она выросла. Два мира в ее сердце налетели друг на друга, словно воздушные массы, и в итоге там разыгралась жуткая буря.

Так и вышло, что приобретенный ею на Земле опыт стал комбинацией двух разнонаправленных видов приспособления. Притом что Люинь нужно было приспособиться к гораздо более примитивному стилю жизни, наполненной множеством неудобств, она должна была свыкнуться и с гораздо более сложным образом жизни. С точки зрения устройства и работы инфраструктуры Марс-Сити сильно опережал земные города, но при этом стиль жизни на Марсе был старомоднее и проще.

На взгляд Люинь, марсиане были наделены ясностью и чистотой Аполлона, а земляне страдали суетливостью Диониса. Десятилетнему марсианскому ребенку была известна Аристотелева логика, кодекс Хаммурапи, история восстания якобинцев и реставрации Бурбонов, а также все прочие аспекты развития истории человечества и искусств. Во время учебы каждый сидел за отдельным столом, мог за столиком в кофейне дискутировать о философии, обсуждать проявления вселенской Воли в истории духовной мысли, размышлять о преемственности цивилизаций и о роли сознания в человеческой истории. Марсиане преклонялись перед высокими идеями, ценили искусства и изобретения. Каждый марсианин спрашивал себя: «Почему я этим занимаюсь? Какую ценность вот это мое действие имеет для прогресса цивилизации?»

Земляне были совсем другими.

Первым, чему научилась Люинь на Земле, было то, как вести себя на вечеринках. Она ходила выпивать с другими девушками из танцевального ансамбля и принимала галлюциноген, который был недостаточно мощным для того, чтобы его объявили нелегальным. Она парила в пространстве в измененном состоянии сознания и ощущала себя почти божественно. Она слушала, как другие смеются, рассказывают анекдоты, громко поют. Она смотрела, как они вертятся и топают ногами на танцполе. Никто никого не расспрашивал – кто, что, где, почему. Все просто наслаждались коллективным расслаблением тела. Они обнимались и целовались, следовали своим чувствам и интересам и, удовлетворив их, тут же об этом забывали. Они демонстрировали всю красоту своего тела, соединялись с вселенной и приравнивали мгновения радости к космической вечности.

Люинь оказалась способной ученицей и вскоре участвовала в тусовках так же рьяно, как ее друзья. Она никогда не спрашивала у них: «Зачем мы этим занимаемся? Какую ценность имеют наши действия для прогресса истории человечества?» Она и так понимала, что такие вопросы бессмысленны на фоне безумства страстей.

На Марсе алкоголь продавали, но мало кто напивался допьяна. Все подростки из группы «Меркурий» должны были пережить шок столкновения с новым образом жизни. И они не могли избежать вопроса: существовала ли жизнь для того, чтобы создавать великие истории и произведения искусства, или в самой жизни имелся весь нужный для нее смысл? Они терялись, молчали посреди шумной толпы, оставались трезвыми рядом с резвящимися, пьянели во время занятий. В мгновение ока они утратили всякую веру.

Люинь нужно было выяснить, зачем ее отправили на Землю. Она не хотела быть пешкой в чужой игре. Когда-то она просто приняла бы предназначенную ей судьбу, а теперь не желала этого. Она должна была узнать, была ли у случившегося причина.

«О вы, боги Олимпа, – подумала она, – думали ли вы когда-нибудь, что в один прекрасный день группа детей зависнет между вашей трезвостью и буйством, не в силах решить, что выбрать?»

* * *

Люинь ехала на поезде в офис дяди Лаака и пыталась совладать с собой. Она нарочно дважды выбирала неверную станцию назначения, чтобы как можно дольше добираться до Хранилища Досье. Иначе путь занял бы у нее всего пять минут. Марсианские поезда всегда выбирали самый короткий путь, не давая людям времени подумать и что-то спланировать по пути.

Люинь растерялась. Она уже не понимала, вправду ли хочет продолжить свое расследование.

Она чувствовала, что приближается к границе, движется к вопросу, в обычной жизни не существующему, а возникшему только на контрасте с переменами. Пока что она была личностью, которая официально не существовала. Без регистрации у нее не было ни аккаунта, ни идентичности в системе. Она была кем-то, стоящим за пределами системы, потенциально опасным субъектом.

– Отказ от регистрации, – прошептала она.

Было ли это серьезным преступлением? Было ли это вызовом существующей системе мира? Было ли этого достаточно для того, чтобы дед отправил в ссылку ее отца и мать и поддался страху? Почему для системы так важен был девятизначный регистрационный номер?

На Земле Люинь слышала кое-какие истории насчет времени, именуемого Веком Машин. Когда люди рассказывали эти истории и описывали мир, в котором машины всех и каждого сажали в тюрьму и относились к личностям, как к запчастям, которые можно использовать и выбросить, их глаза наполнялись страхом. Свободу и чувство собственного достоинства подавляли и истребляли. Эти люди говорили, что Марс – самый лучший пример такого мира.

Рассказчики этих историй на Марсе никогда не бывали, но описывали все пороки этой планеты так, словно знали Марс лучше Люинь. Мало-помалу она к этим историям привыкла и убедила себя в том, что рассказчики не злобны, а попросту невежественны. И всё же она начала опасаться того, что они говорят правду. Люинь спрашивала себя: если вправду она жила в мире, созданном злобным режимом, то что же ей делать?

У Люинь было так много вопросов, но большую их часть она боялась себе задавать. Многие земляне говорили ей, что Ганс Слоун – диктатор. Они говорили об этом так убежденно. Люинь не смела спросить об этом деда и не хотела спрашивать. Кровь деда текла и в ее жилах, и свои сомнения она никогда не смогла бы высказать так, чтобы это не привело к прямой конфронтации.

В детских воспоминаниях Люинь ее дед был защитником Марса. Она не верила, что он диктатор, но кое-что вызывало у нее сомнения. Дед был воином, одним из последних пилотов, совершавших полеты во время войны. Он выжил в этой войне, он был победителем и человеком, исполнившим свой долг. После войны он стал пилотом, обслуживавшим промышленность. Он сопровождал шахтерские катера в пути между Марсом и его лунами. Он летал исследовать Юпитер, отправлялся к поясу астероидов за водой, к Фобосу и Деймосу для строительства баз. Он начал свою карьеру в качестве стажера, а потом поднялся до должности командира флотилии и возглавил техническое развитие всей Системы Полетов.

Большую часть своей жизни Ганс совершал одиночные полеты. Только в среднем возрасте он занялся политикой в качестве законодателя, затем стал руководителем системы, а в шестьдесят лет – консулом. Когда Люинь была маленькая, она видела деда за письменным столом. Он читал и писал допоздна или разговаривал с другими политиками. Даже тогда, когда Люинь с родителями навещали его, он порой вынужден был уйти, потому что возникали срочные дела, требовавшие его внимания. Его личное пространство хранило столько материалов, сколько заняли бы сведения целой школы. Люинь не верила, что он диктатор, – наверное, просто он слишком много и упорно работал.

И всё же она не могла быть в этом уверена. Были факты, указывающие на обратное: ее место в группе «Меркурий», смерть ее родителей, сам принцип действия центрального архива.

Она должна была добраться до самого дна своих сомнений.

Поезд скользил по стеклянному туннелю, будто капля воды. Окутанный воздухом, он не производил никакого шума. В детстве Люинь не осознавала, насколько тих окружавший ее мир. На Марсе не было скоростных лифтов, шумных толп, автомобилей и самолетов. Ей были знакомы только утонченные, деликатно обустроенные дома, стекло, сады со множеством дорожек, магазины без кассиров, кофейни, кинотеатры без будок для продажи билетов и прозрачные туннели, по которым каплями воды скользили поезда. Она знала только людей, которые учились, работали, думали и разговаривали. Здесь не было марихуаны, диких воплей, обнаженных тел, дергающихся в лихорадочном танце и зависших в пространстве между бодрствованием и сном. Здесь не было никакого шума, только тишина и безмятежность.

Люинь ехала по городу, перемещаясь из света в тень. Очертания вагона расплывались от игры солнечных лучей. Наконец Люинь приняла решение и нажала кнопку «Хранилище Досье имени Монтескьё»[7] – место, где работал дядя Лаак.

Ей нужны были ответы. И хотя ей не хотелось вставать лицом к лицу с нелепой реальностью, неведение и мысли о том, что она никогда не узнает правду, пугали ее еще сильнее. Сомневаться в собственной жизни – хуже этого страха на свете не было. Люинь не могла позволить себе жить в подвешенном состоянии.

Будучи регистратором досье, дядя Лаак отвечал за самую сердцевину марсианской файловой системы. Он больше любого другого человека был знаком с теми цифрами, которые определяли личность человека. Эти номера были словно бы ульями, окружавшими дядю Лаака тесными рядами. Это были шеренги жизней, а в самом центре этих шеренг находился Лаак. Перед ним стоял старинный письменный стол с потрескавшейся крышкой, но при этом на столе не было ни пылинки, и царил образцовый порядок.

– Пожалуйста, садись. – Лаак указал на стул по другую сторону от стола. – Я прочел твое сообщение и знаю, что ты ищешь.

Люинь села и распрямила спину. Она молчала, но ее сердце часто билось. Солнце светило ей в край глаза, она не очень ясно видела Лаака.

– Ты уверена насчет этого?

Люинь кивнула.

– Ну хорошо, – отозвался Лаак. – Но позволь, я кое-что тебе объясню. В жизни мы сталкиваемся со многими загадками, но не каждый вопрос стоит того, чтобы искать на него ответ – ответ может оказаться очень горьким.

– Есть разница между знанием и незнанием.

– На самом деле, разница не так уж велика.

– Она есть.

– Разница не имеет такого большого значения… когда ты много повидал.

Люинь пристально смотрела на дядю Лаака. Тот сидел, положив руки на стол. Тонкие длинные пальцы были сплетены между собой. В глазах Лаака за круглыми стеклами очков Люинь видела страдание. Оно ощущалось и в его сплетенных пальцах, и даже в воздухе, отделявшем его от Люинь. Она подумала: «Наверное, он надеется, что я вижу его боль».

В отличие от дяди Хуана, дядя Лаак никогда не выказывал своих эмоций открыто. Он никогда не кричал, никогда громко не смеялся. Его высказывания всегда напоминали нечто высеченное из древнего ствола дерева и неспособное меняться. И Люинь не сомневалась: сейчас Лаак хотел, чтобы она увидела боль в его взгляде.

Лицо Лаака было длинным, с острыми скулами, волосы – редкими, с проседью. Казалось, он лысеет от умственных перегрузок. Лаак ждал ответа.

– Я хочу знать.

– Хорошо.

Он встал и прикоснулся к стене. Защитные обои скользнули в сторону и обнажили металлическую решетку с прямоугольниками, похожими на ящики картотеки. Все эти прямоугольники были коричневыми, с золотистым ободком. Посередине каждого прямоугольника было изображено круглое кольцо, а под ним – белая табличка. Всё это было имитацией, но создавалось полное впечатление, что можно подойти, потянуть за кольцо и выдвинуть каталожный ящик.

Так выглядела вся стена, сверху донизу, и это произвело на Люинь сильнейшее впечатление. Лаак пошел вдоль стены, поглядывая на надписи на «ящиках». Он остановился, прикоснулся к одному из коричневых прямоугольников и ввел несколько команд. Из глубины стены донеслось гудение.

Вскоре из щели в боку прямоугольника выползла полоска электронной бумаги.

Лаак взял ее и протянул Люинь. Люинь взяла распечатку бережно, словно наполненную до краев чашу, и уставилась на нее, не моргая. Распечатка представляла собой результаты ее тестирования за пять лет до отправки на Землю. Общее число баллов удивительно ярко выглядело на фоне прозрачного стекловолокна. Каждая цифра ножом ударила в сердце девушки.

Люинь прочла распечатку несколько раз и только потом оторвала от нее глаза. Она заранее знала, о чем ей скажут эти цифры, и вот теперь получила подтверждение.

– Почему меня включили в группу?

Лаак покачал головой:

– Я могу предоставить тебе факты, но не могу подсказать причины.

– Я хочу знать, кто был другим учеником. Или ученицей.

– Какой другой ученик? Ты о чем?

– Я о том, кто должен был лететь на Землю. О том, с кем я поменялась судьбой.

Мгновение растерянности.

– Я не знаю.

– Этого не может быть! – вырвалось у Люинь. – Ты был одним из тех, кто отвечал за проведение экзамена.

Она понимала, как неуважительно прозвучали ее слова. Она терпеть не могла себя за то, как срывалась, когда была охвачена смятением. Она отвернулась, чтобы успокоиться.

Глаза дяди Лаака наполнились сожалением и волнением.

– Даже если бы я знал, – проговорил он, – я бы не смог тебе сказать. Ты имеешь право просмотреть собственное досье, а я не имею права сказать тебе, что записано в чужом досье.

Люинь уставилась на собственные руки. Она сидела на старомодном офисном стуле с высокими подлокотниками. Кресло словно бы обнимало ее, и у Люинь было такое чувство, что это ей сейчас очень нужно. Когда оторвавшийся от берега утес наконец падал в море, оказавшись в глубине, он мог вызвать цунами.

– Дядя Лаак, – спросила Люинь. – Я могу посмотреть чье-то досье?

– Нет.

– Даже досье родственника?

– Нельзя.

– А я думала, что наш основной принцип в том, что досье каждого человека прозрачно.

– Это верно, но есть два условия. Либо субъект добровольно открывает свое досье, либо такового раскрытия может потребовать закон. Всё, что бы ни создал гражданин, чем бы он ни желал поделиться с остальными гражданами, открыто и принадлежит всем – как открыты политические предложения, которые граждане высказывают правительству, как финансовые отчеты, связанные с деятельностью властей, как ответственность управленцев. Но во всём остальном каждый гражданин имеет право на свободу частной жизни. Большинство личных файлов никогда не обнародуется и становится частью исторической памяти. И так было всегда, в любой эпохе.

– Значит, я даже досье моих родителей не могу посмотреть.

– Нет, если они свои данные не публиковали.

– Я пыталась искать сведения о моей матери, но все открытые публикации прекратились за два года до ее смерти, когда она покинула свою мастерскую. Я не знаю… Впечатление такое, словно этих двух лет вообще не было, не было ничего, что с ней происходило после этого.

В глазах Лаака Люинь увидела сочувствие, но его голос ничего не выдал.

– Мне очень жаль.

– Но почему?

– Открытые публикации основаны на ее работе в мастерской. Как только прекратилась ее регистрация, публикаций больше не могло быть.

– Иначе говоря, для системы человек без регистрации в мастерской всё равно что мертвый.

– Можно и так сказать.

В окно проникали косые лучи солнечного света и бесстрастно, с геометрической точностью делили стену на участки. Оказавшиеся в тени прямоугольники, хранившие досье, уподобились бездонному морю. Люинь понимала, что дядя Лаак прав, что верно всё то, о чем он ей говорил – верно настолько, что это повергло ее в отчаяние.

– Так вот что означает – быть зарегистрированным?

– Не совсем.

– Тогда в чем же смысл регистрации?

– В распределении ресурсов. В справедливом, открытом, прозрачном распределении ресурсов. Система гарантирует каждому получение того, что ему полагается – ни на пенни больше, ни на пенни меньше. Никаких секретов и недомолвок.

– Мы получаем выплаты в соответствии с возрастом. Какое же это имеет отношение к регистрации и мастерским?

– Ты говоришь о пособии на жизненные нужды, а это ничтожно малая часть капитала системы. Эта часть действительно никак не связана с регистрацией и основана исключительно на возрасте. Но когда человек становится взрослым, он понимает, что пособие на самые необходимые нужды – это не основная часть капитала, который можно заработать в обществе. Большая часть экономической активности граждан связана с научно-исследовательскими фондами, стоимостью создания чего бы то ни было, ценой производства, ценой приобретаемого сырья и продажей законченной продукции и так далее. Потоки капитала движутся строго внутри структуры мастерских, хотя мастерские просто размещают капитал, и в итоге он возвращается в коллективное русло. Это единственный способ обеспечить единую надежную систему взаиморасчетов. Без регистрационного номера система не позволит тебе участвовать в этом процессе.

– А почему кто-то не может заниматься научными исследованиями сам по себе, вне системы?

– Если хочешь, ты можешь это делать, но при этом жить ты будешь исключительно на свое пособие и не сумеешь прибегать к финансированию из общественных фондов. Если мы позволим появиться хотя бы одной прорехе в плотине, которая оберегает общественное благосостояние от частных рук, то в эту прореху сразу бурным потоком хлынут коррупция, накопительство и алчность.

– А если кто-то не желает никакого общественного финансирования, то отказ от регистрации – это преступление?

– Нет, это не преступление.

– И такого человека не отправят в ссылку?

– Нет.

– Тогда почему погибли мои отец и мать?

Чтобы задать последний вопрос, Люинь понадобилось всё мужество, каким она владела. Она прикусила пересохшую от волнения нижнюю губу, ее сердце бешено колотилось, словно бы ударяясь о ребра. К ее изумлению, Лаак не изменился в лице. Он сидел в кресле спокойно и прямо. Он был готов к этому вопросу.

– Они погибли при аварии. Мне очень жаль.

– Я не это имела в виду. Я спрашиваю о том, за что их наказали и сослали на горные разработки.

– Я уже сказал тебе: я могу сообщить только факты, а о причинах говорить не могу.

– Тогда скажи мне, какие против них выдвинули обвинения.

– Угроза национальной безопасности.

– Какая угроза? Как это может быть?

– Я не могу сказать тебе больше того, что уже сказал.

Голос Лаака зазвучал мягче. Люинь почувствовала, что между ними протянулась невидимая веревочка. Оба тянули за свой конец. Но веревочка не растягивались ни на миллиметр. Люинь с трудом сдерживала слезы. Не говоря ни слова, Лаак налил ей чашку чая. Она покачала головой и отказалась.

Она умоляюще посмотрела в глаза Лаака:

– Дядя Лаак, я хотела тебя еще кое о чем спросить.

– О чем?

– Мой дедушка – диктатор?

Лаак посмотрел на нее так, словно пытался понять, почему она задала этот вопрос.

Через некоторое время он заговорил голосом бесстрастным и сухим, похожим на школьный учебник и столь же нереальным, как выкопанная марсианская древность при тающем свете.

– Мы должны начать с определения. Со времени «Республики» Платона значение слова «диктатор» не слишком сильно изменилось. Если кто-то способен вводить законы и по своей воле их осуществлять без каких-либо проверок и уравновешиваний, то этот человек, по всеобщему согласию, считается диктатором.

А теперь давай посмотрим на твоего деда. Он не может издавать уголовные законы по своей воле, поскольку таковые законы должны быть предложены руководителями Системы Безопасности. Он не может изменять политику судейства, потому что каждая система имеет собственную сферу автономии, а кросс-системные политические перемены требуют согласия всего состава Совета. Дела, касающиеся всей планеты, должны ставиться на голосование с участием всего населения. Консул Марса находится под постоянным надзором: центральный архив записывает и публикует всё, сказанное и сделанное им, рассказывает о совершенных под его эгидой тратах средств. Так ты считаешь его диктатором?

– Тогда почему я не могу посмотреть досье моего деда? Я же тоже часть этого надзора, верно?

Лаак медленно произнес:

– Это другое дело. Жизнь каждого человека имеет частную составляющую, такую часть, которая принадлежит только памяти. Эта часть жизни подобна рифу в море, под поверхностью воды. Никто не имеет права заглядывать в жизнь твоего деда за пределами его официальных обязанностей.

Люинь снова прикусила губу. Слова Лаака были похожи на бурный бездонный океан за его спиной.

– Что же содержится в этих досье?

– Память. Память во времени.

– Почему на Земле нет таких досье?

– Есть. Просто ты их не видела. – Голос Лаака стал еще более спокойным и медлительным. – Ты же побывала на Земле, так что знаешь, как полезны наши досье. Когда у нас человек переходит из одной мастерской в другую, ему не нужно предъявлять никаких подтверждений своей личности, открывать новый банковский счет или менять протокол регистрации жилища. Все это происходит автоматически, в фоновом режиме. Разве ты считаешь, что это неудобно? Унифицированная система централизованных записей обеспечивает это и дает возможность видеть истинную кредитную историю каждого гражданина.

– Да, это верно, – кивнула Люинь.

Она понимала, что Лаак прав. На Земле при смене работы ей приходилось заполнять целую пачку документов и нести их из одного офиса в другой, чтобы доказать, что она – это она. Затем ей нужно было представиться, пережить беседу с бюрократами, снова и снова отвечать на одни и те же вопросы, ощущать подозрение к себе и опять заполнять один бланк за другим. Она была свидетельницей подлогов и обманов, позволяемых такой системой. Да, дядя Лаак был прав, но ее вопрос состоял не в этом.

– Я вот что пытаюсь понять: зачем мы должны присваивать уникальный номер каждому человеку, статичному пространству, личности, привязанной к мастерской? Почему мы не можем перемещаться свободно, как пожелаем, забывать прошлое и воссоздавать себя? Почему мы не можем быть свободными?

– Ты можешь поступать, как пожелаешь, и ты вольна себя воссоздавать, – ответил Лаак, голос которого приобрел загадочность. – Но тебе не позволено забывать о прошлом.

Лучи закатного солнца лежали почти параллельно полу. Сгущающиеся тени делали потолок еще более высоким. Лаак всё так же прямо сидел в своем кресле, одетый в серый костюм и простую белую рубашку, воротник и манжеты которой были аккуратно застегнуты на все пуговицы. Сквозь стекла очков в черной оправе он смотрел на Люинь с сожалением. Он словно бы хотел ей сказать очень многое, не говоря ничего. Его руки плоско лежали на крышке стола и были похожи на замершие древние крылья.

Только теперь Люинь заметила в кабинете Лаака колонны. Как и в других колоннах в марсианских зданиях, в них прятались электроны, перемещающиеся по проводам. Но эти колонны напоминали столпы в древнегреческом храме, священные и торжественные. Письменный стол, хоть и был отлит из стекла, на вид был неотличим от деревянного. На поверхности письменного прибора Люинь рассмотрела загадочные узоры. Всё здесь намекало на весомость истории, как и фигура самого дяди Лаака.

Кофейня

На Марсе кофе был ненастоящий, им служил синтезированный заменитель. Напиток был не таким горьким, как кофе на Земле, но при этом отличался приятным ароматом. Можно было выбрать желаемую степень обжарки и любые добавки, включая те, которые давали бодрящий эффект. Кофейни представляли собой просторные открытые пространства. Здесь не было ни бариста, ни официантов. Посетители сами готовили себе кофе с помощью машин, встроенных в стены, а кондитеры в кухне пекли пирожные.

Поскольку в отелях и жилых домах имелись свои кофемашины, в кофейни люди ходили большей частью для того, чтобы поболтать с друзьями, поговорить о бизнесе. Поэтому такие заведения были специально рассчитаны на звукоизоляцию. С потолка свисали тоненькие звукопоглощающие панели, растения в горшках отделяли столики один от другого, сами столики стояли на приличном расстоянии друг от друга, и всё это обеспечивало нужную степень приватности.

Эта кофейня находилась на углу оживленной улицы. Посетителю, сидевшему у окна, был виден магазин одежды с левой стороны, магазин, где продавались картины в рамах – с правой, а на противоположной стороне улицы – театр под открытым небом, обрамленный кустами. Вдоль тротуаров стояли статуи знаменитых шеф-поваров, поскольку вся улица была посвящена искусству кулинарии. На Марсе почти все улицы были названы в честь выдающихся личностей – ученых, инженеров, модельеров и так далее. На каждой улице имелась своя подборка статуй. Одни из них представляли собой торжественно замершие фигуры, другие запечатлевали персонажей в комические моменты. Статуи великих шеф-поваров вдоль этой улицы выглядели особенно живо. Все они были изображены в самых разных позах, в окружении изображений их самых коронных блюд. Это были остановленные мгновения зыбкого вкуса.

Мимо кофейни вприпрыжку промчалась группа детей, собравшихся перекусить фруктами под деревом с кроной в форме зонтика. На пустом месте между двумя полосами движения расположились четверо музыкантов – струнный квартет. Несколько девушек неподалеку от музыкантов разместили уличные стенды и расставляли внутри них кукол, сделанных своими руками, – это была часть их деятельности в качестве интернов при мастерской. Пешеходы двигались вдоль стеклянной стены кофейни, словно воды ленивых потоков.

Джанет пригласила Эко сюда, потому что кофейня находилась недалеко от киноархива имени Тарковского. Именно здесь они с Артуром встретились в день своего первого свидания. К своему кофе она не прикасалась. Она смотрела в сторону какого-то несуществующего далекого места и очень внимательно слушала Эко.

Эко закончил свой рассказ.

– Значит, он больше не снимал кино? – спросила Джанет.

– Нет.

– Он хотя бы раз согласился дать интервью?

– Нет. Он был загадкой, ни с кем не откровенничал.

– Даже с вами?

– Ну, он мог обронить пару намеков то тут, то там, но я был слишком юн, чтобы его понять.

Джанет вздохнула:

– Артур был упрям, как мул. Он посвятил себя погоне за своей мечтой, и ему было всё равно, как на него смотрят другие. – Она опустила глаза и стала рассматривать свои руки. Немного помолчав, она тихо спросила: – Он хотя бы со своей семьей объяснился?

– С семьей?

– С женой и ребенком.

– Нет. Они с женой давно развелись, и последние десять лет он жил один.

– Десять лет? Когда же он развелся?

– Это было так давно, что точную дату я не знаю. Думаю, это случилось, когда ему было тридцать два, тридцать три, что-то в этом духе.

– То есть до того, как он отправился на Марс.

– Определенно. А вы не знали?

Джанет в явном изумлении ответила:

– Нет, не знала.

Тут настала очередь Эко удивиться. Как она могла этого не знать, прожив восемь лет с Давоски? Он осторожно спросил:

– Он никогда не заговаривал об этом?

Джанет рассеянно покачала головой. Она вновь погрузилась в свои воспоминания, ее взгляд стал отстраненным. Она сидела, поставив локти на стол и переплетя пальцы. Пару раз она словно бы была готова заговорить, но останавливала себя.

Эко терпеливо ждал.

Джанет вздохнула:

– Артур никогда об этом не говорил. А я, пожалуй, никогда не хотела об этом знать – или мне не хватало храбрости спросить. Я видела фотографию, он носил ее с собой – там были он, женщина и маленький мальчик. Я спросила Артура: «Это твои жена и сын?» Он ответил: «Да». Я спросила, не переживает ли его семья, что его так давно нет дома, а он мне ответил, что они не ладят. Я больше расспрашивать не стала – решила, что это дело семейное. Я ему сказала, что даже если они не в ладах, всё равно рано или поздно ему придется вернуться домой. Он сказал – да, когда-то придется. А потом…

После того как мы соединились, я больше никогда об этом не заговаривала, решив, что он уедет, если я уйду. Порой он мог сказать: «Джанет, мне нужно с тобой кое о чем поговорить». Я спрашивала: «Ты улетаешь?» Он отвечал: «Нет». А я говорила: «Тогда не о чем говорить».

Со временем он перестал затевать такие разговоры.

Артур был как камень. Даже если ты задавал ему вопрос, ты не мог быть уверен, что он ответит. И я лишних вопросов не задавала. Он был с головой погружен в свои сценарии и съемки, а я была рядом с ним. Год за годом я отказывалась думать о его прежней жизни. Но всё время боялась, что он улетит. У меня всегда было инстинктивное чувство, что он не останется на Марсе навсегда, поэтому я всеми силами старалась оттягивать этот день. И когда Артур наконец сказал мне, что улетает, я не удивилась. Ощущение было жуткое, но это не стало для меня сюрпризом.

– Вы подумали, что он возвращается… чтобы воссоединиться с женой?

– Да.

– Он к ней не вернулся.

– Я… – Глаза Джанет подернулись слезами. – Я надеялась, что он возвратится сюда. Он мне сказал, что ему нужно позаботиться кое о чем на Земле… и я решила, что он имеет в виду свой брак.

Она часто заморгала, стараясь не расплакаться. Убрала прядь волос за ухо, сделала глубокий вдох и натянуто улыбнулась, стараясь не выказывать отчаяние на глазах у Эко. Она не хотела казаться хрупкой и ранимой – в особенности перед тем, кто, по ее понятиям, был еще совсем ребенком. Она очень старалась подготовиться к сегодняшней встрече, держаться отстраненно. Она понимала: дай она себя раскваситься – и снова станет страдать от боли, откатится в свои эмоциональные окопы.

Эко смотрел на нее с уважением. Джанет немного побледнела, вид у нее был чуточку изможденный, веки немного припухли. Но при всём том она была сильной, это было очевидно. Ее волосы были аккуратно причесаны, одежда выглядела безукоризненно. Эко видел в ней независимость человека, привыкшего во всём полагаться на себя, кто привык заботиться о себе даже тогда, когда в сознании царил хаос. Она не вышла замуж – берегла место рядом с собой для Давоски, а он на это место не возвратился.

– Он хотел вернуться, – сказал Эко.

Сказал он это не потому, что хотел утешить Джанет, хотя утешить ее ему хотелось. Он просто сказал ей правду. Даже будучи при смерти, Давоски мечтал оказаться на Марсе. И чем меньше он об этом говорил, тем глубже было его стремление оказаться здесь.

– Он очень старался поправиться. В последние десять лет своей жизни он сражался с раком, но болезнь в итоге распространилась. – Эко говорил, не зная, уменьшат ли эти факты хоть в какой-то мере тоску Джанет. – Думаю, он возвратился на Землю из-за болезни. Он перепробовал лечение лазером, нанохирургию, химиотерапию – всё, что только можно. Возможно, о болезни он узнал на Марсе, но не хотел, чтобы вы волновались. Он хотел излечиться на Земле, чтобы потом к вам вернуться, поскольку земная медицина тогда была более совершенна.

– Я в это не верю, – сказала Джанет. – Последнее обследование на Марсе показало, что он совершенно здоров.

Эко удивился:

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Будь у него рак, ему бы не позволили взойти на борт «Марземли». Космические лучи очень опасны даже для здорового человека. Если бы ему был поставлен какой-то диагноз, его бы отсюда не выпустили. Я точно знаю, что он был здоров.

Эко нахмурился:

– Тогда, быть может, рак развился в результате перелета. …Думаю, мы вряд ли узнаем.

Эко считал, что догадался, почему Давоски покинул Марс, но Джанет эту догадку опровергла. Итак – он до сих пор ничего не понял. Он надеялся найти ответы у Джанет, а ей нужно было, чтобы он рассказал о том, что случилось с Артуром. И вот они с Джанет высказали друг другу свои соображения о том, почему Давоски покинул Марс, но развенчали гипотезы друг друга. Загадка повисла в воздухе, и Эко не понимал, найдет ли еще хоть какие-то подсказки.

Угнетенное настроение вынудило его умолкнуть. Солнце стало похожим на зонт, накрывший его рассеянным светом. Витрина посередине кофейни вращалась, демонстрируя разные вкусные сладости. Механическое пианино играло меланхоличную мелодию. Клавиши танцевали, словно бы под пальцами невидимого пианиста. Глядя в сторону инструмента сквозь покачивающиеся листья комнатных растений, Эко словно бы видел фигуру пианиста в черном фраке.

Но внезапно Эко очнулся от рассеянности. Ведь он до сих пор не завершил самого важного, ради чего предпринял путешествие на Марс.

– О, чуть не забыл. Мой учитель просил кое-что передать вам.

Он положил на стол пакет, в котором лежала женская расческа, кружок с портретом и именем Давоски и электронный блокнот, который Артур всегда носил с собой. Эко разложил эти предметы на столике.

– Расческа моя, – проговорила Джанет и стала бережно прикасаться к лежавшим на столике вещам. – А это проездной Артура для передвижений по Марсу, я раздобыла его. А это его дневник. Он был при нем, когда он прибыл с Земли.

– В этом блокноте я видел вашу фотографию, – сказал Эко и добавил: – Фотографии его жены там нет.

Джанет продолжала осторожно прикасаться к предметам.

– И последнее, – сказал Эко и стал стараться подобрать верные слова. – Незадолго до смерти он записал в цифровом виде свои нейронные паттерны. То есть здесь записаны его воспоминания. Он велел мне отвезти их на Марс. Думаю, я должен передать это вам. Он этого не говорил, но я верю, что таким образом он хотел здесь упокоиться.

С этими словами он торжественно протянул чип Джанет.

Губы Джанет задрожали. Она потянулась к Эко. Руки у нее тоже дрожали. Кончики ее пальцев прикоснулись к руке Эко и отпрянули, словно он держал огненный шар. Она не могла оторвать взгляд от чипа.

– Артур… он просто попросил вас отвезти это на Марс? И больше ничего не сказал?

– Нет. Я не знаю, что делать.

– Он очень страдал?

Эко задумался:

– Я не думаю, что его сильно мучила физическая боль, но он так долго был слаб, что не мог говорить. Во время последнего просвета в сознании он пытался писать, но начертал одну единственную букву – латинскую «В» – первую букву вашего имени.

– Латинскую «В»? – Джанет встретилась глазами с Эко, и ее губы перестали дрожать. – Нет, это не я.

Она уверенно покачала головой.

Когда она заговорила вновь, в ее голосе не было разочарования, а только спокойствие человека, нашедшего разгадку.

– Теперь я понимаю, чего он хотел от вас. Понимаю, куда надо положить… его.

Эко слушал ее очень внимательно.

– Давайте, я расскажу вам одну тайну насчет Артура, про которую больше никто не знает, – сказала Джанет. – Перед самым вылетом на Землю он побывал в Первой оптико-электронной мастерской, которая отвечала за работу компьютерной техники центрального архива. Центральный архив работает по принципу атомарного хранения, при котором квантовые переходы каждого атома фиксируются в виде нулей и единиц. Плотность информации невероятно высокая, а такой подход обеспечивает огромный объем для хранения. Артур получил в этой мастерской сведения о центральном архиве и увез их на Землю.

Эко был в шоке. Неожиданно всё обрело смысл. Он обнаружил последний фрагмент головоломки. Вот почему Давоски покинул Марс.

Но даже Джанет не поняла всего окончательно. Давоски отправился в эту мастерскую не только для того, чтобы, повинуясь последнему порыву, узнать о секретах атомарного хранения информации. Это изначально было его планом. Давоски оставался на Марсе для того, чтобы раздобыть эту технологию.

Он надеялся создать хранилище информации, огромное хранилище, способное сберечь все чудесные мысли человечества, и чтобы доступ в это хранилище был открыт для всех. На Земле ничего подобного не существовало, и он просил и умолял, пока не выудил у марсианских ученых нужные ему сведения. И как только он их получил, он сразу же улетел на Землю. Ему нужно было позаботиться о Земле – в этом состояла его задача.

Вернувшись на Землю, Давоски отказывался от любых интервью и жил жизнью отшельника, чтобы осуществить свою мечту так, дабы сведения не попали в плохие руки. Возможно, оберегание добытых сведений было условием, согласно которому марсианские ученые передали ему эту драгоценную технологию. После создания архива Давоски надеялся в самом скором времени возвратиться на Марс, но он никак не мог предполагать, что заболеет раком.

Оставался один-единственный вопрос: что сделал Давоски на Земле для создания архива?

На ум Эко тут же пришел Теон. Он был уверен: Давоски выходил на связь с этим человеком. Теон и его учитель были старыми друзьями, и Давоски много раз сотрудничал с группой «Thales». По всей вероятности, Давоски считал группу «Thales» самым подходящим инструментом для осуществления его плана, поскольку на Земле не существовало ни одной компании с подобным размахом, влиянием и наличием такого объема ресурсов. Во второй половине двадцать второго столетия, когда торговля в Сети стала намного обширнее торговли реальной, группа «Thales» стала самой грандиозной компанией в мире.

Чтобы подтвердить эту догадку, Эко должен был поговорить с Теоном – другого выбора у него попросту не было.

Большой театр

Со смятенным сердцем Люинь ждала Руди. Как бы то ни было, она должна была вынудить брата поговорить об их родителях.

Руди вставал раньше ее, а домой возвращался, когда она уже спала. Дома его Люинь почти не видела. Она пошла поискать брата в мастерской, но и там его не застала. Сотрудники брата сказали ей, что он в механическом цехе, она отправилась туда и стала ждать Руди в комнате отдыха.

Войти в цех без допуска она не могла. От комнаты отдыха цех отделяла перегородка из бронированного стекла, через которую был виден обширный пол цеха и стены, покрытые множеством проводов. Толстая дверь комнаты отдыха была закрыта, а стена между комнатой и цехом была укреплена зелеными монтажными балками. Люинь увидела брата. Он, надев защитные очки, наблюдал за работой сборочного конвейера. Рядом с ним стояли двое помощников. Оба они были старше Руди, но внимательно слушали его распоряжения.

Люинь наблюдала за жестами Руди, уверенно произносившего команды. Стоя рядом с вереницей гигантских машин, он напоминал укротителя, умело обучающего дракона использовать массивные лапы, исполняя его волю и осуществляя его мысли. «Дракон» был сине-белым, и каждый его сегмент был предназначен для определенной задачи: резки металла, плетения волокна, сверления, сдавливания, прессования молотом. В одном конце конвейера стояли огромные контейнеры с сырьем, а в другом – появлялись одна за другой золотистые скамьи. Кто-то словно бы выдувал их, как мыльные пузыри.

Люинь узнала эти скамьи. Одна такая скамья встретила ее, когда она вернулась домой в день прилета на Марс.

Пробыв дома уже несколько дней, она всё еще мало знала о нынешней жизни брата. Знала она, что он ступил на путь для идеальной карьеры: инженер-исследователь, глава производственной группы, законодатель, системный директор. Таков был самый гладкий путь для продвижения на Марсе, и Руди одолел уже несколько ступеней карьерной лестницы. Он всегда прекрасно учился и отличался смелостью и дерзостью. Пока что все его планы осуществлялись с большим успехом, хотя свое странствие он еще только начал.

Пятая электромагнитная мастерская была частью Системы Солнечного Света. Большая часть энергетики Марса осуществляла свои потребности за счет солнца, и все научные исследования в области электромагнетизма с точки зрения администрирования считались частью Системы Солнечного Света. Ученые, работавшие в этой системе, отвечали за такие изобретения, как электрические панели на крышах зданий, мощные кабели, окружавшие город, и установленные повсюду системы экранирования магнитных импульсов. На Марсе крыши и стены зданий были пронизаны всевозможными контурами. Одни из них были видны, другие нет. Управляя этими контурами, можно было генерировать мощные локализованные магнитные поля. Научные работы Руди были сосредоточены на подобных эффектах.

Ожидая брата, Люинь выпила два стакана сока. Она думала про их детство. Тогда они с Руди рассказывали друг другу о своих мечтах. Ей тогда хотелось читать книги рядом с окном, куда лился яркий свет и где было бы хорошо сидеть рядом с любимым, а Руди мечтал исследовать галактику вместе с любимой девушкой. Но в итоге не он, а Люинь улетела далеко с Марса, а Руди пустил корни здесь. Так давно они не говорили друг другу о своих мечтах.

Люинь осушила еще один стакан сока. В комнату отдыха вошел Руди.

Он удивился, увидев сестру, снял шлем и прочесал светлые волосы пятерней. Похоже, настроение у него было так себе. Усталый вид, красные глаза. Он подошел к стене, нажал кнопку и получил кофе и две булочки. Вернувшись, Руди сел рядом с Люинь. Он так поспешно глотнул кофе, что поперхнулся и закашлялся.

Люинь подождала, пока кашель закончится.

– Вид у тебя немного усталый, – сказала она.

Руди покачал головой:

– Я в порядке. Как твои репетиции?

– Пожалуй, хорошо.

Руди ждал, что сестра скажет, зачем пришла. А она не могла с места в карьер рвануться вперед. Она встала, посмотрела на кипящий работой цех, отнесла кружку Руди к стене и наполнила новой порцией кофе. Добавила сахара, размешала и отнесла брату.

– Я побывала у дяди Лаака.

– Зачем?

– Он подтвердил мои подозрения.

Руди ее понял. Он опустил глаза и стал пить кофе.

– Так.

– Но ты и так знал, что я права, да?

Руди не ответил.

– А еще ты знал, почему погибли мама и папа.

Молчание.

– Скажи мне!

– Это был несчастный случай, – с каменным лицом ответил Руди. – Потом наказали тех, кто оказался виновен в технических неполадках.

Его равнодушие больно ранило Люинь. Она решила попробовать другой подход.

– Руди, ты считаешь деда диктатором?

– Что это за вопрос?

– Спрашиваю, потому что другие так говорят.

– Кто говорит?

– Многие.

– Земляне?

– Конечно.

– Нельзя верить всему, что говорят земляне. Они к нам предвзято относятся.

– Не все.

– Тогда они попросту ничего не знают. Уж это тебе должно быть известно.

– Нет, это мне неизвестно.

– А должно.

Руди нахмурился и очень серьезно посмотрел на Люинь.

– Я думала, что они ничего не знают, – негромко проговорила она. – Но дедушка… Он приказал подавить протестное движение. Разве это не правда?

Она узнала об этом, когда участвовала в акциях протеста вместе с земными друзьями-ревизионистами. Как об этом узнали земляне – этого она не поняла. Похоже, земляне знали о Марсе много такого, о чем она не слыхала. Точно так же марсиане знали о Земле много такого, о чем не знали земляне. Они садились у костра в лагере, разбитом для проведения акции протеста, и рассказывали друг другу истории про миры друг друга. В итоге правда и слухи перемешались настолько, что отличить одно от другого стало невозможно.

– Протесты должны были быть подавлены, – медленно, но решительно произнес Руди. – Марс – это не Земля. Было слишком опасно.

– Слишком опасно, – неторопливо повторила Люинь. – Но мама и папа погибли за это.

– Не говори о том, чего не понимаешь.

– А чем еще можно объяснить их гибель? Отказ от регистрации – не причина, не преступление. А вот участие в идеологической революции, организация массовых протестов против системы мастерских – за это следовало наказать.

– Кто тебе наплел такого бреда?

Люинь не стала отвечать.

– Их идеи насчет свободы угрожали целой системе вокруг нас, поэтому их нужно было наказать. Дедушка сам отдал такой приказ, верно? Революции были невыносимы для системы.

Руди холодно произнес:

– Ты слишком романтична, но мир устроен не так.

Люинь придержала язык. Перед ней был не тот Руди, которого она знала в детстве. В то время ее старший брат любил читать душещипательные истории про пламенных революционеров-идеалистов. Он пересказывал Люинь истории о Ренессансе, о Французской революции, об анархических движениях двадцать первого века. Когда он рассказывал об этих героях, его лицо озарялось светом, слова лились бурным потоком, он размахивал сжатой в пальцах ручкой, как мечом. Эти юные предшественники, которые вели столь же юных революционеров по юной истории человечества, заставляли Руди смотреть в далекое будущее и распаляли его душу. Однажды он сказал Люинь, что все системы правил и порядков существуют для того, чтобы смельчаки их ломали. У юного Руди было только две мечты: исследования далеких миров и участие в революции.

– Тогда почему ты мне не скажешь о правде, какой ее видишь ты? – спросила она. Теперь и ее голос зазвучал холодно. – Ты с самого начала должен был мне всё рассказать. Почему вы с дедушкой так твердо решили всё скрыть от меня? Почему вы считаете, что я не пойму?

– Кое-чего ты попросту не можешь понять.

– Могу!

Руди не имел желания спорить с сестрой. Было ясно, что ему не терпится поскорее закончить этот разговор. Усталым голосом он проговорил:

– Если вправду думаешь, что способна понять, перестань задавать такие вопросы. У меня сейчас есть проблемы посерьезнее. С тобой можно пока подождать.

– Какие проблемы?

– Переговоры с Землей.

Люинь вспомнила о надвигающемся кризисе.

– Что, нет прогресса?

– Нет.

– Они выдвинули в качестве требования технологию ядерного синтеза?

– Они так не сказали. Но совершенно ясно, что от своего они так легко не отступятся.

– А наш ответ каков?

– Мы тоже пока не сказали ничего определенного. – Руди помедлил, но выражение его лица стало странным. Он вдруг стал похож на охотника, заметившего добычу. – Если бы я был во главе… я бы согласился с планом дяди Хуана и первым нанес удар. Это самое правильное решение.

– Дядя Хуан хочет начать войну?

– Конечно.

– Но ведь его бабушка погибла в той войне.

– Это совсем другое дело. Дядя Хуан не предлагает, чтобы мы повели себя так, как эти презренные земляне, все до единого мясники. Он считает, что мы должны захватить базы на Луне за счет внезапной атаки, быстрой и бескровной. Затем мы уничтожим или захватим все земные спутники на орбите. Тогда Земля будет у нас в руках. Дядю Хуана не привлекает бойня. Мы такое не любим.

– Но как захват баз на Луне может пройти бескровно?

– Мы способны это сделать, – убежденно ответил Руди. – Думаешь, все эти годы мы попусту теряли время? Да ты просто представить не можешь, какие колоссальные вложения были сделаны в космическую отрасль, в разработку оружия. Научные центры работали без остановки, и никакие землянские изыскания, движимые только коммерческими интересами, с нашими не сравнятся. Наши боевые корабли, даже не имеющие ядерных двигателей, мощнее земных. Я не преувеличиваю: при наличии наших систем навигации и совершенства наших лазеров, думаю, мы сумеем завладеть Лунными базами за две недели, не встретив особого сопротивления.

У Люинь сердце ушло в пятки. Две недели. Какую войну можно выиграть за две недели?

Она вспомнила один старый дом на Земле. Они с друзьями там тоже говорили что-то насчет двух недель. «Дайте нам две недели – и мы всё вернем назад!» Так говорила Лили-Рута, девушка постарше Люинь. Люинь просто обожала ее. «Через две недели мы захватим это место и вернем его Богу, не падшему миру». Лили-Рута лежала на полуразвалившемся диване, забросив ноги на спинку. Ее светлые косички были грязными. Она закрыла глаза и сделала очередную затяжку из заряженной марихуаной хуки. «Верь мне. Две недели – это даже много».

Они были правоверными еретиками, эти почитатели божества по имени Природа. Они считали претензии богачей на участки земли незаконными. Для них это было осквернением Земли как таковой. Люинь присоединилась к ним в этой попытке захвата ранчо, и им сопутствовала легкая и быстрая победа. Но две недели спустя Лили-Рута и ее приятели оказались в осаде в дряхлом доме, без еды и воды, а снаружи дом окружили вооруженные полисмены и через громкоговорители потребовали, чтобы нарушители немедленно сдались. Они ждали, что на выручку им прилетят друзья из Берлина, но не знали, что тех тоже окружили и взяли в осаду.

В итоге всех арестовали. Протестная акция была подавлена в мгновение ока. Всё это движение завершилось. Люинь понимала: запланированная внезапная атака может принести успех, но она уже больше не верила, что не будет контратаки или эскалации конфликта.

– Как только начнется война, она не закончится только потому, что мы этого захотим, – сказала Люинь.

– Только в том случае, если мы не будем достаточно сильны, – ответил Руди.

Вот что еще изменилось в ее старшем брате. В детстве он презирал войну.

– Есть какой-то способ избежать войны? – спросила Люинь.

– Конечно, если мы получим от переговоров то, что хотим.

– Нам действительно нужно иметь эти технологии?

– Да. Доставка воды на Марс – не просто великая инженерная мечта. Это вопрос выживания нашего народа.

– Но почему мы должны доставлять воду с Цереры? Разве мы не можем…

– Да что с тобой такое?

Руди со стуком поставил кружку на стол и вскочил.

– Теперь дело уже не в том, что «мы должны». Мы уже это делаем! Мы проделали такой долгий путь, что уже невозможно остановиться. Сама посмотри! Мы притащили Цереру сюда, и она вращается над нами, как спутник. Ради этого плана мы выселили из своих домов десять тысяч человек на этой карликовой планете. Как же мы можем теперь остановиться? – Его голос задрожал. – Ради этого отправился в космические дали друг нашего деда, Ронен! Ради своей мечты о таком Марсе, где есть вода! Он умер за это, ты не знала? Он даже пределов Солнечной системы не покинул до своей гибели. Он был так стар, что ему не следовало находиться на звездолете, но ему пришлось лететь.

Руди сделал глубокий вдох, чтобы совладать с собой. Он помолчал, а когда заговорил снова, его голос зазвучал спокойно.

– Мы не можем остановиться. Какова бы ни была цена.

У Люинь опустело сознание. Внутри нее словно бы взорвалась бомба.

– Ронен… Дедушка Ронен погиб?

– Да.

– Когда?

– Вчера.

Дедушка Ронен мертв. Мертв. Эта новость была непостижима. Ронен, с белыми, как у Санта-Клауса, волосами и бородой, который так любил рассказывать ей разные истории, умер.

* * *

Миновало полмесяца со дня возвращения домой, и всё это время Люинь не давали покоя сомнения и вопросы. Она словно бы сидела верхом на необъезженной лошади. Но неожиданное известие о смерти Ронена погрузило ее в воспоминания, в голубое свечение прошлого. Люинь сидела на подоконнике в своей спальне, прижавшись спиной к похожей на створку раковины оконной раме. Она смотрела на цветы и лужайки в саду и воскрешала в памяти детство.

Среди старейшин Марса дедушка Ронен был самым близким ей человеком. Ее любили родители, но они умерли, когда она была еще совсем маленькая, и воспоминания о них стали туманными.

Дедушка Ронен был другим. В возрасте от восьми до тринадцати лет, когда она была в самом подавленном состоянии, он оставался рядом с ней, рассказывал ей истории, слушал, как она признавалась в своих страхах и неудачах, рекомендовал ей книги и помог ей избавиться от одиночества своей любовью к природе и верой в судьбу. Он всегда был полон энергии и оптимизма, проявлял интерес ко всему. Она чувствовала себя ближе к нему, чем к собственному дедушке.

Все умирают.

Так ей говорил Ронен. Он не хотел замалчивать гибель ее родителей. Она тогда уже могла понимать, что такое смерть, одиночество и любовь. Почему – этого она не знала, но знала, какие чувства все это вызывает. Ронен был единственным, кто говорил с ней так, будто она была взрослая, он уважал ее чувства.

«В Древнем Китае верили, что жизнь человека – результат сгущения “ки” – энергии. Такое сгущение может длиться несколько десятков лет, а потом “ки” растворяется. В Древней Индии некоторые верили, что человеческая жизнь – всего лишь окошко, на краткое время открытое для вечного космического света. А в Древней Греции мифологические силены[8] озадачивали людей высказываниями типа того, что человеку лучше бы совсем не рождаться, а если уж родился, то лучше как можно скорее умереть.

Все эти традиции прямо и непосредственно были связаны с нашей смертностью. Нам дается всего несколько десятков лет, и как бы сильно мы ни старались растянуть этот промежуток, срок жизни – всего лишь краткая вспышка в глазах божеств и вечного космоса. Но именно здесь и пребывает красота и сила жизни. Вся наша живучесть, наши верования, наша борьба и сопротивление, наше отчаяние – всё это наполнено великолепием именно из-за нашего быстрого увядания. Подумай об этом: человеческое существо вспыхивает, как разряд молнии, и не оставляет следа во мраке. Но во время этого краткого промежутка люди могут что-то кристаллизовать из своей простой души, нечто такое, что продлится еще долго после нашей смерти и достигнет вечности. Какая фантастическая судьба! Даже возможность принять всего несколько поз за время этой краткой вспышки – одно из самых восхитительных явлений во вселенной.

Вот почему мы должны творить. Философия каждого народа создается из нашего ощущения неизбежности смерти. Это наш ответ на вечный вопрос: “Почему?” Творя, мы высекаем следы души.

Поэтому, – говорил Ронен, обнимая худенькие плечи Люинь и устремляя взгляд во вселенную, – не горюй слишком сильно о гибели родителей. Они жили так ярко и оставили после себя так много прекрасных работ, пропитанных их душой. А еще они оставили здесь тебя. Они прожили самую лучшую жизнь из возможных, и ты должна этому радоваться».

Слезы текли по лицу Люинь. Ей было одиннадцать лет, когда Ронен говорил ей всё это, и все его слова упали в ее сердце, как зерна. Она была благодарна ему. Мужчина шестидесяти с лишним лет говорил с одиннадцатилетней девочкой с подлинным уважением и верил, что она его понимает. И она его поняла, хотя для этого ей понадобилось целых семь лет.

Он говорил с ней о жизни и смерти, а теперь умер. Его жизнь стала яркой вспышкой, озарившей сердце ребенка.

* * *

Три дня спустя Люинь явилась в обновленный Большой Театр для репетиции в сценическом костюме. Еще никогда она так не выкладывалась в танце, а теперь акт творения предстал перед ней в новом свете. Она боялась танца, она уставала от танца, она пыталась что-то понять через танец, но еще никогда она не относилась к танцу настолько серьезно. Это был ее танец, это была кристаллизация всех ее прогулок по широким проспектам и узким переулкам Земли, это было собирание цветов на двух планетах. Танец состоял из несложных позиций и непритязательных прыжков. В нем не было ничего архисложного или мастерского, но он отражал пять лет жизни Люинь.

Она падала и вставала, это происходило много раз. Она решила вынуть свою душу, словно воздушный шарик, взять в руки и бросить со сцены зрителям – так, чтобы ее душа заполнила всё пространство.

Она никогда никому не говорила, что именно из-за этого танца ушла из танцевального ансамбля на Земле. Там они вели беспечную жизнь почти без всяких ограничений. Помимо требуемых обязательных танцевальных занятий, наставники им не докучали. Группе тринадцати-четырнадцатилетних девушек была предоставлена возможность встречаться с кем угодно, продавать голографические видео с записью своих танцев, покупать новую одежду на вырученные деньги. По выходным они куда-то ходили или танцевали на изысканных банкетах, где получали аплодисменты и, опять же, деньги. Порой им поступали предложения сняться в массовке на съемках фильмов. Словом, это была жизнь, полная комфорта и радости, и Люинь могла провести в таком духе все пять лет своего пребывания на Земле.

Но у нее всё время было такое чувство, словно она что-то упускает. Поначалу она приписывала свое волнение и непокой привыканию к новому миру. Но однажды, летней ночью, на второй год жизни на Земле, Люинь поняла, что ее смятение вызвано теми словами, которые ей говорил дедушка Ронен. Они дали всходы в ее сердце, проникли в плоть и кровь. Поэтому она попрощалась с другими девушками, ушла из высотки в форме пирамиды и начала странствовать.

Она обнаружила, что способна сомневаться во всём, чему ее научил Марс, но не могла забыть о чувстве святости акта творения, посеянном глубоко в ее сердце ее родиной.

Сегодняшнюю репетицию должна была посетить делегация с Земли.

Большой Театр был одним из самых грандиозных зданий на Марсе. Внешне постройка напоминала цветок лотоса, вознесенный над поверхностью океанских волн. Волны образовывали просторный вестибюль, а цветок лотоса представлял собой главный концертный зал. Этот зал имел овальный купол, изогнутые стены, и был ярко освещен. В центре зала располагалась круглая сцена, а над ней висели прожектора в форме снежков. Места для зрителей окружали сцену концентрическими кольцами.

Когда Люинь пришла в театр, Руди проводил там экскурсию с делегатами с Земли. Он готовился к этому на протяжении нескольких последних дней. Сейчас он был в темном костюме с иголочки – такого покроя, что были хорошо заметны его широкие плечи и стройная талия. На лацкане были золотой строчкой вышиты имя и фамилия Руди.

Люинь и другие артисты остановились в стороне от делегатов. Джиэль вздернула подбородок и внимательно смотрела на Руди и землян.

Люинь улыбнулась. Она поняла, почему Джиэль выбрала этот день для репетиции в костюмах.

Руди объяснял землянам особенности конструкции Большого Театра.

– Главная проблема всех театров с круговым устройством зрительного зала – то, что артист может размещаться лицом только в одну сторону. Чаще всего применяют вращающуюся сцену, но мы пошли другим путем. У нас аудитория движется вокруг артистов.

Руди дал знак человеку в кабине управления, и места для зрителей начали движение. Концентрические кольца кресел сместились в одну сторону зала. Часть кресел поднялась вдоль изогнутых стен и в итоге заняла позицию сидений на трибуне стадиона. Самые дальние ряды повисли так высоко, что стали выглядеть как надувные барельефы. Некоторые земляне в изумлении вскрикнули. Люинь улыбнулась.

– С помощью мощных магнитных полей мы можем передвинуть сиденья в любую часть зала – даже на потолок. О безопасности беспокоиться не стоит. Во-первых, здесь, на Марсе, в качестве главного элемента городского строительства, в стены всех домов встроены мощные магнитные поля, и за десятки лет эта технология доказала свою безопасность. Во-вторых, даже если что-то выйдет из строя, и сиденья упадут, у нас имеется запасная независимая аварийная система под полом. Она тоже оборудована магнитным полем, которое приподнимет сиденья и сделает так, что они будут опускаться медленно.

Во время экскурсии Руди весьма естественно жестикулировал, а его светлые волосы разметались по плечам. В детстве он занял первое место на конкурсе ораторов и имел опыт подобных мероприятий.

Он повел землян в другую часть театра, туда же уплыл и его голос:

– Теперь об аудиоинженерии. Потолок театра перфорирован множеством микроскопических отверстий…

Сообразив, что Руди вот-вот уйдет, Джиэль поторопила Люинь, подтолкнула к сцене. Сама она бегом отправилась к кабине управления.

Джиэль придумала костюм для подруги. Репетиция в костюмах была предназначена не только для одной Люинь, в ней участвовала и Джиэль, и она нервничала сильнее Люинь. Присутствие Руди вогнало ее в краску.

Костюм Джиэль смастерила за неделю. Когда она в первый раз пришла к Люинь домой, она расспросила ее о тематике танца. Люинь ответила, что ее танец посвящен Инхуо – так древние китайцы именовали Марс, а в буквальном переводе это слово означало: «озадачивать», «сбивать с толку».

Танец Люинь был основан на древнекитайской легенде. Планету Инхуо, за то, что ее путь по небу был беспорядочен, и за то, что она меняла свою яркость, считали предвестницей войн и катастроф. Юная девушка, от рождения подверженная влиянию Красной планеты, всю жизнь страдала и боролась, пока не погибла в дыму и пламени войны, а потом взмыла к небесам и превратилась в яркие, пылающие облака утренней и вечерней зари.

Джиэль тут же стала умолять Люинь:

– Ты должна быть в костюме моей работы!

Люинь согласилась, хотя и не поняла, почему Джиэль так жаждала ей помочь. Но когда она увидела костюм, то лишилась дара речи. Платье было такой красоты, что у нее перехватило дыхание – мягкое и тонкое, как облако и туман, как сам ее танец.

– Когда прикасаешься к ткани, цвета меняются, – сказала Джиэль. – Это новая ткань из мастерской Пьера. Она соткана из невероятно тонких полупроводниковых волокон. Под давлением ориентация комплексов внутри волокон меняется, что, в свою очередь, вызывает изменения их характеристики поглощения света. – Джиэль рассмеялась. – Подробности я не очень хорошо понимаю, но получается так, что ткань меняет цвет при прикосновении. А у меня возникла идея использовать эту ткань для создания одежды. Когда ты будешь танцевать, цвет платья будет меняться в зависимости от твоих движений.

Люинь бережно прикасалась к ткани и с благодарностью смотрела на Джиэль. Она выросла с Джиэль и Брендой. Они играли в «домики», учились в одних школах, ходили вместе на районные собрания. Бренде и Джиэль теперь тоже было восемнадцать лет, и они только что выбрали для себя мастерские. Они отправились вперед по дороге жизни, гладкой и ровной, как поверхность тихой воды – такой жизни, которой у Люинь теперь быть не могло. Джиэль выбрала для себя мастерскую конструирования одежды, а Бренда решила пойти в литературную, поэтическую мастерскую. Еще в детстве Джиэль обожала шить платья для кукол, а Бренда сочинила книгу сонетов в одиннадцать лет. Они обе говорили о том, как сильно мечтают, чтобы индекс их цитирования стал самым высоким в центральном архиве, когда всё больше граждан Марса станут пользоваться их творениями.

И когда бы Люинь ни посмотрела на подруг детства, ее сердце наполнялось смятением.

Диаметр сцены составлял почти пятьдесят метров. Обычно она находилась на уровне пола, но во время представления могла подниматься или опускаться.

На сцене была изображена гигантская пентаграмма, и острия лучей этой звезды символизировали пять стихий. Рисунок был выполнен из светящихся волокон и сиял в темноте. С одной стороны сцены стоял юношеский хор. Под руководством мисс Шана, хормейстера, дети исполняли фрагменты из оперы Пуччини «Тоска» для проверки аудиосистемы.

В зале театра стало тихо. Люинь вышла на середину сцены и замерла в неподвижности. Она скрестила руки на груди, и широкие рукава повисли изящными складками. Воздух в зале был неподвижен, и рукава мягко покачивались, словно чистая вода. По краям рукавов возникли изображения облаков, тут и там белели кружевные цветы. Ткань платья бережно облегала тело девушки.

Люинь устремила взгляд к входу в зал. Делегация землян, экскурсия для которых была закончена, медленной вереницей двигалась в ту сторону. Эко и Теон, о чем-то увлеченно беседуя, шли в самом конце процессии. Эко был в темном строгом костюме, подчеркивавшем его рост. Теон был в темно-синей рубашке с расстегнутым воротом. Между Руди и Эко он выглядел особенно ярко.

Зазвучала музыка. Четыре секунды спустя вспыхнули прожектора.

Яркий бело-голубой свет озарил Люинь, окутал ее ослепительным сиянием. Она опустила руки и сделала три длинных прыжка. Платье было таким легким, что она его почти не чувствовала. Длинная юбка развевалась и раскрывалась так, будто растворялась в воздухе. Люинь продолжала танец, и рукава платья стали светиться там, где соприкасались с кожей. Она понеслась через сцену и оглянулась назад. Длинный шлейф ее платья приподнялся, словно купол медузы, его озарили цвета радуги – от оранжевого до индиго. Эти вспышки были подобны облакам на рассвете.

Музыка звучала в такт с движениями Люинь. Она развернулась, подпрыгнула и трижды повернулась в воздухе перед приземлением.

Теперь она слилась воедино с танцем и словно бы вновь посещала те места, где побывала на Земле. Она стала девушкой из легенды, странствующей по истерзанной войной планете, глядящей сверху вниз на тех, кто одаривал ее злобными взглядами. Она странствовала далеко, до тех пор, пока всё увиденное не стало ее частью. Каждое залитое ярким солнцем поле, каждая гора с усыпанной снегом вершиной, любой дом, река, скала, каждая изгородь – все эти подробности слишком краткой жизни проносилось перед ее мысленным взором, а она была монтажером этой истории. Но нет, не она создавала всё это. Всё это создало ее. Эти видения приветствовали ее в каждом уголке, охватывали ее в любое мгновение. Фрагмент за фрагментом, они выковывали ее из ничего. А она просто показывала всё это зрителям – эту непрерывную нить осознаний.

Она видела прекрасные улыбки, искреннюю радость девушек из танцевального ансамбля, которые научили ее выпивать и веселиться на вечеринках, она слышала веселые фразы Лили-Руты, когда та пересказывала ей легенды, в которые верила сама, и громкий хохот ревизионистов, сидевших вокруг костра, где они согревали друг другу сердце и пересекали пропасть различий между ними, она видела загадочную усмешку на лице Джиэль, когда та воскликнула: «Ты должна быть в костюме моей работы!» Всё это, все эти люди сливались воедино.

Люинь танцевала, посвящая себя радости, улыбкам и смеху. У нее разболелись лодыжки, но она отказывалась замечать боль. Она вкладывала всё больше себя в собственные движения, напрягалась и вращалась, вращалась, вращалась, позволяя своему костюму превращаться в гало мерцающих и переливающихся красок.

Ударили барабаны. В это время Люинь находилась в воздухе, в высшей точке самого высокого прыжка. Она рухнула вниз, приземлилась, коснувшись пола одним коленом, и ее рукава закачались в воздухе, словно вуаль.

Музыка умолкла. Наступила полная тишина.

Люинь тяжело дышала. Ее глаза заволокло слезами. Она опустила голову. Она не знала, видел ли ее выступление с высоты другой жизни дух дедушки Ронена, но ей хотелось сказать ему: «Я постаралась изо всех сил».

– Браво! Браво!

Кто-то один громко аплодировал. Звук аплодисментов эхом разлетелся по гигантскому залу. Люинь подняла голову и увидела, что это Теон. Он приближался к сцене. Его лоб блестел в лучах прожекторов, на лице играла добрая улыбка. Он остановился перед сценой и низко поклонился.

– Вы правда принцесса Марса, лесная нимфа! Мне грустно от того, что не ходил на ваши выступления на Земле.

Люинь смотрела на него с подозрением.

Говорил Теон тепло и обаятельно, но цветистые похвалы не могли спрятать его холодного взгляда. Люинь увидела в его глазах намек на насмешку – и на что-то еще более сложное. Она не могла понять, что ему нужно.

– Прошу вас, вы не могли бы назвать мне имя того гения, который сконструировал ваш костюм?

Люинь указала на стоявшую поодаль Джиэль.

– О, какая милая юная леди, – проговорил Теон и театрально раскинул руки. – Моя дорогая, вы не отказались бы продемонстрировать этот ваш шедевр на Земле?

От волнения Джиэль вытаращила глаза.

– Правда? Вы серьезно? Позвольте, я назову вам свой…

Но Люинь не дала подруге сделать это.

В мгновение ока Люинь осознала, что происходит. Она поняла, что Джиэль сейчас назовет Теону номер своего счета и реквизиты локации ее дизайн-проектов и пояснений к ним. Фактически, она собиралась сказать: «Можете хоть прямо сейчас их загрузить».

Люинь понимала, как Джиэль жаждет такого внимания к себе. Интерес Теона к ее изобретениям мог привести к более широким изысканиям и большому числу загрузок ее дизайн-проектов. Но Люинь не хотелось, чтобы Теон так легко и просто завладел изобретением Джиэль. Она увидела в этой ситуации возможность для переговоров.

Дизайн одежды и ткани представляли собой технологии, а технологии можно было продать, они могли стать объектом для переговоров. Был ли тут шанс заключить сделку, которая позволила бы обойти договор по управляемому ядерному синтезу, что помогло бы избежать войны?

Люинь пыталась оценить шансы на успех. Ткань, из которой был сшит ее костюм, выглядела привлекательно. Она казалась прозрачной, но на самом деле это было не так. Люинь подумала, что такая ткань будет пользоваться высоким спросом у модников, а уж особенно – у таких людей, как Теон. Мода тоже представляла собой технологию и для Теона являлась одним из основных источников прибыли.

А Теон был одним из тех, кто способен был повлиять на всю земную делегацию. Он был могуч настолько, что был способен изменить крепость стены – той стены, что и толще, и прозрачнее марсианского стекла. Группа «Thales» была крупнейшим на Земле сетевым коммерческим оператором. Бессчетное число людей заходили на платформы «Thales» за развлечениями, в поисках новостей, по делам бизнеса, при желании завести дружеские связи для того, чтобы продать или купить информацию. Кто угодно мог войти на этот глянцевый рынок, держа в руках тоненький экран. Это была стена столь же плотная, как атмосфера Земли, окутывающая всю планету и пересекавшая границы стран. Все люди – от президентов до религиозных ортодоксов – полагались на сеть для того, чтобы продавать себя. Более грандиозного ресурса для взаимообмена не существовало, поэтому именно Теон был единственным человеком, способным повлиять на остальных делегатов.

Люинь смотрела на Теона, чья обаятельная улыбка появлялась на домашней странице всех социальных сетей. Он был неглуп. Напротив – он казался очень умным. Люинь понимала: он – ее единственный шанс повлиять на исход переговоров между двумя мирами.

Мастерская

Люинь и Джиэль договорились на десять утра. Место встречи – район Рассел, мастерская по пошиву одежды Буджукси.

Погода выдалась превосходная. Не было ветра, а потому за куполом Марс-Сити не носились тучи песка. На темном небе ярко светило солнце, всё было тихо и мирно.

Эко сидел рядом с Теоном в поезде. Они оба смотрели на прозрачную стену вагона и не разговаривали. Эко всё еще сердился на Теона. Поезд плавно скользил по стеклянному туннелю, мимо домов и дорожек. Но Эко не обращал внимания на виды за окнами вагона. В уме у него вновь и вновь проигрывался вчерашний неприятный спор, закончившийся тем, что он ушел, хлопнув дверью.

* * *

– И ты ничего не сделал?

Эко, охваченный возмущением, вскочил со стула.

– Нет.

– Даже регионального тестирования не провел?

– Я провел пробное тестирование в Кружке Критиков Нью-Йорка. Ах да, еще в Королевской Академии Искусств в Лондоне.

– Ты им отдал технологию или продал?

– Были продажи. Но продавались только чипы, а не сам дизайн. У нас была сделка на девять миллионов долларов, и еще одна – на семь и шесть десятых миллиона фунтов.

– Значит, ты получил прибыль.

– Небольшую. Были ошибки в округлении сумм.

У Эко ком встал в глотке. Он смотрел на Теона, утонувшего в мягком диване и державшего тремя пальцами ножку бокала с вином. Теон бесстрастно взирал на жидкость в бокале. Эко вспоминал искореженную страданиями фигуру Артура Давоски и страдальческий взгляд Джанет Брук, и его сердце сжалось от боли. Он не мог понять, как Теон мог быть настолько холоден – он словно бы говорил о бухгалтерских подсчетах. Сдержав гнев, Эко продолжал разговор.

– За эту технологию мой учитель отдал жизнь.

– У меня не было другого выбора. Земля не Марс, и там есть кое-что… что не годится для рынка.

– Ты говоришь о прибыли.

– Не стоит так небрежно относиться к прибыли. У группы «Thales» миллионы работников по всей планете. Все они напрямую зависят от прибыли.

– И сколько получаешь ты, в среднем, от одного IP-торговца?

– Пенни, не больше и не меньше.

– Но ты даже от пенни не откажешься.

– А ты вообще в курсе, сколько продавцов на нашей платформе?

– Но ты имеешь доход и от магазинов, и от тематических парков, и от рекламы. Почему бы тебе не отказаться хоть от малой толики? Ты же понимаешь, что открытое, общинное творческое пространство выгодно для всех.

– Неужели? И ты полагаешь, так считает любой творческий человек?

– Все творческие люди, достойные этого звания, должны так считать.

Губы Теона тронула насмешливая улыбка. Он повертел в пальцах бокал и пристально посмотрел на Эко.

– Похоже, что Артур передал тебе свои бредовые идеи.

Эко схватил пальто и стремительно шагнул к выходу из гостиничного номера. Больнее всего по нему ударило отношение Теона к тому, о чем они говорили. Как небрежно, как презрительно он отмахнулся от надежды учителя Эко – будто стряхнул пепел с кончика сигареты. Он назвал мечты Давоски бредовыми идеями, посчитал его жизненный выбор наивным. Для Эко это было невыносимо. Он представлял себе, как его учитель пересекает восемь миллионов километров с драгоценным чипом, оставив позади все, что любил. Он видел Давоски, глядящего по ночам на Марс, он видел Джанет Брук, глядящую по ночам на Землю. Их разделял безбрежный вакуум. Эко отказывался соглашаться с тем, что все эти жертвы были напрасны, что всё это можно разбить в пух и прах одной фразой. Для него это было то же самое, что наблюдать за тем, как человек толкает в гору огромный черный валун, а потом возле самой вершины одним пальцем столкнуть этот камень со склона, чтобы он рухнул в бездну.

Эко верил в выбор своего учителя. Истинные творцы обязательно приветствовали бы такой выбор. Да, художник лишился бы части прибыли, но его аудитория выросла бы в десятки раз. Даже те, кто не мог или не хотел бы заплатить, получили бы опыт в своем ремесле, а такой архив дал бы произведениям искусства гораздо более обширное пространство для существования. Истинным творцам важно только то, что другим их искусство небезразлично, а больше ничто. Разве это могло быть не так? Разве это можно было назвать бредовой идеей?

Эко размашисто шагал по пустому коридору и мысленно кричал: «Прибыль! Почему ты думаешь только о прибыли? Почему ты называешь всё, что не имеет отношения к прибыли, бредовыми идеями? Тебе нужны только экспансия, построение империи, любовь к числам на распечатке. У тебя нет понимания мира, у тебя нет права на критику. Ты просто торгаш!»

Ком всё сильнее сдавливал горло Эко. Давно он не был так зол. Он всегда верил, что понимает реальное устройство мира, и в этом понимании гневу не было места. В этот вечер те эмоции, которые так старательно усмирял на протяжении многих дней, вырвались наружу.

Теон крикнул ему вслед:

– Эко, задержись на минутку, пожалуйста.

Эко остановился и обернулся, сохраняя каменное выражение лица. Теон стоял на пороге своего номера, опершись одной рукой о дверную раму. Из-за яркого света в коридоре и глубоких теней рассмотреть глаза Теона было невозможно.

– Ты завтра придешь на переговоры?

– Да, – ответил Эко, а в уме прокричал: «Конечно, приду! Как я могу не прийти?»

И вдруг он успокоился и мысленно рассмеялся. Вот он, его шанс. «Да, я приду завтра, чтобы нарушить твои планы, положить конец твоим торгашеским мечтам. Я всем покажу, каков ты, а потом посмеюсь над тобой и твоими бредовыми идеями».

У него тут же полегчало на душе. Он вернулся в свой номер и рухнул в постель, но ему начали сниться такие сны, что он в итоге совсем не отдохнул.

* * *

На следующее утро Эко встал рано и отправился в центральный архив, чтобы заглянуть в личные пространства Бренды и Джиэль. Изнутри архив был абсолютно открыт. Как только Эко нашел мастерские, к которым были приписаны девушки, ему стало доступно все: их резюме, автобиографии, произведения. Эко постепенно выстраивал их портреты.

Он увидел даже всю техническую документацию дизайна костюма, изготовленного Джиэль, и все характеристики ткани. Если бы он предоставил Теону все эти сведения, всякая нужда в переговорах отпала бы. Но Эко был рад держать язык за зубами. Он пообещал Джанет сберечь тайну, и у него не было никакого интереса в том, чтобы Теон преуспел. Помогать ему он не намеревался. Цель Эко была – победить Теона с помощью фактов.

Поезд набирал скорость. Мимо проносились церкви и дома с крутыми скатами крыш. Открытые площади были окружены аккуратно подстриженными кустами. Ярко светило солнце на ясном небе.

Эко посмотрел на Теона. Теон так улыбнулся ему, словно они вовсе не ссорились.

Вчерашняя ссора началась не на пустом месте. Сначала они вспоминали Артура. Теон рассказал Эко про их дружбу, начавшуюся в детстве. Артур был на четыре года старше Теона, и их семейства были близки между собой. Они учились в одной школе и работали в одной сфере. Артур приглашал Теона на лыжные прогулки, у себя дома он закатил вечернику по поводу окончания Артуром университета. Они стали хорошими партнерами. Теон занимался распространением фильмов, которые снимал Артур, они оба получали награды и радовались совместному успеху. Потом, когда Артур отправился на Марс, Теон стал единственным, кто знал, чего именно хочет его друг. На самом деле, Теон о Марсе знал больше, чем Эко. Под руководством Артура группа «Thales» опередила других в освоении технологии полностью достоверной голографической киносъемки, и отчасти это способствовало преобладанию этой технологии на рынке. Теон был благодарен Артуру за всё, что тот сделал для него. Они были закадычными друзьями.

Но при всём том в последние десять лет жизни Артура Теон его предал.

* * *

Ровно в десять Эко и Теон вошли в мастерскую по пошиву одежды Буджукси.

Первое, что бросалось в глаза посетителю этой мастерской, – яркие краски. Нет, здесь не возникало ощущения картинной галереи. Мебель тут стояла кое-как и была разномастной, но при этом царили вдохновение и комфорт. На левой стене висели гигантские рамы с портретами и абстрактными композициями, а правая была увешана эстампами, наградами, памятными свитками и так далее. Посередине помещения стояло несколько манекенов, на которых красовались неоконченные элементы яркой одежды. Солнце, рассеиваемое стеклами с бежевым оттенком, окутывало комнату ровным, теплым светом.

Когда в мастерскую вошли Эко и Теон, там уже находилось несколько человек. Люинь, Джиэль и Бренда сидели на большой круглой надувной подушке посредине комнаты и что-то читали. Бренда сидела слева, Люинь в середине, и Джи-эль разлеглась на спине рядом с ними. Увидев Эко и Теона, Джиэль приподнялась, села, прислонилась к Люинь и стала с любопытством разглядывать землян. Бренда вела себя стеснительно и тихо. Ее бледное лицо обрамляли светлые волосы.

Эко и Теон сели на небольшой диван напротив девушек. Перед мужчинами к стене были кое-как прилеплены буквы. Сначала Эко подумал, что это образчик концептуального искусства – случайный набор слов. Но стоило ему сесть и присмотреться, и он понял, что из слов образуется цитата:

Свобода – наше желание. Поэтому мы создаем наши учреждения для того, чтобы учить студентов быть свободными физически и умственно.

– Пол Уостон, Марс, 2042

Цитата заинтриговала Эко. Казалось, что эти фразы принесены на гладкую стену порывом ветра.

Он заметил, что Люинь держит на коленях фотоальбом, открытый на странице со снимками, где были запечатлены горы и заросли бамбука – скорее всего, эти фотографии были отчетом девушки о странствиях по Земле, и она показывала их Джиэль. Рядом с ней на подушке лежала книга: «Миф о Сизифе». Книга была чем-то вроде эха образа человека, толкающего тяжелый камень на вершину горы. Люинь на него не смотрела.

Теон начал разговор издалека. Глянув на фотоальбом Люинь, он стал спрашивать ее о жизни на Земле.

– Вы побывали в Лондоне и Париже?

– Я жила и там и там по нескольку недель.

– Значит, вы, по всей вероятности, посетили тамошние Парки Мечты? Они есть и в Лондоне и в Париже, а еще один – в Шанхае.

– Нет. Я знаю про эти парки, но не ходила туда.

– А что такое Парк Мечты? – спросила Джиэль, не отрываясь от плеча Люинь.

– О, это гордость группы «Thales», – ответила Люинь. – Тематические парки позволяют пережить фантастические ощущения – побывать на борту звездолетов, в девственной природе, в мире моды и мировой кухни, всего на свете. Они очень обширны, и каждый визит туда – это как кинофильм, как приключение, целая жизнь.

– Вот это да! – воскликнула Джиэль. – Почему же ты не сходила в такой парк?

– Я… – Люинь покачала головой. – Я просто забыла.

Ее ответ заинтересовал Эко. Люинь сумела почти слово в слово пересказать рекламный слоган этих парков, но при этом явно не почувствовала за этими словами ничего привлекательного. Ему показалось, что этой девушке могут быть близки его идеалы. Сам он в таких парках бывал и знал, насколько мощно их притяжение. На Земле люди либо бывали в тематических парках, либо хотели там побывать, но не могли. Редко можно было встретить человека вроде Люинь, которую совершенно не тронуло притяжение этих развлекательных территорий.

Люинь выглядела спокойно и решительно. Похоже, она твердо решила не тратить время на бесцельную болтовню.

– Мистер Томас Теон, дизайнерские работы Джиэль не ограничиваются только сценическими костюмами. Ее подход применим к любым видам одежды. Ткань легкая и дышащая.

Теон улыбнулся:

– Это я понимаю.

– Способность менять цвет заложена в структуре ткани. Эти изменения различны в зависимости от освещенности.

– Это еще более интересно.

– Производить такую ткань и шить из нее одежду несложно.

– Прекрасно. Но давайте немного притормозим. – Теон с улыбкой наклонился вперед. – Я целиком и полностью верю в эту разработку и желал бы стать агентом по представлению ее на Земле. Но… мне нужно кое-что уточнить: каковы ваши ожидания?

– Что вы имеете в виду?

– Структуру авторских прав, например. Или условия нашего агентского соглашения.

Люинь одобрительно улыбнулась.

– Особых пожеланий у нас нет. Мы будем рады, если наша технология станет частью официального обмена. Нас удовлетворят стандартные условия. Что предпримет группа «Thales» с этими разработками на Земле – нас всё удовлетворит.

– Другими словами, вы готовы продать нам авторские права.

– Конечно, если вы предпочитаете это так сформулировать.

Теон кивнул и откинулся на спинку дивана. Казалось, он удовлетворен, но Люинь показалось, что за его улыбкой прячутся подозрения. Он пытался понять, какова ее истинная цель.

Теон никогда не недооценивал оппонентов. Даже при том, что Люинь была совсем юной девушкой, он вел разговор с ней с полной сосредоточенностью. Он пока не мог судить, чего хочет Люинь, поэтому и не говорил ни «да», ни «нет».

Эко знал, что один из основных принципов Теона был такой: дать оппоненту сколько полагается. Это был единственный способ гарантировать продолжение получения прибыли. Когда же другая сторона утверждала, что ничего не желает взамен, Теон очень настораживался и действовал осторожнее обычного. С точки зрения Теона, такие собеседники бывали двух видов: те, кто ничего не понимал в глобальной картине, и те, кто очень глубоко прятал свои истинные намерения. Большинство подпадали под вторую категорию, поэтому Теон никогда не принимал предложений, полностью не оценив ситуацию.

Теон не торопился. Он смотрел на Люинь так, как преподаватель смотрит на одну из своих студенток, и пытался вести разговор непринужденно. Он спросил Люинь о ее увлечениях, попросил Джиэль рассказать об учебе. Он пытался зондировать истинное положение дел.

– А у вас есть название для вашего поразительного изобретения? – спросил Теон у Джиэль.

– На самом деле, нет. Названия нет.

– Как насчет «Чар»? Это и прозрачно и непрозрачно, как ночное небо, и к тому же это слово прекрасно гармонирует с древнекитайским названием Марса. В рекламе мы могли бы сказать так: «Эта одежда способна поднять вас в воздух. Кристаллизованная мелодия, летящая живопись…» Как вам такой вариант?

Джиэль с искусством рекламы знакома не была. От прозвучавших преувеличений ее щеки покрылись румянцем.

– Это… Вы вправду считаете мою работу настолько удивительной?

Эко понимал, что настало время ему вступить в разговор. У другой стены несколько молодых работников мастерской угощались десертом, и по помещению от кофейного бара распространялись лакомые ароматы. Сладковатый воздух казался немного нереальным, он напоминал попытку сгладить различия, чтобы все возрадовались обоюдному восхвалению и двинулись в сторону восхитительного праздника моды. Джиэль утопала в красочных видениях, рисуемых Теоном, а Люинь сидела рядом с ней спокойно и не вмешивалась в разговор. Эко не догадывался, о чем она думает, но он обязан был помешать Теону осуществить свой план, а тот шаг за шагом заманивал девушек в свои сети, к партнерству и прибыли.

Эко встал и прокашлялся.

Улыбнувшись Джиэль, он проговорил:

– У меня к вам вопрос. Вы все свои разработки просто так отдаете? То есть любой может сотворить что-то на основе ваших изобретений?

– Конечно.

– И я мог бы попросить вас сшить для меня костюм на основе вашего изобретения?

– Безусловно! Давайте я прямо сейчас сниму мерки.

Джиэль вскочила и достала из одного из стоявших неподалеку шкафчиков портновский метр. Эко подошел к ней, развел руки в стороны и стал, следуя указаниям Джиэль, поворачиваться, чтобы она смогла измерить ширину его плеч, длину рук, ширину груди, обхват талии… Девушка методично заносила результаты измерений в свой электронный блокнот. Эко и Джиэль целиком погрузились в производственный процесс и не обращали никакого внимания на изумленные взгляды, которыми их одаривали остальные.

Пока Джиэль снимала мерки, Эко попытался заговорить с Брендой. Он указал на книгу, лежавшую у нее на коленях.

– Вам нравится сочинять стихи?

– Нравится, – ответила Бренда. – Но я не так много сочинила.

– А вы счастливы при мысли о том, что ваши стихи где-то затаились и ждут, чтобы в один прекрасный день прочел тот, кто их по-настоящему поймет?

– Конечно. Это величайшее счастье.

Эко кивнул. Бренда выглядела совершенно серьезно. Ее руки, лежавшие на коленях, казались особенно бледными и тонкими на фоне темно-синей юбки. Эко прочел несколько стихотворений Бренды и нашел их очень искренними и наполненными пытливым молодым духом.

Он украдкой взглянул на Теона. Тот ответил ему кривой усмешкой. Казалось, он ничем не обеспокоен.

– Хорошо, я сняла все необходимые мерки, – сказала Джиэль и убрала портновский метр.

– Спасибо. Как думаете, когда вы сумеете закончить пошив?

– Дайте мне два дня. Я сконструирую ваш костюм на компьютере и отправлю выкройку в пошивочный цех.

– Сколько я вам буду должен за работу?

– О, получится немного. – Джиэль словно бы испугалась, что Эко передумает и отменит заказ. – Процесс производства легок, да и ткань не слишком редкая. Пьер мне сказал, что его мастерская разработала эффективный процесс изготовления волокон и полотна. Их работа тоже не очень дорогая. Честное слово.

Эко усмехнулся:

– Вам хотелось бы, чтобы у вас было побольше заказов?

– Конечно! Сейчас мой индекс цитирования очень низкий.

– Если так, мне интересно, понимаете вы, какая судьба ждет ваше изобретение на Земле?

Джиэль его вопрос смутил.

– Что вы имеете в виду?

– Ну… Прямо сейчас я могу вам сказать, что на Земле мало кто закажет одежду разработанных вами фасонов, и еще меньше людей будут эту одежду носить.

– Но почему? Насколько я знаю, на Земле очень большое население.

Эко заговорил тоном рассказчика, стремящегося завладеть вниманием слушателей.

– Теон намерен спрятать ваше изобретение, скрыть от потребителей. Никто не будет знать, как изготовить такую ткань, и купить одежду никто не сможет. Теон собирается изготовить мизерное число нарядов и продать их по астрономической цене.

Джиэль совсем растерялась:

– Но… почему?

Эко понял, что Джиэль в его руках.

– Позвольте вас спросить: как вы определяете цену, которую назначаете за одежду?

– Стоимость ткани плюс оплата времени пошива на станке.

– На Земле всё выглядит иначе. Цену будет назначать Теон. Какую захочет – такую и назначит.

– Но это глупо.

– Это не покажется так уж глупо, если он найдет клиентов, желающих выложить такие деньги.

– Но зачем кому-то платить так много за одежду?

– О, некоторые купят. – У Эко было дурацкое чувство – будто он рассказывает ребенку страшную сказку. – У него есть способы заставлять людей назвать цену, которая ему нужна.

– Какие же это способы?

– Ни одной другой компании не будет позволено производить «Чары», а цену Теон назначит такую высоченную, что на такие покупки смогут решиться считаные люди. Это, в свою очередь, превратит «Чары» в символ социального статуса и сделает еще более желанным приобретением. Покупатели будут толпиться у дверей. Таков классический Теон.

– Но ведь это нечестно, – решительно глядя на Эко, проговорила Джиэль. – Все должны быть равны.

– Равенство прекрасно выглядит с теоретической точки зрения, но если все будут равны, то кто станет покупать такое? Отчаяние порождает желание. Только путем ограничения круга тех, кто способен себе позволить «Чары», Теон добьется своего. Он станет утверждает, что «Чары» сделают человека тем, каков он есть на самом деле. Ношение одежды «Чары» делает вас благородным, возвышенным, полным идеалов. Такое платье превратит вас в принцессу Марса.

– Но это ложь! – вмешалась Бренда.

– Понимаю. И согласен с вами, – сказал Эко. – Ему доставляло удовольствие во всеуслышание говорить о том, что он так давно презирал. – Но многие люди, в том числе и девушки вроде вас, поверят в эту ложь. Они пойдут туда, куда их поведет Теон, и будут думать только о нарядах и ювелирных украшениях от знаменитых брендов. Их сердца пусты, но они думают, что, непрерывно совершая покупки, они обретут душу.

– Хватит.

Эко не ожидал, что в разговор вмешается Люинь.

– Мистер Лю, я полагаю, что вы преувеличиваете. На Земле мне довелось жить бок о бок с другими девушками. Верно, многие из них обожают ходить по магазинам, но из-за этого они не потеряли свою душу.

– У вас свой взгляд, – быстро взяв себя в руки, ответил ей Эко, – а у Теона свой. Джиэль, послушайте меня. Вы мне сказали, что хотите, чтобы как можно больше людей носили одежду вашего пошива, что больше всего вас волнует ваш индекс цитирования. Вы будете разочарованы. Теон не позволит всем наслаждаться вашими разработками. Он ими воспользуется как оружием – оружием для производства желаний, для порождения статусной зависти и чувства несоответствия. Он собирается применить это оружие для манипуляции девушками на Земле, для получения прибыли, для обретения власти.

– Это отвратительно! – Джиэль была в шоке. – Это зло. Я не позволю ему завладеть моим изобретением.

А Люинь смотрела на Эко упрямо:

– Я верю, что это изобретение попадет на Землю и что мистер Теон не станет его эксплуатировать так, как вы это описываете. – Она перевела взгляд на Теона. – Я в это верю.

Эко был удивлен. Да, он намеренно упростил изложение своих мыслей и говорил с преувеличениями, но при всем том он не лгал. Зазывные песнопения потребительства были известны всем. Техника торговцев всеми отлично понималась. Более того, торговцы этим гордились и называли это «психологией потребителя».

– Вы в него верите? – спросил Эко у Люинь. – Отлично. А давайте у него самого спросим.

Он посмотрел на Теона, уверенный в том, что тот затаил на него обиду и жаждет отмщения. Теон был не из тех, кого в таких делах можно было обмануть.

Теон кивнул:

– Я действительно внесу некоторый смысл статусности в маркетинг «Чар». Но не считаю, что в этом есть нечто нечестное.

Он расслабился и говорил так, будто отзывается о пьесе, не имеющей ничего общего с ним.

– Как вы можете говорить так холодно? – Джиэль посмотрела на Люинь. – Мы не можем отдать ему изобретение. Не можем.

Эко добился поставленной цели. На сегодня у него был единственный план: вставить палку в колеса меркантильности Теона, чтобы тот осознал, что многим творцам больше прибыли важна истинная ценность их произведений. Он добился своей цели, но праздновать победу не смог, потому что в момент своего триумфа увидел глаза Люинь.

Она молчала и смотрела на него, и ее взгляд был наполнен обвинением, а еще – усталостью и беспомощностью. Ее длинные ресницы стали похожи на редкие, бесшумно покачивающиеся тростники у ручья в глубине долины. Люинь прикусила нижнюю губу, и выражение ее лица словно бы говорило: «Зачем вы это делаете? Вы ничего не понимаете!»

У Эко чуть быстрее забилось сердце. Он подумал, что, может быть, и впрямь чего-то не понимает. Глаза Люинь стали похожи на озера с ледяной водой, и они охладили его желание бороться. Он растерялся.

Люинь бережно похлопала руку Джиэль, села и не произнесла больше ни слова.

Галерея

Люинь шагала очень быстро. Она направлялась в общем и целом в сторону дома, но не совсем туда. Ее вел инстинкт, а точной цели в уме не было. Она знала все дороги в районе и заблудиться не могла.

Она почти не смотрела по сторонам и так глубоко задумалась, что не услышала позади звук шагов.

«Почему же у меня ничего не вышло? – гадала Люинь. – Потому что я посчитала, что всё получится легко и просто? Неужели мой план изначально был обречен на неудачу? Или, быть может, мне нужно было всё сначала растолковать Джиэль? Но как это могло помочь?

Почему Эко помешал сделке? А я думала, что он друг Теона. Какое-то недопонимание?

Возможно, сама моя идея нелепа. Это всё равно, что пытаться остановить звездолет с помощью цветка, прекратить войну, напялив развевающееся платье. Может быть, эти мужчины считают меня глупой девчонкой, наивной маленькой девчонкой».

Люинь свернула в переулок, перешла на другую сторону, повернула в еще один переулок, затем пересекла площадь и, наконец, оказалась в общественном парке. Ее окружили деревья и кустарники. Время приближалось к полудню, поэтому народа в парке было очень мало. Извилистая дорожка лежала в тени деревьев с кронами, похожими на крыши пагод. В парке царила такая тишина, что Люинь успокоилась, погрузившись в похожий на воду зеленоватый свет.

– Люинь!

Она остановилась и обернулась. Из-за поворота дорожки появился Эко. Он бегом догнал девушку и смущенно проговорил:

– Прости меня, пожалуйста. Я несколько раз тебя окликал, но ты шла так быстро, что не слышала. И извини, что я на «ты».

Люинь кивнула и ничего не сказала. Молчание стало неловким.

– Я… – Эко с трудом подбирал слова – Наверное, я тебя чем-то обидел. Прости. Я не понял…

– Всё нормально, – сказала Люинь. – Вы… Ты не виноват.

– Ты хотела, чтобы сделка состоялась?

– Да.

– Но почему?

Люинь посмотрела прямо ему в глаза.

– А ты почему воспротивился?

– Потому что терпеть не могу монополистические манипуляции. А ты?

– Мне это безразлично.

Люинь отвела взгляд.

– Погоди! Когда ты жила на Земле, ты покупала модную одежду от брендов, которые принадлежали группе «Thales»?

– Буквально несколько вещей.

– Но многим девушкам из вашей труппы эти вещи нравились, так?

– Да.

– Значит, ты доброжелательно относишься к коммерческой империи?

– Меня это не интересует!

Люинь нахмурилась и проговорила очень решительно:

– Проблема не в том, что кто-то получит или не получит прибыль. Проблема в Марсе и Земле.

– Однако прибыль – это различие в том, как живут люди на этих двух планетах.

– Я вовсе так не думаю.

– Но ты должна это осознавать еще острее меня, – возразил Эко. – Посмотри на здешних девушек, на своих подруг: вы обсуждаете творчество, восхваляете то, что способны изобрести, сочинить, разработать. А девушки на Земле, знакомые тебе, не интересуются ничем, кроме возможности купить обновку. Разве ты не считаешь это большим различием?

– И что?

– Это – религия потребительства, где природа человека отворачивается от жертвенной любви и обращается к алчности.

– Это упрощение. – Люинь устала. Стиль спора, избранный Эко, утомлял ее и казался ей бессмысленным. – Ты попросту забрасываешь меня набором абстрактных понятий.

– Хочешь сказать, что я ошибаюсь?

– Ты не ошибаешься… Но абстракции и жизнь – это не одно и то же. В чем фундаментальное различие между придумыванием одежды и ее покупкой? Неужели ты вправду считаешь, что Джиэль и другие мои подруги родились художниками? Нет! Никакой разницы нет между девушками на Земле и Марсе. Нет различий между людьми.

– Конечно. Мы продукты своей среды.

Люинь устало покачала головой.

– Нет… То есть, по крайней мере, это не всё. Знаешь, почему мои друзья на Земле покупают одежду? Чтобы самовыразиться. Хотя их и воспитала среда, они хотят выглядеть уникально. Придумывать одежду или покупать одежду – в основе лежит тот же самый фундаментальный импульс. Они не могут выбрать себе планету и то, как всё в этом мире устроено, но они хотят жить своей жизнью и понять, кто они такие. Вот и всё.

В памяти Люинь возникли лица друзей. Радостные, стеснительные, гордые и взволнованные взгляды – ожидающие похвалы, – они все были так похожи, и их лица слились воедино. Они жили на разных планетах, разным был их образ жизни, но они переживали одни и те же радости и разочарования. Она помнила эти лица. Они стали ее танцем. Ей больше не хотелось спорить с Эко. Она просто пошла дальше.

Но Эко пошел за ней. Ему не хотелось ее отпускать. Низко нависающие ветви деревьев почти касались макушки, на лицо ложились пятнышки солнечного света и тени. Довольно долго оба молчали.

– Твой танцевальный ансамбль на Земле… он ведь был по стилистике очень современным, верно?

– Да.

– Как мне помнится, ты говорила, что проработала с ними всего два года? Ты просто встала и ушла?

– Хореографов нанимали только для того, чтобы они вели с нами занятия. Никому не было дела, останемся мы или уйдем. Художественному руководителю тоже было всё равно. Как только истекал срок контракта, включавшего проживание и питание, мы имели право уйти. Я не была даже одной из солисток. Так много было желающих поступить в труппу, что как только я ушла, мое место сразу заняла другая девушка.

– Нет, я не это имел в виду. Мне хочется понять, почему ты ушла.

Люинь промолчала.

– Тебе не нравилось жить в шумной городской пирамиде?

– Нет, мне это не досаждало.

– Может быть, ты не поладила с другими танцовщицами?

– Нет, они мне нравились.

– Тогда почему?

Люинь немного помолчала перед ответом.

– Потому что мне хотелось чувства, что я что-то создаю сама.

– О… Но когда я спросил тебя в последний раз, хотела ли бы ты стать великой танцовщицей, звездой… ты ответила «нет».

– Я хочу творить, но никакое величие меня не интересует.

– А ты не можешь творить, будучи просто участницей ансамбля?

– Ансамбль предпочитал танцевать отработанный репертуар или готовить танцы по особым заказам, а мне хотелось создавать свои танцы.

– Понимаю. Кажется, Камю сказал: «Творить – это значит жить дважды».

Люинь улыбнулась. Она уже не казалась такой уж напряженной.

– Наверняка ты просто вне себя от радости, что вернулась на Марс, – проговорил Эко. – Ведь здесь у тебя полная свобода творчества.

– Не совсем, – ответила Люинь.

– Почему?

– Я… – произнесла Люинь и запнулась. – Я не хочу регистрироваться в мастерской.

– Тебя что-то не устраивает?

– Это не совсем так, – сказала Люинь. Она подумала о матери. – Просто я полна сомнений в мире вокруг меня и не могу представить себе, что живу жизнью, которая предназначена для меня. Вы не можете вообразить, что означает мастерская для жизни. Хотя переходы не запрещены, крайне редко кто-либо на Марсе меняет мастерские. Каждый взбирается по карьерной лестнице ступень за ступенью и проводит всю жизнь внутри двух параллельных линий. Если бы я никогда не побывала на Земле, вряд ли бы это вызвало у меня протест. Но я там побывала. Вы же знаете, как живут земляне: человек волен прийти и уйти, волен сменить одну профессию на другую. Я успела привыкнуть к такой жизни, наполненной гибкостью и экспериментами. Я не хочу жить внутри пирамиды.

– Понимаю. – Голос Эко наполнился уверенностью. – Ты выросла на Марсе, поэтому отождествляешь себя со здешними возвышенными ценностями. Но тебе довелось пожить и на Земле, где ты успела привыкнуть к постоянным переменам. И хотя ты выступаешь и за ту, и за другую сторону, на самом деле, ни в ту, ни в другую не веришь.

Слова Эко больно ранили Люинь. Она знала, что он прав. Отсутствие веры – вот в чем была ее проблема. Она не могла целиком полностью отождествить себя ни с той, ни с другой стороной. Живя на Земле, она тосковала по дому, а теперь, оказавшись дома, скучала по Земле. В этом была ее проблема и проблема всех в ее группе.

– Почему вам так интересно то, о чем я думаю? – спросила она.

– Потому что мне хочется тебя понять.

Люинь стала думать над ответом, но вдруг заметила кнопку на лямке рюкзака Эко – кнопка горела зеленым огоньком. Работала видеокамера.

Люинь мгновенно поняла, что ее обманули. У нее заныло сердце, глаза заволокло слезами. Ей изначально совсем не хотелось говорить с Эко, но она ослабила оборону. Всё, что она ему наговорила, шло из ее сердца, а он всего-навсего старался снять видео.

– А я не хочу, чтобы ты меня понимал. Такое тебе в голову не приходило?

Ее слова прозвучали грубо, но куда более грубо было то, что себе позволил Эко. Да какое право он имел «понимать» ее? Он сыпал острыми критическими замечаниями, ему нравилось забираться в сознание персонажей, он словно бы разгадывал интеллектуальную загадку. Но чего бы ему хватило для того, чтобы понять ее и ее друзей? Как он мог почувствовать их боль, от которой разрывалось сердце, как мог ощутить их юношеское волнение, их искреннее смятение, их жажду ответов – жажду, возникшую на почве жизни в двух мирах? Даже если он вправду этого хотел, сколько из этого он действительно мог понять и ощутить?

Эко вдруг переместился на другой берег. Всё, о чем он говорил, было верно, но ее боли он не почувствовал. Наблюдатель никогда не страдал так же, как объект наблюдения. Все проблемы в жизни были проблемами объекта. Как только ты начинал наблюдать, у тебя не оставалось проблем.

– Тебе интересно смотреть, как кто-то теряет веру?

Слезы залили глаза Люинь, но она их сдержала.

Она отвернулась и побежала прочь. Эко остался в парке. Он стоял и провожал девушку взглядом.

* * *

Когда Люинь проснулась, была ночь. Не вставая с постели, она принялась проигрывать в уме сегодняшние события. Она всё еще была очень взволнована. Перед ее глазами стояли парк и дорожка.

Она спрашивала себя, почему же она так чувствительна к разговорам о сравнении двух миров – вплоть до того, что в поисках общего между Марсом и Землей она уже не могла жить обычной жизнью. Люди наделены способностью адаптироваться. Если бы только ей удалось приспособиться к различиям в общественном порядке, с ней всё стало бы хорошо.

Но это было бы неправильно. Она не могла выразить словами боль в своем сердце, которая подталкивала ее к раздумьям о расхождениях между двумя планетами, которые заключались не только в различиях общественных институтов и порядков, а в диаметральной разнице философий.

На Земле все твердили ей о том, что они свободны и гордятся такой свободой. Люинь экспериментировала с их свободой и знала, что эти люди правы. Ей полюбилось это чувство отсутствия привязи, этого вольного плавания по течению. Но еще она помнила о том, что в детстве, когда она училась в марсианской школе, им говорили, что свободны только марсиане. Быть свободными от обеспечения основных жизненных потребностей, возможность открыть собственную мастерскую – это означало, что им не нужно было продавать свою творческую свободу за деньги. Учителя говорили Люинь, что когда человеку приходится продавать свои мысли за деньги, чтобы купить хлеба, то этот человек обречен стать рабом борьбы за существование, и что такого творца будут представлять не его произведения, а воля денег и торговли. Только на Марсе человечество было свободным. Люинь помнила картину Жана-Леона Жерома[9] «Невольничий рынок». Это полотно оставило у нее столь неизгладимое впечатление, что довольно долго на Земле Люинь не осмеливалась продавать свое творчество через Сеть.

Теперь, успев пожить на обеих планетах, она не была уверена в том, какие цепи тяжелее: цепи той системы, которая давала всем и каждому не больше и не меньше того, в чем они нуждались, или цепи бедности, рожденной борьбой за выживание. Но Люинь знала, что все люди любят свободу, и чем больше было различий в их образе жизни, тем сильнее проглядывала фундаментальная общность.

Свобода! Жизнь – это искусство, а природа искусства – свобода.

Люинь вдруг услышала голос мастери – нежный, наполненный страстью голос. Эти слова мама сказала ей, когда ей было всего пять лет.

Сердце Люинь растаяло. Мама всегда поощряла ее, брала ее с собой на все творческие мероприятия. Люинь вспомнила себя в розовом платье, на руках у мамы, а мама смеялась и говорила с друзьями в кабинете. Солнечный свет лился в окна, словно водопад, струился по книгам, заливал все взволнованные лица взрослых. Одни из них громко говорили, другие внимательно слушали. И во всех них Люинь виделась неудержимость – даже в том, как были изогнуты брови матери, которая говорила ей о свободе и смеялась, Люинь тогда почувствовала, что попала в другой мир, мир, в котором она счастлива.

«Ты рождена со Светом, моя милая. Самое твое рождение было чудесным актом искусства».

Четырехлетняя Люинь была слишком мала, чтобы понять, что это на самом деле означает. Она сидела у матери на руках и смотрела в ее улыбающиеся глаза. Она понимала только, что ее любят, и от этого была полна счастья и гордости.

Мало-помалу к Люинь возвращались воспоминания. Ярко освещенные фрагменты и эпизоды – они не складывались в цельный сюжет. Они лежали и дремали на дне океана, которым был ее разум, а этого дна много лет не касался свет. При этом воспоминания никуда не девались. По мере того как Люинь осторожно прикасалась к ним, лед таял дюйм за дюймом и по океану катили волны.

В окно струился белый, чистый свет луны. Казалось, кровать Люинь, стоящая рядом с окном, сливается с этим светом. Снаружи окно занавешивал плющ, словно живая штора. Окно походило на ночную морскую раковину, а лунный свет был сиянием ангела.

Люинь захотелось снова увидеть кабинет родителей.

Вскочив с кровати, она оделась, тихо прошла по коридорам и вошла в кабинет.

Комната была столь же стерильно чиста, как в прошлый раз, только букет лилий исчез.

Кабинет был похож на пустую сцену, а ночь была подобна пьесе без актеров. Люинь медленно вышла на середину сцены и пошла вдоль стены. Двигаясь вдоль книжных шкафов, она произносила беззвучный монолог:

«Мама, папа, вы меня слышите? Я до сих пор помню всё, что вы мне говорили. Я побывала на Земле, я научилась ходить сама; я многое умею, а думала, что всё забыла. Я помню, помню».

Никто ей не ответил.

Она вернулась к краю полукруглого столика, под которым в прошлый раз на полу лежали лилии. На месте букета ничего не было – ни статуэтки, ни украшения, ни потайной дверцы.

Но Люинь увидела две строчки. Она наклонилась. Серебристый лунный свет озарял участок пола ближе к стене, и в этом свете были отчетливо видны буквы, вырезанные, по всей видимости, перочинным ножом. Люинь напрягла зрение и стала рассматривать написанное вблизи. В первой строке было девять символов, а во второй – тринадцать. Это было сочетание букв и цифр.

Люинь затаила дыхание. Это было необходимое число знаков имени пользователя и пароля для доступа к файлам личного пространства.

Люинь вскочила и взяла с полки ручку и лист бумаги. Встав на колени, она аккуратно скопировала знаки, один за другим. После этого она подбежала к ближайшему терминалу и, введя свой логин, вошла в собственное личное пространство. Оказавшись там, она стала просматривать историю использования скопированного ею имени пользователя.

Это был логин ее матери. Люинь ввела его, затем ввела пароль и стала ждать. На экране возникла комната, изображение было расплывчатым. Значит, его нужно было просматривать в режиме полной достоверности.

Люинь сходила за специальными очками. В личном пространстве можно было просматривать файлы в режиме 2D или 3D. Режим 2D больше годился для работы в поисковых системах, но режим 3D позволял получить более сильное впечатление. В личных пространствах и при просмотре произведений искусства чаще пользовались 3D. В полностью достоверном пространстве скульптуру и кинофильмы показывали в виде голографических записей, а электронные дневники можно было читать в виде книг, слушать голосовые записи или даже что-то высекать на имитации камня – как бы на века.

Архивированное личное пространство матери Люинь выглядело как комната с каменными стенами. Это помещение совсем не походило на комнаты с прозрачными стенами на Марсе и на сферические пространства, популярные на Земле. Комната словно бы находилась в одном из старинных европейских зданий, которые довелось повидать Люинь. Это был прямоугольный зал с гранитными стенами, росписью на потолке и лепными ангелами на стенах со всех сторон. Помещение было не слишком велико, но между колоннами светились окна – высокие, от пола до потолка. На устланном ковром полу стояло множество пьедесталов и стеклянных витрин с голограммами скульптурных работ матери Люинь. Всё это пространство излучало атмосферу чужого и далекого прошлого.

У Люинь часто забилось сердце. Это были воспоминания ее матери.

Она медленно пошла по трехмерному залу, нежно и бережно прикасаясь рукой к душе, запечатленной в каждой скульптуре. Замершие в неподвижности фигуры людей поворачивались, тянулись к небу, они словно мучительно стремились к чему-то недостижимому. Имитированные лучи лились в зал сквозь высокие окна, омывали статуи светом, и от этого скульптуры казались персонажами какой-то трагедии, полной обреченности.

Люинь взяла в руки вазу с тонким горлышком и широкой нижней частью. Казалось, это предмет из древнего Египта или артефакт цивилизации майя.

Внимательно осмотрев вазу, Люинь поняла, что это – страница из дневника матери. На боку вазы были выцарапаны крошечные буквы.

Люинь – ангел, приносящий свет.

Люинь впустила в себя эти слова, словно поглотила их.

Порой тебе кажется, что твоя жизнь вся целиком просчитана, но тут появляется луч света и заставляет тебя сомневаться во всём. Нам не под силу когда-либо постичь жизнь, а ее понимание – это непрерывный процесс самоотражения. Только соединяться. Разговор – это душа.

Не важно, что произойдет. Важен его приход. Наш учитель! Год, когда я родила Люинь, навсегда останется особенным в анналах Марса.

Люинь попыталась вспомнить. Что же произошло восемнадцать лет назад? И кто он такой – этот учитель?

Сердце ее билось так часто и громко, что, казалось, виртуальный зал сотрясается в такт. Никаких дальнейших объяснений этой дневниковой записи ее матери она не нашла. Люинь осмотрела всё, что находилось около вазы, и обнаружила фарфоровую пиалу и тарелку. Оба эти предмета были покрыты крошечными буквами, похожими на рябь на воде, на которой пролетела стрекоза.

Ей хотелось прочесть все страницы дневника матери очень внимательно. Люинь инстинктивно чувствовала, что вплотную подошла к какой-то великой тайне, о которой прежде не ведала.

Но тут она услышала шум где-то совсем рядом с залом и поняла, что в личное пространство ее матери, в эту виртуальную галерею, вошел кто-то еще. Люинь поспешно поставила тарелку на столик и поспешила выйти.

Башня

Эко никак не ожидал, что встретит здесь Люинь.

Он оказался на широкой виртуальной площади и не знал, куда идти. В это самое мгновение Люинь вышла из-за серой двери сбоку от площади. Ее красное платье ярким пятном выделялось на фоне серой каменной стены.

Эко не имел понятия, где оказался. Он попал сюда по ссылке, найденной в дневнике Давоски.

Мы часто приходим сюда, чтобы обменяться воззрениями, чтобы перебросить мосты через расстояния. Чудесные времена.

Эко обратил внимание на то, что слово «сюда» набрано немного другим цветом, и прикоснулся к этому слову. В следующий миг мир вокруг него изменился.

Он оказался в центре просторной прямоугольной площади, замощенной гигантскими каменными плитами. К сторонам прямоугольника примыкали каменные здания, вдоль фасадов которых тянулись открытые галереи с большими статуями. Площадь была безлюдна, хотя в самой ее середине находился фонтан – правда, воды в нем не было. Здания, имевшие четко очерченные края и острые углы, торжественно возвышались над площадью. По углам площади стояли четыре башни – казалось, они наблюдают за этим пространством, словно божества-хранители. Под их взглядами Эко сразу почувствовал себя одиноким и ничтожным.

В одном конце площади имелся узкий проход между зданиями, а на противоположной стороне стояла постройка, похожая на готический собор, с узким фасадом, сводчатой крышей, высокими запертыми дверями и стройными шпилями, взмывавшими ввысь подобно незачехленным мечам. Эко пошел к собору, но оглянулся, и тут его внимание привлек свет с противоположной стороны площади – там, где был проход между зданиями. Казалось, свет стал ярче. На полпути до собора Эко передумал и пошел в обратную сторону.

В это мгновение и появилась Люинь.

Они одновременно остановились. Довольно долго они смотрели друг на друга, не зная, что сказать и как быть.

– Почему ты здесь?

– А ты почему здесь?

Эко решил ответить честно.

– Я попал сюда по ссылке из персонального пространства моего учителя.

– Твоего учителя?

– Восемнадцать лет назад мой учитель прибыл на Марс и прожил здесь восемь лет. Я познакомился с женщиной, которую он любил.

– Восемнадцать лет назад?

– Да, ответил Эко. – Думаю, он был в первой группе землян, оказавшихся на Марсе после войны.

Люинь широко раскрыла глаза и прикусила нижнюю губу. Она была потрясена и смущена.

– Что это за место? – спросил у нее Эко.

– Я не знаю.

– А как ты сюда попала?

– Из личного пространства моей матери, – ошеломленно глядя на Эко, ответила Люинь. – Моя мама… тоже упомянула о каком-то учителе.

– Как звали твою маму?

– Адель Слоун.

Эко покачал головой. Это имя было ему незнакомо.

– А ты знаешь Джанет Брук? – спросил он.

– Конечно, – ответила Люинь. – Она лучшая подруга моей мамы.

– Она и есть та женщина, которую любил мой учитель. Она дала мне пароль, чтобы я мог войти в его пространство.

Если Джанет и Адель были подругами, то, скорее всего, учитель, упомянутый Адель Слоун, был Артуром Давоски. Однако, учитывая то, какой потрясенной и озадаченной выглядела Люинь, Эко и сам засомневался – не было ли тут какой-то более запутанной истории с участием этих троих. Он осторожно спросил:

– А в какой мастерской работает твоя мать?

– Она работала в Третьей гидроэлектрической мастерской, – сдавленно ответила Люинь. – Но в последние два года ее жизни она не была зарегистрирована ни в какой мастерской.

– О. Прости, пожалуйста. Я не знал, что она умерла.

– И отец и мать погибли. Мой отец работал в Первой оптико-электрической мастерской.

– Погоди! – Тут настал черед Эко удивиться. – Он работал в Первой оптико-электрической мастерской?

– Да, до того, как его наказали.

– Что за наказание?

– Его сослали шахтером на Деймос.

– За что?

– Я не знаю.

У Эко пересохло горло.

– Твои родители погибли из-за этого наказания?

Люинь кивнула:

– Да. Произошла авария на буровом катере.

От шока Эко лишился дара речи. Люинь спросила у него, в чем дело, а у него в сознании началось что-то вроде снежной бури. Первая оптико-электрическая мастерская. Наказание. Гибель.

Он не знал, связаны ли между собой смерть Давоски и родителей Люинь. Он не знал, вызвана ли эта трагедия крошечным чипом. Глубочайшее сожаление зародилось в его сердце. Если поступок Артура Давоски привел к наказанию родителей этой девушки, Эко не знал, как смотреть ей в глаза.

Она казалась такой хрупкой и выросла сиротой в тени смерти. Стараясь держать чувства в узде, Эко стал рассказывать ей о том, зачем он сам прилетел на Марс и что тут обнаружил.

– Артур Давоски отбыл на Землю с планами и разработками вашего центрального архива, – сказал он под конец.

Люинь обомлела. Не сразу он смогла пробормотать:

– Так вот что случилось…

– Я не знаю, что сказать, – проговорил Эко. – Понимаю, что это бесполезно, но я должен извиниться за своего учителя.

Люинь его не слушала.

– Так вот что случилось… – повторила она, совершенно убитая горем.

– С тобой всё хорошо?

Люинь помотала головой. Ее лицо исказила гримаса отчаяния, но Эко не мог понять, плачет ли она. Виртуальная реальность могла имитировать выражение лица пользователя, а слезы – нет. Эко хотелось утешить девушку, но он чувствовал себя таким же беспомощным, как при разговоре с Джанет Брук. Он подошел и положил руку на плечо Люинь.

– Почему? Почему? – бормотала она.

«И правда – почему? – подумал охваченный тоской Эко. – Почему на двух планетах нет нигде места для друзей, объединенных идеалами?»

– Добро пожаловать, друзья мои!

Громкий голос заставил Эко и Люинь вздрогнуть.

– Вы тут впервые?

Люинь и Эко поискали глазами источник голоса и обнаружили, что звук исходит из узкого прохода между зданиями. С того места, где они стояли, площадь по очертаниям напоминала рыбу, а выход с нее находился там, где у рыбы располагался бы рот. За этим выходом тянулся длинный проулок, где торчали выступы, похожие на зубы. Вдали сиял яркий свет. Это словно бы был океан – такой блестящий, что внутри него вряд ли что-то могло находиться. Оттуда, из этого проулка, к Эко и Люинь шел человек – высокий, седовласый старик с красноватым, словно бы обветренным, лицом. Он улыбался, а звук его голоса эхом разносился по пустой площади. Приближаясь к Люинь и Эко, он широко раскинул сильные большие руки.

– Дедушка Ронен! – воскликнула Люинь и побежала к нему навстречу.

Эко поспешил за ней. Но старик, похоже, не узнал Люинь.

– Друзья мои, добро пожаловать! Простите меня, я пока еще не всех вас узнаю. Я ведь здесь всего лишь только второй день. Но не сомневайтесь: вскоре я сумею узнавать каждого из вас, и никого не забуду, даже если вы побываете тут всего один раз.

– Дедушка Ронен? – повторила Люинь.

Она явно не понимала, что происходит.

– Я здесь хранитель. Я оберегаю башню. Вы здесь для того, чтобы осмотреть башню?

– Башню?

– Наша башня! Это моя работа – показать вам дорогу.

Люинь не отступалась:

– Дедушка Ронен, почему ты здесь?

– Почему я здесь? – Старик улыбнулся. – Со дня моей смерти мои воспоминания живут здесь.

Эко не верил собственным ушам.

– Что? Вы…

– Всё верно. – Старик весело усмехнулся. – Я мертв. Не спрашивайте меня, откуда я знаю, что я умер, – я этого не понимаю точно так же, как вы. Вы говорите со мной, но при этом вы со мной не говорите. Я – мем-тело. И хотя мое мем-тело вас не понимает, оно способно общаться с вами так же, как мог бы общаться я. И, хотя я мертв, я смогу исполнять свои обязанности хранителя еще много лет.

– Дедушка Ронен, вы меня больше не узнаете? Я Люинь!

– Не кричите, барышня! Не надо кричать! Что стряслось?

Старик продолжал по-доброму улыбаться Люинь, но при этом явно ее не узнавал. Эко восхищался веселой улыбкой на лице мем-тела, аккуратно подстриженными седыми волосами. Голос старика был гулким и округлым, как его животик.

Эко был охвачен и восторгом, и испугом. Он не был уверен в том, как обходиться с этой говорящей фигурой. Он разговаривал с душой, которая уже отлетела от тела и наблюдала за умиротворением мертвых, соединяющихся со смехом живых. Мем-тело было подобно холодному трупу, воля упокоившегося владельца которого была настолько сильна, что превозмогла смерть и сохранилась среди воспоминаний, циркулирующих по кремниевым контурам. Электроны были холодными и бесчувственными, но улыбка старика была теплой на веки вечные.

Эко с этим стариком знаком не был, но мог сочувствовать печали Люинь. А электронные конструкции, с другой стороны, были способны вызвать теплые чувства у человека, общавшегося с ними в виртуальной реальности, но понимать людей они не могли, не могли даже по-настоящему слушать.

– Спасибо вам, – проговорил Эко. – Мы хотели бы посетить башню. Но поскольку нас сюда отправили без объяснений, пожалуйста, простите нас, если вам покажется, что мы не знаем, как быть, как себя вести.

– Не волнуйтесь, молодой человек. Не волнуйтесь. В пространстве перед башней нет никаких особых правил.

Старик повел Люинь и Эко к выходу с площади. Эко заметил, что Люинь немного успокоилась и робко следует за стариком.

– Вы хотели бы узнать больше о башне?

Люинь молчала, не спуская глаз со старика. Инициативу на себя взял Эко.

– Да, мы бы очень этого хотели.

– Башня – сердце собрания идеалов. Она – интеграция обобщенного языка.

– Обобщенного языка?

– Именно так. – Голос старика звучал ровно и уверенно. Он бросил взгляд на спутников. – Любая форма выразительности – это язык: восприятие, логика, живопись, наука, сны, поговорки, политические теории, страсть, психоанализ – всё это способы артикулировать, произносить мир. Пока мы всё еще заботимся о форме мира, мы должны заботиться и обо всех языках. Язык – это зеркало мира.

Язык – зеркало Света.

Эко вдруг вспомнил последние слова Артура Давоски. Он сделал глубокий вдох. Была какая-то загадочная связь между этой башней и смертью его учителя.

А старик продолжал:

– Каждый язык – это зеркало, а каждое зеркало отражает что-то отдельное. Каждое отражение верно, но любое отражение при этом неполно. Вам понятен конфликт между индивидуализмом и коллективизмом? Вам понятен спор между логосом и пафосом? Вы понимаете, до какой степени все они выражают правду? Как они отражают различные образы одного и того же единства? Таково Утверждение об Отражениях. Оно почитает любой образ в любом зеркале, но ни одному образу не поклоняется. Оно пытается переключаться с языка на язык, чтобы реконструировать истинную форму мира через посредство отражений.

«Отражения… – подумал Эко. – Язык – зеркало Света».

– Вы находите источник света по отражениям? – спросил он.

– Верно. Но предпосылкой является вера в то, что существует истина. Неполные отражения можно соединить и составить из них истину.

Не забывай о Свете, когда находишь фокус в зеркале.

Эко кивнул.

Они подошли к выходу с площади. За узким проулком сиял океан белого света. Притом что некоторые части стен ближайших зданий всё еще можно было разглядеть, вдали они сливались с сиянием. Белый свет был подобен облаку, в котором время от времени сверкали яркие вспышки, и из-за этого проулок был похож на клубящуюся галактику.

Старик улыбнулся и указал в сторону выхода. Он поднял вверх три пальца.

– У каждой эпохи свои болезни. В мое время таких болезней было три. Первая такая: то, чем невозможно было поделиться, мешало тому, чем было можно поделиться. Вторая такая: материя, которую следовало побороть, сковывала свободу и свободный обмен духом. Третья такая: образы, отражаемые разными зеркалами, были разделены на фрагменты и расколоты, осколки нельзя было собрать воедино и извлечь из них цельный смысл. Люди позабыли о мире. Они помнили только отражения, но пренебрегали предметами, расположенными перед зеркалами. Гордые и нетерпеливые, мы делились на племена, и каждое племя заявляло о своих правах на тот или иной фрагмент, и мы изолировались друг от друга. Вот почему нам потребовалась башня.

Старик, скорее, даже не говорил, а напевал слова, и его глубокий голос рокотал и резонировал в грудной клетке.

– Идите вперед. – Старик улыбнулся и похлопал Люинь и Эко по спине.

Программа виртуальной реальности помогла Эко ощутить прикосновение влажной ладони сильной руки старика.

– За этим проходом вы найдете башню.

Эко посмотрел на клубящийся белый туман, вернулся взглядом к старику.

– А вы с нами не пойдете?

Ронен покачал головой:

– Я могу проводить вас только досюда, не дальше.

Эко шагнул вперед, но Люинь не тронулась с места. Он обернулся и увидел, что девушка всё еще стоит рядом с Роненом. Она словно бы всё еще лелеяла надежду на то, что старик ее вспомнит.

Эко вздохнул, вернулся к Люинь и взял ее за руку. Ее холодные пальцы дрожали, но она не отстранилась и не отдернула руку. Она следом за Эко вошла в проулок. Время от времени она оглядывалась, но всё же шла вперед.

Вскоре их окутал белый свет, но при этом под ногами они ощущали твердую почву. Стены и статуи вдоль них исчезли, белый свет стал единственным, что они видели. Казалось, они движутся по какому-то абстрактному световому туннелю.

Медленно и осторожно они шли вперед. Внезапно перед ними в воздухе возникла фраза – ясная, безмятежная, полная убежденности. Казалось, прямо на сетчатку глаз был спроецирован луч, а с сетчатки – в сознание и сердце. Ни Эко, ни Люинь даже мысленно не стали разбирать эту фразу по частям речи. Она мгновенно запечатлелась в их понимании.

Наши теории не изобретения…

…мысли, построенные на смысле, как окна, а не как тюремные решетки…

…воплощенный дух, черпать от которого может каждый…

…множественность индивидуумов…

У Эко было такое впечатление, что он попал в туннель, где нет никаких проявлений пространства и времени. Фраза появлялась за фразой, они возникали из белого света, будто картины на стене. Отвести взгляд было невозможно, хотя никакого напряжения при взгляде на слова не возникало.

Поппер[10], Расселл[11], Шрёдингер[12], Зиммель[13]…

Чем дальше шли Эко и Люинь, тем больше фраз встречалось на их пути. Имена принадлежали людям с двух планет, эпоха охватывала три тысячелетия и самые разные области науки и культуры. Некоторые цитаты принадлежали мужчинам и женщинам, о которых Эхо слышал, но попадались такие, о которых он ничего не знал. Он видел. Он читал. Он запоминал, он чувствовал. Все цитаты переплетались со словами Ронена и со словами Давоски, будто полоски разных тканей, разных цветов, и все они соединялись в единый стебель, вздымавшийся в небо. Эко погрузился в цитаты, слился с белым светом в туннеле, утратил всякое чувство направления, перестал ощущать расстояние.

Но вдруг туннель закончился, и Эко очутился на открытом пространстве. Он словно бы очнулся ото сна, и всё, что он увидел, было заостренным, как лезвие бритвы. Он запомнил последнюю цитату, возникшую перед ним:

«Красота – это вечный и чистый свет Единого, тускло выраженный через материю».

– Плотин[14]

Эко, а рядом с ним Люинь стояли на месте как вкопанные. Они оказались на пустоши, а посередине пустоши возвышалась башня.

Пустошь была как пустошь – таких Эко видел немало на Земле. Тут и там из земли торчали островки сорняков, сама земля была сухой, бело-серой. Над горизонтом висели грозовые тучи.

А вот башня выглядела иначе. Цилиндрическая, широкая в основании, а выше сужающаяся. Ее вершина терялась в небе. Стены башни состояли из облаков и тумана, непрерывно взлетающих вверх и опадающих, вертящихся и клубящихся. Поэтому казалось, что башня постоянно меняет силуэт. К башне со всех стороны примыкали мосты и переходы, имевшие самую разную форму и состоящие из самых различных материалов. Это были механические руки, цифры, музыкальные ноты, акварельные мазки. Все переходы возникали из туманно-облачной цилиндрической стены и тянулись вдаль, пока не исчезали из виду. Казалось, они уходят в иные миры.

Эко смотрел на башню, и вдруг в его сердце вспыхнула искорка понимания. Словно бы с небес на него пролился поток прозрачной, чистой воды и мгновенно смыл все сомнения. Он смотрел на гигантскую башню, на столп, повисший между землей и небом, на множество переходов, стекающихся к одному источнику, словно части единства. Эко прочел семь букв в облаках:

B-A-B-E-L…

«Вавилон»! Вавилонская башня содержала в себе обобщенный язык, в который входили наука, искусство, политика и техника внутри одного и того же духа. Человечество выстроило вторую Вавилонскую башню, оно предприняло вторую попытку дотянуться до небес. Соединение языков и всеобщее понимание. Вавилонская башня. «Babel». Первая буква – латинская «В».

Эко воздел руки к небу. Он закрыл глаза и беззвучно закричал. Его слух наполнился оглушительным грохотом.

Учитель, здесь ли ты желал упокоиться? Таково твое последнее желание? Ты хотел остаться здесь и стать стражем единства человеческих языков, хранителем и проводником, как Ронен?

Если так, то я сделаю всё, что в моих силах, чтобы исполнить твою волю.

Эко почувствовал, как его лица коснулся легкий ветерок. Он понимал, что это не настоящий ветер. В виртуальной реальности не было ветра, не было песка. Но Эко хотелось верить, что всё это настоящее.

Инхуо

Ветер продувал ее сердце насквозь, пыль вертелась над виртуальным песком. Люинь смотрела на небо, на бескрайнюю пустошь, на грозовые облака. Потрясение и тоска переплетались друг с другом и вибрировали в небесах, словно жалобные скрипичные струны. Люинь не смогла бы описать свои ощущения. Впервые в жизни она видела Вавилонскую башню, башню миров, языки разных миров, миры разных языков. Слова и краски, вращаясь, взмывали вверх вдоль стены башни, слышалась прекрасная музыка сфер.

Башня крутилась в воздухе, возникая из ничего, уходя в никуда. Свет, исходивший от башни, был неописуем. Ни одна из частей башни не излучала свечения, и всё же свет был повсюду. Башня сама по себе являлась светом, а знаки, покрывавшие ее поверхность, светились только за счет сияния башни.

В этом свете видения представали кратко и не слишком четко. Фигуры и пейзажи переплетались между собой, появлялись и исчезали между буквами и числами, а слова словно бы сливались друг с другом.

У подножия башни Люинь перешагнула смерть. Улыбка Ронена предстала перед ней, словно зимнее солнце. Он не умрёт. Он уже умер. Он больше не умрёт. У подножия башни он обрел покой. Он привел ее сюда, чтобы она смогла понять его.

Заботьтесь о форме мира. Соберите неполные отражения, чтобы они составили истину.

Люинь не до конца понимала, что имел в виду Ронен, но решила запомнить его слова, как запомнила то, что он говорил ей, когда ей было одиннадцать лет.

Озирая пустошь, где кружились песчаные вихри, Люинь поняла, что отстаивали ее дед и его друзья. Дед, Ронен, Гарсиа, Галиман – они ушли от пустоши Марса, чтобы оборонять эту виртуальную башню, башню, которая была реальней реальности. В каждом мире имелись собственные мифы, и Марс не был исключением. Когда Люинь жила на Земле, она прочла немало легенд, сложенных повсюду – от запада до востока, от Арктики до тропиков. Переместившись между планетами, Люинь обнаружила, что мифы любого мира уникальны, специфичны для этого мира. На востоке бессмертные приходили и уходили в одиночестве. На западе великаны жили племенами и расами. Сначала Люинь не могла понять этих различий в духовной природе, но потом, когда она увидела окутанные облаками острые пики гор на востоке и бескрайние травянистые равнины и леса запада, она поняла, почему это так. Высокие горы подходили для одиноких странников, а широкие равнины годились для воюющих кланов. Легенды были дарами Природы, а все божества были хранителями своих родных земель.

Мифы Марса были порождены бескрайними красными пустынями. Мифы были наделены крыльями, которые уносили их от песчаных бурь. Эти мифы были грубоватыми, свежими, стремительными, обнаженными, лишенными романтики поросших пышной зеленью холмов и поющих ручьев, тайн и загадок темных лесов. В них было только стремление лететь, оставив позади пыль, миновать бушующие вихри песка, огибать вспышки взрывов, взлетая к солнцу, и обнять пустыню, жесткую, как железо, и стать легкими, как птицы. Столкнувшись с гигантскими стальными боевыми кораблями с Земли, марсиане были подобны мотылькам, летящим к пламени, трагично и решительно. Дед и его друзья были частями этого мифа, а башня посреди пустоши была их духовным родником.

Люинь плакала без слез. Мир всегда был единством земли и ее божеств. Только те, кто странствовал по разным мирам, могли утратить это единство.

* * *

Настал день выступления.

Мерцали огни в Большом Театре. Ряд за рядом золотистые сиденья поднимались вверх вдоль изгиба стен и останавливались на разной высоте. Куполообразный потолок был темным, как ночь, но вскоре на нем вспыхнули серебристые огоньки, похожие на звезды. Казалось, весь зал театра повис в космосе.

В одном краю яйцевидного купола появилось изображение Земли, а в другом – красного Марса. Обе планеты начали сближаться, опустились и стали отчетливо видны зрителям.

Одна планета была зелено-голубой, окутанной клочками белых облаков, другая – красной, покрытой устланными тенями горами. Две гигантские планеты повисли с разных сторон театрального зала, а ряды кресел парили между ними, словно ничтожные крупинки космической пыли на волнах гравитации. В театре царила торжественность и темнота, зал наполнился музыкой.

Люинь находилась за сценой и готовилась к своему выступлению.

«Марс, Инхуо», – повторяла она про себя.

Красная почва, дом во тьме.

Ее первый Марс был светящейся точкой на небе, видимой в дымке. Это слово было легко произнести, но в сознании оно расплывалось. Это было детское воспоминание, которое очень трудно было уловить. Всякий раз, когда наступали сумерки, приходило время воспоминаний и подавления этих воспоминаний.

Ее второй Марс был странным описанием в книгах, диковинной планетой, заснятой на видео и фотографиях. Это была кровь, взрывающаяся в вакууме, это были числа. Это была непрерывная грохочущая война. Это была дрожь страха в человеческих голосах, любопытные вопросы детей и их фантазии о том, какое оно – зло. Это был древний бог войны, старинный враг.

Ее третий Марс был окном, пропускавшим свет звезд и солнца, и маленькой площадкой за раскрытыми ставнями, а на ней – лужайка в форме веера и белые цветы, а за цветами – набирающий скорость поезд, а вдоль туннелей – стеклянные дома, и хрустальный город, состоящий из всех стеклянных домов, – единственная республика, где девочки подрастали, учились, мечтали, что-то придумывали и создавали, выходили замуж, вили семейное гнездо, выбирали для себя жизнь. Это была обычная жизнь, простой дом.

Марс. Инхуо. Тысяча восемьсот световых лет – расстояние разлуки. Красная земля, дом во мраке.

Люинь стояла за кулисами, зрители ее не видели. Она разминала руки, сцепляла запястья перед грудью, расправляла пальцы. В темноте обшлага ее рукавов тускло светились, словно Млечный Путь на небе за городом. Мало-помалу зал театра наполнился звуками – воем ветра, пением далекого рожка, боем барабанов, обтянутых бычьей шкурой, звоном струн цитры Старейшин, рассказывающих тысячелетние предания у моря, кровь и слава, дрожащие на губах и языке, мертвые души, пляшущие на ветру. Утих голос рожка, зазвучала бамбуковая флейта. Память пересекала расстояния. Шоу началось.

Мелодия была так хорошо знакома. Люинь помнила каждый ее взлет вверх, каждое падение, каждое скрытое украшение. Она могла пересказать все мифы и все были, поведанные музыкой.

Умолкла флейта. Люинь подпрыгнула и приземлилась на сцене с первым ударом тимпана.

Наконец начался ее танец. Мир исчез, осталась только она. Обе планеты соединились в ее сольном танце. Она вспоминала каждую страну, в которой ей довелось побывать. Это была ее судьба, странствие ее души. Она больше не могла жить внутри того порядка, который управлял ее родиной, но всегда будет помнить мечты своей родины. Она выгравировала эти мечты на костях своего тела и впустила внутрь себя все страны.

Когда она уже не сможет приспособиться ни к какому миру, ей бы хотелось жить так, как жили ее родители и их учитель, скиталец в душе, глядящий на свой дом издалека.

* * *

В тот миг, когда Люинь упала, она услышала негромкий крик. Она не могла понять, кто закричал, откуда донесся звук. Она знала только то, что приземлилась на жесткую поверхность сцены и кто-то подхватил ее за плечи.

С первого мгновения, оказавшись на сцене, Люинь ощутила нечто странное. Собственное тело казалось ей слишком легким, и она не могла с нужной силой отталкиваться, чтобы начать вращение. Она словно бы всё время на одну долю отставала от музыки.

Вот-вот должны были забить барабаны. Люинь знала, что должна подпрыгнуть и совершить в воздухе семь оборотов. Она приготовилась и встала на цыпочки.

В этот момент она утратила все ощущения в ступнях. После вращения в воздухе, при приземлении, правая нога отказалась слушаться Люинь. Она рухнула на сцену, и острая боль разлилась по всему ее телу.

Вспыхнуло яркое освещение, огни ослепили Люинь. Она запрокинула голову и увидела Эко. Это он держал ее за плечи. К сцене спешило много людей.

Больница

Эко и Руди сидели на диване в гостиной больничной палаты Люинь и ждали, когда ее привезут после операции. В палате было стерильно чисто. В спальне стояла застеленная кровать, уголок теплого одеяла был отвернут. Чтобы создать пациентам покой во время выздоровления, цвет стен был доведен до молочно-белого, металлические колонны имели мягко-зеленый оттенок.

Эко и Руди не разговаривали. Руди поблагодарил Эко за помощь упавшей на сцене сестре. Эко на это ничего не ответил, после чего оба не произнесли ни слова. Эко посматривал на брата Люинь, который был всего на несколько лет младше него, и ощущал волны тревоги, исходящие от Руди. Руди сидел неподвижно, словно бы и не нервничал, но Эко видел, как цепко он сжал руки – так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он переживал за младшую сестру и вел себя почти как родитель.

Эко тоже волновался. Когда Люинь упала, он оказался к ней ближе всех и увидел, как странно изогнулись пальцы ее ног при приземлении. Было сломано как минимум несколько костей. Эко хотелось верить, что после операции девушка полностью поправится и снова сумеет танцевать.

Время тянулось медленно, воздух в палате становился гнетущим.

Открылась дверь.

Руди и Эко одновременно вскочили. Но это был не врач и не Люинь. Вошли двое мужчин в форменной одежде. Один из них узнал Руди и поздоровался с ним.

Второй обратился к Эко.

– Господин Эко Лю, как я понимаю? – спросил он вежливо, но с каменным выражением лица.

– Да, – ответил Эко.

– Меня зовут Карлсон, я инспектор первой ступени, из Системы Безопасности. Мой долг – поддержание порядка и общественной безопасности в районе Расселл.

Эко промолчал.

Карлсон немного выждал и продолжал:

– Я прошу вас о сотрудничестве. Ответьте на несколько вопросов. – Глядя на Эко в упор, инспектор спросил: – На вечернем шоу в театре почему вы стояли так близко от сцены, а не сидели в зрительном зале?

– Я занимался киносъемкой шоу, и мне необходимо было находиться поблизости от сцены для съемки крупных планов.

– У вас имеется авторизация?

Вмешался Руди:

– Я дал ему разрешение. Я отвечаю за всю подготовку шоу.

Карлсон зыркнул на Руди и всё с тем же каменным лицом спросил у Эко:

– Вы на сцену до происшествия поднимались?

– Нет.

– А на какое самое малое расстояние вы приближались к танцовщице? Один метр?

Эко нахмурился:

– Не пойму, к чему вы клоните? Предполагаете, что я…

– Мы предполагаем, что вы каким-то образом саботировали выступление Люинь, что привело к несчастному случаю.

Напарник Карлсона что-то записал в электронный блокнот. Эко шумно вдохнул.

– Я ничего не сделал! Я всё время занимался киносъемкой, а к Люинь подбежал, когда она упала.

Руди попытался защитить Эко:

– Он действительно кинооператор. Я до начала шоу проверил у него аппаратуру. Уверен: это недоразумение. У этого человека нет никаких причин срывать представление и навредить Люинь.

Не спуская глаз с Эко, Карлсон подошел к Руди и что-то шепнул ему на ухо. Выражение лица Руди изменилось, и он посмотрел на Эко так, будто увидел его впервые, и умолк.

Карлсон снова воззрился на Эко в упор и продолжал допрос:

– Советую вам хорошенько подумать над ответами на мои вопросы. Следующий вопрос: заходили ли вы в личные пространства Люинь Слоун и Джиэль Пейлин?

Эко понял, что с «недоразумением» разобраться будет непросто. Он кивнул.

– Да.

– Чем вы занимались в их пространствах?

– Я читал общедоступные записи в их дневниках.

– А еще?

– Больше ничего. Только это.

– Где еще вы побывали с помощью центрального архива?

Эко крепко сжал губы.

– Как вы получили неограниченный аккаунт в центральном архиве? У гостей с Земли, по идее, должен иметься только гостевой доступ.

Эко промолчал.

– Вы сюда посланы для похищения технической информации?

Карлсон задавал вопрос за вопросом. Он бросал их, словно дротики, и все они безукоризненно попадали в цель. Эко не мог отвечать. Если он скажет, как получил аккаунт, ему неизбежно придется выдать Джанет Брук. Он не мог раскрыть эту тайну без ее разрешения. Он продолжал молчать и пытался найти выход из создавшегося положения.

Невзирая на волнение, Эко не утратил ясности суждения. Всё выглядело для него очень плохо. Он не только побывал в личном пространстве Люинь, но и извинился перед ней, что зафиксировала его собственная запись. Для нейтрального наблюдателя это было свидетельством конфликта между ними. Он собирался попросить прощения за то, что сделал его учитель, но сведений, способных избавить его от подозрений, было маловато. Что до обвинения в шпионаже против Марса, то тут его положение казалось еще хуже. Он просматривал техническую документацию по дизайнам Джиэль и даже забрался в самое сердце центрального архива – Вавилонскую башню. Двигало им всё время одно только любопытство, но это не могло послужить причиной для его оправдания. Даже если бы Джанет Брук объяснила, что произошло, всё равно его действия выглядели подозрительно. У него вспотели ладони.

Дверь палаты снова открылась. На этот раз вошло сразу несколько человек. Первым был невысокий полноватый марсианин, запомнившийся Эко по банкету, – громоподобный голос, обветренная физиономия, а за ним двое чиновников рангом пониже. Затем появились Теон и полковник Хопман. Замыкали процессию Питер Беверли и марсианский консул Ганс Слоун.

В гостиной палаты стало тесно. Земляне и марсиане непроизвольно выстроились друг напротив друга. В воздухе повисла напряженность.

Молчание нарушил Ганс.

– Мистер Эко Лю, полагаю, вы уже ознакомлены с нашими подозрениями?

– Да.

– Вы можете объяснить свои действия?

– Не могу.

– Кто дал вам аккаунт для входа в центральный архив?

– Я не могу этого сообщить.

Ганс ждал. Он словно бы давал Эко время подумать и дать другой ответ. Он смотрел на Эко, и в его взгляде не было угрозы, а только ожидание.

– Вы можете объяснить, с какой целью бродили по нашему центральному архиву?

– Мне было… любопытно.

– Только любопытно?

– Только любопытно.

– А почему вам было любопытно?

Прежде чем Эко сумел ответить, краснолицый коротышка, стоявший рядом со Слоуном, прокричал:

– Не трать зря время! Ждешь, что шпион скажет тебе правду? Я тебе сразу говорил: он здесь, чтобы сорвать голосование!

– Хуан! Не спеши с выводами, – сказал Ганс.

Эко растерялся:

– Я ничего не знаю ни о каком голосовании.

– Ой, хватит! – Физиономия Хуана стала еще краснее. – Наслушался я уже вашего вранья. Вы отлично знаете, что народ Марса не согласится передать вам технологию управляемого ядерного синтеза, поэтому вы и хотели манипулировать голосованием, внедрившись в центральный архив. Вы все лицемеры!

– Вовсе нет! – вмешался Беверли, лучисто улыбаясь всем. – Это явное недоразумение. У нас нет никаких намерений вмешиваться в ваши политические процессы. Эко действовал сам по себе. Нам ничего не известно о его планах, мы не давали ему никаких приказов.

Эко видел, что Беверли пытается сказать, что ему всё равно, что Марс собирается сделать с Эко, лишь бы он не потянул с собой его и остальных делегатов с Земли. Но сейчас Эко был настолько поглощен происходящим, что у него не было сил сердиться на Беверли. Он знал о том, что управляемый ядерный синтез – часть переговоров, но сейчас, когда эти слова звенели в воздухе, он услышал за ними безумное намерение.

Ганс поднял руку:

– Успокойся, Хуан. Все его действия в центральном архиве записаны.

Он перевел взгляд на Карлсона. Тот кивнул и протянул консулу электронный блокнот своего напарника. Ганс быстро пролистал странички и передал блокнот Хуану. Хуан прочел записи и неохотно кивнул. Ганс сохранил самообладание.

– Беру назад свои слова, – пробурчал Хуан, но его взгляд остался недоверчивым. – Хотя на сайт голосования вы не заходили, я не могу исключить вероятность, что таковое намерение у вас имелось. Предлагаю вам немедленно рассказать нам всё. Раздувать дело у меня желания нет. Но если вы будете всё отрицать и продолжать хранить свои тайны, мы, так или иначе, узнаем правду, и вы будете сурово наказаны. Позвольте еще раз задать вам вопрос: вы намеревались похитить одну из наших технологий?

– Нет, – ответил Эко. – Меня не интересует приобретение никакой технологии.

– Даже если у вас такого интереса нет, он вполне может быть у кого-то другого из делегации землян. Поскольку вы не сумели ничего добиться за столом переговоров, вы решили украсть то, чего вы хотите. Разве это не так?

– Мне не нравится, что меня обвиняют в чем бы то ни было при отсутствии доказательств.

– Вы отправляли какие-либо сведения на Землю?

– Нет.

– А в системе зафиксировано, что вы загрузили большой объем данных.

– Я загружал фильмы! – с трудом сдерживаясь, ответил Эко. – Можете проверить записи! Вы ведь проследили за всеми моими действиями, не так ли? Ну так просмотрите на моем аккаунте всё, что я загрузил, и увидите, что там только кинофильмы – кинофильмы, снятые моим учителем, Артуром Давоски. Это вовсе не преступление – загрузка работ моего учителя, моего героя в искусстве.

Бесконечный допрос доконал Эко, он перестал владеть собой. То, что он встал на защиту фильмов Давоски, было вполне естественно. Они не были политическим инструментом, хотя по своей сути были не лишены политики. В голове Эко бушевала хаотическая смесь слов – «технология», «переговоры», «обмен» и «синтез». Насыщенный напряженностью и подозрениями, взрывоопасный воздух вокруг него яснее ясного говорил о силе конфликта между двумя планетами. Эко вспомнил слова Люинь: «Проблема не в том, должен или не должен кто-то получать прибыль. Проблема в Марсе и Земле».

Наконец он осознал настроение Люинь и ее тревоги. Он задумался о последних двадцати с лишним днях, и в его сознании воцарился хаос. Поэтому он не заметил, что Ганс подозвал Руди и что-то ему шепнул.

На Хуана вспышка эмоций Эко никакого впечатления не произвела. Словно осторожный колючий еж, он прошелся вокруг Эко.

– Мы непременно отследим все ваши действия, в этом можете не сомневаться. Но давайте перейдем к следующему вопросу. Что вы делали около башни?

– Мне было любопытно – я уже говорил. Меня туда привело любопытство.

– Вам известно местонахождение башни?

– Не сказал бы.

– О-хо! Какой скромный, какой стеснительный молодой шпион! «Не сказал бы», вот как? А как же тогда вы сумели столь беспрепятственно добраться до башни? Готов побиться об заклад: вы готовились к этому походу несколько дней. Совершенно ясно, что у вас имелся план – и, возможно, вами руководил кто-то другой, – а план состоял во внедрении в самую сердцевину нашего центрального архива с целью саботажа. Я прав?

– Вы сочиняете параноидальные фантазии. Ничто из сказанного вами не является правдой.

– Так зачем же тогда вы туда отправились? Скажите мне!

Крики Хуана действовали на Эко, словно удары грома. У него пересохла глотка и онемели губы.

Уподобившись огненному шару, Хуан приблизил свою красную физиономию вплотную к лицу Эко. Они едва не соприкоснулись носами.

– И вы ходили туда дважды! В первый раз, как вы говорите, вами двигало любопытство. А как насчет второго раза?

Эко не знал, как объяснить. Он никому не рассказывал о тайне своего учителя, кроме Люинь и Джанет. Второй раз он отправился к башне, чтобы исполнить последнюю волю Артура Давоски, и Джанет Брук пошла вместе с ним. При объяснении подробностей своих действий он обязательно должен был упомянуть в первую очередь Джанет, которая дала ему неавторизованный доступ к центральному архиву. Помня о том, что случилось с родителями Люинь, Эко боялся назвать ее имя и навлечь на нее беду.

Он посмотрел на Ганса. Тот глядел на него. Не было никаких сомнений в том, что консула очень интересует ответ Эко на этот вопрос. Казалось, воздух в больничной палате замерз. Все молча ждали ответа. Эко был окружен взглядами, полными недоверия. Теон отошел в сторону и молчал. Беверли стоял рядом с Гансом, нахмурив брови. Горящие глаза Хуана пылали пламенем в холодной комнате.

И снова открылась дверь.

Все взгляды устремились к Люинь, возникшей в дверном проеме. Она сидела на правом плече доктора. Девушка была в белой больничной сорочке. Она осунулась и побледнела. Спину и голову она держала прямо. Хотя она казалась хрупкой, в то самое мгновение, как только она появилась, от нее словно бы распространилась такая сила, какую никто из находящихся в палате не смог не заметить. На правую ногу Люинь был надет металлический ботинок, а левая нога была босая. Врач бережно придерживал ее щиколотки.

– Это я велела ему пойти туда, – сказала Люинь. Ее голос прозвучал негромко, но уверенно.

– Ты? – ахнул Руди.

– Да, я. Я пригласила Эко в свое личное пространство, и я дала ему ссылку для пути к башне.

– Зачем?

– Были причины.

– Люинь, ты понимаешь, о чем говоришь? – Голос Руди был полон подозрений. – Это очень серьезное дело.

– Понимаю, – ответила Люинь, не глядя ни на Эко, ни на Руди. Она смотрела на Хуана. – И я не шучу.

Ее голос пронзил воздух, словно игла. Все не спускали глаз с нее. Кроме Эко, никто не знал, как себя вести. Они ждали от Люинь объяснений.

Обзорная площадка

Люинь услышала разговор на повышенных тонах внутри своей палаты. Доктор Рейни вез ее в инвалидной коляске. Люинь остановила его и прислушалась. Вскоре она поняла, в чем суть спора. Голоса в палате для нее были подобны молоткам, ударявшим по ее груди. Коридор около палаты был длинным и темным. Сухой прохладный воздух вызывал у девушки дрожь.

Она догадалась, что дядя Хуан пытается вызнать подробности, что он нападает на Эко и других землян, чтобы смутить их, заставить признаться в каком-то заговоре и найти оправдание для того, чтобы ввести военное положение. Хуан никогда полностью не отказывался от мыслей о войне, но не мог начать атаку без провокации, без какой-то причины, которая сделала бы мир невозможным.

Подробности можно было бы преобразить в причины. Когда кто-то намеревался спровоцировать войну, требовалось очень хорошо, безукоризненно, дедуктивно продумать каждый шаг. Крошечная ошибка, совершенная отдельным человеком, могла стать первым звеном в цепи событий, ведущих к войне, и не имело никакого значения, кем был этот человек и что-то он сделал. К счастью, Эко не отправлял никаких сведений на Землю – пока что, – иначе впечатление о заговоре против Марса было бы полным.

Люинь ухватилась за подлокотники инвалидной коляски. Она еще была слаба после операции, и ее рукам не хватало силы. При каждом обвинении со стороны Хуана плечи Люинь содрогались. Ей казалось, что слова Хуана летят в нее, словно пули, пронзая дверь палаты.

Она не знала, что делать. Ей нестерпимо было слышать, как Эко обвиняют безо всяких оснований – и не только потому, что его учитель был и учителем ее матери, но потому что она вообще не могла спокойно смотреть, как человека в чем-то обвиняют несправедливо.

На ее плечо легла рука – теплая и сильная. Люинь немного успокоилась и благодарно запрокинула голову. Доктор Рейни дружелюбно смотрел на нее. И тут у Люинь возникла идея.

– Доктор Рейни, – сказала она. – Мне нужна ваша помощь.

– Конечно, – отозвался врач добрым сильным голосом.

– Вы могли бы меня внести в палату? Поднимите меня повыше, чтобы все увидели меня.

Врач согласно кивнул – даже не стал спрашивать, зачем девушке это нужно. Он наклонился, поднял Люинь из коляски и усадил себе на правое плечо. Крепко обхватив руками ноги Люинь ниже коленей, Рейни выпрямился. Его руки были крепкими, и Люинь успокоилась.

Доктор Рейни был не слишком высок ростом, но у него были широкие плечи и сильные руки. Когда он выпрямился, Люинь не было страшно. После смерти отца ее никто не носил вот так. Ее правая ступня всё еще была онемевшей после операции, а левая просто замерзла.

Люинь осторожно толкнула створку двери, борясь с возникшим чувством паники. Все, кто находился в гостиной, с изумлением уставились на нее. Люинь боялась пошевелиться. Она затаила дыхание и постаралась обрести спокойствие. Люди смотрели на нее по-разному: сочувственно, удивленно, испытующе.

Она сказала то, что собиралась сказать, и, как следовало ожидать, ее слова породили еще больше вопросов.

– Я понимаю, – ответила Люинь на вопрос брата. – Я говорю совершенно серьезно.

– Какие у тебя могли быть причины? – нахмурив брови, спросил Руди. – Разве ты раньше знала Эко?

– Да, я его знала, – покраснев, ответила Люинь – будто бы вопрос брата ее смутил. – Я знаю Эко, и… и он мне нравится. Он мне сразу понравился, когда мы познакомились на Земле. Мне нравятся его фильмы и то, как он пишет. Поэтому… как только мы прилетели на Марс, я пригласила его в свое личное пространство и повела его к башне. Моя мама водила меня к башне, когда я была маленькая, и мне всегда хотелось отвести туда кого-то, кто мне понравится. И вот это произошло. Можете проверить протоколы системы. Я была около башни вместе с ним, и я туда пошла из личного пространства моей мамы. Вот и вся история.

Все, кто находился в палате, стали неловко переглядываться. В тишине зашуршала одежда. Люинь намеренно говорила в сверхсерьезном тоне, чтобы скрыть куда более серьезную правду. Она выдумала рассказ о девичьей страсти, чтобы избавиться от возможного вреда, который могло принести человеку вымышленное преступление. Люди в палате молчали – не знали, как быть с девушкой, влюбленной в своего кумира. Обветренная физиономия Хуана просто-таки побагровела. Он никак не мог оправиться от этой внезапной перемены в течении разговора. Люинь с ожиданием смотрела на него. Она точно знала, что порой она для Хуана – маленькая девочка, перед щенячьим взглядом которой он не в силах устоять.

Хуан прокашлялся, пробормотал что-то насчет того, что – да, в системе всё есть, поэтому нет нужды делать поспешные выводы.

Поскольку именно он с особым рвением отстаивал утверждение о том, что Эко – шпион, его отступление позволило и остальным пойти на попятную. Один за другим компания выдающихся представителей обеих планет покинула больничную палату. Вид у всех был смущенный. Ганс и Руди хотели остаться с Люинь, но она пожаловалась на усталость и попросила деда и брата навестить ее на следующий день. Эко промолчал, но на прощание благодарно посмотрел на Люинь.

А она всё еще, не шевелясь, сидела на плече у доктора Рейни. Только тогда, когда все наконец вышли из палаты, Люинь вдруг ослабела и обмякла. У нее было такое чувство, что с ее плеч спала тяжкая ноша. Доктор Рейни подхватил ее и заботливо опустил на пол.

* * *

Коридор был длинный и пустой, окутанный приятным сумраком. В конце коридора находилась выпуклая стеклянная стена, сквозь которую были видны далекие огни. Доктор Рейни толкал перед собой инвалидную коляску, в которой сидела Люинь. Она сказала, что спать ей не хочется, поэтому они решили вместе прогуляться. Колеса негромко поскрипывали в темном коридоре.

– Спасибо вам, – сказала Люинь.

– Не за что, – отозвался врач. – Куда ты хочешь прогуляться?

– Не имеет значения. Куда угодно.

Он подкатил коляску к лифту, и они поднялись наверх, а потом – еще выше на другом лифте. Рейни не задал Люинь ни одного вопроса. Они миновали изогнутый по дуге коридор, проехали мимо комнаты отдыха и кладовой с устройствами, похожими на диковинных чудовищ, и наконец остановились перед дверью под аркой.

Рейни открыл дверь и провез коляску с Люинь через проем.

В первое мгновение у девушки возникло впечатление, что она вернулась на борт «Марземли». Она оказалась под звездами в бесконечном гостеприимном пространстве.

Это была широкая обзорная площадка, над полом которой возвышался стеклянный купол, поднимавшийся над панелями солнечных батарей. Здесь было полное впечатление, что ты находился под открытым небом. Больница располагалась ближе к границе города, а обзорная площадка разместилась высоко – так, что соседние здания не мешали любоваться небом и окрестностями. За невысокими постройками до самого горизонта простирались обширные марсианские пустоши. Песчаной бури сейчас не было, и далекие горные хребты походили на спящих зверей. Обзорная площадка была ровной и открытой. У самых колес коляски плескался мелководный бассейн. Люинь посмотрела на звезды и глубоко вдохнула. Она никак не ожидала оказаться в таком месте, будучи в больнице.

– Мы находимся в самой южной точке города, – сказал доктор Рейни. – Отсюда, строго на юге, можно увидеть Большую Скалу.

Голос Рейни звучал неторопливо и мягко. Его звучание очень подходило для такой ночи. Люинь смотрела сквозь стеклянную стену и долго ничего не говорила. Далекая Большая Скала была похожа на черный меч. Ночь окутывала всё вокруг, и мало-помалу Люинь успокоилась. Она словно бы вернулась на танцевальную сцену. Небо над ней было подобно потолку Большого Театра, а звезды… звезды были настоящие. В одной стороне была видна голубовато-зеленая Земля, на другой – красно-оранжевый Марс. Если смотреть на них издалека, планеты располагались так близко друг к другу, но в остальном были так далеки. Повсюду сияли звезды. Они были яркими, но при этом темными, и она танцевала одна посреди космоса.

Люинь зажмурилась и позволила своим страхам раствориться в ночи. Она прижалась головой к доктору Рейни, стоявшему рядом с коляской. Она совсем забыла об этом чувстве – находиться рядом с тем, кто относился к тебе, как отец или мать. Врач был похож на осеннее дерево – облетевшее, но всё еще сильное и могучее. Его движения всегда были уверенными и поддерживающими. Его можно было сравнить с хорошо заточенным ножом для резки бумаги.

Наконец Люинь заговорила. Ее голос был подобен робкому огоньку свечи на фоне простора обзорной площадки.

– Доктор Рейни, мне тут придется долго пробыть?

– Я так не думаю, – с уверенностью ответил врач. – Сломанные кости скоро срастутся.

– И я смогу ходить?

– Конечно.

– А как насчет танцев? – поспешила спросить Люинь, пока у нее хватало смелости. Она заметила, что доктор Рейни немного замешкался перед ответом.

– Пока еще рано судить. Нужно будет понаблюдать за твоим выздоровлением.

– А что конкретно вы имеете в виду?

И снова минутная растерянность.

– Я не так переживаю за переломы, как за наличие тендосиновита[15]. Воспаление довольно сильное. Возможно, ты перенапрягла связки, готовясь к выступлению. Что касается танцев… вероятно, ты сможешь продолжать ими заниматься. Но я бы предложил тебе отказаться от этого, чтобы это не привело к необратимым нарушениям в будущем.

У Люинь сердце ушло в пятки. Рейни пытался смягчить удар и вовсе не пытался вести себя так, как если бы он был ее отцом, но смысл был яснее ясного. Как только Люинь услышала слово «тендосиновит», она поняла, каков ответ. Она никогда не поправится окончательно. Для танцовщицы, полагающейся на безукоризненную работу суставов, такое заболевание было страшным сном. Если она не хотела оказаться полным инвалидом, ей следовало прекратить танцевать.

Диагноз Рейни упал в сердце Люинь, как тяжелый свинцовый шарик на дно пруда. То, что она ощутила, нельзя было назвать шоком. Скорее, это было похоже на то, как оседает пыль, когда утих ветер.

На Земле у нее были проблемы с прыжками. В условиях силы притяжения в три раза выше, чем на Марсе, у нее было такое чувство, что к щиколоткам привязаны мешки с песком. Люинь то и дело гадала, настанет ли такой день, когда она забудет о сражении с гравитацией. Ей виделись два выхода. В первом случае ей следовало отказаться от танцев до возвращения домой, а во втором – продолжать бороться с трудностями, чтобы, вернувшись на Марс, порхать, как птичка. Но такого исхода она, конечно, себе и представить не могла. Она вернулась домой, но танцевать больше не могла. Она рассталась с планетой с большей силой тяжести и только-только начала привыкать к ощущению полета, и вот теперь ей предстояло прекратить танцы. Движимая надеждой, она стискивала зубы и терпела трудности, а теперь никогда не насладится плодами своего труда. Занавес опущен, ее выступление окончено. Между звездами на несколько мгновений вспыхнули искры, но угасли. Остались только темнота и безмолвие. Люинь попыталась преодолеть расстояние, лишенное переправы, но в итоге потерпела неудачу. Она никогда не долетит до неба, никогда не прикоснется к обеим планетам одновременно, даже если постарается изо всех сил. И вот наконец она упала, и ей придется сдаться. Силу притяжения преодолеть невозможно, невозможно побороть расстояние.

У нее даже не было возможности более или менее красиво закончить свое выступление, сделать поклон. Люинь смотрела на Млечный Путь. «Я бы приняла любой исход, но ты даже не позволил мне закончить…» По ее щекам, по неподвижно застывшей шее потекли теплые слезы. «Теперь мне не за что бороться», – подумала она.

Рейни опустился на колени рядом с ней. Он смотрел на Люинь через круглые очки, и его взгляд был полон сострадания. Он приподнял травмированную ногу Люинь, провел пальцами по ботинку, сплетенному из тонких металлических волокон.

– Этот ботинок не только фиксирует твою ступню. Он содержит датчики и электроды, которые декодируют нейронные импульсы, посылаемые мозгом в ногу, и это позволяет тебе ходить. В течение ближайших дней тебе предстоит привыкнуть к ботинку. Будь осторожна.

Люинь приподняла правую ногу и попыталась повернуть в лодыжке. Она ничего не почувствовала, но заметила, что ботинок сморщился и повернулся, словно бы исполняя ее волю.

– Какие ощущения? – спросил Рейни.

– Да, я могу управлять ногой в ботинке.

– Хорошо. Большинство людей привыкает к этому дольше.

Люинь горько улыбнулась. Кто знал, что жесткий тренинг танцовщицы даст ей такое преимущество? Для занятий танцами главным было владение своим телом, а не только натренированность мышц. Важно было встать на цыпочки, держа ступню под верным углом в правильный момент, важно было управлять любой мышцей так, чтобы она не была ни чересчур напряжена, ни чересчур расслаблена. Люинь смотрела на облегающий ступню ботинок. Она чувствовала, как металлические волокна обхватывают кожу и мышцы, как они послушно передают каждый нервный импульс и преобразуют в движение. Рейни всё еще стоял на коленях рядом с ней, не торопил ее и не задавал вопросов.

Продолжая осторожно шевелить ногой в ботинке, Люинь спросила:

– Вы специализируетесь в неврологии?

– В каком-то смысле, да.

– Я никогда не могла толком понять: чего больше – звезд на небе или нейронов в человеческом организме?

Рейни улыбнулся:

– Звезды в этом соревновании побеждают. В организме человека чуть больше десяти миллиардов нейронов, а в одном лишь только Млечном Пути больше трех сотен миллиардов звезд. А в остальной Вселенной – сотни миллиардов других галактик.

– Если бы каждая звезда была нейроном, а вся галактика – головным мозгом, она была бы умнее человека?

– Для этого звездам потребовалось бы общаться между собой, посылать друг другу сообщения, уподобляться нейронным передатчикам. Этого не так легко добиться. Звезды находится на огромных расстояниях одна от другой, их разделяет вакуум.

Слова Рейни эхом разлетались по пустой обзорной площадке. Врач говорил, словно таинственный оракул.

– Доктор Рейни, простите, а сколько вам лет?

– Тридцать три.

– Вы помните, что произошло на Марсе восемнадцать лет назад, когда вам было пятнадцать?

– Погоди… Ты имеешь в виду двадцать второй год по марсианскому летоисчислению?

– Да.

– Год был богат событиями, – сказал Рейни, явно сильно задумавшись.

– Но вы помните, что случилось?

– Все, кто жил в этом время, помнят. На Земле в то время шел две тысячи сто семьдесят второй год, и это было начало того, что мы именуем разрядкой.

– Разрядкой?

– В то время Марс и Земля уже какое-то время были полностью изолированы друг от друга. В течение первых двух десятилетий войны земляне удерживали на Марсе несколько военных баз, а марсиане устраивали налеты на конвои, подвозившие припасы к этим базам. Затем, когда земляне убрались с марсианских баз и стали продолжать войну исключительно посредством бомбардировок из космоса, Марс оказался полностью отрезан от Земли. С этих пор всё, что было нужно для жизни марсианам, пришлось производить на Марсе – воду, продукты питания, одежду и так далее. Это было невероятно сложно. Если бы в то время первые революционеры Марса не одержали победу, нас бы сейчас тут не было.

В течение первых десяти лет после окончания войны между Марсом и Землей вообще не было никаких контактов. Многие лидеры на заре становления республики выступали за то, что мы ни в коем случае не должны проявлять слабость, не должны просить землян о помощи. Но Гарсиа настоял на том, что нельзя из-за гордыни ставить под вопрос наше будущее. В то время ему было всего тридцать три, и он был назначен нашем первым дипломатом. Я не знаю, как он это провернул, но ему сопутствовал успех. В десятом году по марсианскому календарю Гарсиа взял на себя управление кораблем «Марземля», а два года спустя организовал первую торговую сделку между двумя планетами. В обмен на технологию изготовления микрочипов Земля предоставила нам большую партию азотных удобрений, и между планетами завязался контакт.

Еще десять лет после этого мы постоянно вели по бартеру обмен – продавали наши технологии, а с Земли получали ресурсы. Но при этом обе стороны не доверяли друг другу. Всё происходило на борту «Марземли». Ни один марсианин не спускался на Землю, нога ни одного землянина не касалась почвы Марса. Такое положение дел продолжалось до двадцать второго года по марсианскому летоисчислению. Тогда началась разрядка. В центральном архиве имеется много материалов об этом периоде времени, поскольку тогда закончилась одна историческая эпоха и началась другая.

– Именно тогда первые земляне посетили Марс после войны? – спросила Люинь.

– Да. В основном они прилетали ради изучения технологий. Мы приняли решение предпринять первый шаг, принять землян здесь, дать им возможность познакомиться с нашими передовыми технологиями и гарантировать им безопасность. Это было рискованно, поскольку нашим единственным преимуществом перед Землей были как раз наши технологии. Однако люди, ответственные за принятие решений, почувствовали, что если мы не рискнем, то именно мы и пострадаем на фоне продолжающейся обоюдной изоляции. Земля могла выжить сама по себе, а Марс – нет. И вот восемнадцать лет назад прибыли первые посланцы с Земли. Их было десятеро, и они сосредоточились на изучении пяти марсианских технологий.

– Одной из них была съемка голографических фильмов с полной достоверностью изображения?

– Совершенно верно. В то время это была ключевая технология. И один из землян решил остаться на Марсе.

«Наверняка это был учитель моей мамы, – подумала Люинь, – он же учитель Эко». Он не был скульптором, но говорил с ее родителями об искусстве. Он заново пробудил их детские мечты об искусстве и привил им земное чувство неограниченной свободы, жизни в движении и течении. Они говорили об истории идей в кабинете родителей Люинь, они искали способы объединить образ жизни на двух планетах. Кабинет навсегда сберег память о присутствии этого человека, о его образах и словах. Его появление на Марсе совпало по времени с ее рождением – вот почему мать говорила о ней, как о свете, как о приходе общения.

Без него ее родители не погибли бы. Если бы они не погибли, она не отправилась бы на Землю. Если бы она не отправилась на Землю, ей бы не захотелось копаться в прошлом. Всё уже было написано. Через тринадцать лет после своего рождения Люинь была обречена начать странствие, чтобы узнать о собственном прошлом. Такова была ее судьба, предначертанная с рождения.

Она смотрела на звезды и искала взглядом одинокий серебристый звездолет. На этом корабле находился капитан – один-одинешенек между толпой из двадцати миллионов и второй толпой, из двадцати миллиардов. И та и другая толпа его не понимали. Но небо было слишком огромным, и Люинь не могла найти этот корабль, она могла только представить его, нарисовать мысленным зрением. Она представила себе Гарсиа, одиноко бредущего по коридорам корабля медленной старческой походкой. Люинь вообразила, как он останавливается на носу корабля и смотрит на любимый город, в который никогда не возвратится.

Люинь скучала по беззаботной жизни на борту «Марземли». На корабле она порой тоже сидела вот так, как сейчас, объятая бесконечными звездами. Тогда время словно бы останавливалось. Люинь с друзьями бегали по звездолету, пили «Джио», стоя перед окнами огромной сферической обзорной палубы, и смеялись над старорежимным оборудованием «Марземли». Они кувыркались, вертелись и порхали в воздухе в спортзале с невесомостью и радовались легкости движений. Они отталкивались от стен, разворачивались, летали, утирали пот, обнимались и целомудренно флиртовали, не доходя до секса.

Находясь на звездолете, Люинь не могла дождаться возвращения домой. Она думала, что как только окажется там, то позабудет обо всех тревогах и сомнениях, но, оказавшись дома, обнаружила, что старинный звездолет был гаванью спокойствия. Там ее жизнь была чиста и проста. Там не было страха, не было конфликтов между людьми, между отдельным человеком и всем миром, между одним миром и другим.

– Доктор Рейни, а вы хорошо знакомы с моим дедушкой?

– Довольно хорошо.

– Тогда… вы можете мне честно ответить на один вопрос?

– Какой вопрос?

– Мой дедушка… диктатор?

– А, вот что. Ты об этом услышала от землян?

– Да, – кивнула Люинь. Она впервые заговорила с кем-то о своих беседах с землянами. – В первый раз я услышала об этом на большой международной конференции, это был симпозиум о будущем человечества. Меня с друзьями туда пригласили, поскольку мы были гостями с Марса. В ярко освещенном зале собралось множество прекрасно одетых мужчин и женщин. У этого зала была долгая история, и нам сказали, что сто лет назад там революционеры подписали какой-то очень важный документ, провозглашающий новый стиль жизни. Потолок там был высокий и величественный, его покрывала роспись с религиозным сюжетом. Казалось, боги смотрят на нас с высоты.

Мы все были немного смущены и осторожно сидели на своих местах, надеясь, что хорошо представим Марс. Сама по себе конференция оказалась ужасно скучной. На трибуну с докладами поднимался один эксперт за другим, и большую часть из того, о чем они говорили, мы не понимали. Но только мы стали тихонько переговариваться между собой, намереваясь тактично уйти, как некий профессор заговорил о Марсе.

«Невзирая на все предупреждения, – сказал он, – Оруэлла в книге “1984”, Хаксли в “Дивном новом мире”, Кафки во всём, что он написал, человечество, похоже, наотрез отказывается от антиутопических видений этих гениев. Люди живут в слепоте, совсем как несчастные души в этой древней двухмерной классике под названием “Матрица”. Наступает Век Машин. Без преувеличения можно сказать, что человечеством будет править Система. Существует мощная автономная система, все отчетливее приобретающая очертания. Эта система относится к людям, как ко множеству запасных частей. Она давит на нас, поглощает и переваривает каждого индивидуума. Эта система – большой специалист по маскировке, она часто предстает в обличье прекрасного, идеального сада. Но показывает ли она свой истинный ужас или прячет его под милой маской, истинная ее суть – порабощение и истребление человеческой природы. Наиболее показательный пример – Марс. Предлагаю всем задуматься: без помощи машин как способен один-единственный диктатор так долго поддерживать тамошний безумный бунт? Как он может держать в узде так много неглупых мужчин и женщин и убеждать их приветствовать предательство, отказываться от выживания и стройными рядами шагать к гибели?»

Рейни вмешался:

– А он знал, кто ты такая?

– Думаю, знал, – ответила Люинь. – Несколько раз он бросал взгляд на меня и даже улыбался при этом. Дальше он говорил так: «Поэтому, уважаемые почетные гости, мне бы хотелось, чтобы все вы помнили: мы обязаны всегда бдительно относиться к тем, кто готов унизить человечество, приравнять людей к компонентам диктаторской системы. Будущее человечества целиком и полностью зависит от нашей неустанной бдительности. Нельзя допустить, чтобы трагедия Марса повторилась на Земле».

Мне тогда стало жутко холодно. Наверное, даже губы побелели. Чанья, сидевшая рядом со мной, схватила меня за руку. У нее пальцы были ледяные. Я обвела взглядом зал, и у меня было такое впечатление, словно я вижу перед собой безликое море человеческих голов. Освещение было таким ярким, а голос оратора вылетал из динамиков жутко громко. Я была напугана и оставалась на своем месте исключительно по привычке. Думаю, это был самый долгий день в моей жизни.

Рейни подождал, пока Люинь немного успокоится, и сказал:

– Не относись к этой чепухе слишком серьезно. Не стоит прислушиваться к человеку, который столь откровенно и намеренно напал на тебя.

– Сейчас всё нормально, – сказала Люинь. – Мне довелось пережить несколько подобных атак, так что я к ним привыкла. Мне кажется, он не пытался нарочно наброситься на меня. Та радость, которую я слышала в его голосе, была радостью человека, говорящего правду. Мне безразлично, пытался ли он сделать мне больно. Мне важно понять, говорил ли он правду. – Она посмотрела на Рейни. – Скажите мне… мой дед наказал моих родителей?

– Да.

– Их… обвинили в измене Марсу?

Рейни ответил не сразу. Он снова опустился на колени рядом с Люинь и тепло посмотрел на нее.

– Это было давно. Не имеет значения, в каком преступлении их обвинили. Имеет значение вот что: твой дедушка надеялся, что тебя кое-чему научит Земля.

– Чему Земля могла меня научить?

– Твой дед… На самом деле, он поддерживал многое из того, о чем говорили твои родители. Но он консул, а потому не имеет права поддерживать такие точки зрения официально.

– Поддерживать… какие именно точки зрения?

– Об экономической свободе и свободе выбора карьеры. Твои родители хотели этого больше чего бы то ни было, но твой дед никак не мог оказать им в этом поддержку. Если бы он это сделал, рухнули бы и целостность центрального архива, и целостность нашей экономики. Он понимал необходимость управления жизнью на Марсе в этом ключе, но кроме того он понимал, что духовная свобода творчества зачастую обуславливается свободой индивидуума управлять собственной жизнью и своей средой. Однако, будучи консулом, он не мог открыто выразить подобное мнение. Ты понимаешь?

– А дед как считает, какая система лучше – наша или земная?

– Тут дело не в том, какая система лучше. Вопрос в том, могли ли мы когда-либо сделать выбор. Мы выиграли в войне только благодаря централизации: мы собрали все свои познания в одном пространстве и принимали решения на основании всеобъемлющих знаний. На самом деле электронное пространство центрального архива старше нашей республики. Всё наше искусство, вся политика были построены на этом фундаменте. Вопрос выбора не стоял. Вопрос был в другом: какая дорога продиктована историей. И твой дед лучше любого другого знает, что нам нашу историю выбирать не приходилось.

Пять лет назад, когда вся республика спорила о том, отправлять ли тебя и других учащихся на Землю, голос твоего деда был решающим во время последнего голосования по этому предложению. Можешь понять почему? Будучи консулом, он председательствовал в кризисный момент, когда голоса «за» и «против» разделились поровну, и решение было принято благодаря тому, как проголосовал твой дед. И на самом деле именно он выбрал название для вашей группы – «Меркурий». Он избрал имя посланца богов, бога торговли.

– Хотите сказать, что дед отправил меня на Землю… чтобы я поняла своих родителей?

Рейни не стал отвечать на ее вопрос прямо. Он вздохнул.

– Я много раз слышал, что он говорил, как сильно ты похожа на мать…

Люинь вспомнила сумерки в своей спальне – первый вечер после ее возвращения на Марс, и у нее к горлу подступил ком.

– Но что за человек мой дедушка на самом деле? – спросила она.

После долгой паузы Рейни ответил:

– Твой дед – старик, на плечах которого лежит тяжкая ноша.

Люинь не смогла сдержать слезы. Сомнения, терзавшие ее сердце столько дней, выплеснулись в этих слезах вместе с волнением и переживаниями, копившимися тысячу восемьсот дней.

– Доктор Рейни, вы изучаете историю?

– Нет, не сказал бы, – ответил Рейни. – Но что-то об истории знает каждый. Что-то уникальное, пережитое на своем опыте и понятое.

– Вы могли бы мне рассказать больше?

– Сегодня уже поздновато. Может быть, в другой раз.

Рейни обнял Люинь и бережно похлопал по плечу. Люинь прижалась к нему, безмолвно плача. Она давно так не плакала. Она прощалась с танцами, а со смертью родителей она сегодня соприкоснулась так же явно, как с тем, что у нее сломана нога. Она смотрела на небо, на поверхность родной планеты, на далекие звезды, до которых никогда не дотронется.

* * *

Рейни подождал, пока она не успокоилась окончательно.

– Пора спать, – сказал он. – Завтра всё станет лучше.

Они покинули обзорную площадку, залитую темно-синим светом, словно дно океана. Рейни повез Люинь в палату. Казалось, извилистые, тускло освещенные безлюдные коридоры полны тайн. Вертелись колеса коляски, проезжающей мимо лабораторий, приборов, операционных и палат, где спали пациенты.

Когда они повернули за последний угол перед палатой Люинь, перед ними возникли две темные тени.

Люинь вскрикнула. Темные фигуры тоже вскрикнули. Рейни включил в коридоре яркий свет. Люинь прищурилась и разглядела Анку и Миру.

– Что вы тут делаете?

– Пришли тебя навестить! – воскликнул Мира. – В палате никого не оказалось, и мы подумали, что ты еще в операционной. Решили подождать.

– Мы не так давно пришли, – добавил Анка.

Люинь была тронута.

– Что же вы свет не включили? – по-доброму укорила она своих друзей.

Мира улыбнулся:

– А мы рассказывали друг дружке детские страшилки. Их всегда лучше рассказывать в темноте.

Анка молчал. Они с Люинь смотрели друг на друга. Его синие глаза тепло блестели.

– Тебе хорошо бы вот это съесть, пока не остыло, – сказал Анка и протянул Люинь контейнер.

– Что это?

– Пудинг от старика Маури, – весело сообщил Анка. – Недалеко от моего дома есть его лавочка, я мимо проходил и заглянул туда. Прикупил несколько вкусностей перед твоим выступлением.

– Ты не представляешь, как трудно было найти место, чтобы это разогреть, – сказал Мира. – Мы в несколько магазинов ходили, но они все уже были закрыты. Кое-куда мы опоздали всего на пару минут.

Он добродушно рассмеялся. Люинь с радостью смотрела на его темное круглое лицо.

Она улыбнулась, перевела взгляд на Анку, но тот молчал. Его глаза были такими же ясными, как всегда. И пусть он ничего не говорил. Сказанное было не так важно, как то, что помнилось.

Люинь заглянула в контейнер и вынула маленькую десертную тарелочку. Она откусила кусочек пудинга, и сладость растеклась по ее языку. Смеясь, она предложила Анке и Мире угощаться, но оба начала заверять ее в том, что они на диете, так что пусть она съест весь пудинг сама.

– Ни за что, – объявила Люинь. – Сегодня я командую. Вы должны порадоваться вместе со мной.

Парни взяли себе по кусочку и съели, не оставив ни крошки.

Ночь была тихой и гладкой, как вода в безветренную погоду. Яркий свет озарял лица друзей, забывших о времени. Пустынный коридор растянулся в пространстве и наполнился эхом звуков и ароматов дома.

В гостинице ночью

Эко стоял у прозрачной стены своего гостиничного номера и смотрел на небо. Из трех нынешних лун Марса он видел две. Лунный свет был не таким ярким, как обычно. Дул сильный ветер. Эко не слышал его шума, но видел песчинки, бьющиеся о стену. Похоже, надвигалась песчаная буря.

Было поздно, но Эко не хотелось спать. Он был изможден, но покой не приходил к нему. Вернувшись из больницы, он долго мерил шагами темную комнату, садился, вставал, разговаривал сам с собой, со своей невидимой судьбой. Никогда в жизни он не сомневался в себе так, как сейчас. На Земле он был успешным кинорежиссером. С какого-то момента ему казалось, что он нашел дорогу к своему будущему – оставалось только поддерживать в себе страсть к борьбе и стремление идти вперед.

Полет на Марс всё переменил.

Эко давно противостоял большому бизнесу. Как и его предшественники в далеком прошлом, не желавшие вписываться в русло мейнстрима, он презирал блокбастеры, рассчитанные на «большой супермаркет», где всё имело одинаковое содержимое, одинаковые упаковки, одни и те же темы, одних и тех же героев, как миллион раз в прошлом. Эко создавал свои фильмы для «ярмарки мастеров». Он называл мейнстримных киношников рабочими дронами, потому что каждый из них отвечал только за крошечную часть конечного продукта и никто из них не мог управлять общей картиной. И что самое худшее, эти люди были довольны своим монотонным, совершенно не творческим трудом. Эко почти никогда не посещал веб-пространство «большого супермаркета». Он высмеивал фильмы, которые заигрывали со зрителями ради прибыли точно так же, как над крекерами в виде зверушек. Он презирал людей, делавших покупки, руководствуясь советами рекламы и следуя моде. Точно так же Эко потешался над тупоголовыми, помешанными на социальном статусе аристократах восемнадцатого века. Он творил ради того, чтобы сопротивляться, им двигало инстинктивное неприятие готовых формул. Он был сосредоточен на своем искусстве, на погоне за личным и уникальным. Его фильмы воевали с поклонением деньгам, против умножения пошлости ради оболванивания зрителя. Эко считал, что стоит на стороне истины, критикуя тупость многих ради того, чтобы подчеркнуть страдания меньшинства.

И вот теперь он был вынужден вступить в противоречие с самим собой и усомниться в своих фундаментальных убеждениях. Этот визит на Красную планету бросил вызов его воображению. Только теперь, когда ему скоро нужно было возвращаться на Землю, он увидел перед собой более сложную картину и более ясный смысл.

Впервые в жизни он с особой ясностью осознал, что всё, чем он занимался на Земле, не противостояло коммерциализации, а только укрепляло ее. Он не бросил вызов логике коммерции, а только выдавал новые продукты для продажи и приобретения. Он считал своим тотемом одинокого волка, но теперь осознал, что волк фальшивый, хотя сила тотема реальна. Символы означали имитацию, а имитация означала потребление. Оскорбления, которые он бросал Теону, рикошетом отлетали к нему и били так же больно, как ему хотелось ударить Теона. Он тоже был добровольным участником экономики потребительства, производителем желаний. Его творчество было языком, но этот язык не слишком сильно отличался от соблазнов и приманок Теона. На самом деле он никогда по-настоящему не уходил от шаблонов своего коммерческого общества. Он помогал коммерции, он способствовал погоне за символическими удовольствиями, а верные поклонники покупали его фильмы и мемы. Он снимал сцены нищеты, а эти образы обогащали состоятельных людей. Он просил субсидирования у тех, кто сидел в роскошных кабинетах в небоскребах, а потом с помощью этих денег ловил в объектив одинокие души. С помощью этих пойманных кадров он создавал еще больше денег, которые отдавал людям в небоскребах. Снова и снова он играл свою роль в том, чтобы этот цикл возобновлялся. Те, кого он запечатлевал в своих фильмах, их не видели. Ему никогда не приходила в голову мысль о том, чтобы отдавать свои фильмы бесплатно, хотя на Марсе эта мысль показалась ему восхитительной. А на Земле само это понятие выглядело нелепым, непрактичным.

Эко смотрел на собственное тусклое отражение. Он изучал свой собственный язык и анализировал то, как этот язык отражает свет мира. Результат был разочаровывающим. Формально он нашел для себя альтернативу большому бизнесу, но о свете мира никогда не задумывался. Изолировав себя внутри знакомого языка и знакомого контекста, он никогда не предпринимал попыток коммуникации между разными языками. Он испытывал наслаждение от того, как сильно его выразительные средства отличаются от популярной модели, но он не предпринимал достаточных усилий, чтобы поискать что-то глубже, чем выразительные средства. Он не посещал большие супермаркеты и отказывался изучать язык, который был в ходу там. Он и его последователи гордились такой отстраненностью и видели в ней часть собственной идентичности. Но света мира он не искал. Его интересовало только собственное отражение в зеркале. Он никогда не спрашивал себя: если он существует только как тот, кто отражается в зеркале, то как может его отражение иметь независимое существование? Он считал невозможным, чтобы один язык преображался в другой, а потом и необходимость в таком преображении исчезла.

Но отражения могли быть связаны друг с другом только через посредство света, а языкам требовался перевод только потому, что таковы были потребности мира.

Эко прижал ладони к стеклу и посмотрел на небо. Приближался рассвет. Ветер то усиливался, то ослабевал. Время от времени о стекло бились песчинки. Ночь была подобна бушующему океану, а горы вдалеке очерчивали скорбную землю – простую, торжественную и глубокую.

Разговоры. Коммерция. Люди забыли, что важнее. Целью первых торговых обменов было начало разговора, а теперь разговоры только облегчали другую цель – продолжение торговли. Изоляция языков стала результатом сговора. Она породила стремление к прибыли, врожденную ненависть, дала ход сфабрикованным личностям, а самое главное – желание покупать, покупать, покупать. Разговоры отмирали, а коммерция всё более процветала.

О разговорах заботились только те, кому был не безразличен мир. Эко стал думать о Люинь, о том, что она говорила про общность всего человечества. Девушка пребывала в смятении, ее терзали сомнения, а поиски приводили ее в один тупик за другим. Но в момент серьезной конфронтации она забыла о языке, столкнулась с целой сетью конфликтов и горделиво запрокинула голову, как самая сильная из принцесс. Он довел ее до слез, а она спасла его.

Эко смотрел на звезды на небе, а они смотрели на него, словно божества. На Земле он никогда не видел таких ярких звезд. Плотная атмосфера приглушала их свет, а загрязнения атмосферы в городах гасили и те звезды, которые были видны. Эко почти не представлял, как должны выглядеть звезды, ему приходилось их воображать.

Острые крыши здания Марс-Сити рассекали ночь, будто крылья гигантских птиц. Вдалеке стеклянные туннели светились голубым сиянием и пересекались, словно нити, произвольно брошенные на холст – яркие и тонкие. Песчаная буря набирала силу, и Эко казалось, что туннели трепещут на ветру.

Он включил экран и поискал программы новостей Земли за несколько последних дней. Отключив звук, он стал смотреть на изображение тысяч людей, с криками марширующих по улицам. За последний месяц экономический кризис на Земле усилился. Эко слышал об этом, но не отдавал себе отчета в том, насколько всё серьезно.

Кризис проистекал из экономики, построенной на языке. IP-биржи рухнули в течение последних дней, потому что система IP-агентов и перепродавцов стала слишком сложной. Одну умную фразу следовало обернуть многими слоями упаковок, чтобы она обрела вес и значение. Одну-единственную идею нужно было зарегистрировать и вдуть в огромную, но пустую оболочку. Покупатели теперь не приобретали идею как таковую. Они приобретали шанс продать ее кому-то другому. По мере того как идеи вращались внутри такой экономики, с каждым обменом повышаясь в цене, нарастала инфляция. Более высокие цены означали более низкую ценность. Это был бизнес без вещественности, сияющий золотой мыльный пузырь, надутый конкуренцией и желанием поскорее продать что-то кому-то еще.

И так продолжалось до одного прекрасного дня, пока игла не проткнула пузырь, и одной маленькой дырочки хватило для того, чтобы лопнули все упаковки. Мир сотрясся до самых корней. Все вышли на улицы, чтобы протестовать и жаловаться, и выплеснуть свое отчаяние.

Эко принял решение. Он будет продвигать идею центрального архива на Земле. В качестве первого шага он поместит в архив все свои фильмы, чтобы мечта его учителя начала осуществляться. Ему хотелось сконструировать общественное пространство, нечто вроде форума, где бы каждый отвечал за собственные мысли, но не получал бы прибыль от собственного языка. Вавилонская башня. Какая величественная и амбициозная мечта. Когда человечество объединится через языки, башня достигнет небес. Все средства массмедиа на Земле были полностью охвачены коммерцией, не звучало ни одного голоса, сомневающегося в коммерции. Власть и капитал достигли всеобъемлющего согласия, при котором власть мостила дорогу, а капитал вез по этой дороге всё на свете, и оба имели прибыль и процветали, оберегая и охраняя друг друга. Даже сомнения были выставлены в витринах на продажу, а аналитика и подхалимаж соревновались один с другим в искусстве упаковки. Эко чувствовал, что обязан что-то предпринять. Ничего подобного он раньше не делал и не понимал, верный ли это ответ. Но он знал, что его учитель был храбрее его. Сделать шаг от мечтателя к деятелю было самым трудным.

Эко подошел к кровати и улегся на живот. Его рука прикоснулась к экрану на изголовье кровати. Неподвижная картинка сменилась изображением Веры, виртуального администратора. Она выглядела в точности так же, как в первый раз, когда предстала перед Эко – в том же платье, с той же милой улыбкой.

Эко назвал ей номер аккаунта и пароль. Но вместо того, чтобы открыть виртуальную дверь и пригласить его войти, Вера печально покачала головой.

Эко понял, что его аккаунт стерт. У него больше не будет возможности войти в центральный архив, подойти к Вавилонской башне, поискать с помощью браузера одну конкретную мастерскую.

Повернувшись на спину, Эко запрокинул голову и увидел Веру на изголовье вниз головой. Он попробовал с ней поговорить, но ее неизменная улыбочка совсем не вязалась с его гнетущим ночным настроением. Эко попытался представить себе пространство позади виртуальной девушки: девять систем, бесконечный объем хранилища.

Система Солнечного Освещения, Воздушная Система, Система Водоснабжения, Система Землепользования, Биологическая Система, Астрономическая Система, Система Безопасности, Система Искусств, Система Полетов. Такие простые, даже примитивные названия, наполненные ностальгией, воспоминаниями о воображаемом пасторальном прошлом. Словно девять толстых лоз, они переплетались, росли и поддерживали одна другую в виртуальном мире. В этом мире, в этой невероятной библиотеке, можно было прочесть что угодно на любом языке. Кто-то однажды сказал, что если рай существует, он должен быть похож на библиотеку.

Эко повернул маленький шарик около рамы экрана и придал прозрачным стенам номера светло-зеленый цвет, потом – желтый, потом – светло-красный, потом – светло-лиловый. Так он менял цвета несколько раз, пока стены не стали вновь прозрачными. Тогда Эко снова стал смотреть на звезды, похожие на следящих за ним божеств.

Он досмотрел последний фильм Давоски. Голос его учителя за кадром объяснял, что пересказывает древнекитайскую притчу. В этой притче один человек отправился в другой город и увидел, что у тамошних жителей очень изящная походка, и это вызвало у него восхищение. Он попытался подражать их манере ходить, похожей на танец, но, невзирая на все старания, не смог верно повторить шаги. А когда он решил вернуться домой, то обнаружил, что разучился ходить так, как ходил прежде.

«Это самая печальная притча в мире, – произнес Давоски. – Печальная, потому что правдивая».

Эко неподвижно лежал на кровати. За стенами отеля утих ветер. Он вспомнил, что на Марсе не бывает дождей и гроз, а бывают только песчаные бури. Значит, гроза была только в его воображении. Эко лежал тихо.

Когда над горизонтом появился первый свет зари, он заснул.

Окончание, послужившее началом

В последний раз Эко повидался с Люинь через три дня после ее выступления, за день до отбытия землян с Марса. Девушка пока находилась в больнице под наблюдением доктора Рейни.

Гости с Земли размонтировали свои экспонаты на выставке и упаковали вещи, готовясь к отлету. Эко воспользовался краткой паузой в утренних делах и отправился в больницу навестить Люинь.

Марс провожал земную делегацию стильно. По улицам были развешаны надувные шары цветов двух планет, в Экспоцентре висели яркие баннеры. В пустом Большом Зале шли приготовления к прощальному банкету, на больших экранах вдоль улиц показывали поздравительные послания от лидеров обоих миров. Поверхностная теплота скрывала напряженность, таившуюся в глубине.

Палата Люинь находилась далеко от городского шума, и все эти подводные течения обходили ее стороной. Здесь царило пасторальное благоденствие. Яркие солнечные лучи подсвечивали белые лилии на стенах золотом, звучала расслабляющая музыка, время словно бы остановилось.

Эко сел на стул рядом с кроватью Люинь. Он очень серьезно ее поблагодарил, а она отмахнулась и напомнила ему, что он дважды пришел ей на помощь, когда она упала – один раз в виртуальном пространстве, а второй – в реальном. Эко попросил прощения за свои прежние поспешные выводы. Люинь улыбнулась и сказала, что всё забыто. Эко сказал, что у него есть для нее маленький подарок.

– Что же это? – с любопытством спросила Люинь.

Эко вынул из сумки чип и вставил его в голографические очки.

Люинь надела очки и вошла в пространство, которое оказалось и знакомым и незнакомым. Она словно бы перенеслась на другой берег времени. Она увидела Большой Театр, зрителей и себя, исполняющую танец. Музыка была ей знакома, как и все па. Она даже почувствовала влажность воздуха. Она находилась в центре сцены и приковывала к себе все взгляды, но при этом она, просматривающая видеозапись, была одним из зрителей.

Медленно, шаг за шагом, она стала приближаться к себе, исполняющей танец, и оказалась так близко, что могла бы дотронуться до себя. Ей очень хотелось это сделать, но она всё же себя одернула, понимая, что на самом деле это не она, а только ее изображение.

В этой драме главным героем была публика. Хотя все в зале наблюдали за ней, танцующей, Люинь понимала, что она, смотрящая запись, важнее. Она наблюдала за другой собой. Эта, другая она, себя не видела – видела та, что наблюдала. «Наверное, та, другая я, танцую, чтобы наблюдающая я это видела». Она была подобна прозрачной душе и находилась со всеми, кто стоял вокруг сцены, кто смотрел на выступление, пока не умолкла музыка. Люинь утешилась. Хотя бы один раз, во время репетиции, ее выступление было полным, от начала до конца.

Люинь сняла очки. Эко сел на краешек ее кровати и спокойно посмотрел на нее. Люинь не сразу привыкла к яркому свету.

– Ну, понравилось?

– Просто чудесно. Спасибо тебе. Правда, спасибо.

Эко улыбнулся:

– Не за что. Я рад, что тебе понравилось.

– Никогда не видела себя такой.

– Я тоже.

Оба потом какое-то время молчали.

Эко вспомнил, как Теон говорил с ним о Люинь на борту «Марземли». Он тогда намекнул, что документальный фильм о Марсе очень украсил бы романтический фрагмент с участием Люинь. Чтобы ближе к концу было показано расставание влюбленных в сочетании с показом истинной натуры девушки. Ее красивое, озаренное любовью и предстоящей разлукой лицо, ее прозрачное платье – всё это гарантировало бы успешные продажи фильма в Сети. Фильм обречен был мгновенно стать классикой.

Эко не удалось выполнить наставления Теона. Но тем не менее он сумел сделать так, что в итоге Люинь призналась, что он ей нравится. Эко не стал ей ничего этого рассказывать, но был ужасно рад, что успел показать ей и подарить ей запись, которой она станет дорожить.

А Люинь думала о памяти. В последние дни, поправляясь после операции, она была слаба, но теперь ощутила вспышку силы. Она начала по-другому воспринимать значение памяти. Ей многие говорили, что, имея фильм, в котором она снята, она будет владеть прошлым. Она могла в любое время смотреть этот фильм, изучать его, запоминать, жить внутри него. Когда-то она верила, что память – это способ возвращения в прошлое.

Но сегодня, глядя на свое голографическое изображение, она вдруг осознала, что смысл памяти в том, чтобы уметь отключать прошлое. Как только ее память получила нечто осязаемое, она могла продолжать жить, будучи другим человеком, и не переживать о случившихся переменах, о потере прошлого, об отрицании собственного «вчера». Ее бывшая сущность нашла для себя отдельное существование, а она обрела свободу и могла идти свой дорогой.

Эко и Люинь смотрели друг на друга. Ни он, ни она не могли придумать, как выразить свои мысли. Потому они молчали.

А потом Эко улыбнулся:

– Тут есть все кадры, на которых я заснял тебя. Ничто из этого я не увожу с собой. Так что можешь не переживать.

Люинь не совсем поняла, что он имеет в виду – о чем ей не стоит переживать. Но глядя на Эко, она видела в его глазах искренность. И она улыбнулась в ответ.

Потом они немного поболтали о всемирной выставке. Разговор получился дружелюбный, но не слишком серьезный. Длинные ресницы Люинь казались особенно темными на фоне бледной кожи, а курчавые волосы Эко нависали на лоб, и от этого его глубоко посаженные глаза выглядели более раскосыми и совсем черными.

– Ты улетаешь завтра рано утром? – спросила Люинь.

– Да. Ближе к вечеру мне нужно присутствовать на пресс-конференции, а потом на банкете, так что… Вряд ли мне удастся навестить тебя еще раз.

– Счастливого пути!

– Мы сможем оставаться на связи после моего возвращения на Землю?

– Не знаю, – ответила Люинь. – Дедушка мне сказал, что вопрос об условиях межпланетной связи всё еще обсуждается.

Они попрощались, не сказав ни слова о том, что, быть может, больше никогда не увидятся. Утро было теплым и ясным, им обоим не хотелось разрушать это тепло. С порога палаты Эко кивнул Люинь. Она проводила его взглядом, а он размашистым решительным шагом ушел по коридору – будто корабль, отправившийся в бушующее море.

* * *

На следующее утро Люинь в инвалидной коляске добралась до обзорной площадки, чтобы посмотреть на отбытие делегации землян. Туда ее привез Руди. Он сел рядом с сестрой при свете разгорающейся зари.

Лучи солнца в это время лежали почти параллельно поверхности планеты, и на красную почву ложились резкие тени. Половина поверхности Марса была темно-коричневой, а другая половина – ярко-золотистой. Прямые концы теней дюйм за дюймом скользили по шершавым камням. Казалось, кто-то оттягивает назад покрывало, чтобы обнажить скульптуры. Вдалеке ярко сверкали склоны скал и гор.

Эта мирная картина была так хороша, что брат с сестрой какое-то время молчали.

Но вот наконец молчание нарушила Люинь.

– Как закончились переговоры?

Руди негромко рассмеялся:

– Очень благоприятно для нас.

– Как именно?

– Ну, во-первых, здесь остаются два инженера-гидравлика. Они обучат нас технологии шлюзовых перемычек. А нам… нам не пришлось много отдать землянам.

– Они не стали требовать двигатели, работающие с помощью управляемого ядерного синтеза?

– Нет. Они от этого отказались.

– Почему?

Руди лукаво усмехнулся:

– Потому что наша методика ядерного синтеза требует продвинутых технологий для утилизации отходов и обработки морской воды. На Земле ядерная энергетика наиболее развита в Европе, а наилучшими технологиями обработки морской воды владеют американцы. Ни те, ни другие друг с другом делиться наработками не хотят – опасаются за свои прибыли в будущем. Если бы захотели с нами сотрудничать китайцы и русские, у них всё могло бы получиться, но они терпеть не могут друг друга… Делегаты из небольших стран особенно сильно не хотят, чтобы двигатели на основе управляемого ядерного синтеза достались крупным государствам – они опасаются, как бы это не стало угрозой для них. И в итоге вся делегация отказалась от этого запроса.

– И что же они попросили вместо этого?

– Две технологии: документацию по конструкции стен в нашем Большом Театре с применением магнитного поля и по устройству и оборудованию наших туннельных поездов. За туннельными поездами земляне уже какое-то время охотились, о них говорили и во время двух последних раундов переговоров. На Земле полным полно небоскребов, а перемещение между ними с помощью туннельных поездов стало бы гораздо эффективнее, чем с помощью самолетов и автомобилей. Что касается устройства стен в театре, то это стало результатом моих личных контактов с человеком по имени Теон.

– Теон? – переспросила Люинь и словно бы что-то для себя уяснила. – Значит, его визит в театр в тот день…

– Да, – кивнул Руди, очень довольный собой. – Это я организовал. – Понимаешь, хотя я не думаю, что война – это так уж ужасно, дедушка против войны, поэтому мне пришлось кое-что придумать. Но я сам удивился, что всё получилось. Теон более влиятелен, чем я думал. Я чуть было не недооценил его – посчитал, что он просто из разряда развлекателей, но такое впечатление, что экономический кризис на Земле во многом связан с ним. Как бы то ни было, мы практически по-хулигански заключили с ним сделку насчет театра вместо управляемого ядерного синтеза.

Люинь задумалась и немного погодя спросила:

– А что думает дядя Хуан?

– Пока что ему придется придержать свои планы насчет войны. – Руди загадочно улыбнулся. – Но, как тебе известно, в делах внешней политики… Ладно, замнем этот вопрос.

Руди был не в форме, как во время пребывания на Марсе делегации землян, а в простой хлопковой рубашке. Он держал руки на коленях и притоптывал ногой, словно бы в такт какой-то безмолвной музыке.

Люинь ощущала возникшее между ней и братом расстояние. Руди перестал быть тем мальчиком, которого она хорошо знала, а она уже не была знакомой ему девочкой. Люинь не могла понять, не стало ли это ощущение дистанции самой большой потерей за время ее скитальческой жизни на Земле. Руди явно всецело принадлежал политике, а Люинь не знала, где ее дом.

* * *

В это самое время Эко застегнул пряжку ремня безопасности, сидя в кресле шаттла. За бортом каменистая ровная поверхность Марса отражала солнечные лучи. Кратеры и камни тянулись до самого горизонта. По одну сторону от шаттла изящный переход соединял его фюзеляж с Марс-Сити. Переход состоял из нескольких изогнутых секций, изготовленных из пригнанных одна к другой металлических ферм, обрамленных стеклами, сияющими на солнце. Шаттл-порт был чудом, состоящим из всевозможных невероятно точных механических устройств. Крытые переходы тянулись во всех направлениях, повсюду на поле в безмолвной дремоте стояли воздушные и космические суда.

Шаттл отсоединился от перехода и приступил к рулению. Вскоре он взлетел, и последняя связь между ним и городом оборвалась.

Эко бросил последний взгляд на терминал. В иллюминатор он увидел Джанет Брук. Она пришла не с официальной группой марсиан, а сама по себе. Она была в просторном белом платье – возможно, это было то самое платье, которое она надела, десять лет назад провожая Артура Давоски.

Эко попытался себе представить, о чем думал, что чувствовал в те мгновения его учитель. Возможно, он, как и Эко, сидел у иллюминатора, махал рукой Джанет и думал о том, как прилетит на Марс в следующий раз. Может быть, Давоски был полон амбиционных мечтаний, как сейчас Эко. И может быть, Эко, как и его учитель, никогда не возвратится на Марс. Он начал понимать те сложные чувства, которые его учитель питал к этой планете. И чем сильнее им овладевало отчаяние из-за того, что он никогда не сможет сюда вернуться, тем сильнее ему хотелось надеяться на возвращение.

Джанет помогла ему упокоить память об учителе. После этого Эко ни разу не заходил в центральный архив. Он не знал, в каком состоянии пребывает мем-тело его учителя. Может быть, он, как Ронен, с радостью несет вечную стражу в башне мудрости. Может быть, ему даже удавалось время от времени поговорить с Джанет. Эко не суждено было стать свидетелем этих бесед, но ему очень хотелось верить, что всё это случится.

Теон, сидевший рядом с Эко, просматривал какие-то документы на компьютерном экране. Эко знал, что Теон считает себя наиболее удачливым из всей земной делегации. Технология устройства стен Большого Театра с использованием магнитных полей могла принести много нового в Парки Мечты. Это позволило бы создать у посетителей ощущение более глубокого погружения во всевозможные эффекты. Теон колебался, что выбрать – «Чары» Джиэль или магнитные стены. В итоге склонился к стенам.

– Почему ты решил поработать с Руди, а не с его сестрой? – спросил Эко. Он знал, что его вмешательство к этому отношения не имело.

Теон хмыкнул:

– Потому что я четко увидел, чего он хочет. Он отвечал за оборудование магнитных стен, и если бы удалось заключить такую сделку с Землей, это гарантировало бы ему немало лет стабильного финансирования исследовательского проекта и рост штата подчиненных. Я заметил, что парень амбициозен и мечтает как можно скорее взобраться наверх по карьерной лестнице. С такими людьми проще всего иметь дело, поскольку в данном случае от хорошей сделки мы оба были бы в выигрыше. А вот Люинь, наоборот, оказалась «черным ящиком». Мне совершенно не было понятно, чего она хочет.

Для Теона тот, кто не стремился максимально увеличить свою прибыль, был непостижим – в самом прямом смысле слова. Ему были известны все виды экономической целесообразности, и получалось, что все люди так или иначе стремятся увеличить свой доход. У Теона был большой опыт чтения людских настроений и эмоций, но он вынужден был признаться в том, что не понимает Артура Давоски и Люинь Слоун. Эко это было безразлично. Он сам не понимал многих людей, поэтому старался понимать тех, кого мог. Он нашел для Артура лучших врачей, приобрел для него самый лучший дом, навещал его, как лучший друг, но при всём том ни разу не удосужился попытаться его понять.

Эко знал, что не должен ни в чем винить Теона. Теон был человеком, делавшим то, что считал в данный момент наилучшим, кто с невероятной точностью подсчитывал цену всего на свете, кто вычислял вероятности и оптимизировал результаты. Он не верил, что в мире существуют идеалы превыше этих, поэтому даже не пытался понять тех, кто гонялся за иными идеалами.

Однако Теон сказал кое-что такое, с чем Эко не мог согласиться. Как только результаты переговоров были опубликованы, Теон со смехом сказал ему, что обоюдная подозрительность – основа стабильности. Как выяснилось, он был прав. Делегаты с Земли были так одержимы стараниями ради того, чтобы ни одна сторона не получила преимуществ, что все поддержали требования Теона. Теон отвечал за то, как будут выглядеть образы делегатов для широких общественных масс, а для электората образы означали всё. Провал на IP-биржах стал сокрушительным ударом для покупателей, спекулянтов и творцов во всех странах, а Теон вышел из воды сухим. Он просто-напросто обеспечил платформу для покупателей и продавцов и забрал свои комиссионные. Он давно предвидел подобную коррекцию рынка и предсказывал, что после провала экономики правительства всех национальных государств станут еще больше полагаться на его услуги. Полет на Марс оказался поистине золотым шансом для бизнеса. С самого начала Теон избрал стратегию союзничества с марсианами, чтобы делегаты с Земли постоянно в чем-то подозревали друг друга, невзирая на абсурдную идею профессора Жака о том, что землянам надо объединиться против марсиан.

Кроме Теона, еще один представитель Земли был несказанно доволен визитом на Марс: Питер Беверли. Ему была обещана должность всемирного посла при запуске нового поколения тематических парков группы «Thales». Тематикой этих парков должен был стать Марс и жизнь растений. По итогам этого полета на Марс образ Беверли должен был разлететься по всему земному шару. Сам он не до конца понимал, как это случилось. Они с Теоном максимально приумножили свои интересы, не зная о том, что находились в паре шагов от новой войны.

Эко всё это не интересовало. Он понимал, что этика бизнеса зиждется на собственной философии расчета, и на этой философии основан мир. Его внимание было устремлено в иную сторону. Ему хотелось собрать все зеркала мира и воссоединить разбитый свет. Воспоминания Давоски обрели покой, но еще предстояло позаботиться о его наследии. В мире еще существовал духовный идеал, ожидавший его приближения, ожидавший, что его найдут и соберут воедино из осколков. Эко смотрел на тающий за иллюминатором шаттла город и безмолвно прощался с ним. Это была планета, которую он увидел впервые, когда ему было пятнадцать лет, а в двадцать пять лет она накрепко запечатлелась в его памяти. Он был уверен, что никогда ее не забудет.

Внизу бескрайне раскинулась золотистая поверхность Марса. Эко казалось, что он слышит звучание волынок.

* * *

– Руди, посмотри! – воскликнула Люинь.

Ее брат встал и посмотрел в ту сторону, куда указывала сестра. Небо было темно-синим. Гигантский серебристый шаттл по дуге набирал высоту. Он летел так быстро, что отражение света солнца от его крыльев было подобно метеору, устремившемуся с земли в небо и направившемуся к невидимому старинному звездолету.

Мысли Люинь опустели. Она знала, что в эти мгновения все ее связи с Землей прервались. Теперь Земля для нее стала только воспоминанием. Одна часть ее жизни подошла к концу, а другая часть только начиналась. Она не знала, что принесет ей будущее, где искать цель в жизни. В небе сияли звезды, внизу царило безмолвие.

Часть вторая. Облачный свет

Пролог

– Доктор Рейни, из-за чего случилась война?

– Пожалуй, из-за желания обрести свободу.

– Чтобы освободить народ?

– Не думаю, что так. Мне даже теперь не кажется, что нас можно назвать народом в полном смысле этого слова.

– Значит, чтобы освободить какой-то один класс населения?

– И это тоже не совсем верно. В войне участвовали все классы.

– Тогда что же это была за свобода?

– Свобода образа жизни, пожалуй.

– Вроде той войны, которая привела к независимости Соединенных Штатов?

– Было немного похоже на ту войну, но не совсем.

– А земляне говорят, что у нас свободы нет, что свобода есть только у них.

– А ты сама как думаешь, у кого больше свободы?

– Не знаю… Какое определение у слова «свобода»?

– А каково твое определение слова «свобода»?

Люинь прикусила нижнюю губу и с волнением посмотрела на Рейни.

– Не знаю. Это самый большой вопрос в моей жизни.

Книга

Если смотреть на Марс с Марса, то Марс-Сити напоминал висячие сады в древнем Вавилоне. Как и мечта о Вавилонской башне, мечта о висячих садах тоже нашла воплощение на этой Красной планете. Город представлял собой громадное, просторное единство, где крыши образовывали плавные, текучие слои, платформы и галереи, соединенные между собой. Повсюду под стеклянными куполами пышно цвели цветы и зеленела густая трава, ярко говорили о себе сила и хрупкость жизни.

Устройство Марс-Сити было очень красивым с геометрической точки зрения. Впечатление было такое, что несколько чертежей были сделаны с помощью компаса и линейки. При взгляде с высоты в первую очередь бросались в глаза крупные здания в каждом районе. Разбросанные по городу, они имели различную форму и устройство и походили на спящих гигантов или птиц, отдыхавших со сложенными крыльями. Они возвышались над остальными постройками, словно соборы в каждом из европейских средневековых городов. От этих грандиозных построек во все стороны расходились пешеходные дороги, и их переплетения образовывали вписанные одни в другие треугольники и круги. Марсианские жилые дома зачастую стояли на шестиугольных основаниях, которые, словно пчелиные соты, соединялись в огромное море. По краю оснований зигзагами тянулись пешеходные дорожки и вели к соседним домам.

Визуально заметного центра у этого города не было. На севере возвышалась цепочка башен, а на юге виднелись огромные наклонные панели. На западе раскинулось большое тепличное хозяйство, а на востоке стояло девять цилиндрических водонапорных башен. Стеклянные туннели, по которым ходили поезда, дугами изгибались над крышами. Сверху город походил на плотное скопление кривых линий, но порядка в этом было больше, чем хаоса.

Такой город представлял собой дань математике. Большинство древних цивилизаций высоко ценили математику. Следы шумерской шестидесятеричной системы можно было видеть до сих пор, а египетские пирамиды стали вершиной геометрии. Древние греки верили, что математика – это вселенная и что гармония чисел представляет собой истинную красоту космоса. Марс-Сити был мегаполисом, раскинувшимся на песке, мечтой, сотворенной из ничего, а геометрия, созданная на плоскости, представляла собой асимптотический подход к печенью Платона из «Мира Софии»[16].

Марс и древние цивилизации объединяла также важность астрономической науки. Находясь в непосредственной близости от открытого космоса, марсиане с самого начала обращали свое внимание к куполу небес. Ночное небо тоже было днем, а тьма тоже была светом. Марсиане понимали небо так, как понимают горы живущие на равнинах, как живущие на берегу понимают море.

Математика и астрономия были для марсиан маяками, и каждый марсианин осознавал их важность. Однако их духовные стремления отличались от таковых у древних людей. Они не пользовались астрономией для того, чтобы обожествлять волю богов, они не применяли математику так, чтобы снискать их благосклонность. Они просто любили точность, любили идеальное описание природы космоса. В этом тоже была своя божественность. Марсиане были атеистами, они верили только в объективное чувство точности, только ему доверяли.

Мало кто рассуждал о внутренней логике марсианской системы верований. А доктор Рейни рассуждал. Он был тем, кто писал историю.

* * *

При взгляде с Земли Марс не был чем-то реальным, а всего лишь абстрактной пустыней, сухие описания которой можно было найти в книгах. Люинь сумела найти такие книги только в библиотеке, куда никто не ходил. Бродя вдоль высоких стеллажей, она разыскала книги, в которых Марс был одной из многих тем, типа Большого взрыва, Римской империи, автомобилей на паровой тяге и так далее. В одной книге посреди плотной стены текста был помещен геологический срез планеты. Ее внутренние слои были помечены номерами, а к наружным кратерам тянулись стрелочки. Казалось, что видишь перед собой вскрытый труп, на котором видны все раны.

Перед Люинь лежали открытые страницы. В пространствах между стеллажами исчезало время, люди и народы мигрировали, словно дикие гуси. Бряцало оружие, вращались моторы, кипели битвы, предательства, вспыхивала слава, земля мешалась с кровью. Между строчек ревела история и в тихой, залитой солнцем библиотеке превращалась в хрупкую пыль – слабую, темную, нетронутую. Мелкий шрифт сокращал мир до чисел, абстракций, бесплотных иллюзий. Среди них находился и Марс Люинь. Она выросла в его объятиях, а в этих книгах он выглядел карикатурным шариком из пыли.

Тут было и поклонение объективному, холодной и дерзкой разновидности объективности. Бесстрастным тоном голос высказывал свое суждение, не оставляя места ни для возражений со стороны Люинь, ни даже для озадаченности. «Смотри, – говорил голос, – это твой мир, простое и пустынное место, уродливый кусок грязи».

Мало кто обращал внимание на такие повествования. А Люинь обращала. Она была человеком, искавшим историю.

* * *

В углу безлюдного дворца Люинь сидела в инвалидной коляске, словно птица, присевшая отдохнуть на величественную стену замка.

В каком-то смысле Люинь была принцессой Марса, но, в отличие от принцесс древних цивилизаций, у нее не было свиты. Она не жаловалась, как Амитис[17], на то, как скучна жизнь в пустыне, она не изнемогала, как Бао Си[18], наложница Джоу, от гор золота и жемчуга. Никто не создавал для нее прекрасный мир, никто не зажигал огонь на маячных башнях пограничных стен, не призывал полчища разъяренных принцев только ради того, чтобы она улыбнулась. Она была одинокой принцессой.

Ее брат и дед были поглощены жаркими дебатами в Совете по поводу инженерной политики, а друзья и подруги приспосабливались к жестким обстоятельствам существования в мастерских.

В древние времена она бы восседала в каком-нибудь залитом солнце розовом саду и с безмятежной улыбкой рассказывала бы своим верным рыцарям о чудесах, которые повидала за время своих путешествий. Но она жила не в легендарном прошлом. Она жила на Марсе, на весьма осязаемом и реальном Марсе. Перед ней блестел мелководный бассейн на больничной обзорной площадке. Площадка была замощена многоугольниками из гладкого, матового, бежевого и белого стекла. Большой стеклянный купол поддерживала толстая, три метра в диаметре, колонна. У подножия стены располагалась светильники. Люинь приходилось самостоятельно управлять яркостью освещения и температурой.

Рядом с ней не было никаких рыцарей. Время от времени ее навещал доктор Рейни. Каждый вечер Люинь добиралась сюда, чтобы полюбоваться закатом, и, если Рейни не нужно было заботиться о других пациентах, он присоединялся к Люинь.

Привычку любования закатом Люинь приобрела на Земле. Закаты на Марсе выглядели гораздо проще: ярко-белое солнце опускалось за линию горизонта на фоне темного неба. Здесь не было ни облаков, ни постепенного исчезновения красок в зависимости от температуры. Всё просто-напросто погружалось во тьму, а далекие горы превращались в черные силуэты. Да, зрелище сильно отличалось от земного, но всё же Люинь наслаждалась им. Наблюдая закат, она становилась спокойнее. Даже ее воспоминания приобретали более мирный характер.

Когда Рейни садился на пол рядом с ней и прижимался спиной к стеклянной стене, он слушал, как Люинь медленно и немного растерянно пересказывает ему свои воспоминания.

– Когда я впервые услышала, как на Земле дедушку назвали диктатором, я испытала шок и гнев. И это было не просто естественное инстинктивное желание защитить кого-то любимого. Главным для меня было то, что дедушка – герой Марса. Я могла понять, что земляне видят в нем врага, но что его считают хладнокровным тираном – это было непостижимо. Вот в чем разница: враг землян мог при этом оставаться героем для марсиан, но тиран и для марсиан мог быть врагом.

– И во что же ты веришь?

– Не знаю. С тех самых пор я размышляла об этом, но никого не смела об этом спросить.

– Почему?

– Боялась и стыдилась. Звучит глупо, но я боялась, что мне скажут правду, которую мне слышать не захочется. Я не могла этого отрицать, но не хотела признавать. Я опасалась собственной реакции.

– Это вовсе не звучит глупо, – сказал Рейни.

Люинь посмотрела на врача и благодарно улыбнулась. Она не очень хорошо его знала, но ей было легко и просто рассказывать ему об этих своих переживаниях, потому что она чувствовала, что он очень добрый человек. От него исходило глубокое спокойствие, которое ей самой хотелось бы обрести в один прекрасный день. Доктор Рейни крайне редко выказывал нетерпение и всё объяснял Люинь очень спокойно. Время от времени она страдала от приступов тоски или злости, и тогда Рейни старался объяснять ей причины тех или иных событий, и тогда у нее появлялась возможность направить свои эмоции в русло истории и времени. Его объяснения звучали спокойно и бесстрастно. Они походили на деревья на склоне заснеженной горы, не боящиеся бури.

Люинь он казался не обычным врачом, а скорее, писателем. Она часто видела его что-то пишущим за письменным столом у окна. На столе не было ничего, кроме блокнота и лампы. Рейни сидел, подперев голову одной рукой, глубоко задумавшись над каким-нибудь особенно сложным вопросом. Время от времени он смотрел за окно, и в его круглых очках отражались далекие огни. Люинь чувствовала, что только доктор Рейни может терпеть ее сомнения. Когда ей хотелось с кем-то пооткровенничать, она так и представляла себе своего идеального слушателя – человека глубокого и не вспыльчивого. Такого, кто, быть может, и не дал бы ей полезных советов, но не стал бы ее судить.

– Когда я находилась на Земле второй месяц, меня кое-что по-настоящему потрясло. – Люинь немного помолчала. Да, самый первый год на Земле для нее оказался особенно трудным. – Работа в танцевальном ансамбле помогла мне оплачивать комнату в апартаментах на девятнадцатом этаже небоскреба-пирамиды. Квартира была просторная и удобная. Хозяйка, пожилая женщина, жила одна и была элегантной и обеспеченной. Поскольку она стала моей первой квартирной хозяйкой, я была особо внимательна к себе в том, что касалось хороших манер, и относилась к этой даме с величайшим уважением. Первый месяц нашей совместной жизни прошел без происшествий.

Начался второй месяц, и как-то раз за ужином я упомянула что-то о своей жизни на Марсе. Мою квартирную хозяйку словно громом ударило.

«Ты с Марса?»

«Да, – ответила я. – Я думала, вы знаете».

«Понятия не имела, – сказала женщина. – Я знаю, что ты танцуешь в ансамбле, но я никогда не лезу в дела своих постояльцев».

– Потом она сделала нечто странное. Она взяла меня за руку, и я увидела в ее глазах сострадание и жалость. Она стала меня очень подробно расспрашивать о моей жизни. А раньше она никогда не была такой участливой.

С этого вечера она стала особенно обо мне заботиться. Порой она крепко меня обнимала, словно я была ее ребенком, часто покупала для меня всякие вкусности. Она даже несколько раз водила меня по городу и показывала достопримечательности. Не знаю, почему она вдруг стала так внимательна ко мне, но это меня очень трогало. Я стала гордиться тем, что меня, марсианку, так тепло принимают.

Но в один прекрасный день моя квартирная хозяйка сказала кое-что такое, что раскрыло для меня истинные причины ее такого поведения. Она посмотрела на меня и негромко пробормотала:

«Такая чудесная девочка. И как только ее угораздило родиться на Марсе?»

Я удивленно спросила: «Почему вы так говорите?»

Ее взгляд был полон сострадания.

«Ваши власти заставляют детей работать с десяти лет».

У меня в то мгновение кровь похолодела. Я поняла, чем была вызвана ее забота обо мне. Она смотрела на меня, как на сиротку или попрошайку, она сострадала моей жуткой судьбе и бессознательно считала себя выше меня. Я не знала, что сказать. Я тринадцать лет росла на Марсе и всегда верила, что цивилизация на моей планете более совершенна, более развита, более красива, чем цивилизация на Земле. Но эта женщина считала, что меня надо утешать и баловать. А я не понимала, в чем кроется ошибка.

Потом я съехала оттуда. Доброта моей квартирной хозяйки была невыносима. Я понимала, что она не желает мне зла, и я старалась выказывать ей благодарность. Но жить рядом с ее жалостью я просто не могла.

Люинь посмотрела на свои руки. Когда она была помладше, она боялась, что ее будут ненавидеть или не любить, а потом обнаружила, что гораздо меньше ей нравится, когда ее жалеют.

Рейни внимательно слушал Люинь и не прерывал ее. Когда она закончила рассказ, он спросил:

– Она, видимо, имела в виду факультативную интернатуру, верно?

Люинь кивнула:

– Я это поняла только тогда, когда начался мой третий год пребывания на Земле. Я подумала – может быть, стоит разыскать эту женщину и всё ей объяснить, но в это время я жила на другом краю земного шара, так что мы с ней больше никогда не увиделись.

– Наверное, она обо всем этом забыла.

– Да. И почти наверняка это больше волновало ее, чем меня. – Немного помолчав, Люинь продолжила рассказ: – На самом деле, я не очень уверена, что смогла бы всё верно объяснить. Я понимаю, почему она сказала то, что сказала, но судить ее за это я не берусь. Мне ее слова не нравятся, но с ее точки зрения в этом был смысл.

– О, но было и другое время, когда стали проводить Творческую Ярмарку.

Творческая ярмарка. Люинь повторила эти два слова про себя.

Творческая Ярмарка была одним из главных соревнований для марсианской молодежи. Она проводилась один раз в три года. Участвовать разрешалось всем в возрасте от четырнадцати до двадцати лет. Не было никаких ограничений по форме и тематике. Оценивали исключительно креативность. Каждая команда представляла один проект, а проекты оценивали с точки зрения новизны концепции и изобретательности представления. Самые лучшие идеи с этой ярмарки могли даже быть взяты государством в работу.

Дети на Марсе обожали Творческую Ярмарку. Когда Люинь и ее друзья были маленькими, они не могли дождаться очередной ярмарки. Помимо сказочных фантазий о принцессах и принцах, их главной мечтой было выйти на сцену Творческой Ярмарки в качестве участниц или в нарядах греческих богинь, вручавших лавровые венки. А девочкам постарше, тоже в виде классических греческих богинь, там поручали объявлять, кто завоевал золотое яблоко. Люинь и ее подружки сидели перед большими экранами, на которых шла трансляция празднества, или на заборах вокруг пастбища. Они подпирали руками подбородок и мечтали о своем будущем. Им не терпелось дождаться дня, когда они станут центром всеобщего внимания. Из-за того, что те желания были такими ясными и общими, то время теперь казалось простым и радостным, как рисунок акварелью.

Этот надувной шарик был первым из тех, которые Люинь увезла с собой на Землю. Он и лопнул первым.

– Когда я улетала с Марса на Землю, я была настолько горда результатами экзамена, что всюду носила с собой блокнот, записывала идеи, делала заметки. Я думала, что соберу множество материалов, которые вдохновят меня для подготовки к Творческой Ярмарке, когда я вернусь. И эта надежда тоже была похожа на воздушный шарик, прицепленный к моему багажу. На протяжении первого года на Земле я невероятно серьезно относилась к исполнению своей мечты. Я научилась пользоваться Сетью, обнаружила множество новых интересных программных продуктов. Я не понимала, как именно они работают, поэтому делала подробные записи насчет них. Я даже, бывало, тайком пробиралась на занятия в университет и слушала лекции, которые понимала только наполовину. Я очень надеялась, что всё это мне поможет хорошенько подготовиться к Творческой Ярмарке.

Однажды я разговорилась со студенткой, которая была всего на несколько лет старше меня. Она курила и обо всем говорила беспечно и небрежно. Я спросила ее об одном химическом термине, а она вместо объяснений поинтересовалась, зачем мне это нужно. И я рассказала.

Она заинтересовалась и спросила меня, почему для нас так важна Творческая Ярмарка и какой денежный приз получает победитель. Я сказала, что победитель не получает никаких денег. Тогда она спросила меня, за какую сумму победитель может продать свой проект. Я ей сказала, что проекты победителей не продаются и не являются стартами для карьеры. Но при этом, сказала я этой девушке, у победителей есть возможность на ярмарке показать свои творческие работы большому числу людей, а если случалось так, что какие-то идеи затем использовались при строительстве города, это была невероятная честь.

Она рассмеялась:

«Значит, ты говоришь мне, что эти соревнования – всего лишь шанс отдать свои идеи задаром?»

Я совершенно растерялась и не знала, что ответить.

Девушка откинулась на спинку стула и, пристально глядя на меня, еще какое-то время смеялась.

«Вы, марсиане, такие забавные. Ваши власти эксплуатируют ваши умы, ничего вам не платя, а вы, похоже, даже не в курсе. Разве вам не хочется защитить свои права?»

Я совершенно оторопела. Я не могла понять, о чем она говорит. Сначала я просто смутилась, а потом даже немножко испугалась. Я почувствовала, как воздух через дырочку вытекает из моего красивого воздушного шарика, и мне стало очень грустно. Но я не могла заклеить дырочку. Я ничего не могла поделать.

Люинь посмотрела на Рейни.

– Доктор, почему многое оказывается не таким, каким мы его представляем себе в начале?

Рейни, сидевший рядом с Люинь, обхватив колени руками, отвел взгляд и стал смотреть куда-то вдаль. Он словно бы искал там хороший ответ для своей пациентки. Немного погодя, он сказал:

– Думаю, порой происходит вот так: человек, принадлежащий к одной цивилизации, смотрит на то, что его окружает, как на совершенно определенные предметы и события, и рассматривает их по отдельности. Но когда на то же самое смотрят представители другой цивилизации, они предпочитают смотреть на всё через призму политической власти и пытаются всё истолковать с точки зрения этой перспективы.

– Что же, и мы вот так должны понимать землян?

Рейни какое-то время молчал, а потом казал:

– Могу сказать одно: люди, находящиеся внутри своей цивилизации, обычно так не смотрят на то, что их окружает.

Люинь устремила взгляд к заходящему солнцу, которое словно бы уносило за горизонт тоскливое настроение. Девушка повернула голову и встретилась взглядом с доктором Рейни. Его глаза скрывала тень, а стекла очков ярко блестели.

– Доктор, вы знаете, как входить в Хранилище Досье?

– А зачем тебе нужно туда войти?

– Хочу просмотреть кое-какие сведения из прошлого… насчет моей семьи. Про моего деда, про его отца.

– Разве ты не можешь спросить об этом своих родственников?

– Не могу. Мои родители умерли, когда я была еще слишком мала и мало что понимала. Мой брат со мной ни о чем таком разговаривать не желает. – Она немного растерялась, но добавила: – А деда я боюсь о чем бы то ни было спрашивать.

У Люинь было столько вопросов к деду, но она боялась произнести большую часть из них. Многие земляне говорили ей, что Ганс Слоун стал консулом, потому что его отец тоже был диктатором. От древних времен до нынешних дней передача престола от родителя потомку была свойственна всем диктаторам. Земляне говорили об этом с непоколебимой убежденностью. А Люинь не осмеливалась спросить, да и не хотела. Кровь деда текла и в ее жилах, и она не могла противостоять ему.

Глядя на Рейни, она в волнении покусывала губы.

– С точки зрения процедуры есть два способа, – спокойно проговорил Рейни. – Во-первых, если ты имеешь авторизацию от Исторической Мастерской, ты можешь объяснить, что это необходимо для нужд твоей исследовательской работы, и попросить разрешение для входа в Хранилище Досье. Во-вторых, твоим поверенным может стать кто-то из уважаемых людей. Такой человек может предоставить тебе кратковременный или длительный допуск в Хранилище от своего имени.

– И кто же эти уважаемые люди?

– Небольшая группа, включая консула, архонтов каждой из девяти систем, и троих судей из Системы Безопасности.

У Люинь сердце ушло в пятки. Именно с этими людьми ей совсем не хотелось говорить. И в любом случае никто из них не дал бы ей такого допуска.

– Значит, я не смогу туда войти, – вздохнула она.

После небольшой паузы Рейни проговорил:

– У меня есть такая возможность.

– У вас?

Рейни кивнул:

– Твой дед выдал мне постоянный допуск.

– Но почему?

– Он знал, что я пишу труды по истории, что мне нужно просматривать документы и различные записи в Хранилище.

– Но зачем доктору писать исторические труды?

– Ну, наверное, это хобби.

– Вы с моим дедом близкие друзья?

– Нет. Но было время, когда я согласился помогать ему, и вот так он меня за это отблагодарил.

– А в чем вы ему помогали?

– Это было связано с инженерией.

Люинь было ужасно любопытно, но Рейни распространяться явно не хотел, а ей неловко было выпытывать. Она никак не ожидала, что у врача есть такие связи с ее семейством. Походило на то, что он намекал на еще более сложное прошлое, чем то, о котором знала она.

– Тогда… вы могли бы стать моим поверенным? – Она посмотрела врачу в глаза. – Мне хватит одного посещения Хранилища.

– В принципе, да, могу. – Рейни посмотрел на Люинь и вдруг растерялся. – Но ты сама хорошо подумала над тем, зачем хочешь разузнать о прошлом?

– Да, я размышляла об этом.

– И зачем?

– Я так думаю… потому что я всё еще пытаюсь найти себя. – Припомнив все свои размышления за последние дни, она постаралась ответить откровенно: – Однажды Руди сказал мне, что совсем не обязательно фиксироваться на прошлом, а я не могу от этого просто так отказаться. Я хочу узнать, какие события привели к тому, что я стала собой. И если моя судьба была определена тем, что меня окружало, тогда я хочу узнать, по какой причине этот мир таков, каков есть. Без понимания прошлого я не смогу выбрать будущее.

– Понимаю, – кивнул Рейни. – Такую причину я могу принять.

Люинь, затаившая дыхание, с облегчением выдохнула:

– Значит, вы согласны?

– Да.

Люинь благодарно улыбнулась Рейни. Он ответил ей добрым взглядом. Она не стала больше его ни о чем расспрашивать, и он промолчал. Безмятежная тишина окутала их. Рейни подкатил коляску Люинь ближе к прозрачной стене обзорной площадки, чтобы она еще какое-то время смогла полюбоваться закатом. Окруженное звездами солнце исчезало миллиметр за миллиметром. Притом что на небе не было облаков, в этом зрелище царствовали простота и величие. Марс был подобен одинокому влюбленному, отвернувшемуся от возлюбленной, не хотевшему уходить, но принявшему решение, покидающему тепло и оставляющему позади себя свет. На фоне пустой безлюдной равнины Люинь, как ей казалось, различала силуэты из прошлого. События ее жизни представили перед ней, будто в голографическом фильме.

Когда исчезли последние отсветы солнца, Люинь проговорила:

– Доктор, я всё время хотела вас спросить: неужели вправду можно записать историю? Я всё время думала, что каждый может написать свой вариант истории, и каждый будет выглядеть правдиво.

– Ты права, – сказал Рейни. – Но и это тоже делает историю очень важной.

– И мы тоже когда-нибудь станем персонажами в учебнике истории?

– Безусловно. Любой всегда становится частицей учебника истории.

Рейни подвез Люинь к самому краю обзорной площадки. Наступила ночь. Под звездным небом для них открылась картина громадной равнины, протянувшейся на тысячи километров во все стороны. Горы и долины на Марсе были более величественны, чем на Земле, склоны гор – круче, вершины – острее. Как Марс-Сити и небо над ним, весь марсианский пейзаж был прост и бесхитростен.

* * *

История, которую писал Рейни, была экспериментом.

Существовало немало подходов к историографии. Летописи по годам, биографии выдающихся деятелей, повествования о событиях. Но то, над чем трудился Рейни, не было ни тем, ни другим, ни третьим. Он не знал, как назвать свое произведение – возможно, подошло бы название «История миров». В его истории не фигурировали годы, даты или события. Фигурировали отвлеченные слова и фразы. Рейни не стремился к «объективности» за счет использования колоссального нагромождения цифровых данных, он не считал, что отдельные личности дадут ответы на волнующие его вопросы. Он надеялся применить логику, чтобы соединить людей и события в истинной драме. Актеры исполняли свои роли непреднамеренно, но неожиданно вписывались в сюжет.

Сейчас он работал над историей свободы. Он уже написал истории творения и общения, а теперь решил сосредоточиться на свободе.

К собственной стране у него было сложное отношение. События десятилетней давности оставили неизгладимый след в его сердце. Но он понимал, что основатели его страны не намеревались сотворить автоматизированную машину. Они поставили на карту собственную жизнь, отказались от поставок с Земли, порвали все связи с этой планетой, искали независимости, духовной общности и интеллектуального процветания ради единственного понятия – ради свободы. Без поддержки этой убежденности столь малое число людей ни за что не победило бы более многочисленных врагов. Сегодняшняя марсианская республика была полна недостатков, но изначальная надежда была чиста.

Рейни очень много читал и писал. Работа в больнице у него не отнимала слишком много времени, он занимался научными исследованиями в области неврологии и не был клиницистом, занятым на полный рабочий день. Он отвечал за исследования нервной системы и биомеханики, а также за разработку новых инструментов для обследований. При этом он не был приписан ни к какой конкретной лаборатории, не руководил научной группой, не получил общественного финансирования для своих проектов. Собственная стипендия не позволяла ему затевать какие-либо грандиозные проекты. Его обособленное существование и ограниченные ресурсы имели как плюсы, так и минусы. С одной стороны, он лишился возможности продвинуться по карьерной лестнице, но с другой стороны, он, исполняя свои официальные обязанности, имел массу свободного времени. Поэтому каждый день он много гулял, читал и писал свои исторические труды.

Путь от его квартиры до больницы на туннельном поезде отнимал примерно одну минуту, но Рейни предпочитал каждый день проходить пешком три километра, по дороге задерживаясь в парках, где он усаживался на скамейку и любовался деревьями. В парках было много пышной растительности, и Рейни предпочитал в одиночестве восхищаться чудесами природы. Не то чтобы он намеренно держался обособленно от других людей, но дружил он мало с кем. Он не слишком много размышлял об этом. Просто ему не хотелось столкнуться с неизбежной горечью, возникавшей при близких отношениях.

Писательство приносило ему огромное удовольствие и позволяло с легкостью переживать горькие мгновения. Со временем этот труд стал для него опорой. Только погружаясь в сложнейший лабиринт исторических документов, он мог спокойно переносить одинокие дни, посвящая себя делу и обретая уверенность в себе.

Рейни нравилось играть со словами. Он брал слова из жизни, переносил их на бумагу и выстраивал вокруг них драму с героями. Слова и их перемещения привносили изменения в жизнь. Привычка размышлять именно так развилась у Рейни в детстве. А в детстве у него был конструктор со словами, написанными на блоках, и это сильно на него повлияло. Он был одиноким ребенком, и этот конструктор давал ему бесконечные возможности для общения, он его утешал.

Отец Рейни был ветераном войны. Рейни стал его единственным ребенком, родившимся в седьмом году после окончания войны. Мать Рейни ушла от них, когда сыну было четыре года. Мальчик не мог вспомнить ее лица – даже во сне. Его отец был человеком щедрым и добрым, и жаловаться Рейни ни на что не приходилось. Отец говорил трехлетнему Рейни о том, что расстояние между событиями не похоже на расстояние между людьми. На карте событий все точки находились на равном расстоянии друг от друга. Отец расставлял на столе металлические тарелки, как корабли на поле боя, и что-то тихо напевал себе под нос в сумерках. Позднее отец всё реже о чем-то рассказывал сыну. Расставание родителей Рейни было одним из многих в то время. За тоской пришел пристальный взгляд, а этот взгляд сменился абстрактной музыкальной строкой, где нотами служили звезды.

Самое большое влияние на маленького Рейни оказал тот самый конструктор. Он часами сидел на гладком полу в кухне, строил замки, звездолеты – что хотел. Детали конструктора имели разную форму, и соединить их можно было по-всякому. На каждой детали имелось какое-то слово, и это, по идее, должно было привить ребенку ранний интерес к грамотности. С двух лет до одиннадцати эти слова на блоках конструктора были неизменными спутниками Рейни. Он был потрясен тем, как слова поддерживали друг друга. Слово «отвага» было нанесено на тонкую длинную планку, очень изящную на вид. Эту планку можно было соединить со словом «чистота» и построить маленькую башню. Но когда он хотел построить башню побольше, оказывалось, что нужно положить «отвагу» в самый низ, иначе бы это слово мешало остальным блокам, другим словам. Рейни рассматривал очертания слов, пробовал разные сочетания, различное применение. Для ребенка это был просто чудесный, всепоглощающий процесс. Конструктору Рейни уделял почти столько же внимания, сколько школе и семье.

Занятия с конструктором превратились в независимую игру с отвлеченными понятиями. Даже повзрослев, Рейни периодически мысленно представлял себе детали со словами. К примеру, слушая лекцию, он представлял себе на сцене город, от которого тянулся шест согласия, а на этом шесте висели всевозможные насмешки, задача которых была в том, чтобы скрыть лохмотья паники внутри города и беспорядочные груды разрозненных знаний.

Когда Рейни стал старше, игры его разума сменились более глубокими раздумьями. Он стал размышлять о том, как записать и пересказать опыт своей страны, то, как она стала такой. Он думал об устных историях, о применении графиков и цифр для анализа и сравнения, о записи всех подробностей год за годом. Но в итоге он выбрал слова. По его мнению, только сосредоточившись на словах, можно было ясно увидеть борьбу и выбор каждого конкретного человека.

Можно ли, в принципе, написать историю – это был вопрос, по поводу которого Рейни свое суждение придерживал. Он знал, что любая написанная история зависит от того, чей взгляд в ней превалирует. Взгляд определял голос. Глаза руководили губами.

В книгах история всегда в чем-то походила на воду. Для тех, кто верил в линейную прогрессию, история была бурной, непрерывно текущей рекой – так, словно конечная точка будущего человечества определялась божественной волей. По их мнению, Марс представлял собой разновидность чистого социализма, беспрецедентного в истории человечества. Это был неизбежный результат революции на определенном уровне научного и технического развития, первая реализация утопизма, яркий, острый наконечник стрелы времени.

Но для других, придерживающихся точки зрения о циклическом развитии истории, она представляла собой нечто наподобие прекрасного фонтана. Грандиозный внешний вид этого фонтана прятал внутреннюю пустоту. Потоки воды взлетали в воздух только для того, чтобы возвратиться в фонтан, и одна и та же история попросту повторялась без конца. По мнению этих людей, история Марса была всего лишь возвратом сюжета, который прежде повторялся бесчисленное число раз: исследование новой территории, развитие, независимость, политическая консолидация. Всякий раз те, кто развивал новый мир, поднимали бунт, и всякий раз бывшие бунтовщики становились новыми угнетателями.

Были и другие – эти склонялись к нигилизму. Для них история была всего лишь легкой тенью реальности. Реальность представляла собой глубокое и обширное море. Нам была видна только пена на его поверхности, а невидимые подробности образовывали бурные водовороты в глубине, под волнами. Эти люди считали, что исторические события чаще всего случайны, непредвиденны, неожиданны. Они не верили в ретроспективные объяснения более поздних поколений. С их точки зрения, человек по фамилии Слоун совершил оппортунистическое убийство в непредсказуемый момент времени, а те, кто впоследствии повествовал об этом, решили рассказать историю про дальновидный план, осуществлению которого предшествовали годы подготовки, а в подоплеке лежала историческая необходимость.

И, наконец, существовали те, кто верил в закон джунглей. Для них история была всего лишь результатом столкновения между мощными пересекающимися подводными течениями. В борьбе за выживание сохранялись сильнейшие, а слабые исчезали. Эти люди верили в истинность истории, но отрицали высшие цели, целесообразность, регулярность. Для них существовала только конкуренция одной силы с другой, и это никак не было связано ни с философией, ни с социальными системами. Когда собственная военная мощь Марса возросла настолько, что превзошла военную мощь Земли, вспыхнула война. Сила определила исход.

Невзирая на форму истины, Рейни верил, что обособленной капле воды очень трудно объяснить, что такое вообще вода.

* * *

Рейни любил читать. Главным преимуществом чтения была помощь одинокому человеку не чувствовать себя одиноким.

В каком-то смысле одинокая жизнь Рейни не привела его к депрессии как раз потому, что, изучая историю, он видел в других историках собственную тень. Нет, он не имел в виду схоластически обученных классических историков, которые записывали деяния человечества ряди прославления единого Бога или сонма божеств. Он также не имел в виду поколения бардов, начиная с Гомера и заканчивая современными романистами, услаждавшими читателей романтическими эпопеями. Скорее, он отождествлял себя с рядом историков Древнего Китая, которые писали с единственной точки зрения. Они были одиноки и разочарованы, серьезны и объективны, но их писания были наполнены следами их индивидуального, уникального сознания.

Люинь тоже обожала чтение. Для нее в чтении было и одиночество, и его отсутствие.

Еще в детстве Люинь поняла, что ее имя будет навсегда связано с историей страны из-за кровного родства с дедом. Но она тогда не понимала, чем станет эта связь – честью или тяжкой ношей. Когда она читала в книгах истории о других принцессах, она видела, что они были более решительны, наделены целеустремленностью и жизнь у них была более радостная.

К примеру, Люинь читала про Гайде, невольницу графа Монте-Кристо. Ее отец был великим героем, и, несмотря на жестокость иностранных захватчиков и предательство трусов, ничто не смогло затмить вечную славу ее отца. Читала Люинь и о дочери Суллы. Римский диктатор был глуп и бесстыден, он жестоко эксплуатировал рабов. А вот вождь повстанцев, наоборот, был воплощением отваги и справедливости, поэтому дочь Суллы без растерянности встала на сторону бунтовщиков, восставших против тирана. Но о чем бы ни шла речь в рассказах об этих принцессах – о неослабевающей, непоколебимой вере или о непримиримом мятеже, эти девушки были страстными и решительными, и, конечно же, производили на Люинь сильное впечатление. Она даже могла представить написанные ими строки: «Отец, сколь ни трудна дорога впереди, моя любовь к тебе никогда не угаснет…», «Нет, тиран, сколь ни трудна дорога впереди, я убью тебя».

Но сама она не могла жить ни так, ни иначе. В отличие от принцесс древности, она жила на реальном Марсе в двадцать втором столетии. Люинь не была уверена в том, что представляет собой окружающий ее мир, и не могла понять, как к нему относиться. Эти чувства делали ее одинокой.

Она не сомневалась в том, что ее растерянный и озадаченный вид никого не обрадует, ни у кого не вызовет восхищения, но ей хотелось быть верной истине, и именно поэтому ее отношение к действительности не было четким и ясным.

Но хотя жизнь принцесс из книжек не находила в ней отклика, всё же ее сознание отражалось в повествования некоторых путешественников.

«На первых порах пустыня – только пустота и безмолвие, но это потому, что она не открывается первому встречному. Ведь и в наших краях любая деревушка таит свою жизнь от стороннего глаза. И если не оставить ради нее весь мир, не сжиться с ее исконными обычаями, нравами и распрями, никогда не поймешь, что она для тех, кому она – родина»[19].

Только покинув Марс, Люинь поняла, что значит родина, и именно из-за этого ее родина скрылась от нее. Теперь она понимала, что обладала Марсом только в детстве.

Тогда она жила одной и той же жизнью день за днем и не знала, как можно иначе рассказать о том, что ее окружает. Она была погружена в обычаи своей родины, безжалостной к своим соперникам, постоянной в своих привязанностях, с радостью посылавшей куда подальше всю остальную Вселенную. Тогда и только тогда ее родина была ее родиной.

Люинь читала между строк чувства этого писателя. Когда Сент-Экзюпери писал эти фразы, его судьба скитальца уже была предопределена.

Люинь закрыла книгу и посмотрела на оранжево-синюю обложку.

«Ветер, песок и звезды». Антуан де Сент-Экзюпери.

Эти слова включали в себя все сокровища Марса.

Хрусталь

Когда в палату вошла Джиэль, Люинь проворно убрала рукопись доктора Рейни под одеяло и взяла с тумбочки альбом с репродукциями картин. Она не хотела, чтобы Джиэль спрашивала, что она читает. Не то чтобы она считала, что это надо скрывать – просто не знала, как это объяснить подружке.

Джиэль, как обычно, была весела и разговорчива. Она сияла, как восходящее солнышко.

– Как ты себя чувствуешь?

– Неплохо, – ответила Люинь.

– Ходить можешь уже?

– Немного.

Люинь заметила, что Джиэль разочаровал ее ответ. На самом деле, находиться в больнице ей уже не было нужды. Рейни сказал, что сломанные кости срастаются хорошо и что ей можно безопасно восстанавливаться дома. Но ей не хотелось выписываться. У нее еще осталось столько вопросов к Рейни, и вдобавок ей очень нравилось читать старые книги на закате на обзорной площадке. Она знала, что дома у нее такой спокойной обстановки не будет.

Джиэль не выдержала:

– Неужели тебя не радует то, что вот-вот откроется Творческая Ярмарка? Предварительные просмотры уже на следующей неделе. Я-то думала, что ты уже выпишешься из больницы, вот и включила тебя в нашу команду: ты, я, Дэниел и Пьер.

Слова Джиэль вернули Люинь к недавнему разговору с доктором Рейни, и ее тут же захлестнул шквал воспоминаний.

– Что такое? – всполошилась Джиэль, заметив рассеянный взгляд подруги. – Ты забыла про Творческую Ярмарку?

– О нет, не забыла, конечно, – покачала головой Люинь. – Как я могла забыть?

Джиэль скороговоркой принялась излагать свои планы, но Люинь слушала ее вполуха.

– Вот прямо только что мы решили, как назвать команду. Каждый вечер будем встречаться на Площади Взаимообмена и обсуждать планы. Ах да, еще у каждой команды должен быть свой флаг, и Лили придумала флаг для нас… И я подумала… А потом Дэниэл сказал… Через несколько дней, когда у тебя станет еще лучше с ногой, ты должна присоединиться к нашим разговорам о планировании. Мы разговариваем, пьем чай и немного едим.

Наполненные волнением слова Джиэль влетали в одно ухо Люинь, а из другого вылетали. Ярмарка ее совершенно не интересовала. Она не могла не вспомнить о том, как всё это виделось ей с Земли: авторитарный режим, использующий образование для укрепления своей власти. Но ничего этого она объяснить Джиэль не могла.

Люинь вздохнула. Восторженные высказывания Джиэль еще сильнее осложнили ее чувства. Ее подруга уселась на подоконник и продолжала сыпать подробностями подготовки к презентации. Силуэт Джиэль резко вырисовывался на фоне залитого солнцем окна. Пухлыми руками она опиралась о подоконник, выбившиеся пряди волос колыхались под легким ветерком. Солнечный свет образовывал гало вокруг головы девушки. А Люинь вдруг резко ощутила усталость. Воспоминания о Земле, похоже, превратились у нее в дурную привычку: она сомневалась абсолютно во всём, не могла расслабиться и прогнать напряжение.

Злясь на себя, она покачала головой.

– А что вы собираетесь презентовать на конкурсе?

– Новый наряд!

– Какой наряд?

– Снова из ткани Пьера, само собой. Один из вариантов разработанного им материала наделен фотоэлектрическими свойствами, примерно, как наши крыши. Хочу посмотреть, сможем ли мы сконструировать одежду, которая будет вырабатывать электрический ток. Дэниел в ладах с электроникой. Он говорит, что сможет вплести в ткань проводочки, с помощью которых электричество будет выводиться из ткани наружу. Я отвечаю за общий дизайн. Наряд будет не такой легкий, как твое предыдущее платье, но мы сможем изготовить нечто утилитарное, вроде брони. Будет выглядеть очень благородно.

Люинь кивнула.

– Звучит просто фантастически.

– Еще бы. Мы с Дэниелом уже подготовили выкройку и электрическую схему. Если бы Пьер сейчас не торчал в больнице, мы бы уже начали испытания.

– А что стряслось с Пьером?

– Его дедушка заболел. Пьеру приходится ухаживать за ним.

У Люинь сжалось сердце.

– Надеюсь, ничего особо серьезного.

Джиэль кивнула.

– Ой, прости, я вспомнила… Мне их тоже надо навестить. Дедушку Пьера лечат в этой же больнице.

Джиэль спрыгнула с подоконника, похлопала Люинь по руке и торопливо направилась к двери, но на пороге задержалась. Похоже, что-то вспомнила, обернулась и посмотрела на Люинь сияющими глазами.

– Чуть не забыла! Мы в эти выходные все собираемся. Ты тоже должна прийти.

– Ты о чем?

– Ну, старая компания. Вечеринка, чтобы все взбодрились перед предварительными турами конкурса на следующей неделе.

– Но разве вы и так уже не встречаетесь каждый день?

– Это не одно и то же. Мы устроим пикник, а потом пойдем на танцы в актовом зале.

– У меня не получится, – сказала Люинь. – Желаю весело провести время.

Она понимала, о какой вечеринке говорит Джиэль, но идти туда ей не хотелось. Все, кто будет там присутствовать, ходили вместе в школу, вместе играли в «домики» и войну, вместе поступили в мастерские, встречались на вечеринках. И на этой вечеринке будут продолжены те же игры, которые они не закончили в прошлый раз – будут шутки насчет чего-то прошлого, будут шушуканья про то, что кто-то с кем-то танцует как-то особенно, будут планы насчет следующей вечеринки.

Не то чтобы Люинь терпеть не могла подобные сборища, но она пока еще хорошо помнила другую вечеринку, на которую собрались незнакомые люди. На небе сверкали молнии, а маленькие самолеты, словно стая птиц, слетались к танцевальному клубу. Невыспавшиеся мужчины и женщины заполняли зал, очаровательно улыбались друг другу, чокались бокалами с вином. Обнимались они еще до того, как узнавали имена друг друга, а потом расставались и больше никогда в жизни не виделись. Всякий раз – новое лицо, всякий раз – новое знакомство, новые па, танец для себя. Разбросанные по миру души встречались всего однажды и никогда не возвращались в одно и то же место. Длинные, извилистые коридоры, наполненные товарами из всех стран – зеркальца из Шри-Ланки, тайские дудочки, немецкие тросточки, мексиканские ножи. Одиночество скитальцев.

* * *

Рейни выключил компьютерный дисплей, вышел из туннельного поезда и медленно зашагал в сторону дома Ганса Слоуна. Он только что просмотрел одну видеозапись, и у него возникло много вопросов.

Ганс попросил Рейни внимательно просмотреть это видео и высказать несколько предложений. Это был анимационный фильм, в котором реки Земли сочетались с марсианскими горами. И хотя Ганс ничего не объяснил, Рейни понял, зачем тот попросил его посмотреть этот фильм.

По пути он размышлял, что скажет Гансу, и мысли ложились перед ним, словно дорожка, по которой он шагал.

Гансу была свойственна ностальгия. Рейни об этом знал. Ганс на всю жизнь запомнил свои детские мечты и идеалы близкого друга. Рейни знал мало таких людей. Чаще всего они были безмолвны, как камень, но были столь же крепки и непоколебимы. Из всех своих ровесников только Ганс всё еще трудился. Все его старые товарищи либо умерли, либо были прикованы к постели. Он один оставался на своем посту и с самым серьезным выражением лица выслушивал советы друзей. Он продолжал работать, потому что много лет ему давали силу убеждения, которые он хранил глубоко в сердце.

Из ближайших друзей Ганса только Галиман стоял рядом с ним в его борьбе. Во время войны они служили в одной эскадре, а после войны вместе восстанавливали Марс. В эти трудные годы Ронен улетал далеко от дома, а Гарсиа не сходил с борта «Марземли». На протяжении сорока лет только Галиман оставался рядом с Гансом и дарил ему свою силу рыкающего льва. Если сравнить Ганса с Диоклетианом, то Галиман был его Максимианом, но только у этого Августа не было тайных планов порвать с консулом и вырастить нового Цезаря. На протяжении нескольких десятков лет они с Гансом плечом к плечу сражались за этот город на таком поле боя, где не было ни лазеров, ни ракет, а был только вой ветра над песками. Если бы они не поддерживали друг друга, ни тот, ни другой не протянули бы так долго.

Ганс и другие его ровесники стали основателями Марсианской Республики. Марс родился, когда им было по тридцать лет, и потом еще сорок лет младенец подрастал дюйм за дюймом. Галиман был архитектором, он отвечал за планировку города. Когда ему было двадцать два года, он придумал проект первого стеклянного дома, в котором были заложены все главные структурные принципы всех марсианских зданий. Этот проект лег в основание городской инфраструктуры. Город рос и расширялся благодаря этому проекту, и вокруг сердцевины выносливых фундаментальных технологий возникало бесконечное разнообразие внешних форм и деталей. Это был город, порожденный идеалами. Галиман мысленно начертал хрустальный сад в воздухе и вывел свой народ из долины, окутанной мраком войны.

Из всех убеждений Ганса план города, выполненный Галиманом, был одним из самых важных. Ганс участвовал в осуществлении этого плана на всех этапах его выполнения. Из молодого пилота, который летал повсюду в поисках сырья, Ганс превратился в старого консула, возглавлявшего исполнение одного плана за другим. Он вложил в Марс-Сити себя не меньше, чем Галиман. За этот город он сражался, он посвятил свою жизнь его защите.

Рейни понимал, что для Ганса нет решения более трудного, чем решение отказаться от этого города – особенно сейчас, когда после двух сроков на посту консула он собирался сложить свои полномочия и уйти на пенсию. Этот выбор был тяжелейшей дилеммой.

Когда Рейни вошел в кабинет Ганса, тот как раз заканчивал просмотр видеозаписи, когда-то сделанной Галиманом. Рейни застал самый конец этой записи сорокалетней давности. Галиман тогда был импульсивным молодым человеком. Неудержимая страсть оживляла мягкие черты его лица и согревала воздух в просторном кабинете, словно пламя камина.

Солнце садилось. На фоне заката четко вырисовывался силуэт Ганса, сидевшего спиной к двери.

Рейни негромко кашлянул. Ганс обернулся, увидел его и кивнул. Он налил Рейни чашку чая, поставил ее на стол и нажал на стену в нескольких местах. Через несколько минут лифт доставил бутылку спиртного и несколько пиал с закусками. Ганс открыл небольшую дверцу, достал поднос и отнес всё это на стол.

– Я посмотрел видео, – сказал Рейни.

Ганс молча налил ему вина.

– Кроме того, я посмотрел компьютерную имитацию плана города.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, что есть две главные сложности: температура воды и температура воздуха.

Ганс кивнул и стал ждать от Рейни продолжения. Его взгляд вроде бы был спокоен, но Рейни видел в глазах Ганса ожидание – так ждут хирурга, который должен вот-вот выйти из операционной.

– Возможно, первая проблема – самая сложная, – сказал Рейни. – В миллион раз сложнее сохранить воздух в открытой среде, чем в замкнутой.

– Тебя заботит давление воздуха?

– Да, но главное не это. Главное – состав воздуха. Организм человека фактически представляет собой надувной шар, находящийся в равновесии с окружающей атмосферой, и любые изменения в атмосфере мгновенно отражаются в организме. Головной мозг очень чувствителен к недостатку кислорода. Большую часть остальных сложностей можно решить за счет некоторых инертных газов, чтобы предотвратить нарушения в реакциях организма. Поскольку наиболее распространен азот, на нем и следует остановиться. Добавлять слишком много двуокиси углерода нельзя, потому что люди могут задохнуться. Количество водяного пара тоже следует держать под контролем, поскольку люди чувствительны к влажности. И наконец, мы должны в значительной степени воспроизвести атмосферу Земли, что является колоссальным техническим вызовом на планете с такой низкой скоростью убегания.

Рейни говорил и словно бы видел тысячи щупалец, тянущихся из его тела и стремящихся присосаться к окружающему его воздуху. Он уподобился растению, выдернутому из почвы и раскинувшему хитросплетение корней. Он всегда был осторожен относительно пафосных фантазий, рисовавших присутствие людей во всех уголках Вселенной, поскольку представлял себе человека не как некую независимую скульптуру, а как мембрану с воздухом по обе стороны от нее. Для выживания человеческому организму требовались определенные условия, а при отсутствии подходящей окружающей среды человек не смог бы оставаться человеком – как медуза не смогла бы оставаться медузой без воды.

Черты лица Ганса немного смягчились, словно именно такого ответа он и ждал.

– А как насчет температуры воды?

– Это вторая проблема, – ответил Рейни. – Если мы не сумеем сохранять воду в жидком состоянии и создать подлинный круговорот воды, то идея создания экосистемы под открытым небом бессмысленна. Где бы мы ни выбрали место для этого эксперимента, ночная температура будет опускаться ниже точки замерзания воды. Реки будут целиком промерзать, а днем даже не будут успевать полностью оттаивать. Для искусственного подогрева воды потребуются немыслимые энергетические затраты, а конечный результат будет не лучше города под колпаком.

– Иначе говоря, ты не веришь в данный план развития.

– Я не могу напрочь исключить возможность успеха, но это будет невероятно сложно.

– Понимаю.

– Безусловно, в основе моих заключений – только самые приблизительные подсчеты, – сказал Рейни. – Детальных расчетов я не делал.

– Ничего страшного, – кивнул Ганс. – Для меня главным было уловить общий смысл. Окончательный результат зависит не только от меня.

Рейни растерялся:

– И далеко ли… продвинулась разработка проекта?

– Пока это всего лишь предложение, которое подвергается оценке. В данное время усилия сосредоточены на обновлении технических подробностей для анализа вероятности успеха. Пока что проект еще не передан в Совет для дебатов.

– Это будет решение Совета или потребуется всеобщий плебисцит?

– Этот вопрос пока не решен.

– А вы лично к чему склоняетесь?

– Тоже пока не решил. – Ганс немного помолчал и добавил: – Мне в этом вопросе надо проявить всемерную осторожность. Пожалуй, это всё, что я могу сделать.

В голосе Ганса прозвучала нотка встревоженности, и это тронуло Рейни. Повисла пауза. Он кивнул:

– Понимаю.

Он осознавал, с чем борется Ганс. Ему хотелось остаться в городе, но вряд ли он сможет увидеть, исполнится ли его воля.

Теперь Ганс уже не был воином. Он был консулом. Воин мог бы горячо приветствовать идеалы своих товарищей, а консул такой свободы не имел. Консул не имел права диктовать политику. Скорее, он был похож на судью во время процесса. Его работа состояла в обеспечении справедливости процесса политических дебатов и в выборе наиболее эффективного способа ведения дискуссий. Самому ему же не позволялось самолично принимать решение об исходе дебатов. Его интерес к техническим принципам, заложенным в данный проект, был подобен интересу судьи к фактам рассматриваемого дела.

За последние несколько дней дебаты разгорелись не на шутку. С тех пор как Церера водворилась на орбите Марса, планирование будущего города стало частью программы Совета. По мере прогресса в переговорах с Землей планы эксплуатации ресурсов Цереры перешли от чисто концептуальной стадии к подробным сообщениям. Согласно протоколу деятельности Совета, все поступающие предложения должны были сначала быть раскрыты в политическом разделе центрального архива вместе с сопроводительными результатами научных исследований и полученными данными. Затем начинались раунды открытых дебатов. Они продолжались вплоть до принятия решения Советом или плебисцитом.

Два предложения, привлекшие наибольшее внимание в данный момент, были обозначены как «миграция» и «продолжение». Первое предложение предусматривало переселение всех марсиан в кратер и создание экосистемы под открытым небом, а второе настаивало на том, чтобы марсиане оставались жить под стеклянными колпаками Марс-Сити, притом что воду с Цереры следовало превратить в реку, текущую вокруг города. У обоих предложений имелись преимущества и сложности. Оба требовали примерно одинаковых вложений. На дебатах председательствовал Ганс, и если бы народ решил-таки покинуть город и перебраться в другое место, у консула не было бы иного выбора, как исполнить волю народа.

– На самом деле я пригласил тебя еще и потому, что хочу попросить тебя об одной услуге, – негромко проговорил Ганс.

– Конечно, – отозвался Рейни.

– Хочу попросить обратить внимание на то, что обо всем этом говорят люди вокруг тебя, – осторожно произнес Ганс. – Полезно понимать настроения людей.

– Понимаю.

– Но не стоит слишком сильно суетиться, – добавил Ганс с некоторой растерянностью. – Мы же с тобой оба знаем, что это не совсем правильно.

– Вам не стоит беспокоиться.

Ганс кивнул. Рейни видел, что его собеседник борется с двумя противоборствующими порывами. Первым из них было его личное желание предотвратить отказ от достижений его друга, Галимана. А вторым был его долг перед системой – защита справедливости процесса обсуждения от манипуляции за счет эгоистичных интересов. И то и другое было одинаково дорого для Ганса.

Будучи консулом, Ганс был наделен властью для того, чтобы выбрать форму финального голосования и, следовательно, мог избрать тот вариант, который был бы наиболее выгоден для сохранения наследия Галимана – хрустального города. Теоретически, выбор формы голосования мог быть продиктован сутью вопроса, а не желаемым ответом. Но все знали, что неизбежно возникнут разногласия в зависимости от точки зрения Совета, в большой степени состоящего из элитарных граждан Республики, и от мнения простых людей в целом. Поэтому консул, точнее понимавший настроения народа, мог, действуя в рамках закона, избрать ту форму голосования, которая бы наиболее соответствовала желаемому исходу. Ганс всегда терпеть не мог такие уловки, но на этот раз был вынужден к ним прибегнуть. Рейни стало жаль его. Он знал, как Ганс Слоун всегда превозносил справедливость процесса голосования. Демократия на Марсе была спланированной. Честное голосование по любым вопросам было сердцем и душой в жизни республики.

Рейни подумал о том, что самой большой иронией жизни Ганса стало то, что этот человек был навсегда обречен выбирать не то, чего ему хотелось, а то, что следует сделать.

Врач смотрел на старика, сидящего напротив. Ганс подлил себе вина и выпил. Его каштановые, чуть вьющиеся волосы были аккуратно зачесаны назад. В густой бороде появилась проседь, уголки губ обвисли. И хотя внешне Ганс Слоун лет двадцать практически не менялся, внимательный наблюдатель заметил бы, что этот человек с каждым днем старел. Становилась более дряблой кожа, появлялись морщины возле уголков глаз, на шее. Даже тело, словно бы выкованное из железа, стало слабеть.

– Думаю, вам не стоит слишком много брать на себя, – проговорил Рейни, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более обыденно. – Чему быть, того не миновать. Каким бы ни стал окончательный результат голосования, я не думаю, что архонт Галиман будет винить вас.

Ганс Слоун посмотрел за окно. Казалось, он глядит в далекое прошлое или рассматривает печальное будущее. Свет заходящего солнца делал более глубокими тени от морщин на его лице. Когда он вновь заговорил, его голос зазвучал устало.

– Мне в жизни пришлось встретиться со столь многими сожалениями… Боюсь, предстоит еще одно.

– Вы сделали всё, что смогли, – сказал Рейни.

– Мне пришлось попрощаться со всеми моими друзьями и любимыми, – сказал Ганс. – Он пристально посмотрел на Рейни. – Со всеми.

На эти слова у Руни не было ответа. В темно-карих глазах Ганса он увидел печаль. Это был редкий случай. Рейни казалось, будто он смотрит на глубокое море, и только его поверхность спокойна.

– Быть может, вам стоило оставить свой пост раньше, – сказал он.

– Я помню, ты мне говорил об этом, – кивнул Ганс. – Наверное, ты гадаешь, почему я задержался на своем посту. Я понимаю, что мне не следовало переизбираться на еще один срок пять лет назад… но я не мог обрести покой. – У Ганса сорвался голос. – Я не мог уйти. Мне не всё равно.

Он посмотрел на Рейни с безмолвной мольбой о понимании.

Рейни глядел на Ганса и видел, как старик сражается с самим собой. Врач вздохнул и кивнул. Солнце всё еще светило вдалеке. В гаснущем свете морщины на лице старика словно бы окаменели. Ганс взял себя в руки, мышцы на его лице перестали подергиваться, но весь его облик излучал трагическую беспомощность.

Тянулись минуты. Напряженность мало-помалу спадала.

Ганс наполнил чашку остывшим чаем. Теперь он сам выглядел таким же холодным, как напиток в чашке. Подперев висок рукой, он заговорил с Рейни на менее тревожные темы – к примеру, о предложениях реформировать формат дебатов в центральном архиве, о геологии кратера Седона и его планируемых разработках. Рейни внимательно слушал, время от времени задавал короткие вопросы или столь же кратко анализировал высказывания Ганса.

Наконец Рейни сообщил Гансу о том, что Люинь стала проявлять большой интерес к истории. О Хранилище Досье он упоминать не стал – сказал только о том, что девушку интересует история семейства.

– О чем она тебя расспрашивала?

– О нашей жизни в прошлом, – ответил Рейни. – И о причинах войны.

– Что ты ей ответил?

– Я не так много ей рассказывал, но согласился снабдить ее кое-какими книгами на эту тему.

Ганс кивнул:

– Поступай, как считаешь нужным. Если она что-то захочет узнать, отвечай. Она уже достаточно взрослая.

Рейни согласился. Он знал, что Ганс больше переживает за Люинь, чем за Руди. Он попрощался. Ганс проводил его до двери, дружески похлопал по плечу и проводил взглядом.

Дошагав до угла коридора, Рейни обернулся. Ганс выглядел, как обычно. Его лицо стало безмятежным и невыразительным, словно пустыня.

Письма

Люинь подумала – не попросить ли Анку сходить с ней в Хранилище Досье. Она решила, что рядом с ним ей будет спокойнее.

Что бы ни было скрыто в прошлом, ей казалось, что будет лучше, если друг пойдет с ней и поддержит ее.

Сидя на кровати, она вошла в свое личное пространство, открыла почтовый ящик и очень удивилась, увидев шесть новых писем. За всё время с тех пор, как она оказалась в больнице, в среднем она получала одно послание в день. Пробежав взглядом перечень отправителей, Люинь обратила внимание на то, что большинство из них из группы «Меркурий». В больничной палате ее со всех сторон окружали белые лилии, изображенные на стенах, и на их фоне темно-синий шрифт списка писем выглядел особенно холодным. Он агрессивно привлекал к себе внимание.

Люинь начала с самого первого письма. Чанья разослала его всем членам группы «Меркурий».

Дорогие друзья!

Заранее приношу извинения за групповое послание, но я думаю, что то, о чем я должна сказать, будет интересно всем вам.

Поскольку Творческая Ярмарка вот-вот начнется, я догадываюсь, что вы все приглашены для участия в командах. Не могу сказать за всех, но я так думаю, что мы должны воспротивиться одной замеченной мной тенденции.

Я имею в виду тщеславный энтузиазм, чрезмерную сосредоточенность на получении призов и обретении славы, на привлечении к себе внимания. Многие другие молодые люди нашего возраста просто-таки обуреваемы таким настроением и думают не об истинной мудрости и знаниях, а только о том, чтобы завоевать расположение судей – словно призы и награды определяют ценность жизни.

Я думаю, что это стало результатом слишком большого числа соревнований в нашем мире. Математика, ораторство, театр, дебаты – всё строится вокруг соревнований. В окружении такой соревновательной атмосферы люди забывают значение раздумий и поэтому уходят всё дальше от мудрости. На Земле между тем всё выглядит более практично. Там люди не гоняются за славой, как мы здесь.

Поэтому я прошу вас присоединиться ко мне и начать революцию. Мы можем бойкотировать Творческую Ярмарку или даже публично выступить против этого тщеславия и поверхностности. Что вы об этом думаете? Я пока не придумала какой-то определенной формы протеста, но хотела бы, чтобы мы с вами обсудили эту идею.

Искренне ваша,

Чанья.

Люинь долго не спускала глаз с этого послания.

К ней вернулись сомнения и воспоминания, и она ощутила сочувствие пополам с растерянностью. Чанья, как и сама Люинь, отнеслась к Творческой Ярмарке с недоверием, но у Люинь возникли при этом вопросы к властям и средствам, с помощью которых власти правили на Марсе, а Чанья усомнилась в чистоте устремлений молодежи, готовой участвовать в конкурсах.

Люинь не знала, как ответить на послание Чаньи. Критические высказывания Чаньи выглядели разумно, но идея революции заставила ее призадуматься. Она вспомнила о своих родителях и стала гадать: как бы они ответили на это письмо, окажись они на ее месте.

Следующее письмо было ответом Миры на письмо Чаньи.

Меня не считай. Если тебе не нравятся конкурсы, просто сиди дома.

Я участвовать в ярмарке тоже не желаю, но не верю, что необходима какая-то «революция». Все молодые люди нашего возраста тщеславны – кому не хочется известности и славы? Но не стоит из-за этого так уж сильно переживать.

Мира.

Следующим был ответ Рунге.

А меня считай! На самом деле, я так думаю, что революцию нам надо было раньше начать. Власти предержащие применяют эксплуатацию чистой страсти и энтузиазма множества молодых людей. Люди должны очнуться! Эта безумная система всех превратила в идиотов. Она сосет кровь из интеллигенции, как вампир.

Рунге.

У Люинь часто забилось сердце. Вот этого она боялась сильнее всего: увидеть темную сторону системы и оказаться в таком положении, что будешь вынужден с ней сражаться. Если система и вправду была ужасной, то иного выбора для них не было – только биться с ней. Но для нее это означало одно: она должна будет выступить против собственного деда. Такого она не хотела. Совсем не хотела. Слова на экране вызывали у нее противоречивые чувства.

Следующим оказался Сорин.

Рунге, нет причин слепо принимать точку зрения землян. Земляне в основном смотрят на нас негативно, поскольку там упорно воздерживаются от войны и мало что о нас знают. Взрослые не угнетатели. Они разработали все здешние институты, чтобы мы от этой системы только выигрывали – по крайней мере, изначально всё было именно так.

Сорин.

Рунге парировал:

«…чтобы мы от этой системы только выигрывали»? Ты серьезно? Нет, всё устроено так, чтобы в выигрыше оставались они. Они именуют это «идеальным образованием», а на самом деле заинтересованы исключительно в доктринерских компонентах системы и наличии как можно большего числа лоялистов. Даже наше путешествие на Землю было частью системы. Или ты правда думаешь, что это было сделано для нашего блага? Нет! На самом деле мы были всего-навсего заложниками, средством для обеспечения начала переговоров с Землей, чтобы власти сумели получить побольше ресурсов.

Рунге.

Люинь была в шоке. Она не могла понять, каким образом Рунге пришел к таким выводам. Неужели у него имелись какие-то доказательства? Или это была всего лишь догадка? Если его объяснение являлось только верхушкой гигантского айсберга, тогда получалось, что группа «Меркурий» – не просто учащиеся с Марса, а политическая разменная монета, и под подозрение подпадала не только ее собственная командировка на Землю, но и полет всей группы целиком. Всё начинало слишком сильно походить на теорию заговора.

Люинь попросту не знала, что думать. Она озадаченно смотрела на экран. Онемевшими пальцами она открыла последнее письмо.

Оно пришло не от кого-то из членов группы «Меркурий», а с борта звездолета «Марземля».

Дорогая Люинь!

Полностью ли ты восстановилась после перелома? Я сейчас на борту «Марземли», в компании звезд.

Пишу тебе, чтобы задать несколько вопросов – надеюсь, ты не откажешься на них ответить.

Как ты уже, наверное, знаешь, десять лет назад Артур Давоски увез на Землю технологию проекта марсианского центрального архива, переданную ему твоим отцом. Но вот чего ты не знаешь: к сожалению, из-за целого ряда причин коммерческого толка его надежда на создание подобного архива на Земле не осуществилась. Я прилетал на Марс отчасти ради того, чтобы исполнить последнюю волю моего учителя и поспособствовать исполнению его мечты. Будучи создателем кинофильмов, я осознаю важность стабильной, функциональной всеобщей базы данных, хочу дать жизнь наследию моего учителя и обеспечить людей творческих профессий пространством, посвященным искусству, основанному на свободе, без необходимости следовать принципам коммерции. (Как тебе известно, на Земле отсутствие продаж равносильно смерти.)

За последние несколько дней я обнаружил, что на пути к осуществлению моего плана стоит гораздо больше препятствий, чем я ожидал. Помимо трудностей коммерческого порядка есть еще сложные социальные вопросы. Сначала я думал, что речь идет только о творчестве, которое не будет политически ангажированным, но, когда я попытался изложить свое предложение ряду представителей власти, все они ответили отказом, но при этом четких причин не привели. Только потом я догадался, что для властей творчество – не вопрос искусства, а вопрос занятости. Единственное, что не дает представителям власти спокойно спать по ночам, – это безработица, а сетевой рынок, как главная отрасль производства в мире, также является и источником стабильной трудовой занятости. Всякая творческая личность создает вокруг себя большое число трудящихся: агентов, промоутеров, бизнес-менеджеров и так далее. Если такие профессии окажутся невостребованными, если обмен произведениями искусства и любование ими станет таким же простым и доступным, как на Марсе, то сразу возникнет массовая безработица, что приведет к панике в обществе и станет угрожать правлению любого правительства.

Видимо, у меня было слишком мало времени для изучения Марса. Стоит вытянуть одну-единственную ниточку – и пострадает вся социальная ткань. Я не знаю, сколько людей на Марсе заняты творческой деятельностью, а сколько такой деятельностью не заняты, как распределен монотонный труд, насколько он поощряется. Такой труд свойствен большинству профессий на Земле, и я не могу представить, чтобы Марс мог существовать без подобных работ. Если творчество мотивируется славой и почетом, то же движет монотонным трудом? Так что я вынужден обратиться к тебе с вопросами. Ты понимаешь Землю так же хорошо, как я. Ты знаешь, какова власть денег на нашей планете.

Желаю тебе скорейшего выздоровления, мирной и плодотворной жизни на родине.

Спасибо тебе.

Твой друг,

Эко Лю.

Люинь прочитала письмо, всё сильнее волнуясь. Нажав клавишу ответа, она принялась набирать текст.

Дорогой Эко!

Очень приятно было получить весточку от тебя. Спасибо тебе за добрые пожелания. К сожалению, настроение у меня далеко не мирное. Я очень многим недовольна.

На самом деле, я тебе завидую, потому что у тебя по-прежнему имеется план действий. Хотя ты и сталкиваешься с трудностями, ты продолжаешь идти своей дорогой, и у тебя есть силы действовать. А я даже не знаю, в какую сторону идти.

Насчет ответа на твой вопрос – не уверена. Возможно, существует некий стандартный ответ, но я так думаю, что такой вопрос, на самом деле, никто никогда не задавал. Наверное, ты просто не в силах себе представить, как нечто столь фундаментальное можно попросту принять, как само собой разумеющееся. Но опять-таки, если бы я не побывала на Земле, я бы тоже не стала задавать так много вопросов.

На Марсе много разной работы выполняют юноши и девушки: охраняют магазины, перевозят буровые установки. Порой такая работа входит в школьную программу, а в других случаях люди просто работают без оплаты, не задумываясь ни о чем. Ты спрашиваешь, как поощряется такая работа? Что ж – дело в том, что никакое поощрение не требуется. Ученики берутся за такие труды в качестве волонтеров, и желающих больше, чем предложений. На Земле распространено мнение о том, что здесь подростков эксплуатирует правящий режим. А на самом деле для многих школьников работа – это развлечение, им это нравится куда больше, чем сидеть в классе. И поскольку за такую работу никому ничего не платят, никто и не считает, что за это надо платить.

Приведу тебе пример: Творческая Ярмарка.

Люинь остановилась. Она не могла продолжать.

Чуть раньше, когда она только начала печатать ответ, она просто позволяла словам легко течь и передавать ее мысли и чувства. А теперь, глядя на слова на экране, она стала осознавать, как они звучат. Получалось, что она говорит Эко о том, что ее народ бездумно, слепо идет за системой. Такой ответ был критикой и обвинением, близкими к точке зрения Рунге. А она не могла сказать, что доверяет этому мнению.

Просмотрев всю переписку членов группы «Меркурий», Люинь решила, что ее ответ Эко выглядит по-детски. Даже внутри группы «Меркурий» мнения по поводу Творческой Ярмарки сильно различались. Как же она могла утверждать, что на Марсе все слепо следуют за системой?

Овладев собой, она сохранила письмо в черновиках. Нужно было хорошенько поразмыслить, прежде чем отправлять ответ Эко.

Делегация землян отбыла с Марса пару недель назад, а значит, до прибытия на Землю им оставалось лететь еще примерно восемьдесят дней. Люинь мысленно представила себе «Марземлю», уплывающую всё дальше словно бы к настоящему океану. Корабль плыл одиноко и медленно, но его курс был прям и четок. Люинь еще раз перечитала письмо от Эко, и ее тронул спрятанный между строк идеализм. Она видела, что Эко пытается совершить нечто, чего, на его взгляд, его миру недостает, но необходимо. Такая вера была наделена силой, уверенностью и целеустремленностью, и это утешало.

Как сильно это отличалось от ее настроения в течение последних двух недель. Она никуда не продвигалась, но не была счастлива там, где пребывала. Она была недовольна реальностью, но не могла точно определить, чего именно ей недостает. Мир был похож на облако, окутавшее ее, но при этом она не могла ни само это облако разглядеть, ни какие-то неясные проблески, которые загораживал туман. Она плавала по кругу, словно рыбка в аквариуме, выпучив глаза, и никуда не могла деться.

Люинь затосковала по «Марземле». Она представляла себе корабль, плывущий сквозь мрак, подобно капле воды, скользящей по стеклу. Хотя единственными спутницами корабля были недосягаемые звезды, он ни на что не отвлекался, никогда не сбивался с пути. Когда-то Люинь и ее друзья прозвали этот звездолет Хароном, перевозчиком из потустороннего мира, а теперь «Марземля» казалась ей самым живым и веселым местом во Вселенной.

Она ждала возвращения доктора Рейни и очень надеялась, что он ответит на ее вопросы.

* * *

После ужина доктор Рейни отправился в клуб. По привычке он ходил туда по средам и воскресеньям. Для него это была редкая возможность поговорить с людьми.

Немногие на Марсе придерживались старинных традиций, а жизнь ученых и представителей творческих профессий не была так уж строго привязана к часам. Тем не менее унаследованная привычка считать время семидневными циклами и особо выделять выходные дни сохранялась. Воскресенье отводили для семьи и друзей, и каждый проводил этот день по-своему. Родители чаще всего устраивали развлечения и угощения для детей, а несемейные люди ходили в разные клубы, занимались спортом, обменивались новостями или просто болтали о чем-то интересном. На Марсе не было бассейнов и полей для гольфа, но хватало площадок для других видов спорта.

По воскресеньям в клубе всегда было полным-полно знакомых лиц, звучали разговоры на какие-то новые темы. Одни хвастались своими достижениями и собирали аудиторию сногсшибательными отчетами. Другие отвечали им насмешливыми комментариями. Третьи жаловались на свою работу. Так что атмосфера не слишком сильно отличалась от какого-нибудь аристократического салона в старинном Париже, битком набитого завсегдатаями чайного домика в старом Пекине или бара в Хоккайдо для тех, кто хотел пропустить пару-тройку рюмочек после работы.

Поприветствовав друг друга, посетители клуба заводили привычные разговоры: кто получил повышение, у какого руководителя группы появился невероятно перспективный новый работник. Шептались о предстоящих больших переменах, возможностях для особо амбициозных людей.

– Я слышал, что Мартин только что стал директором лаборатории.

– О нет, он получил гораздо более высокий пост! Его назначили исполнительным директором одного из трех научно-исследовательских центров в мастерской, к которой он приписан, а это значит, что он возглавит целых пять лабораторий!

– Как же он смог так быстро подняться?

– Все получилось потому, что он выбрал верного наставника. Я так понимаю, что его наставника не так давно повысили и назначили системным директором, и у его проекта просто-таки железное финансирование на будущие годы. Мартин наставнику очень нравится, вот он и попросил его возглавить несколько ключевых направлений. Индекс цитирования Мартина взлетел до небес, и это позволило ему оставить позади несколько ученых, которые постарше его.

– Ничего удивительного! То-то я заметил, что он с прошлой недели ходит такой радостный!

– Вот почему так важно получить правильный проект для разработки…

Двое мужчин пили кофе и наблюдали за игрой в бильярд. Один из них был лысоват, а у второго имелись пышные бакенбарды. Они сидели за маленьким столиком, на котором стояли чашки с кофе и тарелочки с пирожными. Оба собеседника вели себя расслабленно и непринужденно и делали вид, что разговор их не слишком интересует. Они были элегантно одеты и улыбались друг другу так, словно знали какую-то тайну.

Рейни знал обоих с детства. Он сидел рядом с ними, придерживая одной рукой прислоненный к стулу кий, и слушал бесконечную болтовню соседей. Поскольку он вообще был неразговорчив, его приятелей не удивляло то, что он не вступает в беседу.

– Думаешь, этот этап пройдет для тебя неважно? – спросил лысоватый.

– Трудно сказать. Надеюсь, но сказать трудно, – ответил тот, что с бакенбардами.

– Твоя лаборатория включена в один из проектов?

– Да. Нас назвали «Скалолазами». Нам поручено оценить надежность плана прокладки электрических кабелей внутри скал. А как твои дела?

– А нас назвали «Землекопами». «Скалолазы» лично мне нравятся больше, но директор моей лаборатории – жуткий упрямец. Он напрочь не верит в искусственную атмосферу под открытым небом. В итоге мы разработали проект оптимизации туннельной транспортной системы под кольцевой рекой. Я от этого не в восторге, но зато будет мощное финансирование.

«Скалолазы» и «Землекопы» – этими терминами марсиане обозначили тех, кто поддерживал, соответственно, проект миграции и проект усовершенствования Марс-Сити. «Скалолазы» намеревались превратить кратер, который был обитаем до войны, в открытую экосистему, а «Землекопы» хотели окружить Марс-Сити рекой.

– Ага! Так мы в противоборствующих командах! – расхохотался мужчина с бакенбардами.

– Точно. И пусть удача улыбнется победителю.

– Да, дело и вправду в удаче. Если мы получим финансирование проекта, мне до конца жизни не надо будет ни о чем переживать. Но трудно сказать, как именно всё обернется.

– А может быть, повезет нам обоим.

– Нет, такого быть не может в принципе! – снова рассмеялся мужчина с бакенбардами.

Они встали и подошли к освободившемуся бильярдному столу. Лысоватый установил рамкой шары в центре стола. Тот, что с бакенбардами, наклонился к столу и сосредоточился. Резкий удар по битку прозвучал так, словно из бутылки с шампанским вылетела пробка.

Два бильярдиста, закончивших игру, сели на места лысоватого и того, что был с бакенбардами, и стали разговаривать. Они расстегнули верхние пуговицы рубашек, взяли себе кофе и с улыбками поздоровались с Рейни. Один из них был стариком в очках, с добрым и честным лицом. Второй был долговязый, примерно ровесник Рейни, с широким лбом и открытым, веселым взглядом.

– Как насчет трещины в твоем доме? – спросил молодой человек. – Заделали?

– Сам заделал, – ответил старик еле слышно. – Пришлось разобрать задние стенки шкафов.

– Хорошо, что у тебя шкафы сборные, – кивнул молодой человек. – Надо было и мне такими обзавестись. Мой малыш любит расшвыривать вещи по углам, когда ползает по полу. Я теперь только тем и занимаюсь, что хожу и всё за ним подбираю.

– Сколько же ему?

– Только что год исполнился. Пробует ходить.

– Уже год. Как время летит.

– Это вправду чудо. Старший мой мне по пояс, а Нана уже умеет читать.

– Представляю, сколько у тебя хлопот.

Молодой человек рассмеялся:

– А у тебя, видимо, куча свободного времени. Сын часто тебя навещает?

– Нет. С тех пор, как у него родился ребенок, он у меня редко бывает.

– Если пройдет план миграции, тебе стоит переехать куда-то поближе к сыну. Иначе останешься один.

– Я к одиночеству привык.

Беседа бильярдистов смешалась с другими разговорами. Образовалось нечто вроде звукового тумана. Рейни смотрел на старика и молодого человека и думал о просьбе Ганса. Что он надеялся узнать, слушая такие разговоры? Для Ганса Марс-Сити был кристаллизацией идеала, а для большинства жителей города – просто местом жительства.

Для них дилемма, волновавшая Ганса, растворялась в вероятностях лучшего финансирования мастерских, в которых они работали, возможности приобрести новый дом, продвинуться по службе, обрести известность, и за все эти возможности можно было ухватиться и использовать их. Город больше не представлял собой однородное единство. Он распался на фрагменты, на тысячи тысяч самых разных, противоречивых желаний. Один проект разделился на миллионы крошечных проектиков, и от каждого кто-то выигрывал. Хрустальный город, образно говоря, пошел трещинами, и по кусочкам невозможно было угадать общие тенденции.

У Рейни возникло такое чувство, что тревоги Ганса превращаются в глуховатый, рассеянный гром. Никакой конкуренции между двумя противоборствующими мнениями уже не было в помине. Каким бы ни стало окончательное решение, образы Галимана на стене кабинета Ганса исчезнут среди осколков будничной жизни.

Рейни привык к самым разным разговорам вокруг него: о бюджетах мастерских, разработках проектов, о ссорах супругов, родительских заботах, о содержании и переустройстве домов. Шла обыденная, прагматичная жизнь. Работа, семья, дом – разговоры об этом занимали большую часть жизни людей. Наделенные амбициями могли стремиться либо к вершине своего ремесла, либо к тому, чтобы занять пост в Совете, а те, кого политика не интересовала, могли попросту наслаждаться жизнью, лавируя между мастерской, домом и клубом. Многие занимались любительским садоводством или посвящали свободное время устройству качелей для своих детей или починке коммуникаций в домах. Это не так уж сильно отличалось от жизни в небольшом городке на Земле два века назад. Люди старились, и их жизненное пособие увеличивалось. И хотя на эти деньги роскошествовать не получалось, всё равно их более чем хватало для удовлетворения потребностей людей, а постоянное повышение суммы пособия дарило чувство надежды на фоне старения.

Но Рейни в этих разговорах не участвовал. Он не был задействован в проекте с общественным финансированием, у него не было ни семьи, ни дома. Поскольку он не жил так называемой обычной жизнью, у него не было тем для подобных бесед. Его положение стало результатом определенной последовательности причин и следствий. Один промах следовал за другим.

Больше десяти лет назад, после того как Рейни зарегистрировался в первой в его жизни мастерской, его наказали за несчастный случай и на пять лет запретили подавать заявления на финансирование научных проектов. Через год после того несчастного случая от него ушла подруга. На Марсе холостякам предоставляли небольшие однокомнатные квартиры. У них не было никаких шансов обзавестись собственным домом и прилегающим двором.

Та ошибка осталась в далеком прошлом. Рейни мог бы начать всё заново и наверстать упущенное время. Однако печальный опыт наказания изменил его, и он утратил интерес к тому, к чему стремились остальные. И хотя все ограничения с него были сняты, его не привлекала мысль о том, чтобы собрать команду и попытаться запустить проект, который конкурировал бы с другими коллективами. Он предпочитал сам проводить небольшие эксперименты, используя готовые материалы.

Он мог бы найти другую подругу. Но пережитое расставание стало для него шоком. Они сошлись, а потом боролись за доминирование, а потом устали друг от друга. Именно так Рейни понимал процесс совместной жизни. Повторить его заново – в этом ему виделся нарочитый спектакль. Две личности, обе наделенные сложными, обособленными мыслями, не понимающие друг друга, были вынуждены находиться рядом и разыгрывать разделенную любовь – весь этот сценарий казался Рейни фальшивым и потому был невыносим. Он надеялся встретить женщину, которая признала бы наличие непреодолимого расстояния между ними и обоюдную инакость, но пока он никого подобного не встречал.

Рейни не любил играть в «догонялки». Точно так же ему не нравились ежегодные соревнования за кусочки общего бюджета между мастерскими. Главной была мотивация. Для того, кого не интересовала игра, все методы, ведущие к победе в соревнованиях, казались бесполезными ухищрениями.

Рейни с детства проявлял в таких делах пассивность. Он никогда не числился примерным учеником, но и бунтарем не был. В детстве он много времени проводил в одиночестве, мало с кем разговаривал и почти никак не проявлял себя во внешкольных мероприятиях. Когда случалось ладить с другими детьми, он никогда не становился лидером. Если случались у него распри с кем-то, он никогда не доводил отношения до затянувшейся вражды. На игровой площадке с маленькими искусственными холмами и реками он тихо переходил от одного агрегата к другому, словно медленная серая комета, летящая над желтым песком и яркими металлическими аппаратами. Говорил он так мало, что о нем часто забывали. Мало кто интересовался, наполнена ли эмоциями его внутренняя жизнь. В этом крылся риск столкновения с другими неразговорчивыми детьми. Даже спустя годы большинство ровесников его не знало – и не столько из-за того, что его так уж сложно было понять, а потому что они думали, что и понимать нечего.

Сдержанный характер Рейни не был результатом какого-то недостатка в развитии. Скорее, как многие дети-интеллектуалы, предпочитающие тишину, он был невероятно чувствителен к различию между произносимыми и умалчиваемыми словами. На самом деле, это стало наследством, доставшимся ему от конструктора, где слова были написаны на деталях. Рейни выстроил внутри себя полноценный город, и внешняя выразительность стала для него вечным напоминанием о неспособности речи верно передавать мысли. Ему было проще оставаться внутри себя.

Рейни уже не был тем ребенком, которому трудно общаться с людьми. Он научился жить среди других, ходить в клуб, спокойно проводить свободное время со знакомыми, когда они обсуждали при нем свою будничную жизнь. В обществе других людей Рейни не нуждался, но не хотел совсем изолироваться – иначе он бы совсем перестал понимать людей.

Он сидел в одиночестве посреди толпы народа и размышлял об истории Ганса и Галимана и будущем своей страны.

* * *

Когда Рейни возвратился в больницу, было уже поздно. По пути до кабинета он взял в библиотеке несколько книг, решив, что все пациенты уже спят, а в кабинетах нет никого из сотрудников. Поэтому он очень удивился, увидев Люинь, ожидающую его в небольшой рекреации около его кабинета. Девушка что-то читала.

Она оторвала взгляд от книги и улыбнулась. Потолочный светильник был выключен, и горела только лампа-ваза на столике. Зеленые листья веток, стоявших в вазе, смягчали свет, лившийся на страницы. Лицо Люинь было подсвечено в профиль. Из-за этого ее нос казался тоньше, а глаза особо ярко горели.

– Ты меня ждала? – спросил Рейни. – Что случилось?

– Ничего, – ответила Люинь растерянно. – Просто у меня… возникло несколько вопросов.

– Спрашивай, – сказал Рейни с любопытством.

– Почему люди вокруг нас работают?

– В смысле?

– Все люди. Самые обычные. Люди в мастерских. Родители. Дети.

Рейни подумал о людях в клубе. Об их волнениях, недовольстве, расчетливости, их радостях и печалях, их устремлениях и разочарованиях. Подумал о встречах в клубе по воскресеньям и разговорах при каждой такой встрече – о детях, о ситуации на работе, о повышениях по службе. Об этом люди говорили при встрече всякий раз. Он вспоминал глаза этих людей, их брови, голоса, жесты, доводы и эмоции. Он думал и думал о жизни семей вокруг него.

– Я думаю, – проговорил он медленно, – что они работают для того, чтобы их жизнь была плодотворной.

– И все люди хотят работать? Или… может быть, вернее будет спросить: они все работают ради высоких идеалов?

– Сомневаюсь. Такого мира попросту не существует, где все работают ради идеалов.

– Тогда почему? Взять хотя бы однообразную, монотонную работу. Если люди трудятся не для того, чтобы зарабатывать больше денег, как на Земле, то как мы здесь находим людей, готовых делать такую работу?

Рейни задумался над вопросом. Чуть погодя он очень осторожно ответил:

– Прежде всего у нас здесь осталось не так уж много скучного труда. Большая часть производств автоматизирована, а сферы услуг у нас практически не существует.

Рейни подошел к монитору, зашел в базу данных, набрал что-то в строке поиска и тут же прочел: «Объем неизбежно монотонного труда составляет всего… девять процентов от общего объема, и большая часть этих работ – частичная занятость».

Что касается того, почему люди готовы выполнять такую работу, то это связано в основном с конкуренцией между мастерскими за долю в бюджете. Каждая мастерская отвечает за распределение рабочих мест и должностей внутри мастерской, включая и монотонный труд. Кому-то приходится сидеть и мониторить производство в автоматизированном цеху. Кому-то нужно следить за хранением готовой продукции. Чаще всего сотрудники мастерских выполняют такую скучную работу по очереди, но порой она поручается определенному надежному сотруднику. Степень успеха проекта влияет на долю бюджета, который мастерская получит в следующем году. А если произойдут аварии или будут жалобы, проект может не получить дальнейшего финансирования. И поскольку это влияет на судьбу каждого сотрудника группы, беспечность и равнодушие при выполнении монотонной работы не допускают.

– А конкуренция за финансирование серьезная?

– «Серьезная» – это мягко сказано, – ответил Рейни. – В конце каждого года конкурс за получение бюджета на следующий год становится критическим моментом для каждой мастерской. Планы составляют заранее, за несколько месяцев, готовятся, убеждают, организуют. В сравнении с Землей ресурсы на Марсе очень ограничены. В каком-то смысле весь Марс можно рассматривать как хорошо управляемое предприятие, где доход от каждого вложенного цента и возможность ущерба от любой случайности подсчитываются до трех знаков после запятой. Большая часть наших исследований, включая и креативные виды деятельности, мотивируется таким образом. Ничто целиком не движется чистым интересом.

Рейни говорил и вспоминал лысеющего Землекопа и Скалолаза с бакенбардами в бильярдном клубе. Они вели такую естественную жизнь – что-то придумывали дома и во дворе, а потом обсуждали это в клубе, организовывали работу своих групп и мастерских целиком, готовились к окончанию года.

Люинь слушала врача, широко раскрыв глаза. Впечатление было такое, что он рассказывает ей какую-то фантастическую историю.

Рейни ее реакция не удивила. Родители этой девушки погибли молодыми, а большую часть подросткового возраста она провела на Земле. Не было ничего странного в том, что она ничего не понимает в конкуренции за бюджетное финансирование – самую важную часть взрослой профессиональной жизни.

– Но почему люди должны соревноваться за финансирование?

– Чтобы пробиться к более серьезным проектам, чтобы купаться во внимании окружающих.

– Неужели это так важно – привлекать всеобщее внимание?

– Важно? – Рейни рассмеялся. – Могу только сказать: не будь это важно, многие события в истории человечества никогда бы не произошли.

– Значит, вы говорите о том, что… наш мир построен не только на обмане и слепом повиновении?

Рейни задумался над вопросом девушки.

– Никакой мир не может быть целиком и полностью построен на обмане и слепом повиновении, – проговорил он негромко и сдержанно. – Чтобы мир работал, он должен быть движим желанием.

Люинь кивнула и устремила взгляд за окно. Похоже, задумалась над словами Рейни.

Вскоре она встала и собралась уходить, Рейни проводил ее до палаты. Они молча прошли по коридору. Оба были погружены в свои мысли. Стеклянные стены отражали лунный свет и отбрасывали размытые тени. Движущиеся силуэты врача и пациентки были похожи на само время – бесконечное, беззвучное. У времени не было спутников, кроме неразлучных с ним теней. Они шли медленно, прислушивались к звуку своих шагов и не хотели нарушить безмолвие.

Около двери палаты Люинь доктор посоветовал ей полежать и поспать. Она кивнула, но сразу не ушла.

– Доктор, – спросила она, – как вы думаете, люди счастливы?

– Счастливы?

У этого слова было множество значений, и вопрос Люинь тронул Рейни. Через пару мгновений растерянности он ответил:

– Да, я думаю, они счастливы.

Он думал, что люди счастливы. Вернее, ему казалось, что он должен так думать.

– Но почему?

– Потому что у них есть нечто, чего они хотят.

– И это счастье?

– Даже если это не счастье, это – ощущение счастья.

– А вы? Вы тоже счастливы?

Рейни немного помолчал.

– Да. Но по-другому.

– В чем же ваше отличие от всех?

Рейни снова ответил не сразу.

– Меня не очень интересуют проекты.

– Разве вы только что не сказали мне, что счастье – это то, как живет большинство людей?

– Не совсем так. Мне кажется, что они счастливы.

– Так что же для вас означает слово «счастье»?

– Трезвомыслие. – Немного помедлив, Рейни тихо добавил: – И свобода быть трезвомыслящим.

Люинь вошла в палату и закрыла за собой дверь.

Рейни какое-то время постоял около двери, размышляя над вопросами своей пациентки. Да, он действительно считал себя счастливым. Хотя его жизнь была одинокой, он ощущал покой. Если рассуждать поверхностно, то он вел пассивный образ жизни, смирился со своим наказанием и статусом холостяка и позволял высшей политике определять течение его существования. Но на самом деле самую большую роль в жизни Рейни играл тот выбор, который он делал сам. До какой-то степени жизнь каждого человека была следствием собственного ежечасного выбора. Рейни предпочитал не выбирать, что само по себе было выбором. У него не было причин жаловаться или быть недовольным, поскольку всякий выбор имел последствия. Свобода была неотделима от одиночества. Он хотел, чтобы никто не ограничивал его свободу, поэтому был вынужден смириться с одиночеством, на которое никто не посягал.

* * *

Попрощавшись с Рейни, Люинь подошла к окну, откуда открывался вид на ночную пустыню. Она включила звуковую систему и стала слушать шумы природы – грозу на Земле.

Палата наполнилась стуком дождевых капель. Люинь прижала ладони к стеклу и вгляделась в темный силуэт Большой Скалы на горизонте. Не было видно ни одной из двух лун, только диск Цереры светился над пустыней. Большая Скала походила на темный рубец, отделявший небо от равнины на горизонте. Звезды ярко горели над ровной безликой поверхностью плато. Большая Скала казалась и очень близко, и немыслимо далеко. Она была похожа на меч, выкованный ночью. Шум дождя был настолько реалистичен, что у Люинь возникло такое ощущение, будто капли бьют по стеклу.

От всего, о чем Люинь узнала сегодня, у нее в сердце забрался холодок. Ей казалось, что стекло окна ее палаты ярко светится и вмещает все радости, печали и желания человечества. Термин «обитаемое пространство» казался ей и угнетающим и реальным. На Марсе не было ни министерства финансов, ни туристической индустрии, ни автомобильных пробок, ни правил дорожного движения, ни бюрократов, изучающих и проверяющих документы, удостоверяющие личность, но только потому, что марсиане жили внутри хрустальной шкатулки, где жизнь каждого человека можно было распланировать от и до. Чтобы воспроизвести такой образ жизни на Земле, всем пришлось бы перебраться в одну коробку правильной формы и получать одинаковое пособие. Люинь не понимала, что ответить Эко. Он писал ей с необычайным рвением, но явно шел вперед к недостижимому миражу.

И как только Люинь взяла в руки компьютерный экран и стала придумывать новый ответ на послание Эко, как ей пришло новое письмо.

Люинь!

Сообщи мне, когда будешь готова выписаться из больницы. Я попросил отгул на целый день. Я смогу пойти с тобой в Хранилище Досье.

Береги себя и постарайся полностью поправиться.

Анка.

Неожиданно к Люинь пришло чувство покоя. Спокойные слова на экране озарили палату теплым светом. Далеко-далеко улетели все тревоги, заговоры, революции, истории и абстрактные дебаты. Остались только спокойные теплые слова.

Люинь ощутила сильнейшую усталость.

Перегородка

В то утро, когда Люинь должны были выписать из больницы, она навестила другого пациента.

Дедушку Пьера лечили в этой же больнице, поскольку он жил в одном районе с Люинь. Она отправилась в реанимационное отделение на втором этаже – одно из лучших по технической оснащенности подразделений больницы. На дверях палат, где царила тишина, висели таблички в форме зеленых листьев. Дверь в палату, которую искала Люинь, была открыта. Стены здесь были настроены на полную прозрачность. В воздухе витали приятные цветочные ароматы. Царил покой, как на дне океана. Тут было почти возможно забыть о гнетущей реальности.

Пьер тихо сидел возле кровати деда. Солнце освещало его в профиль. Длинные вьющиеся пряди свесились на лоб. Кончики волос и брови казались почти прозрачными. Пьер сидел неподвижно, будто статуя, и не сразу заметил Люинь. Он торопливо встал и, не говоря ни слова, подвинул к ней стул. Люинь села. Они вместе стали смотреть на старика, лежавшего на кровати и пребывавшего в коме.

Серебристые волосы деда Пьера были разбросаны на подушке, они обрамляли его спокойное лицо. Морщины разгладились, поскольку старика не мучили боль и напряжение. Люинь ничего не знала о его состоянии и не решилась спросить об этом Пьера. Она просто молча сидела рядом с другом и смотрела на крошечные приспособления, прикрепленные к изголовью кровати. Линии, показывающие результаты измерения активности головного мозга и прочих аспектов жизнедеятельности, медленно ползли по табло. Показатели никогда не были тождественны жизни, но они всё же говорили о том, что жизнь идет.

– Про твоего дедушку мне сказала Джиэль, – проговорила Люинь.

– Джиэль… – механически повторил Пьер, словно бы эхом отозвавшись на слова Люинь.

– Ты и себя береги, – сказала Люинь. – И не переживай за Творческую Ярмарку.

– Творческую Ярмарку? – рассеянно переспросил Пьер. – Ну да. Творческая Ярмарка.

Люинь посмотрела на Пьера, и у нее заныло сердце от сочувствия. Она знала, что Пьера вырастил дед, что у них двоих больше никого не было. У Пьера не было братьев и сестер. Умрет дед – и он останется один-одинешенек. Люинь вспоминала, каким Пьер был в детстве – худеньким, стеснительным, вспыльчивым. При виде любой опасности он хватался за руку деда. Пьер не играл с другими детьми, но, если видел, что кого-то обижают на игровой площадке, стремительно мчался на помощь, будто ежик-подросток, нахохлившийся и выставивший все свои иголки. Бежал, размахивая кулаками. Пьер всегда был упрямцем. Даже сейчас он смотрел на деда с упрямством, от которого у Люинь разрывалось сердце. Пьер сидел, ссутулившись, спрятав внутри себя все чувства.

Со дня возвращения на Марс Люинь только один раз видела Пьера. Все ее воспоминания о нем остались далеко, на расстоянии пятилетней давности, когда он был меньше ростом, чем сейчас. Люинь слышала, что Пьер превосходно учился, что в последние пару лет он защитил несколько успешных научных проектов – а это было превосходным достижением для столь молодого человека.

Немного погодя Пьер вдруг повернулся к Люинь и сказал:

– Прости, мне надо было бы раньше навестить тебя.

– Ничего страшного. Мне уже намного лучше. Я знала, что ты занят.

– Мне тут почти нечего делать, – покачал головой Пьер. – Скажи Джиэль, что через пару дней я к вам присоединюсь. Мне надо лично проследить за вакуумным опрыскиванием. Больше этого никто не сумеет сделать.

Люинь была готова сказать Пьеру, что ему не стоит из-за этого переживать и лучше оставаться рядом с дедушкой, но она увидела серьезный взгляд друга и понимающе кивнула.

– Хорошо. Я ей скажу.

Пьер повернулся к кровати и забормотал, словно бы говорит с самим собой:

– Больше никто в этом ничего не понимает. Наноэлектронные мембраны на основе кремния, кремниевые квантовые точки, пористые кремниевые интегрированные микросхемы, суперрешетки из окиси кремния – люди знают эти словечки, но сути не понимают. Наше освещение, наше электричество… все знают, как этим пользоваться, но никто в этом не разбирается.

Люинь не могла догадаться, к чему клонит Пьер. Она растерянно спросила:

– Джиэль мне говорила, что ты изобрел какую-то новую пленку.

Пьер улыбнулся ей, но в его глазах застыла тоска.

– Не такую уж новую. Я давно уже думаю о придании фотоэлектрических свойств тончайшим, более гибким материалам.

Люинь кивнула. Она еще какое-то время посидела рядом с Пьером, гадая, что бы могла для него сделать, но потом встала и попрощалась.

Пьер поднялся.

– Когда тебя выписывают?

– Сегодня, чуть позже. На самом деле, я уже ухожу.

– Уже? – удивился Пьер. – Тогда я провожу тебя.

– Не надо, я сама.

– Мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

– О чем?

Пьер растерялся:

– Давай повременим. Я потом зайду к тебе домой.

Люинь кивнула. На пороге она обернулась и посмотрела на сгорбленную спину Пьера и обвела взглядом залитую голубым светом реанимационную палату. Пьер снова тихо сидел около деда, наклонившись вперед и поставив ноги на перекладину между ножками стула. Он сидел совершенно неподвижно, но было заметно, как напряжены все его мышцы. В палате царила непроницаемая тишина.

* * *

Когда Люинь вошла в свою палату, было еще довольно рано. Солнце заливало комнату. Безмятежно белели лилии в вазе. Сумки Люинь были упакованы. Они лежали на прибранной кровати. Люинь села возле окна, чтобы позавтракать.

Первым пришел Анка.

Он остановился на пороге и негромко постучал в створку открытой двери. Ветряные колокольчики над дверью зазвенели. Люинь обернулась. Когда она увидела Анку, ее рука с ложкой замерла. Анка молча улыбнулся. Яркое солнце озаряло его волосы, и весь его силуэт сиял. Он был не в строгой форме, а в просторной футболке с длинными рукавами, однако его мощные мускулы были заметны и под футболкой. Люинь не знала, что сказать. Оба молчали и смотрели друг на друга, озаренные мирным светом солнца.

Позади Анки появились Мира, Чанья и Сорин. Безмятежность нарушилась.

– Ну, как ты? – с улыбкой осведомилась Чанья. – Отдыхаешь на всю катушку?

– Неплохо, – ответила Люинь, очнувшись от забытья. – Теперь уже хорошо. Я даже могу сама ходить.

Чтобы доказать это, она встала и прошлась по палате. Улыбаясь, она показала друзьям свой металлический ботинок и рассказала, как он действует. Шагая по палате, Люинь старалась почаще поворачиваться к друзьям спиной. Ей не хотелось, чтобы они заметили, как она покраснела от смущения, увидев Анку. А с ним она пыталась не встречаться взглядом.

Как только Люинь села на кровать, с ней рядом тут же села Чанья. Парни встали около окна и принялись болтать о том о сем. Чанья стала расспрашивать Люинь о переломе, о лечении. Она интересовалась, есть ли у Люинь боли и дискомфорт при ходьбе. Она сравнивала состояние Люинь со своим. Продолжая разговор, Чанья приподняла брючину на левой ноге и показала Люинь толстую повязку на лодыжке. Люинь посочувствовала подружке и положила руку ей на плечо. Она знала, что Чанья до сих пор каждый день старательно упражняется. В следующем месяце ей предстояло отчетное выступление по результатам поездки на Землю.

Люинь спросила у друзей, чем они занимаются. Они переглянулись и ответили одинаково. Оказалось, что они пишут отчеты о пребывании на Земле. Сказали они об этом с одинаковыми выражениями лица – насмешливо, но немножко беспомощно.

– О, написать-то есть о чем, – сказал Мира. – Но формат… гр-р-р-р-р. Я три дня напролет спорил с бабушкой Асалой о ключевых словах для моего отчета. Она мне твердила, что я выбрал нестандартные ключевые слова, и поэтому в дальнейшем ученым будет сложно разыскать мой отчет в центральном архиве.

– Но почему? Разве наши отчеты будут считать строго научными работами? – спросила Люинь.

Мира пожал плечами:

– Ага. Все наши отчеты должны быть выполнены в формате обычной научной работы.

– А я думала, что нам просто надо будет описать свои ощущения и воспоминания.

– Да и я так думал, – хмыкнул Мира. – Но ты не забывай: все считают, что мы привезли с собой уйму полезных знаний. Мы были инвестицией, а инвестиции просто обязаны приносить доход.

А Люинь потеряла всякий интерес даже к помощи другим ученикам в танцевальной школе, она ни с кем не занималась ни хореографией, ни воспитательной работой. Если она не вернется в школу, никто не придет и не потребует от нее отчета. Те, кто отправился на Землю поодиночке, оказались самыми свободными. Мира обаятельно улыбался, его смуглое лицо сияло. В школе он всегда был весельчаком и озорником и больше любил играть, чем трудиться. А еще он всюду спал, как медведь, впадающий в спячку. Люинь всегда думала, что Мира вряд ли когда-нибудь будет хоть к чему-то относиться серьезно, но сейчас он не шутил. Их мир изменился. Пока что они были более или менее свободны, могли проявлять свою волю, но при всём том они были бессильны перед требованиями, которые им предъявляла жизнь.

– О, кстати, я вспомнила… – проговорила Люинь. – Что скажете насчет того, что мы обсуждали в групповой переписке?

Чанья улыбнулась. В ее глазах Люинь увидела гордую смесь волнения, бунтарства и презрения ко всему, что диктуется правилами. С ноткой таинственности в голосе она ответила:

– Всё решено. Мы начнем революцию. Помнишь, мы с тобой говорили о том, что случилось с твоими родителями? Не имеет значения, почему их наказали, но они – пример для нас. Они были так отважны, что бросили вызов системе. И мы должны поступить так же.

– Революция? – Люинь затаила дыхание. – Но что именно у тебя на уме?

– Во-первых, нужно как следует разобраться в тех обвинениях, которые нам бросил Рунге.

– Меня удивили его слова, – призналась Люинь. – Почему он так думает?

Чанья заговорила тише.

– Ты помнишь, что случилось на третий год нашего…

Звякнули колокольчики над входной дверью. Чанья умолкла. Все обернулись и увидели на пороге палаты Джиэль и Руди. Руди был в рабочей форме, с папкой документов под мышкой. Джиэль держала в руке корзинку с фруктами. Ее волосы были заплетены в косички. Как только Руди и Джиэль переступили порог палаты, следом за ними вошел Пьер.

– Как ты себя чувствуешь? – взволнованно спросила Джиэль.

– Хорошо, – ответила Люинь. – Очень хорошо.

Она взяла у Джиэль корзинку и поставила на тумбочку. Джиэль взяла апельсин и протянула его Люинь, потом взяла два яблока и протянула Чанье и Мире. Джиэль всем раздала фрукты. Руди достался последний апельсин, но он покачал головой и отказался. Джиэль смущенно покраснела. Заметив это, Люинь взяла у нее апельсин. Руди и не подумал уделить внимание Джиэль. Он с любопытством уставился на Чанью.

Руди смотрел на Чанью, Джиэль не сводила глаз с Руди, а Пьер, державшийся поодаль, пристально смотрел на Джиэль. Люинь эта сцена показалась забавной. Было совершенно ясно, что Руди интересуется Чаньей, хотя они не так много времени проводили вместе. Люинь видела, что ее брат смотрит на Чанью с тем же выражением лица, какое у него бывало, когда он встречал жутко интересную научную тему. Чанья, напротив, похоже, вовсе не замечала Руди и, жуя яблоко, о чем-то еле слышно переговаривалась с Сорином.

В палате воцарилась мирная атмосфера. Все, кроме Джиэль, разговаривали мало. Яркие солнечные лучи заливали комнату. Казалось, всё идет по плану – ребята навестили выздоравливающую Люинь, царило теплое дружелюбие. Свет озарял большую круглую кровать, бледно-зеленый пол, белые лилии в стеклянных стенах. Руди осмотрел сумки Люинь – удостоверился, что она ничего не забыла, и стал ждать. В палате царило спокойствие, как в комнате для медитации.

– Пьер, – проговорила Люинь, наконец нарушив безмятежность, – ты сказал, что хотел бы что-то со мной обсудить.

Пьер стоял у двери, в стороне от остальных. Его взгляд был рассеянным. Даже после вопроса Люинь он не подошел к друзьям. Он обвел палату равнодушным взглядом. Пряди курчавых волос прилипли к его лбу. Лица остальных друзей словно бы образовали туннель, в другом конце которого находилась Люинь.

– Во время своего выступления в тот день, – тихо проговорил Пьер, – ты не заметила ничего необычного?

Люинь задумалась:

– Наверное… да.

Все устремили взгляды на нее. Она растерянно продолжала:

– Всё время, пока я танцевала, мне казалось, что я легче, чем обычно, и никак не могла хорошенько оттолкнуться от пола. И поспевать за музыкой было сложно – а на репетициях такого не было.

– Разве это не здорово – чувствовать себя более легкой? – спросила Джиэль.

– Нет. Самый главный элемент танца – отталкиваться от пола. Если собственное тело кажется тебе слишком легким, невозможно добиться верного толчка. Я пыталась компенсировать это явление грубой силой, вот и не удержала равновесие. Видимо, я слишком долго репетировала и перенапрягла ноги.

Люинь вопросительно посмотрела на Пьера.

Пьер кивнул – с таким видом, словно она подтвердила какие-то его подозрения.

– Проблема не в перенапряжении мышц. Проблема была в твоем костюме. Ткань подбрасывала тебя вверх, как большой парашют.

– Но как такое может быть? – испуганно воскликнула Джиэль. – Что было не так с ее костюмом? Надеюсь, не я виновата в твоей травме, Люинь. Но ты ведь и до выступления в этом платье танцевала!

Люинь ласково похлопала подругу по руке, стараясь успокоить.

– Я уверена: это не твоя вина. Я несколько раз репетировала в твоем платье. Ткань была настолько тонкой… Я сомневаюсь, что всё случилось из-за нее.

Но тут Люинь заметила странное выражение лицо Пьера.

– По идее, никаких проблем не должно было возникнуть, – холодно произнес Пьер. – Но в день твоего выступления под полом сцены было включено магнитное поле.

– Погоди! – проговорила Джиэль, до которой наконец дошел смысл слов Пьера. – На твою ткань влияет магнитное поле?

– Нет, – с уверенностью ответил Пьер. – На мою ткань магнитные поля не влияют. Я специально измерял магнитный момент. Он был равен нулю. – Он сглотнул слюну, и его кадык подпрыгнул и опустился, будто рыба, уходящая в глубину. – Но твой костюм кто-то саботировал.

Люинь стало не по себе:

– Ты уверен?

Пьер кивнул:

– В тот вечер я попросил обследовать костюм после того, как тебя увезли на операцию. Я переживал – думал, что что-то не так с тканью, и обнаружил, что твое концертное платье кто-то обрызгал тончайшим слоем вещества с высоким магнитным моментом.

Он умолк и посмотрел на Руди. Теперь до всех, кто находился в палате, дошел смысл его слов, и даже Джиэль заметила в глазах Пьера подозрительность. Люинь показалось, что тихий, сдержанный голос Пьера звучит, словно раскаты грома. В палате воздух словно бы наэлектризовался.

– Ты… обвиняешь в этом Руди? – пробормотала Джиэль.

Пьер не ответил. Он медленно повернулся к Джиэль.

– Да какие у тебя есть доказательства? – прокричала Джиэль, шагнула вперед и заслонила собой Руди. – Наверняка проблема кроется в твоей ткани… Это ты виноват! Как ты только можешь бросаться голословными обвинениями!

Пьер уставился на Джиэль, оторопело вздернув брови. Он явно не ожидал от нее такой реакции. Вид у него был такой, будто его стукнули кулаком под ложечку.

Люинь была в таком шоке, что даже дышать не могла. Ей казалось, что ее душит воздух в палате. Она смотрела на Руди, ожидая, что он что-то скажет. Обвинение Пьера жутко расстроило ее, но не потому, что ей хотелось защитить Руди, а потому что она знала, что Джиэль теперь настроится против Пьера. Джиэль настолько явно стремилась завоевать расположение брата Руди, что сердце Люинь устремилось к Пьеру. Она видела в его глазах разочарование и испуг. Ей было жалко и его, и Джиэль. Ей очень хотелось, чтобы Руди развеял сомнения и что-то внятно объяснил. Сломанные кости у нее срослись, и теперь она уже не думала об этом. Главное сейчас было, чтобы ее брат всё честно и ответственно объяснил.

– Обвинения не голословны, – сказал Пьер, глядя на Джиэль.

– Нет, у тебя нет никаких доказательств! – вскричала она.

– Я говорю правду.

– Нет! Нет!

Тут наконец подал голос Руди.

– Он прав, – проговорил он медленно, глядя только не Люинь – так, словно Пьера и Джиэль рядом не было. Он стоял, прислонившись к стене, и выглядел неловко даже при том, как аккуратна была его рабочая форма. Держа руки в карманах, он всеми силами старался сохранять спокойствие. – Прости.

От изумления Люинь широко раскрыла рот.

– Я сделал это, не предупредив тебя, – сказал Руди.

– Но Руди, когда же ты…

Люинь была так ошарашена, что не могла подобрать слова.

– Перед твоим выступлением я взял твой костюм, чтобы его осмотреть – это был запланированный осмотр. Закончив проверку, я нанес на платье тонкий слой быстро сохнущей пленки, действующей по тому же принципу, что сиденья в зрительном зале театра. Толщина пленки – всего несколько нанометров, она неощутима, но при нахождении в магнитном поле способна дать небольшой подъем.

Руди смотрел только на сестру и говорил спокойнее обычного. Он так старался сохранять спокойное выражение лица, что казалось, что для него сейчас проверка не на честность, а на умение владеть собой. Его задача была извиниться, но не высказать при этом никаких чувств. После небольшой паузы он добавил:

– Прости. Мне не стоило пытаться тебе помочь.

– Ты… пытался помочь? – не выдержала Чанья. – Да ты хоть понимаешь, что натворил?

Руди повернул голову к ней:

– О чем ты?

Чанья холодно рассмеялась.

– Ты не в курсе, что Люинь больше никогда не сможет танцевать? Да она могла запросто и не ходить больше. Как же ты можешь себя вести, будто ничего страшного не случилось?

Люинь перевела взгляд на Чанью. Та смотрела на Руди с ненавистью и презрением. Люинь видела, что Чанью больше злит не виновность Руди, а его сдержанность и неосознание своей вины.

– Но я же просто хотел уменьшить силу тяжести, немного мешающую Люинь, – сказал Руди.

– Уменьшить силу тяжести?

– Да. Признаю: я ошибся. Я думал, что у нее будут лучше получаться прыжки.

– Ты идиот? Танец – это не прыжки в высоту.

– А я подумал, что будет лучше, если она сможет прыгать выше.

– Серьезно?

– Да, я так думал.

Чанья криво усмехнулась и беззвучно вздохнула. Она обвела взглядом всех, кто находился в палате, сбросила пальто и осталась в желтом топе и хлопковых штанах – обычной одежде для гимнастических упражнений. Она размяла руки и ноги, ее браслеты негромко звякнули.

– С того самого мгновения, как вы отправили нас на Землю, я только и слышала дурацкое пожелание – «прыгай выше». Хочешь узнать, что такое «прыгать выше». – Она в упор посмотрела на Руди. – Я тебе покажу.

Она пробежала несколько шагов, взмыла в воздух, сделала два оборота и приземлилась.

– Это высоко? – Не дожидаясь ответа, она сделала еще два шага и снова подпрыгнула, В прыжке она ударила ногой о ногу и сделала в воздухе «шпагат». Приземлившись, Чанья снова спросила: – А как насчет этого? Это, по-твоему, высоко?

Никто ей не ответил.

– Наверное, вы все просто этого не знаете, – спокойно произнесла Чанья. – Но сейчас мои прыжки не доходили даже до уровня новичков, маленьких девочек тут, на Марсе. Но поскольку новичков тут нет, вы и не можете судить. Вы всё время твердите: «Выше, выше!» Вы отправили нас на Землю, чтобы мы прыгали выше. Но выше чего? Выше лягушки, выше комара – или выше инопланетянина из туманности Андромеды? И не делай вид, Руди, что ты этого не знал. Человеку нужно прыгать ровно настолько высоко, насколько может прыгнуть человек.

Руди встретился взглядом с Чаньей:

– Что именно ты пытаешься сказать?

– Я просто хочу подчеркнуть, что вам хотелось одного: чтобы мы все прыгали выше. А ты подумал о страданиях Люинь? О том, что ей довелось перенести? Чтобы достичь желаемой для тебя высоты, другие должны страдать, терпеть боль?

Люинь сидела на кровати и не спускала глаз с лица Чаньи. Ее сердце бешено колотилось. Вид у Чаньи был холодный и печальный. Она стояла на полу уверенно, чуть расставив ноги, выпрямив спину и шею, от чего стала похожей на одинокого журавля.

Волна самых разных эмоций захлестнула Люинь. Она понимала, что теперь это уже не просто спор о несчастном случае и даже не о ней. На самом деле даже без вмешательства Руди рано или поздно она должна была перестать танцевать. Она и другие танцовщики из группы «Меркурий» бесконечно изматывали свое тело для того, чтобы адаптироваться к силе притяжения на Земле, и тендосиновит у нее уже достиг запущенной формы – это было следствием длительного растяжения связок. В первое время ее и других танцовщиков подгоняло ощущение особой миссии и надежды. Они посвятили себя достижению еще больших высот, чтобы не разочаровать тех, кто остался дома. Но к тому времени, когда они начали сомневаться в значении своей миссии, их тела уже были необратимо повреждены.

Люинь понимала, что Чанья спорит с Руди не о происшествии, а о более важных вопросах. «И не делай вид, Руди, что ты этого не знал. Человеку нужно прыгать ровно настолько высоко, насколько может прыгнуть человек».

Атмосфера в палате стала гнетущей и тяжкой. Чанья сдерживала гордость. Джиэль усмиряла разочарованное сердце. Руди пытался совладать с ощущением провала. Напряженность буквально витала в воздухе. Люинь не знала, что делать. Они сражались из-за нее, а ей совсем не хотелось, чтобы они сражались.

* * *

В палату вошел доктор Рейни. Он кивнул и улыбнулся молодым людям. Увидев его, Люинь ощутила появление надежного источника силы. Худое лицо Рейни, чисто выбритый подбородок, сильные руки, круглые очки без оправы – весь его облик символизировал сейчас для Люинь источник помощи.

– Доктор Рейни, я готова к выписке? – спросила она поспешно.

– Конечно, – с улыбкой ответил Рейни.

– Но разве вам не нужно меня еще раз осмотреть?

– В этом нет необходимости. Я видел результаты сканирования утром. Процесс заживления идет хорошо. Теперь тебе нужно только являться на регулярные осмотры.

– Хорошо. Спасибо вам. Пожалуй, мы пойдем.

Люинь встала, надела пальто и в последний раз обвела палату взглядом – не забыла ли она что-то из своих вещей. Все остальные тоже встали, некоторые помогли Люинь с вещами, а другие стали наводить порядок в палате.

Напряженная атмосфера сразу сменилась деловитой. Все нашли себе работу. Зазвучали вопросы типа: «Это твоя чашка?» Вскоре всё было закончено, и компания потянулась к выходу из палаты. Первым шел Руди, сразу следом за ним – Джиэль, а за ней – Пьер. Еще четверо вышли из палаты после них, а Люинь замкнула процессию.

Как только все вышли из палаты, Анка оказался рядом с Люинь, обнял ее за плечи и тут же опустил руку. Этого никто не заметил. Она бросила взгляд на него, но он смотрел вперед и улыбался. Неожиданно на Люинь снизошло чувство покоя.

– Сегодня после полудня… – шепнул ей Анка.

– На третьей станции, в два часа.

– Хорошо.

Они разошлись в стороны. Анка пошел рядом с Мирой, а Люинь – ближе к Руди. Из палаты вышел Рейни. По взгляду Люинь он понял, что между молодыми людьми что-то произошло, но ничего не сказал и проводил всех взглядом. Однако он догнал Люинь и протянул ей конверт.

– Это для тебя.

Конверт был запечатан металлизированной пленкой с красными значками. Это была персональная идентификационная печать – нечто вроде восковой печати из той эпохи, когда писали гусиными перьями. Такой печатью пользовались только для самых официальных и важных документов, таких как назначение кого-либо доверенным лицом.

Люинь благодарно посмотрела на врача:

– Спасибо вам.

Рейни кивнул:

– Будь осторожна.

Он остановился на лестничной площадке и проводил взглядом компанию, спускавшуюся по ступеням. Люинь обернулась и помахала Рейни рукой. Он помахал ей в ответ.

Люинь в последний раз посмотрела на дверь палаты, которая была для нее домом двадцать с лишним дней. Ей не хотелось уходить. Она знала, что за стенами больницы находится мир, полный бурной жизни и разных требований, и что ей уже никогда не суждено насладиться затворнической жизнью отшельницы. Дни, проведенные в больнице, были такими мирными, и ей казалось, что последние десять лет ее жизни растворились, превратились в иллюзию. Словно осела пыль, присмирели водовороты событий. Люинь не знала, какая судьба ее ожидает, но понимала, что будет тосковать по этому месту. Она еще долго стояла в нерешительности и не спускалась вниз по ступеням.

* * *

Проводив взглядом Люинь, Рейни вернулся в свой кабинет и принялся за новый проект. Он писал историю города – города как идеи. Город начал свое существование как поселение, но зачастую его будут вспоминать исключительно как веху в истории. Мало кто обращал внимание на историю самого города.

Виктор Гюго когда-то сказал, что до появления печатного станка человечество самовыражалось через постройки. На взгляд Рейни, после изобретения космической ракеты человечество вновь стало выражать себя через архитектуру.

Большая часть обитаемой территории Земли была уже неоднократно покрыта зданиями, и новым постройкам приходилось находить местечки между существующими небоскребами, словно иглам в игольной подушечке. Даже если обширные кварталы в городах сносили для нового строительства, это означало, что новые дома будут окружены призраками старых. Точно так же, как одно поколение новорожденных людей отпечатывалось на другом, так прошлое мало-помалу приручало всё новое. Начать что-то совершенно иное с новой страницы было попросту невозможно. Строительство, оплаченное разрушением прошлого, с самого начала всегда было запятнано запахом смерти и по завершении не становилось чистым и свежим.

С другой стороны, архитектура на Земле всё больше отрывалась от почвы, на которой стояла. На новые здания со всех сторон давили уже существующие постройки, и при этом они в буквальном смысле слова отрывались от земли. Большую часть ресурсов добывали из почвы, многократно перевозили по всей планете, они оказывались во всех уголках всех континентов, они взлетали и падали в цене вместе с валютой и биржевыми акциями, и уже не походили на плавные очертания гор и долин. Большая часть построек на Земле стремилась к единому глобализованному стилю: в крупных городах возводили небоскребы, дома на окраинах окружали аккуратно подстриженными лужайками. И всё это было начисто лишено каких-либо национальных черт, в какой бы части земного шара ты ни оказался. Здания носили черты классовой, а не географической принадлежности.

А космос был чистым вакуумом, и здесь создание любых конструкций нужно было начинать с нуля. За двести пятьдесят лет с тех пор, как человечество впервые шагнуло в космос, в темных просторах космоса родилось невероятное число фантастических проектов – к примеру, появились немыслимые для Земли летучие сады. Их многомерные переменчивые формы отражали сложные и непрерывно меняющиеся принципы управления.

Тем не менее эти структуры были привязаны к небу и земле. Они дышали воздухом небес и впитывали силу из почвы. Поскольку ресурсы космоса пока что были крайне ограничены, то здания представляли собой колодцы, высверленные в глубинах природы. Любые постройки зависели от местного сырья и опирались на местную географию. Всё диктовала окружающая среда. Кольцевидные города, вращающиеся на геосинхронной орбите, города-пауки на Луне, хрустальный город и поселения в кратерах на Марсе – все они были неотделимы от окружающей среды, как растения, адаптировавшиеся к своей экологической нише.

После периода религиозного поклонения природным тотемам и почитания промышленного идеала покорения природы человечество вступило в третью стадию коэволюции мышления и архитектуры: это была космическая дорога гармонического соединения с природой. «Здания – это цветы, растущие на песке» – такой была одна из самых знаменитых цитат молодого Галимана.

Марс-Сити стал изделием из песка. Железо, стекло и кремниевые чипы – всё это в изобилии давала красная почва Марса. Железо формировало скелет, стекло служило плотью, а кремний был душой. Весь город был выстроен из песка. Грубая наружная поверхность была отполирована, и хрустальная сущность города стояла гордо, словно волна, возникшая глубоко под землей и хлынувшая на поверхность, пробив жесткую кору. Так пробивается из почвы родник.

Стекло сопровождало человека на всех этапах его существования. Финикийцы находили в песке блестящие бусины. Древние египтяне и китайцы изготавливали стеклянные сосуды за несколько тысячелетий до Рождества Христова. В Средние века многоцветные витражи служили подношением Богу, а современный промышленный век увидел всю Вселенную через стекло. Начиная с Ле Корбюзье, вся архитектурная мода двадцатого века развивала и оттачивала различные свойства стекла как строительного материала. Поэтому не стоило утверждать, что на Марсе был создан новый рай. Точнее было бы сказать, что марсианское строительство стало продолжением давней традиции человеческой цивилизации.

Тем не менее в применении стекла на Марсе имелись определенные отличия. Здесь строительство велось с использованием скудных ресурсов Красной планеты, где условия добычи строительного сырья были крайне суровы. Марсианская атмосфера была разреженной и холодной, поэтому сооружение зданий производилось путем выдувания форм из стекла. В полужидкий материал вдувался воздух, после чего получившимся пузырям давали остыть в разреженной атмосфере. Стеклянные пузыри застывали почти мгновенно, не нуждаясь ни в каких опорах. Затем добавлялись детали путем резки, гравировки, сцепления слоев и полировки. Могли применяться любые технологии изготовления стекла, чтобы сохранять воздух и жизнь внутри него, а холод и вакуум оставлять снаружи.

Стеклянный город стал кристаллизацией идеала человечества – существования в гармонии с природой. Дом на Марсе был интимен, как одежда. Сад и садовник были близки, как рыба и вода. Воздух в каждом жилище очищался в основном растениями в саду, а общегородская система очистки работала вспомогательно. Вода во всех домах проходила переработку внутри стен, и лишь малое количество отходов поступало в городскую систему канализации. Каждый стеклянный пузырь представлял собой миниатюрную экологическую систему, единицу сосуществования и сообитания. Изначально город был заложен как одно жилище, а позднее стал развиваться, как бы делясь на клетки или имитируя рост кристаллов. Множились простые, но очень важные структурные единицы.

Марс-Сити в своем нынешнем состоянии включал в себя большое число вариаций на одну тему. Большинство построек было вдохновлено идеалами классических китайских жилищ, где жилые помещения располагались вокруг лежащего по центру сада. Притом что сверху всё это накрывал сферический пузырь, пространство выглядело на удивление обширным. С другой стороны, куполообразные потолки зачастую расписывали в классическом римском стиле – покрывали фресками. Либо от свода вниз тянулись выполненные в греческом стиле стеклянные колонны, но это была не вульгарная имитация, а скорее намек на древнегреческую архитектуру.

В марсианской архитектуре понятие мембран было крайне важно. Интерьеры всех зданий обязательно были снабжены покрытиями. За счет добавления к стеклу различных веществ и смешивания их с разными покрытиями можно было придать стенам и потолку всевозможные функции: особая отражающая пленка перенаправляла в помещение все инфракрасные лучи и тем самым обеспечивала жилище теплом. Провода с высоким сопротивлением давали нагрев. Оптические мембраны служили дисплеями. С помощью мембран с высоким магнитным моментом можно было передвигать предметы. Помимо практического удобства, все эти мембраны стали стилем жизни: мебель и дом превратились в единое целое. Не было нужды что-то вручную переносить и переставлять, передвигаясь по дому.

Это была современная интерпретация пирамиды, громадная постройка посреди пустыни, устремленная от плоскости в темное небо.

И всё это были составные части философии Галимана – использовать всё, что дает природа, чтобы превратить нищету в бриллианты. Первый марсианский дом был разработан лично им, а после того, как проект был принят, появились самые разные вариации оригинала. Группа дизайнеров с Галиманом во главе распланировала город, начиная с индивидуальных домов и встраивания их в кварталы. История всего этого процесса насчитывала всего лишь пять десятков лет, но для многих это и была вся история целиком. Эти люди родились в этом городе и в нем выросли. С первого же мгновения, как только урожденные марсиане открывали глаза, город запечатлевался перед ними – так, словно он существовал уже тысячу лет, и философия Галимана была равна закону природы.

В то самое время, когда жители Марс-Сити размышляли над тем, покинуть ли город, Рейни спокойно наблюдал за дебатами со стороны, и им овладело меланхолическое настроение, сходное с тем, какое испытываешь, когда спектакль окончен и на сцену опускается занавес. Если в итоге люди решат уйти из города, Рейни не удивится. Галиман заложил такие глубокие основы для принципов архитектуры на Марсе, что в дальнейшем проектировщикам нужно было всего-навсего воспроизводить его базовый план, изменяя не самые важные детали тут и там. Не имея необходимости начинать изыскания, архитекторы будущего лишались возможности к глобальным прорывам в проектировании. И чем больше они завидовали Галиману, тем больше им хотелось походить на него. Им тоже хотелось стать знаменитыми, иметь как можно более высокий индекс цитирования своих разработок, высечь свои имена на массивных камнях. Поэтому они и придумывали новые планы, желая уничтожить старый город и построить новый. Это было не то противостояние, которое представлял себе Гюго – между толпой и религией, между свободой и правилами. Скорее, просто-напросто те, кто возжелал стать знаменитыми, решили свергнуть тех, кто уже прославился.

Медаль

По пути в Хранилище Досье Анка рассказал Люинь правду о революции.

Они сидели рядом в туннельном поезде. Анка прижался спиной к стенке вагона, положил руку на узкий подлокотник и вытянул ноги. Вид у него был расслабленный и свободный. Его холодные синие глаза были безмятежны, как вода в озере зимней ночью.

Люинь повернула голову к нему:

– Что имела в виду Чанья насчет начала революции?

Легкая улыбка тронула губы Анки.

– А, ты про это. Она имела в виду пьесу.

– Пьесу?

– Комедию. Про Землю и Марс. У тебя там есть несколько строк.

– Что? Я об этом понятия не имею!

– Не переживай. У тебя там совсем маленькая роль. – Анка улыбнулся шире. – Мы с тобой оба поем в хоре, который как бы комментирует действо. Там всё легко и просто. Время от времени мы поем: «О, это прекрасно, прекрасно!» или «Ах, какая красота, красота!». В общем, что-то в этом духе. Как только освоишься и пробудешь еще пару дней дома, потом легко освоишь сюжет. Пара прогонов – и всё будет отлично.

– И всё? – облегченно выдохнула Люинь. – А меня прямо затрясло, когда она произнесла слово «революция».

– Пьеса и вправду называется «Революция». Это ответ на Творческую Ярмарку.

– Погоди. Эта пьеса ставится для Творческой Ярмарки?

– Нет. Она не будет частью конкурса. План такой: показать этот спектакль в день финального тура.

– Значит, мы не бойкотируем Ярмарку?

– Скорее, мы ее бойкотируем, участвуя в ней.

– А… ну, хорошо.

Люинь успокоилась и улыбнулась. Она-то волновалась, боясь, что ее друзья планируют учинить что-то ужасное, революционное, и так радостно было узнать правду.

«Революция – это хорошо?» – об этом Люинь размышляла со времени первого письма от Чаньи. Она чувствовала, что ее запроса в Хранилище Досье может оказаться недостаточно, что у нее останется неуверенность – действительно ли им стоит воспротивиться этому миру и если да, то конкретно – каким частям этого мира. Всё утро она старалась отвлечься и не думать о последствиях таких действий и реакции Руди и деда. Но ответ Анки избавил ее от всех тревог. Реальность явно была более креативна, чем все ее домыслы. Пьеса под названием «Революция» – комедия, вот и всё! Люинь рассмеялась.

– На самом деле мне всё же придется участвовать в конкурсе, – сказала она Анке.

– О?

– Джиэль включила меня в свою команду.

– А.

– Я не хотела, но Джиэль вела себя так напористо, что я не смогла от нее отбиться.

– И что вы будете демонстрировать?

– Одежду. Некий наряд, который вырабатывает электричество. Пьер – специалист по фотоэлектричеству и изготовлению тонких пленок. Думаю, он нашел способ, как преобразить технологию солнечных батарей, которые стоят у нас на крышах, для изготовления мягкой ткани, из которой можно шить одежду.

– Правда? – Анка вдруг резко выпрямился и стал очень серьезен. Его глаза засияли. – И что же это за ткань?

– Я ее еще не видела, – ответила Люинь. Джиэль мне сказала, что из этой ткани можно изготовить прозрачные доспехи.

– Интересно, – проговорил Анка.

– Не хочешь мне сказать, о чем ты думаешь? – спросила Люинь.

– Пока не могу точно объяснить.

Люинь видела, что Анка задумался. Какое-то время он смотрел в окно вагона, негромко постукивая кончиками пальцев по подлокотнику сиденья. Чуть погодя он спросил:

– Ты могла бы спросить у Пьера, смогут ли другие воспользоваться его изобретением?

– Имеешь в виду себя?

Анка кивнул.

– Хорошо, я спрошу.

Люинь заметила, что Анкой овладело то самое сдержанное волнение, с которым он когда-то вел ее через толпу на Земле. Она давно не видела его таким. У нее возникло такое чувство, что все ее ощущения обострились, она стала более живой и словно бы оказалась в центре событий.

* * *

Туннельный поезд остановился. Люинь переключила свои мысли на цель сегодняшней поездки. Теперь у нее было совсем не такое настроение, как в тот день, когда она впервые пришла в Хранилище Досье.

На миг она замерла перед дверью, глядя на серую колоннаду и статуи перед зданием. Казалось, скульптуры живые. Выражения их лиц были задумчивыми или страстными, торжественными, но добрыми, и все они словно бы приветствовали ее. Люинь сделала глубокий вдох и перешагнула порог. У нее на сердце воцарился мир. За месяц с лишним после первого посещения Хранилища она узнала столько тайн, что уже не так нервничала и переживала, как тогда. Она больше не сомневалась, стоит ли ей продолжать свое расследование. Она понимала: раз уж она зашла так далеко, то вопрос был уже не в том, стоит ли продолжать. Вопрос был в том, как это делать.

Дядя Лаак ждал ее и Анку в вестибюле. Он стоял прямо, вытянувшись по струнке. С самым серьезным видом он обменялся с Анкой рукопожатием. Именно так он встречал всех посетителей Хранилища. И хотя его черный пуловер и черные брюки не были униформой, вид у Лаака был самый что ни на есть официальный. Он устремил спокойный взгляд на Люинь.

Люинь протянула ему конверт. Лаак открыл его и молча прочел документ. Затем он сложил бумагу и убрал в конверт. Люинь пытливо смотрела не него.

Не меняясь в лице, Лаак кивнул.

Люинь и Анка переглянулись.

– Пойдем со мной, – сказал Лаак.

Люинь и Анка облегченно вздохнули и шагнули вперед. Но Лаак остановился и вежливо обратился к Анке:

– Прошу прощения, но, согласно документу, авторизация предоставлена только для Люинь.

Анка и Люинь снова переглянулись. Люинь была готова возразить, но Анка сказал:

– Правила есть правила. Я подожду тебя здесь.

После секундной растерянности Люинь кивнула. Без Анки она, конечно, почувствовала себя более одинокой и разнервничалась. Она поспешила догнать Лаака. После проверки сетчатки глаз и отпечатков пальцев они миновали стеклянную дверь и вошли в короткий пустой серый коридор.

В конце коридора находилась металлическая двустворчатая дверь. Лаак провел ладонью сверху вниз перед дисплеем сканера, ввел код и нажал на три кнопки. Бесшумно и медленно начали открываться две тяжелые створки дверей. Люинь затаила дыхание, всматриваясь в расширяющуюся полоску света. Постепенно двери открылись окончательно, и перед Люинь предстал огромный зал, уставленный стеллажами. Люинь обвела видимое пространство зала жадным взглядом. Зал имел форму не совсем правильного круга. Ряды стеллажей уходили в бесконечность. Каждый из изготовленных из какого-то коричневого металлического материала стеллажей был высотой около трех метров. Они стояли ровными рядами – совсем как войско в ожидании приказа.

– Чье досье ты желала бы просмотреть? – спросил Лаак.

– Моего деда, – ответила Люинь. – И, если можно, моего прадеда. И моих родителей, конечно.

Лаак кивнул и повел Люинь в западную сторону зала. Она не сомневалась, что о ее запросе он догадывался до того, как она пришла, и теперь лишь четко следовал протоколу. Они шли по главному проходу между стеллажами. Лаак шагал решительно и ровно.

Люинь высоченные стеллажи казались стенами, украшенными ячейками с крошечными фотографиями, на которых были засняты улыбающиеся лица. Эти фотографии походили на ряды светящихся кнопок, вытянувшиеся вдоль горизонтальных полок каждого из стеллажей. У Люинь было такое впечатление, что она шагает мимо миниатюрного мира, сплющенного до двух параллельных поверхностей.

– Дядя Лаак, у каждого марсианина здесь есть досье? – спросила Люинь, и ее голос эхом разлетелся по громадному пространству.

– Верно. У каждого.

– Но зачем нам это нужно? Разве вся информация не собрана в центральном архиве?

Лаак на ходу ответил:

– Не стоит полагаться на любую из разновидностей хранения чего бы то ни было, а еще хуже – полагаться на единственную форму хранения. По этой самой причине хранилища Швейцарского банка сохранялись еще очень долго после популяризации электронной валюты.

– И что же, здесь хранятся не только сведения, но и предметы?

– Для некоторых людей есть и такие единицы хранения. Но не для всех.

– И что же это за предметы?

– Дары от самого человека или от его наследников. Иногда артефакты, имеющие историческое значение.

– И это не зависит от положения или статуса человека?

– Нет, не зависит.

– А мои родители что-то оставили после себя?

Лаак остановился и посмотрел на Люинь. Его взгляд смягчился, утратил официальность и отстраненность. На мгновение Люинь увидела перед собой того дядю Лаака, который был ей знаком с детства.

– За их наследие отвечаешь ты. Если ты что-то найдешь… ты можешь даровать это Хранилищу. Если захочешь, конечно.

Люинь немного смутилась и опустила глаза. За поиски наследия семьи отвечала она, а вопросы задавала такие, какие задал бы посторонний, знавший ее семью лучше, чем она. Во взгляде Лаака она прочла тревогу за ее состояние. Ей показалось, что морщины около глаз и в уголках губ Лаака стали глубже. Теперь они были заметны даже тогда, когда старик был совершенно спокоен. Казалось, его лицо было скалой, которую тысячелетиями обтесывали морские волны, а не берегом, которые волны бы давным-давно разгладили. Он выглядел намного старше своего возраста. Его силуэт терялся на фоне огромных стеллажей.

– Дядя Лаак, – проговорила Люинь, – я знаю, что вы правы. То, что говорят другие, не заменит моего мнения, и сохранение наследия моей семьи – это мое дело. Но я должна понять кое-какие факты. Без этих фактов я не могу сформировать свое мнение.

– Например?

– Например… много ли человек убил мой дед?

– Не больше, чем другие воины, и не меньше.

– Мой дедушка подавил революцию и протесты на Марсе в то время, когда были живы мои родители?

– Да.

– Зачем?

Лаак промолчал. Люинь вспомнила, что он приводит только факты, а не причины. Она опустила глаза.

Немного подождав и убедившись в том, что у Люинь больше нет вопросов, Лаак пошел вперед. Люинь зашагала за ним.

Они шли и шли вдоль рядов миниатюрных портретов, миновали замершие на лицах улыбки и жизни тех, кто уже был мертв. Они оставляли позади души всех тех, кто когда-либо жил на Марсе. Взгляд Люинь скользил от одного лица к другому. В этом мире полок и портретов не было никакой разницы между живыми и умершими. Имена здесь были расположены по алфавиту, и никто никоим образом не выделялся – ни по возрасту, ни по чину, ни по месту в истории. Для каждого имелось место на полках, словно так было и задумано с самого начала. Прожили люди несколько десятков лет в ином мире – и возвратились сюда.

Над каждым миниатюрным портретом располагался ящичек. К нему был прикреплен маленький дисплей, показывающий изображения и текст. Проходя мимо стеллажей, Люинь замечала знакомые пейзажи, школьные классы, горные разработки в пустынной местности, она видела то Юпитер, то всю галактику. Фрагменты текста чаще всего были отрывками будничной жизни. У Люинь глаза разбегались. Ей казалось, что все эти бесчисленные мелочи попадают в ее сознание, вращаются там и приобретают внешность каких-то мужчин и женщин. Она не знала, могут ли эти детали действительно отражать чью-то сущность и много ли нужно подробностей, чтобы облик человека стал реальным. Она не понимала, как между собой соотносились облик и человек.

– Дядя Лаак, – проговорил Люинь. – Вы давно работаете в Хранилище?

– Уже тридцать лет.

– Это долгий срок. А раньше вы были суперинтендантом в Системе Образования?

– Был, но это не было постоянной работой.

– Вам нравится работать здесь?

– Да.

– А почему?

– На этот вопрос нет ответа. – Лаак бережно провел кончиками пальцев по фотоснимкам на ближайшей полке, медленно шагая вдоль нее. – Тебе, пожалуй, будет трудно это понять. Тебе хочется увидеть все возможные варианты выбора и затем разумно избрать тот вариант, который тебе больше по душе, обосновав свое решение теми или иными причинами. Но в реальности ты живешь и чем-то занимаешься, и это становится частью твоей жизни. И твоя жизнь тебе понравится без нужды делать выбор. Я могу сказать тебе, что знаком со всеми полками здесь и могу отвести тебя всюду, к кому угодно, куда ты только пожелаешь. За тридцать лет, что я здесь работаю, не произошло ни одной утечки информации с нарушениями правил. Я знаю это место так же хорошо, как самого себя. Здесь никогда не возникало беспорядка, к каждому человеку отношение в точности такое же, как к любому другому. Это моя жизнь. Это крепость. Что бы ни происходило снаружи, никто не потревожит хранящиеся здесь души из прошлого.

Люинь посмотрела на прямую спину Лаака и вдруг позавидовала ему. Он говорил с такой убежденностью, а она не могла найти в своем сознании ни единого верования, за которое могла бы удержаться так же крепко. Ценой этой убежденности для Лаака были десятки лет. И хотя он говорил тихо и спокойно, Люинь знала, что никто не осмелится с ним спорить. Это была сила. Настоящая сила слов.

Они остановились. Лаак вытащил тоненький дисплей из одного ящичка и протянул Люинь.

Ганс Слоун.

С часто бьющимся сердцем Люинь смотрела на ящичек и те, что находились с ним по соседству. Целая полка была отведена Слоунам. Их было пятеро: Ричард, Ганс, Квентин, Руди и Люинь. Матери Люинь здесь не было, поскольку в хранилище у женщин фигурировали девичьи фамилии, а не те, которые они приобрели в браке. Люинь неуверенно взяла в руки тоненький дисплей и стала его просматривать.

Текст начинался с простого краткого изложения событий жизни Ганса Слоуна.

– Читай так долго, как будет нужно, – сказал ей Лаак. – Я буду в своем кабинете. Если я тебе понадоблюсь, нажми на синюю кнопку у двери.

Лаак ушел. Люинь осталась одна в гигантском круглом зале. Запрокинув голову, она увидела, что потолок здесь похож на купол Пантеона в Риме, где ей довелось побывать. Высокий, прозрачный купол торжественно сиял в лучах солнца и, казалось, был сделан из облаков. Сходство с одним из самых священных зданий в истории человечества было намеренным. Но это был не храм богов, а памятник душам людей.

* * *

Ганс родился на борту исследовательского самолета у подножия Обрыва Анджелы, координаты – 11° ю. ш., 46° з. д., в 21.20 по среднеевропейскому времени, в 30 году до Революции.

Он родился – а его мать в это самое время умерла. Ричард Слоун, двадцатишестилетний пилот, вез свою двадцатипятилетнюю жену, Ганну Слоун, через Орлиный Каньон, чтобы доставить ее на Шестнадцатую базу, где она и должна была родить. Но внезапно началась пыльная буря, и самолет Ричарда был вынужден совершить посадку у подножия обрыва из-за механической поломки. Оттуда они отправили сигнал через спутник с просьбой о помощи.

Схватки у Ганны становились всё более частыми и сильными, а помощь всё не прибывала. Ричард вызывал базу несколько раз, умолял о помощи, но так и не получил определенного ответа. (Отчеты о связи затем показали, что на протяжении пятидесяти одного часа Ричард говорил с базой четырнадцать раз.)

Спасение четы Слоунов было отложено из-за правовых препирательств на базе. Ричард узнал о том, что произошел спор из-за интеллектуальной собственности – кому конкретно принадлежала навигационная система, и из-за этого юристы оценивали потенциальный риск для спасательной группы. Ричард пытался договориться, выходя на связь с кем только можно, он выходил из себя, а время шло. В итоге Ганна родила сама и потеряла сознание после обширной кровопотери. Несколько часов спустя она умерла.

Ричард обнимал жену, чувствуя, как из нее по капле уходит жизнь. Ее тело остывало. Он беспомощно рыдал, и тоска уступала место ярости. Он назвал мальчика Гансом в память о Ганне. Ричард вытер крошечного новорожденного, завернул в свой летный комбинезон, напоил остатками воды и попытался согреть теплом своего тела. Отец с сыном примостился в уголке кабины самолета. Ричард продолжал попытки связаться со спасателями.

(Эта история была записана со слов Ричарда Слоуна на третий год войны. На протяжении дальнейших сорока четырех лет, до конца его жизни, он ни разу больше об этом не упоминал.)

К тому времени, когда наконец прибыл спасательный корабль, Ричард провел без еды и воды сорок восемь часов. Несмотря на обезвоживание и голод, он передвигался решительно и целеустремленно. Отказавшись от помощи, он самостоятельно поднялся на борт спасательного корабля и отказался отвечать на какие бы то ни было вопросы, сел в стороне от спасателей, не принял никакой медицинской помощи, согласился только попить и поесть.

Сорок лет спустя Лоррейн Элейн, медсестра-стажер из состава спасательной группы, вспоминала: «Передав мне младенца, он ушел в угол салона корабля и сел там один. При этом он не спускал с меня глаз и пристально следил за тем, как я ухаживаю за новорожденным. Стоило мне обернуться – и я видела его глаза, горящие болью, тоской и еще более мрачными чувствами. Его лицо всё сильнее мрачнело, а глаза пылали всё сильнее. Когда я встречалась с ним взглядом, меня бросало в дрожь.

В какой-то момент, когда я меняла младенцу подгузник, у меня соскользнула рука, и из-под ребенка съехало одеяльце. Чувство было такое, что малыш может упасть с пеленального столика. Отец мгновенно вскочил и напугал всех на борту. Тогда мне показалось странным, что он так заботится о младенце, но при этом старается держаться в стороне. Вспоминая об этом теперь, я догадываюсь, что он боялся, как бы его мрачное настроение не навредило новорожденному. Конечно же, это было неразумно – ведь настроение не распространяется, как какой-нибудь газ… Но, наверное, на его месте я вела бы себя точно так же.

Он сидел в углу один, ни с кем не разговаривал, держал на руках тело умершей жены, сжимал ее одеревеневшую лиловую руку так, словно женщина просто спала. Я пыталась представить, каково ему было там, в ущелье, когда в небе клубились песок и пыль. Каково это – прижимать к себе умирающую любимую женщину и чувствовать, что теряешь и ее и то счастье, которые вы испытали вместе. Наверное, это было ужасно. Но мне тогда был всего двадцать один год, и я не могла понять, насколько это было на самом деле ужасно».

Спасательное судно принадлежало третьему марсианскому звену «Возвращения домой» – компании по оказанию срочной помощи. Как только корабль пришвартовался к третьему причалу Шестнадцатой базы, Ричард Слоун, не сказав никому ни слова, сошел с судна, вбежал в здание главного штаба, напал на главного дежурного офицера и нанес ему тяжелые травмы. До того, как там успели поднять тревогу, Ричарду удалось добежать до помещения компьютерной компании UPC. Там он убил президента этой компании, Филиппа Лайда. Затем он вернулся к спасателям, забрал сына и с тех пор вел жизнь отшельника.

Три месяца спустя разразилась война.

* * *

– Я знала, что мой дед родился в первый год войны. – Люинь немного помолчала и добавила с грустью: – Но я никак не думала, что он стал причиной войны.

– Тут есть кое-что, что я не совсем понимаю, – сдвинув брови, проговорил Анка. – За что твой прадед убил президента компьютерной компании?

– Мне это тоже показалось странным, когда я читала об этом, поэтому я изучила этот эпизод подробнее. Ситуация была сложная. Главное, что там возник коммерческий спор. В то время все спасательные суда компании «Возвращение домой» были выведены из строя из-за неудачи усовершенствования навигационной системы. Но это не было случайностью. Оказывается, все корабли спасательной компании использовали операционную систему от UPC, а та компания запрашивала слишком высокую цену за апгрейды программного обеспечения. Одно-единственное неавторизованное действие привело к тому, что компания UPC в аварийном порядке отключила все спасательные корабли «Возвращения домой» от навигационной системы до того момента, пока не будет выплачен штраф.

В тот самый день, когда случилось несчастье с семьей Ричарда Слоуна, представители компании «Возвращение домой» связались с UPC и объяснили, что ситуация срочная и просили UPC предоставить однократную лицензию на использование программы навигации. Компания UPC ответила отказом – они опасались, что эту самую однократную лицензию могут взломать, что приведет к бесконечно долгому несанкционированному использованию их программного продукта. Ричард Слоун пытался связаться с UPC на протяжении пятьдесят одного часа страданий его семьи, но не сумел пробиться к ответственному за принятие решений. Сначала мой прадед думал, что это связано с тем, что работники низшего звена компании не могут соответствующим образом передать его просьбу по инстанции, но позже, когда он набросился на дежурного офицера «Возвращения домой», чтобы отомстить ему за смерть жены, тот признался, что вызов Ричарда на самом деле был передан самому Филлипу Лайду, президенту UPC, а Лайд лично распорядился не выдавать однократную лицензию.

Но почему же Лайд так поступил? Оказалось, что мой прадед был сотрудником компании SG Siliconics, занимавшейся изготовлением чипов и являвшейся главным конкурентом UPC. UPC и SG Siliconics ожесточенно сражались за некого крупного потребителя, а мой прадед, специальностью которого была добыча и очистка кремния, исследовал Обрыв Анджелы в поисках возможного места добычи кремния. Скорее всего, никогда не удастся найти неопровержимые доказательства четких коммерческих интересов и личных отношений, стоявших за этим происшествием, но дежурный офицер-спасатель сообщил моему прадеду, что сказал Лайд ему по телефону. Он сказал: «Ребенок – не моя проблема. Но мои акционеры меня не простят, если я пущу на ветер триста миллиардов евро». Охваченный яростью, мой прадед отпустил дежурного офицера спасательной службы и отправился к Филлипу Лайду.

– Как-то всё очень запутанно, – покачал головой Анка.

– Ты еще не слышал о самом запутанном, – сказала Люинь.

Она запомнила почти всё, о чем прочитала в Хранилище Досье. Еще ни разу в жизни она не прилагала столько усилий, стараясь запомнить как можно больше фактов.

– Через неделю после того, как Ричард Слоун стал убийцей и ринулся в бега, его поймали. Но через неделю после этого его освободили и сделали лидером повстанческого альянса.

– Что такое «повстанческий альянс»?

– Это предшественники «Союза Борьбы за Освобождение Марса».

– И что это были за люди?

– Самые обычные. Пилоты, инженеры, ученые. Они собрались со всех марсианских баз.

Анка молча думал о сказанном Люинь.

А она продолжала:

– Об этом рассказывается довольно противоречиво, и мне не удалось прочесть все материалы и запомнить все факты. Указывается множество причин, приведших к войне. Об этом очень много написано в досье и моего прадеда, и моего деда.

Анка кивнул:

– Догадываюсь, что война началась не случайно. Конечно, печальные события, сопутствовавшие рождению твоего деда, могли быть случайностями, но наверняка повстанческий альянс возник не из-за этого. У меня такое чувство, что эти люди просто ждали какой-то искры.

– Думаю, так и было, – согласилась Люинь. – Но я всё равно не могу сообразить, каким образом то происшествие могло быть связано с войной, которая разразилась сразу после случившегося.

– Дай подумать… – Анка сдвинул брови, помолчал и сказал: – Знаешь, мне кажется, что есть две важные подсказки: первая – конкуренция между UPC и SG Siliconics, а вторая – распря из-за программного продукта между «Возвращением домой» и UPC. Учитывая важность центрального архива Марса, думаю, именно последнее обстоятельство стало причиной войны. Или оба, в совокупности.

– Может быть. Но ты вправду думаешь, что этих двух причин хватило бы для начала войны? Я просто не могу себе представить, что торговая конкуренция или споры из-за компьютерного обеспечения могли бы вызвать войну – такую, при которой погибло столько людей.

– Из нашего времени очень трудно понять такие колоссальные исторические события.

На Люинь вдруг нахлынули эмоции. Она всеми силами старалась вести рассказ о давних событиях бесстрастно, быть объективной, но тут ее внезапно охватила тоска.

– Мне так тяжело задавать такие вопросы. Как страшно думать о том, что моя прабабушка умерла в таких страшных мучениях… Жаль, что я не такая, как все, что я не в состоянии думать только о доме и семье… но я не могу. Я должна задавать кучу вопросов, чтобы докопаться до правды. Я должна убедиться в том, что мой прадед поступил верно. Почему он повел всех за собой, чтобы построить этот новый мир? Его мятеж был справедлив?

Анка обвил рукой ее плечи, стал гладить волосы.

– Я ничего не ведаю ни о старом мире, ни о новом, но точно знаю, что бросить в беде двоих взрослых и новорожденного во время пыльной бури преступно. Твой прадед поступил так, как ему велела совесть. А разразившаяся затем война не могла быть деянием одного-единственного человека.

Он поцеловал лоб Люинь. Она посмотрела в его глаза, похожие на озера, и залилась слезами. Она прижалась к груди Анки и утонула в волнах нахлынувших чувств. Перед ее мысленным взором предстал красный отвесный склон ущелья, она словно бы явно услышала дикий вой ветра. Бешено клубящиеся пыль и песок, словно сорванная с обрыва маска, рассыпались по ветру, заслонили солнце. Беспощадные, безжалостные, они были готовы обрушиться на всё живое, ими руководила дикарская, оголтелая воля. Песок и пыль были чем-то вроде войска с единственной коллективной душой. Пыльная воронка окружила лежавший на песке корабль, внутри которого два человека, еще не знавшие, какая судьба их ожидает, сидели, прижавшись друг к другу, как сейчас они с Анкой, и согревали один другого, и всё еще не теряли надежды, и терпели голод и холод, и муки родовых схваток. Их поддерживало радостное ожидание появления на свет их первенца и вера в спасение. Они говорили друг другу, что всё будет хорошо – говорили, чтобы скрыть нарастающее волнение. Они делили между собой тающие остатки еды и воды и не имели понятия о цепочке неприятных событий на базе, о грядущей смуте. Это были последние мгновения, на протяжении которых супруги Слоуны полагались друг на друга.

Слезы заливали глаза Люинь, ее взгляд затуманился. Но вот наконец она перестала рыдать и загнала тоску в самый дальний уголок сердца.

Люинь села прямо и с ожиданием посмотрела на Анку.

– Как думаешь, мы сможем посетить место аварии?

– Не знаю, – ответил Анка растерянно, но чуть погодя добавил: – Можно спросить у Рунге – ведь он работает в горнодобывающей группе – есть ли там по сей день разработки?

– А твоя эскадра туда не летает?

– Нет. Все наши учебные полеты проходят к северу от гор.

– А сам ты бы не мог туда слетать?

– Это будет сложно.

– Из-за правил?

– Только отчасти, – сказал Анка и покачал головой. – Гораздо серьезнее технические проблемы.

Он продолжил объяснения, рисуя в воздухе длинными пальцами разные типы воздушных судов.

– Разрешение на полет получить несложно, – сказал он. – Но самый маленький корабль, который я смог бы раздобыть, размерами равняется пяти вагонам туннельного поезда. – Он изобразил руками очертания здоровенного длинного батона. – Нам понадобится не меньше троих обученных членов команды – двое для пилотирования корабля, и один – для работы с двигателем. Кроме того, такое судно должно будет лететь в непосредственной близости от поверхности и вряд ли сможет перелететь через горы.

– А почему судно должно лететь над самой поверхностью?

– Эти корабли полностью зависят от связи с поверхностью для набора высоты. Они не могут подниматься слишком высоко.

– А как насчет шаттлов?

Анка покачал головой.

– Шаттлы устроены совсем по-другому. Шаттл – это фактически космическая ракета, а не воздухоплавательное судно. Крупные шаттлы совершают только официальные рейсы – например, на Деймос и обратно. Кроме того, пилот шаттлом управляет лишь частично. Шаттлы зависят от наземных центров управления, они только наполовину автономны. Что касается более мелких атмосферных шаттлов…

Люинь ждала, но Анка, похоже, окончательно растерялся и не знал, что еще сказать.

– Ну, говори, – попросила его Люинь.

– Более мелкие шаттлы – это на самом деле истребители, – сказал Анка. Его голос по-прежнему звучал спокойно, но уголки его губ тронула горькая усмешка. – Они оснащены всенаправленными реактивными двигателями. Таким шаттлом управляет один пилот, и этот корабль невероятно маневрен и ловок. Я, конечно, мог бы взять такой шаттл для личного пользования, но… тот истребитель, который мне выделил Фитц, требует ремонта, а я его пока до ума не довел – не могу раздобыть запчасти.

– Зачем же он выделил тебе сломанный истребитель?

– Объявил, что хочет, чтобы я ему показал, чему научился на Земле, – со смехом ответил Анка. – Но истинная причина – в нашей ссоре. Как только я вернулся, мне должны были выделить исправный самолет, но после той распри Фитц дал мне сломанный. А мне жутко надоело препираться, и я всё же надеюсь, что починю этот истребитель.

– Как же он может к тебе так относиться? – спросила Люинь. – Ты мог бы жалобу на него подать. Это же несправедливо.

– Несправедливо? Да в жизни вообще ничего справедливого нет.

– Значит, ты со дня возвращения на Марс еще ни разу не летал?

– Нет. Всё это время я служу в должности механика.

– А ты на Земле не учился чинить корабли? Может быть, ты сумел бы и вправду этот починить?

– Это не так просто, – сказал Анка. – Воздушные суда на Земле летают благодаря тамошней атмосфере. Подъемная сила прямо пропорциональна произведению плотности на квадрат скорости. Поскольку плотность марсианской атмосферы составляет всего лишь один процент от давления атмосферы на Земле, а сила притяжения – тридцать восемь процентов от земной, то земному воздушному судну нужно будет летать в шесть раз быстрее, чтобы оставаться в воздухе на Марсе – то есть со скоростью порядка несколько тысяч километров в час, что недостижимо без использования специальных материалов. Поскольку нашим летательным аппаратам атмосфера не помогает в создании подъемной силы, им требуется гораздо больше энергии от двигателей, которые по своему устройству намного сложнее тех, что применяются на Земле. Даже если бы я смог там обучиться всему, что мне нужно, всё равно я не сумею починить целый ряд клапанов и прочих частей двигателя вручную.

Люинь вздохнула, сочувственно глядя на Анку.

– Знаешь, я начинаю скучать по твоему старому драндулету.

Анка рассмеялся и тепло посмотрел Люинь в глаза.

– А я тебе говорил, что так и будет. А ты мне тогда не верила.

На Земле Анка однажды взял Люинь с собой в полет. Это оказалось совершенно не похоже на летающие такси, которыми она не раз пользовалась. Анка приобрел списанный старый военный самолет, убрал с него все оружейные системы и прочие ненужные детали, после чего машина превратилась фактически в летающий двигатель для прогулок. И хотя в этом рыдване трясло, как если бы ты ехал верхом на пятидесятилетнем осле, высоту он набирал гораздо большую, нежели любой частный самолет.

После приземления Люинь стошнило. Анка смеялся, а она ругала его за то, что он ее заранее не предупредил, каков будет полет, а он ей сказал, что настанет день, когда она затоскует по этому самолету. Но Люинь твердо объявила, что такой день не наступит никогда. «Никогда» оказалось не таким уж долгим.

Она до сих пор помнила тот полет в сумерках. Ее желудок отчаянно бушевал, но сердце замирало от радостного изумления. Она никогда раньше не видела таких облаков – ярких и разноцветных, как радуга, лежащих под крыльями самолета до самого горизонта. Гигантское красно-оранжевое заходящее солнце горело вдалеке. Пушистые облака светились изнутри и излучали все оттенки цвета. Краски переходили одна в другую плавно, от белого цвета к золотому, от золотого к алому, от алого к темно-лиловому, и вся эта картина была великолепна, как прекрасный храм. Время от времени в просветах разноцветного покрова облаков проглядывало синее небо.

Анка, сидевший впереди Люинь в кресле пилота, указывал на разные достопримечательности внизу, когда появлялись просветы. Люинь крепко обнимала его за плечи. Она была в таком восторге, что даже дышать не могла.

«Какие прекрасные облака, – думала она тогда. – На Марсе я таких никогда не увижу». Облаков на Марсе не было совсем, так что, даже если бы Люинь и довелось подняться в воздух на Марсе, она бы ничего подобного не увидела. И с Анкой у них на Земле случился только тот, один-единственный полет.

Анка порывисто протянул руку и погладил лоб Люинь.

– Не страдай из-за того, что невозможно. Если бы я смог полететь, я бы уже давно это сделал.

Люинь смотрела на него с тяжелым сердцем. Она знала, что он говорит правду. Анка любил летать гораздо больше, чем она, и, если он сказал, что не сумеет совершить полет на сломанном истребителе, значит, так оно и было. Он сидел на скамейке в вестибюле Хранилища Досье, положив одну руку на спинку, а другую – на колени. Его поза была словно бы спокойна и расслаблена, он улыбался, но Люинь видела в его взгляде вызов, и это ее огорчало. Она не знала, что сказать Анке, поэтому решила сменить тему.

– А еще я нашла медаль. Нашла в Хранилище.

– Что за медаль?

– Она принадлежала моему прадеду. Помнишь медали, которыми награждали героев во время войны?

– Да. На этих медалях изображен орел. Пустынный орел.

– Верно. Но до сегодняшнего дня я не знала, что изначально мой прадед выбрал для медали вовсе не орла. Орел на медалях появился позднее – сменить рисунок решили другие лидеры повстанцев.

– И каков же был изначальный рисунок, предложенный твоим прадедом?

– Яблоко.

– Что? – выпалил Анка, с трудом удержавшись от смеха.

– Да, яблоко. – Люинь разжала кулак. – Видишь?

Анка взял с ее ладони маленькую медную медаль и стал ее с восхищением разглядывать.

– В досье прадеда я не нашла так уж много объяснений, – сказала Люинь. – Не знаю, почему Ричард Слоун избрал этот символ.

– Это немного… – Анка запнулся в поисках подходящего слова, – …необычно.

– Что тебе первое пришло в голову, когда ты посмотрел на медаль?

– Парис и спор богинь.

– Возможно, – кивнула Люинь. – Как метафора начала войны? Политые кровью поля Трои как образ настоящего времени? – Она умолкла и посмотрела на медаль. – А я подумала не об этом. Моей первой реакцией была другая история.

– Какая?

– Эдем.

– Думаешь, яблоко – символ бунта людей против Бога?

– Нет, – негромко ответила Люинь. – Ничего такого глобального мне в голову не пришло. Не могу с уверенностью сказать, что здесь смысл в том, что Земля была Эдемским садом, от которого Марс решил отречься. Но я представила себе мужчину, который смотрит на женщину рядом с собой и мысленно произносит: «Ради тебя я готов на грехопадение».

Анка промолчал и крепче обнял Люинь.

– Мой дед лишился матери, – негромко продолжала Люинь. – Мой отец тоже потерял мать, и я потеряла. Может быть, всем женщинам в моем роду суждено умирать молодыми…

– Не говори глупостей, – прервал ее Анка. – За годы войны погибла почти треть населения Марса. Тут нет ничего из ряда вон выходящего.

– Но может быть, это моя судьба.

– Нет! То были просто случайности, только и всего. Никакой судьбы тут нет.

Люинь посмотрела на Анку. Тот стал необычайно серьезен. У Люинь ком сдавил горло, она почувствовала себя ужасно хрупкой. Она не знала, почему говорит такие обреченные слова, но она познакомилась с трагичной историей своей семьи, и теперь собственное будущее ей виделось только трагичным. Теперь она чувствовала себя совершенно изможденной, даже пошевелиться не могла от беспомощности. Один человек никак не мог бороться с неудержимой волной судьбы. Казалось, так просто и легко оборвать чью-то жизнь – так же легко, как смести пыль порывом ветра. Люинь разрыдалась, прижавшись к плечу Анки. Он крепко обнимал ее, не произнося ни слова.

Еще долго они сидели вдвоем на скамье в углу огромного вестибюля. Высоченные бронзовые статуи двумя рядами стояли перед ними, словно ожившие божества, словно вечные загадки, отделенные одна от другой массивными серыми колоннами. Зал вестибюля тянулся вдаль. Греческие надписи на стенах говорили о судьбе, поэзии и мудрости. Царило безмолвие и безлюдье.

Камень

Выписавшись из больницы, Люинь не предполагала, что вскоре вернется туда. Но в Хранилище Досье она прочла кое-что о докторе Рейни, об одном эпизоде из его жизни, о котором он ей не рассказывал. И она решила его об этом расспросить.

Через два дня после выписки она снова вошла в больницу. Эпизод, о котором она хотела поговорить с доктором, взволновал ее не только потому, что из-за этого Рейни стал врачом, но и потому, что это было связано с Гансом Слоуном. На самом деле, тот случай связал их между собой. Именно из-за этого Рейни связал свою судьбу с неврологией и оказался в итоге лечащим врачом Люинь. Именно тогда Рейни познакомился с Гансом, между ними возникла дружба и взаимное доверие, и Рейни был удостоен привилегии пользования Хранилищем Досье. Именно из-за этого Ганс поручил Рейни лечение внучки, а Рейни дал Люинь разрешение, благодаря которому она смогла воспользоваться Хранилищем Досье. То есть всё зависело от того случая.

И оказалось, что тогда произошла ошибка. Люинь решила, что над этим стоит поразмышлять. Чья же это была ошибка – она не могла понять. Четких фактов, указывавших на злоумышленника, не было, но Рейни был причинен вред, и он много что потерял.

Люинь прочла досье Рейни. В юности он обучался в лабораториях нескольких марсианских систем и мастерских – от машинного центра до мастерской Классической Философии, и в итоге в восемнадцать лет избрал для себя в качестве специальности биомиметическую инженерию, а в двадцать лет начал работать в производственной лаборатории центра биомиметической инженерии, где изучал животных и машины, их строение и способы передвижения.

На третий год после прихода Рейни в лабораторию случилась авария – во время испытаний взорвалась биомиметическая машина на горных разработках. Жертв и пострадавших не было, но оборудованию был нанесен серьезный ущерб. Участники расследования очень медленно изучали обгоревшие фрагменты машины и наконец определили, что возгорание произошло из-за короткого замыкания в сенсорной подсистеме. Изучение фрагментов было делом нелегким, поскольку из-за сильнейшего пожара многие компоненты машины расплавились, и точную причину поломки – ошибку в проектировании, заводской брак или халатность во время сборки – установить не удалось.

Как это всегда бывало после любой крупной аварии, невзирая на всю неуверенность экспертов, проводивших расследование, была организована комиссия для поиска виновных. На протяжении трех дней были произведены подробнейшие допросы десятков сотрудников на всех уровнях системы. Затем еще три дня шло обсуждение в Совете между членами комиссии по расследованию и Консулом, после чего было обнародовано окончательное решение: наказан должен был быть только Рейни.

– Как же они определили, что виноваты вы? – спросила Люинь.

– Они этого определить не могли.

– Тогда почему наказали вас?

– Кого-то всегда надо наказать после аварии.

Рейни положил на стол скульптурный нож. Он говорил спокойно, без эмоций. Со времени той аварии прошло больше десяти лет, и он не ожидал, что кто-то снова заговорит с ним об этом. Он видел выражение лица Люинь. В ее глазах светилась искренняя забота. Она действительно не понимала, за что его наказали. Это тронуло Рейни. Когда-то многие спрашивали его о случившемся. Одни – из жалости, другие – из вежливости. Но очень немногие по-настоящему задумывались о том положении, в котором он оказался.

– Наказать должны были только виновного, – настойчиво проговорила Люинь. – Как кого-то просто могли выбрать «козлом отпущения»?

– Дело в том, что при таком масштабе повреждений невозможно было определить точную причину поломки.

– Я прочла объяснительную записку – черновик, который вы написали для себя. Там вы приводите убедительные причины того, что дизайн машины не мог стать причиной аварии.

– Да, кажется, я что-то такое писал.

– Тогда почему же вы не предоставили своему руководству эту записку?

Рейни помолчал, припоминая события тех тяжелых дней.

– Позволь, я объясню тебе это… путем простых подсчетов. В то время крайне важно было, чтобы было произведено какое-то наказание. Но вопрос был в том, сколько человек будут наказаны. Если проблема была связана с дизайном, то тогда единственным наказанным должен был стать я. А вот если поломка была вызвана заводским браком, тогда наказали бы гораздо больше людей.

* * *

Рейни был разработчиком компонента машины, из-за поломки которого, как полагали, случилась авария. Речь шла о ключевом датчике горнодобывающей машины. В день собрания комиссии руководители обеих систем, участвовавших в горных разработках, с мрачным видом сидели за столом. Председательствовали на этом собрании законодатели. Сбоку за отдельным длинным столом сидели наблюдатели. На стенах зала воспроизводили видеозаписи процесса производства машины, а в углу стоял ее прототип. До начала собрания все ходили вокруг этого прототипа и были похожи на охотников, кружащих около зверя, посаженного в клетку. Рейни сидел в заднем ряду, на галерее. Все слушали отчеты представителей комиссии по расследованию. Звучали результаты анализов, краткие сообщения, а у Рейни всколыхнулась старая детская привычка: слова и фразы начали собираться в его сердце, будто детали конструктора.

На Марсе крайне серьезно подходили к вопросам об ответственности конкретных людей. После каждых неудачных испытаний, аварии или несчастного случая проводили исчерпывающие расследования. Рейни давно пытался понять значение этой одержимой принципиальности. Она проистекала не только из строжайших требований к производственному процессу, но и из того, как работала вся марсианская система.

А марсианская система была одновременно и властью и предприятием, и выживание каждого зависело от ее стабильной работы. Обеспечение безупречного качества было жизненно важным для достижения этой цели. Однако в производственной команде, монополизированной системой, не существовало потребителей, выбирающих тот или иной продукт, не было соперников для честной конкуренции, поэтому было бы легко и просто снижать качество и прикрывать халатность и ошибки, если бы не существовало мощной и жесткой системы отчетности.

В связи с крайней ограниченностью природных ресурсов на Марсе для обеспечения эффективности производства мастерские конкурировали за финансирование только на этапе планирования. Как только проект получал финансирование, он запускался в производство, а за все результаты целиком и полностью отвечали производители.

Суть того, что любая из марсианских систем была эквивалентом целой отрасли промышленности, имела два следствия. С одной стороны, система и любая мастерская в составе системы были склонны защищать своих сотрудников. С другой стороны, система, представлявшая всех и каждого из граждан, должна была строго следить за неукоснительным и справедливым соблюдением законов. Поэтому система рассматривала любого руководителя высшего звена в двух ипостасях – внутренней и внешней. Руководитель был лидером и следователем, защитником и наказующим. Даже при наличии Системы Безопасности эта двойственность сохранялась.

Подотчетность. Ключевую роль играла подотчетность. Если кто-то был подотчетен только своей команде, то нужно было всего-навсего оптимизировать будущее производство. Но если кто-то был подотчетен перед кем-то вне команды, перед всеми гражданами Марса, тогда возникала необходимость разбираться с ответственными людьми, невзирая на последствия.

В то время, когда случилась та авария, обвинения руководителей в халатности, наказание за небрежность всех, до самого конца, в производственной цепочке, привели бы к потере многих ценных кадров, а это стало бы губительно для самого проекта. А руководитель проекта был самым авторитетным экспертом в этой области.

Подотчетность. И внутри, и снаружи. Сидя на последнем ряду галереи, Рейни размышлял о тонкостях употребления этого слова. Один из членов комиссии попросил его встать и задал ему вопрос. Глубоко задумавшийся Рейни расслышал не весь вопрос, а только последние слова:

«…вы считаете, что за случившееся именно вы несете ответственность?»

«Ответственность? – почти инстинктивно переспросил Рейни. – Какую именно ответственность?»

Член комиссии задал еще несколько вопросов, озвучил несколько выводов, но Рейни снова расслышал только последние слова.

«…на вашем менеджере лежит ответственность – он обязан с вами обращаться, как подобает».

«Какая ответственность?» – снова переспросил Рейни.

Речь шла об ответственности за сохранение целостности системы или за сохранение ее стабильности?

Одна фраза наслаивалась на другую, все вместе они образовывали твердыню, а Рейни не знал, куда именно и как положить свою стальную балку. Двойственные значения разрывали смысл слова «ответственность» на части. Если Рейни ставил балку вертикально или укладывал плашмя, получались диаметрально противоположные результаты. Он растерялся, как ребенок, держащий в руке деталь конструктора и пытающийся понять, как с ней поступить.

На него никто не обращал внимания. Продолжалось обсуждение и принятие решений. На стенах сменяли друг друга цифры и диаграммы. Члены комиссии, инженеры и законодатели перешептывались и дискутировали с самым серьезным видом. Рейни их внимательно разглядывал, но словно бы издалека. Их волосы и бороды расплывались, превращаясь в бесформенные пятна, а у него было предчувствие, что вот-вот огласят приговор.

Два дня спустя консул Марса Ганс Слоун лично посетил Рейни. Он не успел сказать ни слова, а Рейни уже всё понял. Ганс прицепил к мешковатой серой рубашке Рейни медаль за доблесть, которой его наградили в молодости, и сказал, что хочет выразить благодарность и сожаление. На медали были выгравированы такие слова: «За защиту Родины». Там не было написано «За защиту правды».

Вот так был наказан Рейни. В итоге комиссия по расследованию сделала вывод, что причиной аварии стала ошибка в дизайне машины, и вследствие этого наказанию подверглось минимальное число работников. Это было критически важное время в истории Марса, когда в добыче сырья на вес золота была каждая пара рук, и только руководитель проекта мог напрямую способствовать его осуществлению. Рейни был уверен в том, что спроектированная им деталь была совершенно исправна, но спорить с решением комиссии не стал. Действительно ли в его дизайне крылась какая-то ошибка – не это было самое главное, Самой главной была подотчетность. Пожар превратил все подсказки в конструкции машины в ком расплавленного и остывшего металла, но при этом Совету всё равно нужно было принять решение. И Совет избрал ответственность ради сохранения стабильности системы, ради защиты людей, необходимых для великой цели, для продолжения работы производства, от которого зависело выживание. Рейни был не дурак. Он прекрасно понимал, что необходимо властям.

Ганс, сидевший напротив Рейни, опустил глаза и вздохнул. Рейни, глядя на старика, вдруг ощутил прилив сочувствия. Он видел, что Ганс не желал такого исхода, но пришел повидаться с Рейни лично и подарить ему медаль, заработанную с риском для жизни.

Поскольку часть наказания для Рейни заключалась в том, что его уволили из инженерной лаборатории, Ганс спросил у него, в какой мастерской он хотел бы поработать. Рейни догадался, что таким образом Ганс хочет перед ним извиниться. Поскольку старый друг Рейни работал неврологом в Первой Больнице района Салило, он решил попробовать поработать там – переключиться с проблем передвижения машин на проблемы передвижения людей.

Он не злился. В любом случае в сложной структуре пересекающихся друг с другом балок некуда было пристроить обиду. Время от времени Рейни чувствовал себя одиноким и покинутым, как в детстве на игровой площадке – зарослях высоченных аттракционов, которые в отсутствие людей пугали его. Пустота не была для него необычна, заросли тоже. Покинутость он ощущал только тогда, когда его личная пустота встречалась с зарослями системы.

На самом деле Рейни по большому счету было безразлично, на какую работу его определят. Он устал от гнетущей обстановки в инженерной лаборатории и думал, что было бы неплохо устроиться в другое место, где было бы больше времени для чтения и писательства. Его деятельность в больнице протекала без особых эксцессов. Иногда туда заглядывал Ганс. Постепенно они стали друзьями. Рейни сказал ему, что хотел бы писать исторические книги, и Ганс предоставил ему доступ к Хранилищу Досье.

* * *

– Вы чувствуете себя неудачником? – спросила Люинь.

Рейни улыбнулся:

– Чтобы испытать такое чувство, нужно испытать провал в том, чем ты хотел заниматься, или в том, что тебе было по плечу. Кусок железа, не вставленный в стальной каркас нового здания, не будет ощущать себя неудачником, а вот у куска камня будут иные ощущения.

Он взял со стола маленький кусочек желтого песчаника.

– Не каждый хочет быть частью стального каркаса, – сказал Рейни. – Я предпочитаю резьбу по камню.

Люинь взяла шершавый камешек неправильной формы и стала его разглядывать. Она села к столу и подперла подбородок одной рукой. Посмотрела на камень, перевела взгляд на Рейни. Она была готова что-то сказать, но промолчала.

Из угла за ними наблюдал вырезанный из песчаника лев.

* * *

Через час Люинь открыла дверь помещения для репетиции.

Она оказалась внутри большого заброшенного склада. Вдоль стен высились черные стальные стеллажи, пол был вымощен безликими серыми плитками. В одном углу расположилась сцена – помост, изготовленный из оторванных от стен стеллажей.

Прожектора освещали сцену, казавшуюся очень маленькой оттуда, где стояла Люинь. Несколько человек репетировали реплики на сцене, другие чем-то занимались внизу. С высокого стеллажа за сценой свисал задник, на котором был изображен карикатурный дворец и трон. Двое актеров репетировали сцену из спектакля. Они произносили слова то громче, то тише, то быстрее, то медленнее, их голоса по спирали взмывали в воздух, и к ним примешивались рабочие шумы, и все эти звуки эхом разлетались по пустому складу.

Люинь медленно пошла к сцене. Ее тень потянулась за ней длинным узким шлейфом.

Ее встретил улыбкой Леон, спешивший туда, где был сложен реквизит. Леон был во фраке и держал в руках здоровенную картонную коробку. У него на лбу выступили капельки испарины. Во фраке, так не сочетавшемся с торчавшими из коробки инструментами и самыми разными предметами, Леон походил на элегантного герцога, неведомо почему-то решившего предаться простым радостям физического труда.

– Ты только что пришла? – спросил Мира, сидевший перед краем сцены. – Опаздываешь!

Мира, словно торговец на базаре, расстелил перед собой коричневую ткань, на которой разложил осколки разноцветного стекла. Он был в театральном костюме, но в данный момент его присутствие на сцене не требовалось, поэтому он сидел, подперев подбородок рукой, рассеянно наблюдал за репетицией и время от времени о чем-то перешептывался с рабочим сцены, сидевшим рядом с ним.

– Ты всё-таки смогла прийти! – воскликнул занявший должность режиссера Сорин и бросился навстречу Люинь. – Давай, я тебе тут всё покажу.

Они расцеловались. Расспросив Люинь о том, как идет ее выздоровление, Сорин указал на хор, стоящий на арьерсцене[20], и показал Люинь, где нужно встать ей. Длинные волосы Сорина были убраны под шляпу. Он взволнованно и зорко следил за всем происходящим. Переговорив с Люинь, он бросился к Кингсли, который отвечал за освещение.

Люинь обвела взглядом сцену. Хор двумя отдельными дугами стоял на арьерсцене и как бы окружал ведущих актеров. Хористы в одной группе были в белых балахонах, а в другой – в черных. Они походили на два войска ангелов, наблюдающих за миром. В центре левой группы хористов, в белых балахонах, выделялся высокорослый Анка. Держа в руках листки с текстом, он кивнул Люинь. В полумраке сцены ярко сияли его глаза.

Люинь, немного волнуясь, направилась к указанному Сорином месту. Это была ее первая репетиция.

Около лестницы, слева от сцены стояла Анита и ждала своего выхода, держа в руках большой, свернутый в рулон, матрас. Она улыбнулась Люинь и вопросительно глянула на ее лодыжку. Люинь кивнула.

– У меня всё в порядке.

Замысловатая прическа Аниты и толстый слой сценического грима подсказали Люинь, что ее подруга играет роль богатой дамы, привыкшей к тому, чтобы ей все повиновались.

– Там жуть, – сказала Анита, кивком указав на сцену, и усмехнулась.

– А что происходит?

– Все придумывают реплики на ходу.

– Разве нет сценария?

– Сценарий есть, но его столько раз переписывали, что никто не знает, какой вариант – последний.

– А ты кого играешь?

– Адвоката. Подходяще для меня, да?

Анита специализировалась в юриспруденции. Люинь понимающе кивнула и указала на матрас в руках подруги.

– А это что?

– Это труп, – рассмеялась Анита.

Люинь немного испугалась и хотела попросить Аниту объяснить, но та прижала палец к губам и дала Люинь понять, что ей пора на сцену. Она поднялась по лесенке, пошатываясь от веса матраса, но при этом ступая решительно.

Люинь взошла на сцену следом за Анитой, прошла туда, где расположился хор, и встала рядом с Анкой. Тот взял листки с текстом так, чтобы Люинь было видно.

Она обнаружила, что Анка был прав. Слова для хора вправду оказались очень простыми. Чаще всего нужно было произносить одну-единственную строчку «О, это чудесно, чудесно!». На листках бумаги эти слова то и дело повторялись, однако имелись здесь и ноты, обозначавшие различия в акцентировании и высоте звуков. Имелись также строчки для солистов. Люинь посмотрела на Анку, вздернула брови и улыбнулась.

Они одновременно перевели взгляд на середину сцены. Анита только что начала свой монолог. Судя по всему, она была вдовой, оплакивающей смерть своего супруга. Анита развернула матрас. Внутри него оказался манекен с кустистыми бровями и черной бородой. У Аниты был безутешный вид. Она жаловалась на то, как тяжело ей живется. Появился другой актер, и после пары строчек диалога лицо Аниты озарилось улыбкой. Она захлопала в ладоши и пошла по кругу.

– О, это чудесно, чудесно! – пропел Анка и весь хор в белых балахонах.

Мало-помалу Люинь погрузилась в историю, разыгрываемую на сцене, и сюжет обрел черты реальности, а весь остальной мир забылся. Поскольку Люинь видела пьесу впервые, ей очень понравились некоторые шутки, и несколько раз она едва удержалась от смеха. Иногда ей хотелось воскликнуть: «О, это чудесно, чудесно!», не глядя в текст.

Стоящий на противоположной стороне сцены хор в черных балахонах чаще всего пел «Ах, как великолепно, как великолепно!» в ответ на различные реплики. Две группы певцов сплетали отдаленную гармонию и создавали контраст.

Сюжет постепенно развивался и плавно переходил от фарса к реализму. Сначала Люинь приходилось сдерживать смех, но мало-помалу смеяться ей совсем расхотелось. Она ощущала за репликами актеров горечь, и в ее сердце всё сильнее проникало чувство обреченности.

Когда репетиция закончилась, Люинь подбежала к краю сцены и спросила у остальных:

– Что означает эта концовка?

Чанья, стоявшая к Люинь ближе всех, негромко ответила:

– У меня не вышло рассказать тебе об этом в тот день. Рунге обнаружил кое-что интересное.

– Что же он обнаружил?

– Он прочел кое-какие дневниковые записи своей матери, а она была одним из архивистов дипломатических документов. Она отвечала за ведение записей переговоров с Землей. Рунге обнаружил, что три года спустя, когда Марс пытался приобрести с Земли метан и ацетилен, переговоры на несколько месяцев прекратились. Земляне были озабочены тем, что это какая-то уловка со стороны Марса, что взрывоопасные материалы могут быть взорваны в процессе доставки, и это будет использовано для неожиданной атаки. С января до июня в переговорах не было никакого прогресса.

Но затем произошло сразу несколько драматических событий. Двенадцатого июля все учащиеся из группы «Меркурий» отправились в Северную Америку на каникулы. Восемнадцатого июля в переговорах было достигнуто окончательное соглашение, он был подписан. Первого августа Марс принял партию метана и ацетилена, и доставка отправилась сюда. Десятого августа все мы, находившиеся на Земле, возвратились в свои временные жилища. Мы понятия не имели о том, что происходило в то время. Но неужели тебе кажется, что эта последовательность событий – простое совпадение?

– Значит… – пробормотала Люинь, – Рунге сделал вывод, что все мы были заложниками? Гарантией мирной и безопасной доставки этого груза?

Чанья кивнула.

Люинь еле слышно пробормотала:

– Если следовать этой логике, то на протяжении пяти лет мы на Земле были заложниками – ради того, чтобы продолжалась торговля между планетами. А идея обучения на Земле была всего-навсего прикрытием.

Чанья взяла ее за руку:

– Я понимаю, что тебе не хочется этого слышать, но… если наше предположение верно, то твой дедушка включил тебя в состав группы «Меркурий» не из-за гибели твоих родителей, а потому, что ты внучка консула. То, что ты была с нами, успокаивало других родителей, чтобы они не видели, как это всё рискованно.

– Рискованно… – Люинь окончательно растерялась. – Ты хочешь сказать… что цель была в том, чтобы я рисковала наравне со всеми вами.

– А если бы это потребовалось, всех нас объявили бы героями Марса посмертно.

– Это ужасно!

– Мы всё же надеемся, что это неправда, – вмешался Сорин. – Вот почему мы изменили сценарий и добавили эту новую концовку – чтобы проследить за реакцией наших верховных руководителей. Если наше предположение – всего лишь плод слишком яркого воображения, то они только немного смутятся. Но если мы правы, то они будут вне себя от ярости.

– Концовка пьесы нацелена не только на твоего деда, – сказал Мира. – Это проверка для всей верховной власти. Возможно, консул всего этого не хотел, но хотели другие.

Люинь кивнула. Ее сердце бешено колотилось, мысли метались. Она вновь услышала обвинения и подозрения в адрес деда, и ее волнение и тревога набрали новую высоту. Она не хотела, чтобы другие видели, как сильно она огорчена, но не могла придумать, как уйти с репетиции, под каким предлогом. Еще и Анка куда-то исчез.

Она попробовала сменить тему:

– А как насчет всей остальной пьесы? Откуда взялись идеи?

– Всё основано на нашем личном опыте, конечно, – ответила Чанья. – И наверняка ты сама догадалась, где рассказана чья история.

– Насчет роли Аниты – я догадалась, что она основана на ее заметке о «защите авторских прав умерших», верно?

– Ага, ты права! – воскликнула Анита. – Я ведь изначально выдвинула эту идею просто так, почти ради смеха, а на днях узнала, что один американский конгрессмен предложил законопроект с точно такой же формулировкой! Если бы я знала, сразу бы запатентовала свою идею. Эх, я бы сейчас была богачкой и первой обладательницей внеземного патента на Земле!

– Понимаешь? Мы просто обязаны были включить этот момент в пьесу, – объяснил Сорин.

– Ой, ну ладно, – махнула рукой Анита. – Ты еще не устал от этого? Ты за последние два дня столько сцен добавил!

Друзья были веселы, и настроение у Люинь стало получше.

– А та сцена, что была после этой? – спросила она. – Она основана на том, что случилось с Рунге?

Анита кивнула:

– Еще и поэтому пьеса называется «Революция». Рунге участвовал в настоящей революции, и мы просто обязаны об этом вспомнить.

– Не сказала бы, что это была «настоящая революция», – покачала головой Люинь. – Просто собралась куча разгоряченной молодежи, которой делать было нечего и хотелось потусоваться. Они ничего не добились.

– А ты думаешь, что такое революция? – рассмеялась Анита. – Это она самая и есть.

Люинь тоже расхохоталась и наконец совсем избавилась от напряжения.

– Напомните мне, на какой день назначен наш спектакль?

– На последний день работы Творческой Ярмарки, – ответил Сорин. – У нас почти месяц на подготовку.

– Хорошо, теперь я смогу посещать все репетиции.

– Главное, сильно не переживай, – с душевной улыбкой проговорил Сорин. – В отличие от тех, кто на Ярмарке будет соревноваться, мы это всё придумали, чтобы повеселиться. Участвуй, только если сама хочешь. Не превращай репетиции в повинность.

Люинь кивнула. Расслабленная, легкая атмосфера в компании друзей подарила ей чувство общности с ними. Эти друзья всегда смеялись или улыбались, даже тогда, когда высказывали какие-то подозрения. Это согревало Люинь, утешало ее, опускало тревоги на дно озера ее сердца.

А еще она знала, о чем молчат ее друзья, чего они не показывают и почему. Высмеивая всё, что их окружало, и ведя себя так, словно просто веселятся, они скрывали отчаяние, в которое их приводили собственные мысли. Они ставили под вопрос всё, что видели вокруг, но не опускались до банального возмущения.

Чувствуя себя легко в этой компании, Люинь занялась разными делами. Она ходила по сцене, сколоченной из старых стеллажей, и смотрела, кому чем можно помочь, вязала гамаки из полотенец, сидя на полу, и улыбалась. Запрокинув голову, она увидела, что лучи послеполуденного солнца, светящие сквозь крышу склада, озаряют прозрачной радугой полумрак. В радужном свете, холодном, как лед, кружились пылинки.

Когда все были готовы уходить, Анка задержал Люинь. Он куда-то исчез в середине репетиции, никого не предупредив. Люинь исподволь гадала, с чем это связано, но Анка вскоре появился и молча встал на свое место в хоре. Он не стал ничего объяснять и вел себя так, словно ничего не случилось. Только после окончания репетиции он подошел к Люинь.

– Спасибо, что вчера связала меня с Пьером, – сказал он. – Я ему потом еще одно сообщение послал.

– Хорошо. И как вы поговорили?

– Нормально. Я только что ходил в его лабораторию, чтобы познакомиться с технологией изготовления разных пленок. Думаю, я смогу эту технологию применить.

– Применить? Но где?

– В ремонте моего истребителя. Я же тебе говорил, что сейчас он летать не может? И вот я подумал, что, если бы я смог нанести на крылья моей машины фотоэлектрическую пленку, это бы дало двигателям больше энергии. Пока, конечно, это просто идея. Нужно провести испытания.

– Пьер согласился тебе помочь?

– Согласился, но нам нужно придумать, как провести испытания так, чтобы об этом не узнал Фитц. Уверен: ему не понравится моя попытка взлететь самостоятельно и по-своему.

– И что же ты собираешься делать?

Анка посмотрел Люинь в глаза.

– Могла бы ты помочь мне… стать членом команды на Творческой Ярмарке? Наша эскадра никому не позволяет участвовать в Ярмарке, а вот команда, готовящаяся к конкурсу, имеет право просить о возможности использования лабораторий и производств. Так можно было бы скрыть, чем именно мы занимаемся. Пока я просто не понимаю, хватит ли времени.

– Теоретически команда может быть собрана до начала первого раунда конкурса. Но это… это уже завтра.

– Понимаю. Это слишком сложно.

– Дай мне попробовать, – решительно объявила Люинь. – Просто дай попробовать.

– Хорошо, – кивнул Анка. – Спасибо.

Люинь улыбнулась – так, словно это ничего не стоило. Конечно, ей хотелось помочь Анке. Ничего на свете она так сильно не хотела, как ему помочь. Ей было по душе, что Анка действует решительно и предан своему делу.

– Как же ты собираешься провести испытания?

– Прежде всего мне нужно собрать усовершенствованные крылья, а потом – провести тестовые полеты.

– Только излишне не рискуй. Не хочу, чтобы ты разбился!

– Не бойся, – Анка усмехнулся. – А делать вообще стоит только то, что рискованно.

Голос Анки эхом разлетался по пустому складу. Большая часть участников репетиции уже разошлась. Друзья Люинь уносили с собой коробки с костюмами и реквизитом. Люинь и Анка вышли из склада последними. Люинь легонько толкнула створку тяжелой складской двери. Послышался металлический лязг.

* * *

На следующее утро в детском районном центре проводился отбор участников Творческой Ярмарки.

Это было излюбленное развлечение для всех окрестных детей. Волновались все – независимо от того, участвовали они в конкурсе или нет. С раннего утра нескончаемым потоком к детскому центру стекались толпы подростков, юношей и девушек. Отдельные кварталы были невелики, но в каждом проживало не менее нескольких сотен школьников и студентов в возрасте, допустимом для участия в Творческой Ярмарке. Команды рассаживалась поодаль друг от друга, и вскоре зал стал похож на шумный рынок.

Место для конкурсного отбора особо не готовили. Не возводили сцены, не убирали с обычных мест оборудование. Но все столы и стулья были разрисованы изображениями сцен из классических мифов, повсюду были развешаны разноцветные флаги и плакаты, знакомящие зрителей с проектами разных команд.

Детский центр представлял собой интегрированное учебное заведение, в котором имелось много всего необходимого для обучения: это были и музыкальные инструменты, и всё, что нужно для рисунка и живописи, электрическая и оптическая аппаратура и так далее. Столы и стулья стали удобными подставками для демонстрации произведений и предметов, представляемых на конкурс разными командами, и нужно было всего лишь убрать со столов ручки и листы бумаги, обычно лежавшие там. Некоторые команды трудились с рассвета. На столах были расставлены всевозможные машины, скульптуры, художественные инсталляции, и всё это походило на войско, выстроившееся для парада по стойке «смирно».

Среди толпы зрителей находилась и Люинь. Всё это было ей очень знакомо и вызывало ностальгию. Она покинула Марс, еще не успев начать посещать факультативные занятия или мастерские, поэтому лучше прочего ей запомнился детский центр. Она смотрела по сторонам, и из воздуха словно бы возникали обрывки этих воспоминаний. Рядом со стеной зазвучали строчки из песенки пастуха, которую она пела, где-то на полках остались следы – там, где к ним прикасались ее пальцы, а на столах были видны пятнышки от случайно пролитой ею краски. В воздухе мелькали потускневшие оборки ее ярких платьев. Люинь видела себя – гораздо более невинную, чем теперь. В возрасте от пяти до тринадцати лет здесь она проводила большую часть дня. Ее взгляд скользил по стенам, столам и прочим предметам, и воспоминания просыпались – так оживают и обретают истинные размеры и форму высушенные овощи, погруженные в воду.

По залу ходили несколько учителей. Это были судьи отборочного раунда. За ними семенила группа участников конкурса – она напоминала длинный шлейф платья старинной аристократки. Мнение судей сильно сказывалось на финальной оценке, поэтому все конкурирующие команды были готовы представить учителям свои проекты быстро и наиболее привлекательно.

– Ломар Неа, великий модельер двадцать первого века, черпал идеи из современных танцев и пытался определять одежду, как взаимоотношения человеческого тела и космоса. Наш дизайн призван расширить этот подход…

Джиэль оживленно тараторила, ради пущей выразительности размахивая руками. Она репетировала эту речь целую неделю, а вчера легла спать очень поздно – всё упражнялась для презентации.

– …Большинство людей считает одежду средством для того, чтобы согреться, или украшением. При этом люди отстранены от природы и космоса и противопоставлены им. Мы все знаем, что духовная цель каждой личности состоит в том, чтобы разорвать путы банального мышления и постоянно обновляться. Мы изготовили эти доспехи для этой самой цели. Превращая солнечный свет в электричество, этот материал годится не только для изготовления космических скафандров и костюмов для шахтеров. Он представляет собой новейшую концептуальную конструкцию: нашему телу больше не нужно прятаться от природы, но способно обнять природу, приобрести ее…

Джиэль лучисто улыбалась учителям. Она говорила с уверенностью и естественным изяществом. Репетиция до поздней ночи сделала свое дело. Время от времени Джиэль бросала взгляды на стоящую в толпе зрителей Люинь. Та подбадривала ее, одобрительно кивая. Рядом с Джиэль стоял Дэниел в бледно-голубом костюме из нового материала. Джиэль рассказывала, а он то раздувал грудь, то запрокидывал голову, то принимал самые разные позы, заимствованные у древнегреческих статуй.

Глядя на Джиэль, Люинь вспоминала старый дом на Земле, где почти год прожила с компанией политических еретиков. Там она познакомилась с одной девушкой, которая, так же как Джиэль, непрерывно повторяла слово «новшество» для описания всего на свете. Впечатление было такое, словно жизнь Джиэль до отказа наполнена новыми идеями, новыми концепциями, новыми страстями – совсем как у тех людей, с которыми Люинь долго жила под одной крышей.

Они тоже восхваляли новшества. Они стремились наполнять всякими новинками свою гедонистическую жизнь. Они были авангардистами и носили странную одежду и экспериментировали с новыми наркотиками, они презирали старые усталые мегаполисы и искали совершенно иного образа жизни. Люинь тусовалась с этими людьми и вместе с ними участвовала в захвате поместий богачей. Эти люди вплетали цветы и травы в свою одежду, они разбирали на части старые эскалаторы и превращали их в «горки», с которых можно было скатываться в захваченном старом доме. Джиэль говорила о новшествах, как те люди, с которыми Люинь жила на Земле под одной крышей, но они понятия не имели о жизни друг друга.

Среди тех людей на Земле был один австралиец, которого все называли Кенгуру. Это был добродушный лысый мужчина средних лет. С ним Люинь была знакома дольше всех других землян. Он не одевался так странно, как остальные «еретики», не участвовал в акциях протеста с ними. У него была работа в музее – он там играл роль статуи. По всей видимости, его туда устроил художник, стремящийся бросить вызов традиционному подходу к скульптуре. Порой он утаскивал из музея старинные охотничьи трофеи и раскладывал их на площади, чтобы напугать горожан, которые никогда не видели диких животных. Однажды он перед офисным зданием разлил свежий бетон и оставил на нем отпечатки туфель, ботинок, а также следы зверей. Люинь не могла понять, как Кенгуру сходят с рук такие шутки, почему его до сих пор не поймали, а он только радовался своему беспечному существованию.

Люинь и вспоминала прошлое, и разглядывала толпу зрителей, перемещающуюся по залу. Джиэль, закончив презентацию, взволнованно подошла к ней. У нее на лбу выступили капельки испарины. Прижав руку к сердцу, она вопросительно посмотрела на Люинь. Люинь улыбнулась подруге и подбадривающе пожала ее пухлую руку.

Одна за другой красочные презентации встречали учителей, и всё это были новые и интересные проекты. Аплодисменты и восторженные возгласы вспыхивали и утихали. Всё больше подростков, юношей и девушек присоединялись к «шлейфу», тянущемуся за учителями.

Люинь увидела работу Бренды и еще двоих девушек. Они создали двустороннюю картину, напоминающую старинную традиционную китайскую двустороннюю вышивку. Холст был прозрачным. На одной стороне была изображена погрузившаяся в глубокие раздумья девушка, а на другой – шагающий юноша. С каждой стороны было видно только одно изображение, а вот звезды и луны горели с обеих сторон. Люинь не могла догадаться, как это было сделано.

Процессия наконец обошла все представленные командами экспонаты и возвратилась в центр длинного зала, где должны были быть подсчитаны набранные баллы.

Подняв вверх руку с электронным блокнотом, Джин, одна из учителей, громко спросила:

– Все ли проекты показаны судьям?

Зрители с замиранием сердца ждали.

– Всего на сегодняшний день свои проекты представили сто двенадцать команд, – сообщила Джин. – Если конкурсантов больше нет, то этот предварительный раунд я объявляю законченным.

Другие учителя стали убирать свои блокноты с заметками.

Люинь решила, что это – ее единственный шанс. Стараясь не обращать внимание на то, как у нее сосет под ложечкой от волнения, она громко выговорила:

– Есть еще один проект!

Голос Люинь эхом разлетелся по притихшему залу. Она сделала шаг вперед и, не глядя ни на кого из изумленных конкурсантов и зрителей, медленно пошла к одному из самых больших столов в центре зала. Там она осторожно отодвинула в стороны несколько экспонатов и расчистила небольшое пространство на темно-синей скатерти. Люинь достала небольшой камешек, который несколько дней назад взяла у Рейни, и положила его на освободившееся место. Желтоватый камень, шершавый, не совсем правильной шарообразной формы, выглядел тусклым и незначительным рядом с другими проектами.

Люинь посмотрела в глаза Джин.

– Что это такое? – спросила обескураженная учительница.

Люинь улыбнулась:

– Это мой проект. Называется «В одиночестве».

Учителя переглянулись – как и зрители. Посреди красочных сложных конструкций, роботов и произведений искусства камешек выглядел так примитивно и неуклюже, что казался оскорбительным. Он совершенно не вписывался в конкурсную выставку. Казалось, другие проекты попятились подальше от камешка – так пятятся зеваки от человека, подозреваемого в совершении преступления. Люинь обвела всех спокойным, бесстрастным взглядом. Именно такого изумленного безмолвия она и ожидала.

Миновала почти целая минута. Джин медленно выговорила:

– Идея… хорошая. – Она медленно повернулась ко всем остальным и, всеми силами стараясь говорить так, словно ничего неожиданного не случилось, сказала: – Проект Люинь – напоминание всем нам о том, что не стоит ограничиваться только высокими технологиями в своем творчестве. Нам всем следует расширять свое сознание.

Люинь облегченно вздохнула и благодарно улыбнулась Джин.

Итак, первый, предварительный этап конкурса наконец завершился. Все участники принялись разбирать свои экспонаты. Снова зазвучал смех, стало шумно. Красочные флаги снимали со стен так же легко, как и развешивали. Шумная толпа заполнила зал, а про маленький одинокий камешек все забыли, как будто его не существовало.

На прощание Джиэль обняла Люинь за талию и прошептала:

– Как ты до этого додумалась? И ведь ни слова не говорила!

– А, ты про камешек? А я не слишком долго думала.

– Но это так креативно!

– Ты так думаешь?

Люинь улыбнулась и подумала: «Он неуместен». Взяв камешек со стола, она вспомнила о Рейни, о себе, о своих друзьях из группы «Меркурий», и настроение у нее стало мрачным.

Сначала она думала совсем ничего не приносить на конкурс и просто ткнуть пальцем в воздух и сказать, что ее творение именуется «Мечта». Но в итоге она решили, что это будет выглядеть слишком пессимистично. После знакомства с Кенгуру она себя творческим человеком совсем не считала. Да, она была очень чувствительна и всё воспринимала глубоко, но ведь это еще так далеко от творчества.

За всё утро она увидела только один проект, который показался ей по-настоящему творческим: это был большой тонкостенный пустой стеклянный шар, внутрь которого был помещен еще один стеклянный шар, поменьше, а внутри второго шара находился третий, а внутри третьего – еще один… Самый маленький шар вообще невозможно было разглядеть. На поверхности каждого из них были выгравированы рисунки: земля, дома, детские горки, фабрики… а на наружной поверхности самого большого шара, если хорошенько приглядеться, можно было различить крошечных людей, занятых самыми разными делами. Их ноги крепко стояли на стекле, и все они смотрели внутрь, в самый центр концентрических шаров.

Вся эта конструкция была подвешена высоко, чтобы слои разных миров просвечивали через почти невидимое стекло. Многослойная проекция притягивала взгляд. Люинь не могла сообразить, как это было сделано. Она долго разглядывала хрустальные сферы, вглядывалась внутрь сквозь бесконечное повторение концентрических оболочек, рассматривала миры разного размера, но при этом похожие. А когда она разглядывала поверхность самого большого шара, она словно бы видела перед собой перевернутый небесный купол изнутри, и в конце концов у нее возникло такое чувство, что это она перевернута вверх ногами, вывернута наизнанку и брошена в глубины бесконечного космоса.

Крылья

Начиная с середины двадцать первого века личные самолеты стали главным транспортным средством на Земле. Города разрастались, здания становились всё выше, наземные транспортные сети были перегружены, и людям пришлось взлетать в небо на крылатых машинах.

Полеты на Земле были сложным делом. Для детей они были мечтой и радостным волнением, для молодежи – средством соблазнения возлюбленных, для взрослых – символом статуса, а для стариков – орудием, на которое они непрерывно жаловались, но вынуждены были всё же пользоваться самолетами ради передвижения. Социологов личный авиатранспорт привел к новым формам организации общества, для политиков это был повод для споров о летном пространстве, экологи обвиняли личную авиацию в загрязнении атмосферы, для торговцев она была лекарством от спада экономики. И для всех персональные самолеты означали начало новой эры.

Старшеклассникам нужно было на чем-то добираться до школы, студентам университетов хотелось приключений, звезды жаждали путешествий. Вкусы у всех были разные, поэтому производителям личного авиатранспорта приходилось отвечать на все потребности, что привело к созданию «навороченных» самолетов. Для достижения высоких скоростей нужно было новое твердое топливо, для устойчивости крыльям требовались балансиры при низких скоростях, для контроля высоты были необходимы высокоточные регуляторы удельной теплоты сгорания топлива[21], для адаптации к различным воздушным потокам – «умные» потоковые датчики. Для того чтобы избежать несчастных случаев из-за плохого самочувствия летчика, нужны были надежные автопилоты, для связи на больших расстояниях и телеконференций требовались мощные радиостанции и дисплеи с высоким разрешением, дли защиты от атак в воздухе необходимы были самоуправляемые ракеты. Для выживания производителей требовалась реклама, для спасения жизни владельцев самолета на самый крайний случай были нужны кресла-катапульты и парашюты. Для того чтобы в полете предаться любви, нужны были удобные кресла, способные принимать горизонтальное положение. Личный авиатранспорт эволюционировал в тысячу самых разных вариантов, для его создания использовались все вообразимые материалы.

Когда простое становилось сложным, о простом забывали. Примерно так маленькие дети понимают, что для того, чтобы жить, нужно есть и спать, а взрослые накручивают еще целую кучу «необходимостей». А чтобы вернуться от сложного к простому, требовалось немало терпения и усилий.

– Нам нужно только питание, – сказал Мира.

Сорин рассматривал чертежи и графики, разложенные на столе.

– Но мы уже убрали всё, что могли.

На листах электронной бумаги торопливыми значками были отмечены самые разные компоненты. Некоторые из них были перечеркнуты. Трое парней сидели за столом, спорили и анализировали положение дел. Они собрались полностью переоборудовать небольшой марсианский боевой шаттл – убрать с него все системы, связанные с размещением грузов, добычей полезных ископаемых и ведением боевых действий. Кроме того, они хотели довести требования к набору высоты и скорости к минимуму, и притом так, чтобы самолет мог взлететь с минимальным набором оборудования.

Шел седьмой день после отборочного раунда перед Творческой Ярмаркой. Поскольку Люинь удалось поучаствовать в этом раунде, команда была официально зарегистрирована, и испытания могли быть внесены в программу. Анка разъяснил друзьям свои планы по переустройству шаттла, и они взялись за дело с невиданным энтузиазмом.

Несколько молодых людей из группы «Меркурий» тоже захотели отправиться с Люинь и посетить кратер и каньон, которые были так важны для всей марсианской истории. Рунге предложил взять напрокат буровой катер, Чанья начала сбор средств, а Сорин, продолжая руководить репетициями, возглавил тайное планирование. Реакция друзей Люинь не удивила. В конце концов, они столько дней протомились под стеклянными колпаками, составляя отчеты о пребывании на Земле, что мысль о приключении, во время которого можно было открыть правду о прошлом Марса, всем показалась очень привлекательной. Несколько главных членов команды ежедневно собирались для обсуждения деталей плана. Личное путешествие Люинь выросло в стремление к небу и в критическое осмысление прошлого.

– Думаю, мы неправильно к этому подходим, – сказал Анка, стоявший, прислонившись к колонне около стола.

– Это ты о чем? – спросил Сорин, оторвав взгляд от чертежей.

– Мы начали с самолета и принялись с него много что убирать. В результате мы спорим из-за каждого компонента, считая его необходимым. Но мы можем начать с нуля, а потом добавлять только то, что нужно.

– Начать с нуля? – нахмурившись, перепросил Сорин.

– Ну, не совсем с нуля. Если точнее, то с воздуха.

Люинь сидела на стальном ящике напротив стола. Трое инженеров всю ночь обсуждали план.

Свою мастерскую они обустроили в углу пустующего склада – того самого, где проходили репетиции. Одинокий сарай стоял у стены и походил на большущий почтовый ящик. Секции стальных стеллажей лежали на полу по диагонали, и это треугольное пространство стало рабочим. Была ночь. В пустом складе царила темнота, освещен был только сарай в углу. Парни сидели на ящиках. Переносной проектор показывал на стенах сарая изображения различных летательных аппаратов.

Анка стоял у колонны, скрестив ноги.

– Фактически, наша задача сводится к тому, чтобы перелететь через горы и не упасть. Для этого нам не нужен традиционный самолет. Думать надо прежде всего о крыльях. Даже двигатель ни к чему. Так мы максимально упростим конструкцию и снизим вес.

– Но как же мы обойдемся без двигателя? – возразил Сорин. – Даже если мы воспользуемся солнечной энергией, всё равно нам потребуются реактивные двигатели. Как иначе мы сможем лететь? Даже если наши крылья будут вибрировать, нужна будет минимальная скорость полета, чтобы держаться в воздухе.

Анка покачал головой.

– Это необходимо только в том случае, если нам придется лететь против ветра и вырабатывать подъемную силу. Но если мы не будем особо заморачиваться насчет направления полета, тогда мы сумеем лететь по ветру – как некоторые насекомые.

Мира сказал:

– Но мы вроде бы провели все расчеты. Подъемной силы не хватит.

– Подъемная сила прямо пропорциональна площади крыла, – сказал Анка. – Мы можем сделать крылья больше. Атмосфера у нас сильно разреженная, а это означает, в частности, что сила, прилагаемая к каждому квадратному сантиметру поверхности, невелика. Я проделал математические расчеты. Мы сможем изготовить крылья в несколько раз больше таких, какие требуются на Земле.

Мира с сомнением спросил:

– А крылья выдержат? Они не согнутся под весом машины?

Анка пожал плечами:

– Не уверен. Пока что это просто идея.

Сорин задумчиво кивнул:

– Давайте попробуем проработать детали. Думаю, мы сумеем поддержать прямизну крыльев, если укрепим их в правильных точках. Ключевыми являются аэродинамические свойства. Это означает, что нужно найти нужную форму крыльев и верные показатели ветра. Думаю, это достижимо. Ветра у нас хватает, невзирая на разреженность атмосферы.

Люинь делала заметки в электронном блокноте, слушала разговоры друзей, но не вмешивалась. Глаза Сорина были наполнены воодушевлением. Всклокоченные волосы обрамляли круглое темнокожее лицо Миры. Стоявший у колонны Анка ссутулился. С одной ноги у него слетела туфля, но это не помешало ему оставаться стройным и красивым.

Сложности инженерной дискуссии Люинь были не слишком понятны, но слова Анки ее потрясли: предлагаемый им вариант воздухоплавательного аппарата представлял собой всего лишь танец материала и ветра. Люинь озарило: чтобы говорить о полете, прежде всего нужно было говорить о воздухе, а чтобы говорить о действии, прежде всего надо было начинать с условий.

В тишине ночи Люинь смотрела на своих друзей и на луны, светящие сквозь куполообразную стеклянную крышу. Как и она, эти парни за время пребывания на Земле привыкли к полетам. Глядя на них, Люинь чувствовала утешение. Да, на их пути было немало препятствий, но она верила: за что бы они ни взялись – у них всё получится. Она не могла точно сказать, откуда у нее эта вера. Может быть, она просто привыкла плыть по течению вместе с друзьями, а может быть, ей просто ужасно нравилось то, как страстно загорались их глаза, когда они были охвачены идеями.

Обсуждение становилось всё более оживленным. Они начали перечислять условия для полета по ветру и необходимое для этого оборудование. Этот перечень показался Люинь набором проблем, которые решить невозможно. Но парни упорствовали и, разбирая проблемы одну за другой, сумели найти решения для большей их части. Однако несколько упрямых вопросов не желали поддаваться и застряли на месте, как рыбья кость в горле.

– Люинь, ты запомнила хоть какие-то описания рельефа местности там, где произошла вынужденная посадка твоего прадеда? – спросил Сорин.

Все трое парней пристально смотрели на Люинь. Видимо, они дошли до тупика в своей дискуссии, и им нужна была ее помощь.

– Помню, – кивнула Люинь. – Но таких подробностей там было мало.

– Что ты запомнила?

– В ущелье был поворот. В том месте стены стояли строго вертикально. Шквалистый ветер сбрасывал со скал камни и песок.

– Ветер там был очень сильный?

– Да, именно так.

– Но в это время бушевала песчаная буря?

– Да.

– А каково там, когда бури нет?

– Об этом в файлах досье ничего не сказано. – Люинь растерялась и задумалась. – Погодите… Я вспомнила кое-что. Там было написано про множество пещер в скалах, созданных выветриванием. И про вертикальные трещины – они тоже проделаны ветрами.

Парни переглянулись. Сорин кивнул Анке. Тот сделал еще несколько пометок на чертежах.

– Тебе известны точные координаты места и как туда попасть? – негромко спросил Анка.

– Нет, я этого не запомнила. Я знаю только, что это было недалеко от тогдашнего базового лагеря. Была одна строчка, которая врезалась мне в память: «Если вы отправите спасательный корабль прямо сейчас, он окажется здесь всего через полчаса».

– Спасательный корабль мог долететь туда так быстро?

– Да.

– Тогда мы без проблем сумеем туда добраться на буровом катере, – сказал Анка Мире.

Мира кивнул. Стало ясно, что большая часть опасений позади.

– Тогда какой смысл строить планер или переоборудовать шаттл? – спросил Мира. – Полетим на буровом катере.

Люинь покачала головой:

– Кратер и каньон, которые мы ищем… их дно на земле, а вот другие места и развалины находятся на вершинах склонов.

– На вершинах?

– Тогдашние базовые лагеря, построенные до Марс-Сити, все находились на вершинах гор, обрамлявших кратер.

– Правда? – Мира был не на шутку удивлен. – Я не знал.

– Не знал? – Тут настал черед Люинь удивиться. – Я думала, про это все знают.

– Я понятия не имел. – Мира посмотрел на Сорина и Анку. – А вы?

– Я не знал, – признался Анка.

– Кажется, я что-то такое припоминаю, – нахмурившись, проговорил Сорин. – А ведь это странно, да? В школе нам об этом периоде истории Марса очень мало рассказывали. О войне – очень подробно, а о довоенном периоде – почти ничего.

– Думаю, ты прав, – сказала Люинь, на минуту задумавшись о своем обучении в школе.

– Но тогда как же ты узнала о лагерях? – спросил Мира.

– Не могу вспомнить… Может быть, мне про это мои родители рассказывали, когда я была маленькая. Точно не скажу. Но я знала об этом всегда.

– Можешь более подробно описать лагерь?

– Я знаю, что он располагался в кратере и что люди жили в пещерах на склонах, ближе к верхнему краю кратера. Больше ничего вспомнить не могу.

– А можешь выяснить побольше?

Люинь была готова ответить, что ей не к кому обратиться, поскольку ее родители погибли, когда она была маленькая… но тут она вспомнила о докторе Рейни. Что-то подсказывало ей, что он сумеет помочь. У него, историка-любителя, явно имелось больше материалов о том периоде в истории Марса. Люинь кивнула.

Анка взял с пола электронную бумагу и сделал еще несколько пометок. Затем он обвел глазами чертежи и сказал:

– Думаю, на сегодня мы сделали всё, что могли. Мы решили немало проблем, хотя два вопроса остаются ключевыми: рельеф местности, куда мы хотим попасть, и то, как управлять крыльями. Давайте сейчас разойдемся. Пусть каждый поработает сам и сообщит группе, если будет какой-то прогресс.

– А что ты имеешь в виду под «управлением крыльями»? – спросила Люинь.

– Это технический вызов, – объяснил Анка. – Мы хотим сделать крылья как можно больше, верно? Но, хотя это даст нам возможность выработать большую подъемную силу, возникнет новая проблема: крайне трудно управлять такими большими крыльями из-за турбулентности. Поскольку воздушные потоки всегда непредсказуемы, будет трудно запрограммировать систему управления. Чем проще будет конструкция фюзеляжа нашего планера, тем труднее будет запрограммировать крылья. А если мы не сможем управлять крыльями, мы не сумеем лететь.

– Ох. Это звучит… плохо, – пробормотала Люинь.

Она не была программистом и не понимала специфических сложностей этой профессии, но по тону Анки она поняла, насколько серьезна проблема. Дизайн воздушных судов, имевшихся на сегодняшний день, был результатом экспериментов и испытаний на протяжении десятков лет, поэтому внесение любых изменений неизбежно влекло за собой новые вызовы. И хотя Люинь не была инженером, суть происходящего она улавливала.

Она видела, какими серьезными стали ее друзья из-за предстоящих трудностей, а эта серьезность дарила им красоту. Казалось, препятствия на пути к цели их заряжают. С согретым сердцем Люинь выходила из окутанного ночью склада. Так тепло ей не было очень давно.

* * *

Они встретились в энтомологической лаборатории по просьбе Люинь. Она сказала Рейни, что хотела бы понять принцип полета насекомых. Рейни согласился и привел ее в лабораторию, где в юности обучался на протяжении трех лет. В эти годы Рейни изучал биосенсорику движений и давления. На Марсе многие машины были сконструированы на основе принципов биомимикрии насекомых. Шахтерские тележки, к примеру, добывали руду с помощью длинных членистых «рук» и быстро перемещались по усеянной гравием почве. Задача Рейни в этой лаборатории состояла в том, чтобы исследовать координацию и движение конечностей насекомых и воспроизводить эти параметры с помощью электроники и электрических схем, которые можно было бы применить в инженерном дизайне.

В лаборатории имелась большая оранжерея, где в искусственных джунглях росли редкие растения. В этой теплице создавались условия для жизни пчел, стрекоз, бабочек, богомолов, пауков и самых разных жуков. Стоило Люинь войти в оранжерею, как на ее руку села стрекоза. От неожиданности Люинь вскрикнула, и стрекоза вздрогнула и испуганно улетела.

Люинь замерла на месте. Она никогда не видела ничего подобного. Все цветы роскошно цвели. В каждом укромном уголке, в каждой щелочке, казалось, притаилось какое-то насекомое. Каждая пара трепещущих крыльев звала к себе. Пышная зелень радовала глаз. Бабочки словно бы соревновались за внимание Люинь. Прозрачные завитки лепестков напоминали самые элегантные платья. Такой красоты Люинь не видела не только на Марсе, но и на Земле. Там она бывала в цветочных магазинах и на цветущих лугах, но в саду с крылатыми цветами – ни разу.

– Как красиво! – воскликнула она.

– Красиво, – кивнул Рейни. – Из-за этого сада я и решил учиться тут.

– И все эти насекомые выросли на Марсе?

– Да. Изначально с Земли было завезено примерно по десять пар каждого вида.

Они были со всех сторон окружены какими-то цветами. Рейни осторожно снял с одного из них бабочку и посадил на ладонь Люинь. Бабочка сидела спокойно, но ее тонкие лапки дрожали. Люинь ее внимательно разглядывала. Но как только он протянула к бабочке палец, желая погладить ее крылышки, та мгновенно улетела.

– Доктор Рейни, – спросила Люинь. – Как насекомые летают?

Рейни поймал пролетавшую мимо пчелу и показал Люинь ее брюшко и головогрудь.

– Видишь, как вибрируют крылышки? Это основной способ у насекомых вырабатывать подъемную силу, хотя разные виды это делают с некоторыми отличиями. Пчелы поворачивают крылышки, чтобы менять угол их наклона относительно воздуха, а крылья стрекозы колеблются вверх и вниз, чтобы создавать крошечные воздушные воронки.

– Это похоже на полет птиц?

– Нет, полет насекомых совсем другой, – ответил доктор Рейни. – Птицы крыльями не вибрируют, а насекомые крайне редко машут крыльями, как птицы.

– А как насекомые управляют крыльями?

– Обычно за счет сгибания и вращения мышц у основания крыльев – очень легких и тонких.

Люинь внимательно смотрела на пчелу, которую держал Рейни. Пчела свернулась так, что ее брюшко почти коснулось груди, и отчаянно шевелила крошечными лапками. Странные выросты около рта, похожие на составные части шлема, непрерывно смыкались и размыкались. Рейни отпустил пчелу, и она улетела. Он вытянул указательный палец, и на него села стрекоза.

Глядя на стрекозу, Рейни сказал:

– Позволь мне сделать небольшое отступление: думаю, мы стали слишком сильно зависеть от компьютерных имитаций. Мы больше не останавливаемся, чтобы понаблюдать, полюбоваться. А раньше всё было именно так.

Они медленно шли по оранжерее. Постепенно сгущались вечерние сумерки.

– Доктор Рейни, – неожиданно спросила Люинь, – а было время, когда обитатели Марса жили в кратере?

Рейни задумался и ответил спокойным и негромким голосом:

– Да, действительно, было время, когда люди на Марсе жили в склонах большого кратера.

– А когда это было?

– Примерно сто лет назад.

– Почему же мы совсем ничего не знаем об этом времени?

– Потому что это был противоречивый эксперимент.

– Противоречивый? Почему? И как выглядело это место?

Некоторое время Рейни молчал. А когда заговорил вновь, его голос зазвучал медленно и словно бы издалека. Казалось, в воздухе оживает старинная картина.

– В те времена не существовало стеклянных домов. Некоторые люди жили колониями в жилищах, сделанных из стальных корпусов звездолетов, но большинство обитало в пещерах и подземных убежищах. Несмотря на то что стены кратера были холодными и там недоставало света, они блокировали вредоносное космическое излучение. Для людей на первом месте всегда стояли выживание и безопасность.

Думаю, ты можешь себе представить, что жилища в то время были простыми и грубо сработанными – это были просто ямы на горных склонах. Стены из желтого песчаника были шершавыми, с холодом в крошечных пещерках боролись с помощью электрических обогревателей, и даже днем там было темно без освещения. Но даже при всем этом строить жилища было очень сложно. Устраивать их приходилось ближе к вершинам отвесных скал, куда подняться не могла никакая наземная техника. Поэтому всю работу приходилось делать вручную, с колоссальными затратами труда. А если какое-то из жилищ обрушивалось, откопать его было ужасно сложно. И всё, что требовалось для поддержания жизни, завозилось с Земли.

– Земляне и марсиане тогда жили вместе?

Рейни улыбнулся:

– Тогда марсиан еще не было. Все, кто обитал на Марсе, были землянами.

Люинь эти слова Рейни показались старинной загадкой.

– А где находится этот кратер?

– Посередине Большого Сырта, на небольшом расстоянии к югу от экватора.

– А там сохранились руины из того времени?

– Думаю, да. Всё, что не было истреблено войной, должно было сохраниться.

– И мы всё еще можем там побывать?

– Вероятно, это не так просто. Сейчас там никто не бывает.

– А сама я могу туда отправиться?

– Это еще сложнее.

Разговаривая с Рейни, Люинь то и дело сжимала в руке медаль – металлическое яблоко. Она осторожно спросила:

– А почему тогда началась война?

Рейни посмотрел ей в глаза:

– Кажется, ты уже изучила вопрос о причинах войны.

Люинь кивнула:

– Да, но я сейчас спрашиваю не о причинах, а о целях.

Рейни понимающе кивнул:

– Главная цель была в том, чтобы построить совершенно новое общество.

– Такое, какое сейчас в Марс-Сити?

– В некоторым смысле, да. Но в то время цель представляла собой только прообраз и сердцевину. Нынешний город – результат трех десятков лет развития во время войны и еще немалого времени после нее.

– И что же послужило сердцевиной в самом начале?

– Центральный архив. Сердцевиной, средоточием всего стал центральный архив. Цель состояла в том, чтобы выстроить город, который бы существовал как бы поверх центрального архива. Задача была не в том, чтобы пользоваться архивом для расчетов всех функций города, а только в том, чтобы архив применять для хранения – хранения всех открытый, сделанных горожанами, всех новых разработок, чтобы ими можно было свободно делиться и оберегать свободу мысли каждого гражданина Марса.

– Но зачем понадобилась независимость? Почему всего этого нельзя было добиться в старом лагере у верхнего края кратера?

– Это было неосуществимо, поскольку перемены предполагали трансформацию всей экономики целиком. Воображаемый город требовал, чтобы все интеллектуальные и духовные наработки были открытыми, независимыми от экономики. Иначе говоря, производство товаров и производство идей должны были разбиться на два отдельных царства. У этого не было ни одного исторического прецедента.

– Вы имеете в виду, – проговорила Люинь, – что продукция духовная не должна была покупаться и продаваться, верно?

– Именно так. Такую клятву дали вожди повстанцев.

– Это же хорошо?

– Боюсь, на этот вопрос нет ответа. – Рейни устремил взгляд в сторону окутанного сумерками горизонта. – Для тех, кто затеял революцию, это был вопрос веры. А когда дело касается вопросов веры, о них невозможно судить с ярлыками «хорошо» и «плохо».

– Какая же это могла быть жизнь… – еле слышно пробормотала Люинь.

Хотя Рейни не рассуждал о том, что правильно, а что нет, он в упрощенной форме объяснял ей суть целого ряда исторических выборов, сделанных ранними марсианами, он рассказывал ей о жизни ее прадеда и деда, когда те были молодыми. При этом Рейни обо всем говорил в общих чертах, поскольку был убежден в том, что глобальные исторические тенденции не так интересны, как действия отдельных личностей в определенные исторические моменты.

Рейни когда-то прочел немало документов из довоенных времен. Было невозможно при этом чтении не заразиться (хоть до какой-то степени) жгучей страстью, яркой, как предрассветная заря. То время было не очень-то практичным – можно назвать его утопией в пустыне, журчащим родником на пустоши. Тогда даже без особого подначивания многие стремились вырастить цветы на песке, и вообще, сама идея побуждала многих начинать грандиозные дела.

В самом начале войны мятежники стояли лагерем в кратере, как и силы землян. Единственное различие состояло в том, что мятежники расположились ближе к краю Большого Сырта и равнинам. Поступили они так потому, что хотя и могли добывать себе почти половину пропитания, совершая набеги на торговые корабли землян, но остальное должны были обеспечивать за счет фермерства.

Это было время, когда технологии развивались с головокружительной скоростью. Наверное, еще никогда в истории человечества столько умных людей не собиралось вместе, подвергаясь такому сильному давлению обстоятельств. В числе мятежников почти все были блестящими учеными. Они присоединились к повстанцам из-за недовольства тем, что некоторые объединения на Марсе скрывали информацию и воздвигали стены на пути обмена знаниями. Эти стены имели отношение к политике и торговле, о которых ученые ничего не знали, но зато они знали, что для того, чтобы выжить в суровых условиях Марса, требовался свободный обмен открытиями и изобретениями. Чтобы выжить, нужна была платформа для взаимной передачи информации. Тогда никто еще не думал об искусстве, декоративном дизайне, о политике и плебисците, обо всём прочем, что пришло потом.

Война породила целое поколение. Дети за время войны выросли, повзрослели, а многие из них погибли. Ганс, Галиман, Ронен и Гарсиа – все четверо были детьми войны. Они сражались как пилоты, но они были не только пилотами. Они выросли в самое худшее из возможных времен, когда легко было утратить веру. Но они несли пламя веры вперед и не давали ему угаснуть.

Незадолго до конца войны Ганс Слоун и его друзья стали главными героями на сцене событий. Ганс, молодой и красивый, отметил свою свадьбу в воздухе и в двадцать два года уже стал инструктором для начинающих пилотов. Его отец тогда был еще полон сил и находился на пике своей карьеры, в должности командующего марсианскими вооруженными силами. Лучевая болезнь истощила его тело, но не сломила дух. Галиман, чья белокурая шевелюра напоминала львиную гриву, а зычный голос – львиный рык, в эту пору доводил до совершенства чертежи, которые в итоге дадут повстанцам возможность покинуть кратер и обрести новый дом. Интеллигентный Гарсиа уже демонстрировал способности дипломата: он всюду странствовал и произносил речи, служившие искрами для возгорания в сердцах нового марсианского народа мечты о центральном архиве. Поэтичный Ронен, с другой стороны, опубликовал серию эссе и превратил коммуникативную рациональность Хабермаса[22] в страстные демонстрации всего, что касалось строительства и устройства будущего города.

То было время, когда правили идеалы. Рейни знал, что, независимо от реалий той эпохи, люди, пережившие ее, искренне протягивали руки к космосу и жаждали осуществления своих мечтаний.

* * *

Уходя из энтомологической лаборатории, Люинь вдруг испытала страстное желание танцевать. Она так давно не танцевала. Ее мысли были заполнены совершенно другими вещами, а тело мало-помалу выздоравливало. В глубине души она попрощалась со сценой и считала, что ни ее тело, ни сердце туда никогда не вернутся. И вот впервые после травмы ей захотелось танцевать, двигаться всем телом, подпрыгивать и вертеться, всю себя посвятить движению. Она не могла понять, откуда взялось это желание, – может быть, его породили легкие бабочки, а может быть, скалы у самого горизонта, а может быть, история мужчин и женщин, сражавшихся за свободу от ограничений, а может быть, мысли о полете.

Остановившись на пороге оранжереи, Люинь обернулась, чтобы еще раз полюбоваться крылышками, порхающими на фоне пышной зелени, и в ее теле начало пробуждаться дремлющее желание.

Она отправилась в танцевальную школу и, не включая света, начала танцевать в голубом сиянии уличных фонарей за окнами. Люинь размялась, отработала стандартные позиции, покружилась перед зеркалом. Чувствуя, как ступни прикасаются к толстому, прочному полу, она ощущала уверенность. Пол для нее сейчас был самым лучшим из партнеров. Он поддерживал ее, когда она касалась его кончиками пальцев.

Она танцевала, и ее мысли взлетали и опускались вместе с ней.

Философия танца в двадцать втором веке достигла вершины сложности. Танец рассматривали как взаимоотношения человека с космосом, и существовал целый ряд противоречивых направлений. Одни утверждали, что язык движений тела следует использовать для выработки новых символов, а другие пропагандировали применение танца для того, чтобы очистить тело от всякой символики… Но Люинь такие замысловатые теории не привлекали. Ее танец отражал не взаимосвязь с внешним миром, а ее взаимоотношения с самой собой. Она давно размышляла о том, для чего вообще нужен танец, и пришла к выводу, что цель танца – управление собой. Руководители группы «Меркурий» дали ей задание – научиться высоким прыжкам, найти пределы для тела человека. Но Люинь обнаружила, что точность в танце важнее высоты прыжков. Сложнее всего оказалось не прыгать как можно выше, а придавать кончикам пальцев ног самую точную позицию для приземления.

Люинь подняла одну ногу до уровня талии, опустила и снова резко подняла, стоя на другой ноге.

Только научившись танцевать, она поняла, насколько ограниченно понимание людьми способностей собственного тела. Никто не задумывался о том, как сидеть, как стоять, как ходить, чтобы не упасть. Люди производили все эти сложнейшие движения, не задумываясь, инстинктивно. Настоящее чудо! Такое же непостижимое, как энергия жизни, питавшая тело. У тела имелись собственные воспоминания и такие глубинные привычки, которые невозможно было осознать умом.

Луч света пронзил глубины сознания Люинь.

Она представила себе прошлую ночь, огромный пустой склад, стальные стеллажи, своих друзей, занятых оживленным обсуждением. Все их старания зашли в тупик из-за одной крайне важной детали. Так бывает, когда в пазле, из которого должен получиться портрет, не хватает кусочка с глазами. Вроде всё на месте, но не портрет.

И вот теперь Люинь нашла этот недостающий кусочек – управление крыльями.

Возможно, для управления крыльями не нужен был мозг, а нужны были только инстинкты тела.

Корабль

Настал день последнего конкурсного дня Творческой Ярмарки.

Конкурс по очереди принимали у себя разные районы Марс-Сити. В этот день в качестве принимающей стороны выступал район под названием Альоша. Для конкурса был отведен и украшен районный стадион и прилегающие к нему окрестности. Вся территория была декорирована так, чтобы напоминать романскую эпоху на Земле – классическую и роскошную. Толпа зрителей, прибывших на финальные состязания, была полна радости и энтузиазма. На купол над стадионом проецировались изображения дворцов, облаков и танцующих ангелов. Звучала струнная симфоническая музыка. Вокруг стадиона подростки катались на роликовых коньках и с помощью разнообразных трамплинов совершали зрелищные прыжки и вращения и приземлялись под аплодисменты и радостные крики.

Особенно взволнованы были зрители на трибунах стадиона. Стать свидетелями оглашения результатов конкурса было большой честью, ее удостаивались только победители конкурсов в районах. Вся молодежь пребывала в трепетном ожидании. Ждали не только конкурса как такового, но и вечеринок и танцев после завершения ярмарки. Это была одна из самых лучших возможностей познакомиться с парнями и девушками из других районов. Все друг к другу присматривались. Девушки надели лучшие нарядные платья, парни – аккуратную униформу. Те, кому не довелось попасть на стадион, собрались в своих районах и наблюдали за происходящим дистанционно, сидя в кафе и радуясь появлению на экранах своих друзей.

За кулисами волнения тоже хватало. Джиэль избрали одной из богинь, которые должны были вручать награды победителям. Она нервно вертелась перед зеркалом и непрерывно мучила всех вопросами, хорошо ли уложены волосы, ровно ли лежит на голове цветочная диадема. Когда Джиэль думала о том, что ей вскоре придется уверенным шагом пройти по сцене под взглядами миллионов зрителей, у нее от волнения становились влажными ладони. Она непрерывно повторяла свой текст и заставляла Люинь проверять, не делает ли она ошибки. Вокруг них другие девушки в гримерке занимались макияжем, своими костюмами, бегали из угла в угол и кричали: «Кто видел мое ожерелье?» и тому подобное. Люинь едва слышала голос Джиэль.

– А ты когда краситься собираешься? – наконец спросила Джиэль.

– Я уже накрашена, – с улыбкой ответила Люинь.

– Ты собираешься вот в этом выйти на сцену? – воскликнула Джиэль, настолько изумленная, что забыла о вежливости.

– Именно так. Я ведь всего лишь пою в хоре.

На Люинь было длинное просторное белое платье и никаких украшений, кроме небольшого цветка на плече. Длинные черные волосы свободно ниспадали на плечи, на лбу блестел тонкий золотой обруч. Глаза и брови не были подкрашены и обведены.

Джиэль была искренне потрясена почти равнодушным отношением подруги к своему внешнему виду, а Люинь ничего не стала объяснять – сказала только, что ее роль всего-навсего в создании общей атмосферы спектакля. Она ни словом не упомянула о том, что сразу после конкурса ей нужно будет быстро переодеться, поэтому чем проще был ее сценический костюм и макияж, тем лучше.

Крайне важно было, чтобы Джиэль об этом ничего не знала.

Пьеса, которую они отрепетировали, была третьим по порядку из назначенных на сегодня представлений. Люинь совершенно не нервничала. Она решила, что этот спектакль они поставили для самих себя, чтобы спокойно выразить свои убеждения.

Первые два представления были танцевальными – в рамках церемонии открытия финала конкурса, поэтому пьеса должна была стать первым истинным действом.

Ожидая своего выхода на сцену, Люинь выглядывала из-за кулис и смотрела на яркий, красочный купол над стадионом, похожий на туманность в глубинах космоса. Остальные парни и девушки из группы «Меркурий» тоже не нервничали. Никто особо не разговаривал, только изредка кто-то шепотом произносил последние наставления – как потом, после окончания спектакля, побыстрее ретироваться.

Празднество началось.

– Дамы и господа, талантливые молодые люди, – произнес ведущий церемонии, министр образования. В это время под купол взлетели фейерверки. – Давайте отпразднуем это пиршество разума! …Творить – это высшая честь!..

После пышной церемонии открытия настала очередь спектакля.

* * *

Все прожектора были нацелены на Миру. Одетый в потрепанную коричневую рубаху, в дырявой шляпе, он выглядел типичным неудачником. Большие пальцы ног торчали из прохудившихся черных ботинок. В одной руке он сжимал палку, к верхнему концу которой был привязан тряпичный узелок. Мира сделал два шага вперед, два шага назад, почесал макушку и вздохнул.

– Я жалкий бродяга, полный талантов и мечтаний, но их никто не замечает. Когда-то я грезил о великих деяниях, которые изменят мир, но реальность разбила мои устремления в пух и прах. О, Вселенная, почему ты так несправедлива? Я мог стать великим врачом, победителем рака, а теперь я бездомный скиталец. О, что же я сделал не так?

Луч прожектора упал на левый край сцены. Там начался эпизод, посвященный первому воспоминанию скитальца. Студент – Мира в юности – в белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, в волнении стоял перед пузатым мужчиной средних лет и обеими руками держал какой-то документ. Мужчина держался серьезно и важно, а студент смотрел на него с восхищением и уважением.

– Добро пожаловать в нашу лабораторию. Все мы – наследники достославной истории, и новшества – то, к чему мы неустанно стремимся. Наш девиз: никогда не останавливаться на пути к непрерывному обновлению и вечным истинам, всегда сохранять живость ума, стремиться к целям прогресса, употреблять все усилия для того, чтобы наша лаборатория держалась на передовой линии изысканий человечества. Выше и выше!

Хор в черных балахонах пропел:

– Ах, как великолепно, как великолепно!

– Директор, какие возвышенные чувства я испытываю! Я во всём согласен с вами! Думаю, мое открытие полностью совпадает с вашими целями.

– Вот как? И что же это за открытие?

– Я придумал план, как оптимально настроить структуру нашего производства. Как только я начал здесь работать, я самым тщательным образом изучил график производственного процесса и вот здесь добавил процедуру, призванную исправить ошибки. По моим расчетам мы сумеем почти вдвое сократить время производства.

– Но зачем, скажите на милость, вам это понадобилось?

– Но… разве это плохо? Это поможет нам значительно снизить цену нашей продукции. Разве это не поможет нам получить больше финансирования из бюджета?

– О, глупое дитя! Ты вправду считаешь, что соревнование за долю из бюджета выигрывают такими вот достижениями? Ты совсем ничего не знаешь о мире? Чтобы добиться бюджетного финансирования, мы должны делать дерзкие заявления и давать туманные обещания. Ни в коем случае нельзя тратить свою энергию на такие бесполезные мелочи. Сосредоточься на больших проектах.

И снова вступил хор в черных балахонах:

– А-ха-ха, как великолепно, как великолепно!

Свет слева погас. Луч прожектора осветил Миру, стоявшего в центре сцены. Он сидел в лодке с колесами и как бы с трудом греб.

– Я ничего не знал о том, что предложенное мной улучшение давным-давно придумано другими, но вот только им хватило ума об этом помалкивать. Оказалось, что чем выше цена продукции, указанная в проекте, тем больше мастерская получит денег из бюджета. Я был слишком неопытен, чтобы понять это основное правило реального мира. Но, указав на очевидную недоработку, я обозлил своих коллег, и они выслали меня на другой континент. О, я самый несчастный человек в мире. Я должен выучить свой урок и крепче держаться за свои идеалы. Я сделаю карьеру на другом континенте.

Лодка, раскачиваясь, катилась вперед. Она миновала море звезд и наконец добралась до правого края сцены. Вспыхнул свет и озарил Миру – молодого, но чуть старше прежнего.

Он был одет в блестящий серебристый комбинезон. Его волосы торчали «ёжиком», по-модному. Он вновь стоял перед мужчиной средних лет и вновь – с уважением к начальству. У этого начальника были еще более суровые черты лица и волосы, зачесанные назад и уложенные лаком.

– Добро пожаловать, молодой человек! Мы приветствуем все хорошие идеи и рационализаторские предложения, которые помогают нам увеличивать прибыль. О, прибыль! Самое священное слово во всём космосе! Ты отражаешь благосостояние всего человечества! Нам нужно как можно больше торговли, как можно больше контрактов, чтобы удовлетворить потребности всех, кто нуждается в нашей продукции. Принося пользу им, мы приносим пользу себе!

Хор в белых балахонах, участницей которого была Люинь, запел:

– О, это чудесно, чудесно!

– Босс, какие восхитительные мысли! Не могу с вами не согласиться! Думаю, мое открытие полностью совпадет с вашими целями.

– О? И что же это за открытие?

– У меня есть план, как улучшить процесс производства. Как только я прибыл к вам, я самым внимательным образом исследовал производственный график и добавил вот здесь процедуру исправления ошибки. По моим подсчетам, мы сумеем уменьшить время производства вдвое.

– О, это фантастическое изобретение. Благодаря ему значительно снизится себестоимость продукции.

– И ее цена тоже.

– Нет, цена не изменится.

– Но… почему? Если мы понизим цену, у нас появится больше покупателей.

– Вовсе нет. Вы слишком неопытны, молодой человек. Вы вправду думаете, что существует взаимосвязь между ценой и спросом на лекарство от рака? Какой бы высокой ни была цена, за лекарство придется платить. Снизить себестоимость – это превосходно, но вы ни в коем случае не должны прикасаться к нашей прибыли. Наша прибыль – это социальный инструмент! Давайте нацелим наши усилия на снижение себестоимости. Это принесет нам больше прибыли и сделает ее еще более социально-ориентированным инструментом.

Хор в белых балахонах пропел:

– О, это чудесно, чудесно!

Свет справа потускнел. На сцене снова возник Мира, только на этот раз он сидел. Одежда на нем была потрепанная, а перед ним на полу, как у мелочного торговца на рынке, лежало рваное одеяло, на котором лежали куски битого стекла. Пытаясь продать свои товары невидимым покупателям, он обращался к зрителям:

– Меня возмутили их планы. Они могли снизить цену товара на одну восьмую, но они этого не сделали. Я похитил перечень ингредиентов и методику производства лекарства и нашел других производителей, которые могли изготовить лекарство по гораздо более низкой цене. Ну ведь, безусловно, попытка предоставить больному лекарство подешевле достойна похвалы? Но эти люди были вне себя от злости и пытались перекрыть мне дорогу, куда бы я ни отправился. Только посмотрите на мое одеяло! Мне еще повезло: я познакомился с женщиной-адвокатом, и она согласилась мне помочь – иначе мне было бы нечего есть.

Мира посмотрел в сторону середины сцены. Луч белого света сверху выхватил из темноты круг, внутри которого стояла богато одетая Анита. Озаренная ярким светом, она походила на ангела. Рядом с ней появился молодой, но чуть постарше, Мира.

– О, я несчастная! – запричитала Анита. – Я так любила моего мужа, прекрасного изобретателя, но он умер слишком молодым. У него было столько идей, но он не успел их записать…

Анита повернулась к Мире, одетому потрепанно, но чисто. Он держал в руках кусок белого хлеба и откусывал так жадно, будто ничего не ел несколько дней. Анита, полная сострадания, похлопывала его по плечу.

– Ты так говоришь, что улучшил технологию своих предшественников?

– Да. Я оптимизировал их методики производства.

– А предыдущие владельцы патентов согласились на это?

– Конечно. Почему бы им не согласиться? Идея может продолжать жить, только если ее постоянно совершенствуют.

– Ах, какие мудрые слова! Ты такой философ… Между прочим, ты только что подсказал мне решение той проблемы, которая давно не дает мне покоя. Я намерена внедрить понятие закрепления авторского права посмертно. Если на авторство имеют право живые, то почему бы этого лишать умерших? Я запишу идеи моего мужа, и любой, кто пожелает их анализировать, цитировать или даже упоминать о работах моего супруга, будет обязан платить мне деньги. Мой покойный муж непременно с этим согласился бы. Иметь доход даже после смерти! Ведь это будет означать, что он жив.

Хор в белых балахонах пропел:

– О-о-о-о, как это чудесно, ЧУДЕСНО!

В это мгновение на сцену одновременно вышли сразу много персонажей. Они стали метаться по сцене туда и сюда, а Анита в это время, прижимая к груди манекен, договаривалась о сделках, подписывала договоры и подсчитывала деньги. Некоторые люди протестовали: они заявляли, что больше не станут анализировать труды покойного мужа адвокатши, если за это надо будет платить, но Анита подманивала их к себе поближе и объясняла, что, уплатив ей, они могут взять и перепродать лицензию кому-то другому и получить доход. Чем больше сделок – тем больше прибыли для всех. Адвокатша собралась поделить авторские права покойного супруга на тысячу ответвлений и продавать их с аукциона до бесконечности.

Эта идея должна была обогатить всех. Хор в белых балахонах пропел:

– О, о, о! Это чудесно, чудесно! ЧУДЕСНО!

Мира, похожий на нищего попрошайку, с трудом пробрался сквозь запрудившую сцену толпу. Его руки были пусты. О нем все забыли. Он поднял с пола маленький узелок. Вид у него был совершенно потерянный. На глаза ему попалась небольшая лодка – такая же одинокая, как он сам. Мира сел в лодку и тихо поплыл обратно, к левому краю сцены, к тому континенту, где началась его история. Анита и все остальные исчезли в темноте.

Добравшись до берега, Мира зашел в небольшой бар и стал жаловаться на жизнь женщине, с которой там познакомился. Она чрезвычайно заинтересовалась его историей.

– Погоди, погоди, повтори еще разок, что ты сказал?

– Я сказал, что никому не было дела до моих изобретений и предложений.

– Нет, нет, не это. О чем ты говорил до этого?

– Я говорил, что они взяли музыкальное произведение и порезали его на части. Продавая права на каждую частичку по отдельности, они ухитрились заработать кучу денег. Кроме того, в кампусах музыкальных школ они проводили широкую рекламную кампанию. Любой учащийся, желавший получить диплом, вынужден был покупать права, принадлежащие множеству покойных композиторов.

– Какая блестящая идея! Я и сама могу так сделать! Я могу разделить одну статью на несколько глав и цитировать собственные работы. У меня получится не только больше публикаций, но увеличится индекс цитирования. Директор лаборатории так обрадуется! И идея проводить рекламную кампанию среди студентов тоже хороша! Если все студенты, которых я буду консультировать, станут цитировать мои работы, я приобрету высокий статус, это будет так престижно. Жаль, что я до этого раньше не додумалась. А теперь я получу всяческий почет и славу и стану самым молодым и талантливым сотрудником в лаборатории!

Хор в черных балахонах пропел:

– Ах, как великолепно, как великолепно!

Женщина с головой погрузилась в мечты о славе. Мира снова был забыт. Он вздохнул, вернулся к своей лодочке на колесах и стал «плавать» на ней в промежутке между двумя континентами туда и сюда – одинокий, потерянный, никому не нужный. Довольно долго он медленно передвигался то в одну сторону, то в другую. Сцену объяло безмолвие.

Когда Мира в очередной раз приблизился к правому краю сцены, там толпа обступила какого-то мужчину. Все наперебой задавали ему вопросы. Мужчине явно было трудно отвечать. Увидев Миру, он бросился к нему.

– Молодой человек, вы, видимо, с другого континента! Чудесно! Это значит, что вы будете совершенно беспристрастны. Эти люди считают, что наша минеральная добавка к пище содержит вредные вещества, и не верят моим объяснениям. Вы могли бы меня поддержать? Вам только нужно прочесть вот это. – Он прошептал: – Что бы вы ни сказали, вам они поверят!

Хор в белых балахонах загадочно пропел:

– О, это чудесно, чудесно!

Мира покачал головой. Он был просто ошарашен тем, чего от него хотел этот человек.

– Вам стоило бы просто опубликовать сообщение о ваших ингредиентах и об испытаниях для проверки безопасности пищевой добавки. Зачем мне читать вашу работу?

– Публиковать ничего нельзя! Ни в коем случае! Это секрет фирмы!

– А на моем континенте такую информацию всегда публикуют.

– Ни за что. Опубликуешь секрет – и тогда будет невозможно продавать продукцию.

Толпа на сцене, слушая слова Миры, начала выкрикивать:

– Расследование! Публикация!

Люди вытолкали Миру вперед, а сами бросились к картонному небоскребу позади, размахивая кулаками и вопя:

– Прозрачность! Революция!

Сверху, словно снежинки, посыпались листовки. Обезумевшая толпа продолжала кричать:

– Подтасовки в отчетности! Уклонение от налогов!

Мира, которого со всех сторон толкали, качался из стороны в сторону. Одежда на нем совсем изорвалась, он стал похож на одичавшего ребенка, выросшего в джунглях. Непонятно, как к его спине прицепились два куска картона, похожие на крылья. Вскоре разбушевавшаяся толпа взметнула транспарант со словом «революция», подняла Миру на руки. Все беспорядочно выбежали на середину сцены. У толпы не было ни направления, ни цели. Голоса людей смешались в дикую какофонию, невозможно было различить ни одной связной фразы.

А потом внутри мятежной толпы вспыхнула бессмысленная драка. Миру перебрасывали от одной группы людей к другой, возвращали назад. После всего этого о нем снова забыли.

Но он начал взлетать. Система проволок подняла его в воздух, картонные крылья захлопали, и Мира стал похож на фею из неведомого мира. Его освещал узкий луч прожектора.

Некоторое время Мира парил в воздухе, а потом упал. Зрители в ужасе ахнули. Но Мира не упал на сцену. Он приземлился в огромную сеть и стал взлетать и падать, взлетать и падать. Он озадаченно смотрел по сторонам. С обеих сторон за ним с самым серьезным видом наблюдали две колонны людей.

Когда вспыхнул свет, зрители поняли, что сеть присутствовала с самого начала спектакля. Она висела позади лодки, на которой Мира странствовал между двумя континентами, и пряталась в темноте – так что герой пьесы никуда не мог деться от этой сети.

Мира сидел в ней и покачивался, как в гамаке. Его взгляд стал пустым и невинным. Он смотрел то на одну группу людей, то на другую, а они не обращали на него никакого внимания. Предводители с обеих сторон, похоже, вступили в жаркие переговоры. Они вытягивали шею, шевелили губами, но при этом не производили ни звука. Между ними раскачивались чаши гигантских рычажных весов. На обе чаши было навалено немало грузов, но переговоры зашли в тупик.

Представители одной стороны сердито плюхнули что-то тяжелое на свою чашу весов. Рычаг склонился в их сторону. Представители другой стороны как ни в чем не бывало сбросили этот груз с чаши, и рычаг склонился к ним. Противники так рассвирепели, что, казалось, того и гляди дело дойдет до драки.

В это самое время вперед шагнул предводитель одной из сторон и призвал всех успокоиться. Он посмотрел на другого предводителя и указал на Миру, который всё еще болтался в сети. Второй предводитель кивнул. Они вместе подошли к сети, схватили Миру и толкнули к весам. Мира взлетел вверх, поскольку его всё еще держала система проволок, опустился, взлетел, и так несколько раз, и наконец он приземлился на чашу весов. Рычаг качнулся, но вскоре встал в горизонтальное положение. Предводители удовлетворенно кивнули, похлопали друг дружку по плечам и обменялись рукопожатием и большущими мешками с товарами.

Впервые с начала спектакля оба хора запели вместе:

– О, это чудесно, чудесно! Ах, как великолепно, как великолепно!

Стадион безмолвствовал. Парни и девушки из группы «Меркурий» и приглашенные участники массовки неожиданно выбежали на сцену и начали танцевать и бегать по кругу. После нескольких пробежек они подхватили Миру и умчались со сцены. Зрители сидели на трибунах стадиона, раскрыв рот от изумления.

Пьеса завершилась, хотя финала у нее не было. Тут и там прозвучали жиденькие аплодисменты, но актеров это не огорчило. Они даже не вернулись на поклон. Все тут же переключились на следующее выступление, а вскоре началась и церемония награждения победителей конкурса, так что о пьесе сразу забыли.

За кулисами члены группы «Меркурий» протолкались сквозь толпу других участников заключительной церемонии и работников стадиона, быстро сняли сценические костюмы, смыли макияж и организованно удалились. Они бесшумно прошли через задние выходы стадиона и ушли по мало кому известным дорожкам. Наконец они добрались до рудного двора[23], в котором их поджидал Рунге.

Оказавшись на рудном дворе, Люинь увидела старый буровой катер. Он лежал посреди двора и походил на голодную рыбу с раскрытой пастью.

* * *

Весь день Хуан волновался.

С утра он инспектировал новые истребители-трансформеры и результатами остался доволен. Эту модель самолета разрабатывали много лет, и проект претерпел немало переделок. И вот наконец была достигнута готовность производить эти самолеты в больших количествах и обеспечить ими Марс. У Хуана было такое чувство, что у него с плеч свалилась огромная ноша. Стало легче на сердце, взыграли амбиции. Он так долго готовился к этому дню. Только он сам знал, какой ценой ему это досталось.

Когда перед ними медленно разъехались в стороны массивные створки ворот аэрокосмического центра, он увидел ряды новеньких истребителей, стоявших, словно шеренга отважных воинов в серебристой броне по стойке «смирно». Серебристые концы крыльев сияли в ярких лучах солнца. Невыразимые радость и надежда охватили Хуана. Для него словно открылся занавес перед началом нового акта драмы под названием «история». Драма была безмолвной, но полной величественного смысла. Хуан точно знал, что ни один космический флот в истории не превзойдет этого. Он уже писал историю.

После инспекции Хуан отправился в центр наблюдения. Теоретически, безопасность города не являлась частью сферы ответственности Системы Полетов. Однако Хуан постоянно настаивал на том, чтобы мастерская, подотчетная Системе Полетов, разработала еще более совершенную систему наблюдения в реальном времени, чем та, которая использовалась в данный момент. Цель была ясна: заложить основы для будущих потребностей флота и разработать технологии, необходимые для шпионажа и контршпионажа.

В центре наблюдения имелось помещение, находясь в котором можно было видеть любой уголок Марс-Сити на экранах – в точности, как в главном городском центре наблюдения. Это происходило не в соответствии с законами и правилами республики, но Хуан, пользуясь своей властью, всегда отстаивал право этого центра на существование.

У него почему-то возникло ощущение, что в городе что-то не так. Хотя инспектирование новых истребителей ничего подозрительного не выявило, Хуан решил заглянуть в центр наблюдения и проверить свои подозрения лично.

В центре работала новейшая электронная система слежения «Рой». Она транслировала на экраны видео в реальном времени со всех концов города. Сначала, глядя на экраны, Хуан ничего особенного не замечал. Горожане трудились на рабочих местах или наслаждались отдыхом и находились там, где им полагалось находиться. Хуан молча просматривал изображения на экранах. Восток, юг, запад, север. Три грузовых судна стартовали с восточной окраины города. Через двенадцатые ворота на юге проходил буровой катер.

Странное чувство привлекло внимание Хуана к двенадцатым воротам. Он попросил увеличить изображение на экране. Каждый день город покидали буровые катера и корабли-разведчики, но в этом корабле было что-то такое, что заставило Хуана забеспокоиться – то ли внешний вид судна, то ли беззвучные переговоры молодых людей на транслируемом видео.

Камера увеличивала изображение, и вскоре уже можно было ясно различить лица переговаривающихся парней и девушек. Хуана порадовало качество передачи изображения электронными «глазами». Он стал присматриваться к молодому человеку, показавшемуся ему знакомым, а в это время на экране возникло лицо Люинь. Она вышла из шахтерского корабля, встала рядом с парнем и, лучисто улыбаясь, о чем-то заговорила с дежурным у ворот.

– Включите звук, – прошептал Хуан.

Оператор кивнул и включил звук.

– Спасибо. Мы это примем к сведению.

Вот и всё, что он услышал. Эхо голоса Люинь всё еще звучало в кабинете наблюдения. Молодые люди взошли на борт корабля. Словно неуклюжий престарелый динозавр, буровой катер медленно двинулся вперед и прошел под поднятым полотном ворот.

Хуан позвонил Гансу по видеосвязи и сообщил об увиденном.

– Она тебе точно ничего такого не говорила?

– Честное слово, понятия не имею, что бы это могло значить, – сказал Ганс.

– Тогда, быть может, мне стоит начать расследование? Или послать команду за ними?

Ганс растерялся. Немного помолчав, он спокойно ответил:

– Пока ничего не предпринимай. Я кое-что проверю и перезвоню тебе.

Лицо Ганса исчезло с экрана. Хуан удивился тому, что консул не пришел в ужас, не разволновался. Сидя за пультом управления видеокамерами, Хуан сдвинул брови. Ярость жгла его сердце. Ему было безразлично, зачем эти юнцы покинули город – причины были не так уж важны. Небезразлично ему было другое: как можно было так легко и просто обойти правила безопасности. Если молодежи удалось покинуть город без официального разрешения, это был знак того, что меры безопасности в Марс-Сити слишком мягкие. Город протекал, как дырявое решето. Ни дисциплины, ни сформированного отношения к безопасности. Хуан стукнул кулаком по пульту управления.

Но выбора у него не было. Он обязан был ждать ответа Ганса. Глядя на клавиши пульта, Хуан гневно размышлял о спокойствии консула.

* * *

Для большинства взрослых обитателей Марса этот день был самым обычным и ничем не отличался от сотен других дней в году. Молодежь была охвачена волнением из-за финала Творческой Ярмарки, а взрослые чаще всего были попросту заняты своей работой, и на них ажиотаж финала конкурса никак не влиял.

Радиоантенны, аккуратно установленные по периметру города, работали без устали, словно плетущие свои коконы шелковичные черви. Антенны посылали данные в буферные хранилища. Из хранилищ потоки данных стекались в центр обработки, где преображались в плотные блоки на экранах исследователей. Исследователи трудились изо всех сил, стараясь опережать потоки данных, и непрестанно сами себя подгоняли. В шквале информации прятались важные открытия, и нужно было торопиться, чтобы в этом желобе с пустой породой не упустить алмазы. Новое оборудование, новые приборы, новые методы – всё это возвращало в ушедшую, донаучную эпоху, когда документы и информация превосходили способность человечества их обрабатывать. Марсианские исследователи данных жалели о том, что они не наделены даром интуиции, и еще глубже погружались в свою работу.

Молекулярные линии сборки по всему городу осуществляли свои операции аккуратно и четко. Один за другим электроны протекали по микроканалам, направлявшим их с изумительной точностью. Молекулы танцевали, словно миллионы вальсирующих пар, и непрерывно менялись партнерами. А вот инженеры, сидевшие перед экранами, вовсе не разделяли их радости. Их электронные папки были битком набиты работами по теории управления, инженерному менеджменту, теории молекулярной сборки и так далее. Для того чтобы стать экспертом в любой области, требовались годы преданного делу труда. Инженеры мысленно вздыхали, жаловались, что родились не в том веке, когда почти невозможно было улучшить то, что уже было улучшено. Отчаявшись в своих амбициях, они находили утешение в приготовлении изысканных блюд и в других хобби.

Руководители городской стратегии тоже были заняты по горло и постоянно перерабатывали. Главы девяти систем часто встречались, чтобы обсудить предполагаемое использование воды, доставляемой с Цереры. Наверное, это было самое значительное изменение стратегии в послевоенной истории Марса. С серьезностью, уверенностью и чувством ответственности руководители систем вели свои дебаты в тени истории, с помощью компьютерных симуляций будущего. Вот-вот должен был стартовать новейший мегаинженерный проект, ключевые технологии которого были на грани прорывов. Очень скоро должно было быть принято окончательное решение.

На фермах коровы не интересовались ничем, кроме пережевывания травы. Время от времени они смотрели на солнце над стеклянным куполом и печально качали головой. Карпы в бассейнах с аквакультурой привыкли к новым водным растениям и не пугались, когда мимо проходили люди. Приспособление к переменам – это был ключевой момент жизни. Это понимали даже коровы и карпы.

Этот, самый обычный день, когда инженеры были так сильно заняты, когда молодежь ликовала на Творческой Ярмарке, стал поистине идеальным для побега из города.

Уоррен Сангис был рядовым научным работником в Наземной Системе, и в этот день ему выпало дежурить у ворот, через которые из города чаще всего вылетали и возвращались обратно буровые катера. Уоррен не был ни талантлив, ни амбициозен. Он старался делать самый минимум того, что требовалось, чтобы его не выгнали с работы. У него не возникало никакого любопытства к чему-то большему.

И все же для Уоррена этот день не был совсем обычным. Марта, женщина, с которой он вместе работал, впервые согласилась пойти с ним на свидание, и пока он еще не знал, что получит наказание за халатность. Нажимая на кнопку открытия ворот и целой серии воздушных шлюзов, Уоррен понятия не имел, к чему приведет это безобидное с виду действие. Он просто думал о Марте, находившейся в пультовой комнате вместе с ним, и не обращал внимания на всё постороннее.

* * *

Старый буровой катер медленно плыл над желтым песком. Воздух внутри катера был пропитан ароматами деликатесов.

Этот корабль, давно устаревший, должны были скоро списать в утиль. Грязно-желтый корпус судна походил на движущуюся дюну. В первые годы после войны этот корабль и такие же, как он, были крайне важны для стараний марсиан в области строительства. Большая порция металлов была добыта мощными клешнями таких кораблей. В те времена шахтерскому кораблю приходилось оставаться за пределами города по несколько дней подряд, поэтому его корпус был толстым, как стены крепости. Внутри имелись помещения для сна и для приготовления пищи. Хотя оборудование было старым, несовременным, всё необходимое здесь имелось.

Переборки внутри корабля были убраны, и получилось единое пространство, в котором нынешняя команда устроила пиршественный зал. Стальные стеллажи для разного оборудования были отсоединены от стен и уложены на пол. Поверх стеллажей уложили переборки из спальных отсеков – и эти конструкции стали двумя большими столами, которые затем сдвинули. Атласная скатерть с длинной бахромой не так давно служила занавесом во время Всемирной Выставки в павильоне Земли, но земляне оставили ее в Экспоцентре.

Большущий стол был уставлен блюдами и тарелками с едой. Посуда была разномастная – каждый прихватил ее из дома, и получилось нечто вроде яркой мозаики. Те, кто не принес тарелки, взяли с собой столовые приборы, стаканы, бокалы, приправы и так далее. Рунге похитил специальное разрешение для интерна на выезд из города, и, согласно плану, разрешение молодые люди собирались вернуть на место до того, как это кто-либо заметит.

Шум и смех заполняли корабль. Откупоривались бутылки, звенели бокалы. Пузырьки ударялись о стекло, порой жидкость проливалась на скатерть и расцветала темными цветами.

Когда Айна поставила на стол последнее блюдо и объявила об официальном начале пира, было выпито уже шесть бутылок «Джио». Все радостно вскочили, отложили игральные карты, убрали пустые бутылки и аккуратно расставили по столу блюда и тарелки.

– Ура!!!

Взметнулись вверх руки с бокалами, словно волна прилива.

Ветер

Команда с аппетитом уплетала угощения. Кулинарный талант Айны стал еще ярче. Сама она говорила, что после возвращения на Марс радость ей доставляло только приготовление еды.

На этот раз Айна превзошла себя. Пышные золотистые пироги, лапша с говядиной и яйцом, морковные запеканки, всевозможные овощи, посыпанные рыбными чипсами, салат из морских водорослей, орехи с ростками бамбука, яблочные тарты по-индийски, суп из курицы со сладкой кукурузой… Просто слюнки текли от тех ароматов, которые заполняли салон корабля. На фоне хохота кто-то кашлял, поперхнувшись вином.

Всего в команде было двенадцать человек – четыре девушки и восемь парней. Они сидели за столом большим кругом, абсолютно расслабившись. Парни, склонившись к столу, о чем-то спорили, а девушки весело щебетали, угощаясь фруктами. За иллюминаторами открывался однообразный вид – желтый песок и камни. Корабль летел настолько ровно, что порой было невозможно понять, что он вообще движется.

– Вы все махнули рукой на свои отчеты? – спросила Анита.

– А-а-а… ты свой уже сдала? – поинтересовался Мира.

Анита рассмеялась:

– Даже не приступала пока. Если из вас никто еще не сдал отчет, значит, и мне можно расслабиться.

– А у кого вообще было на это время? – хмыкнул Сорин. – Я лично был по уши занят пьесой.

– А какой смысл спешить? – проговорил Мира. – Может быть, нам и не придется заканчивать отчеты.

– Что ты этим хочешь сказать? – спросила Анита.

– Мы, фактически, смылись из города без разрешения, – сказал Мира. – Если нас поймают, то, я так думаю, каждому из нас придется написать объяснение с извинениями из тридцати тысяч слов, а потом нам назначат исправительные работы на два месяца. Кто знает, какие еще наказания нам грозят? Может быть, про отчеты о нашем пребывании на Земле все позабудут.

Чанья принесла блюдо с грушами, и все радостно ахнули. Люинь смотрела на радостных друзей и радовалась сама. «Это – мое племя», – думала она. Ей нравилась Джиэль и другие девушки и парни, но рядом с ними ей никогда не было так уютно. Здесь она чувствовала себя на своем месте. «Почему? – спрашивала она себя. – В чем разница?»

Они продолжали путь к югу. Послеполуденное солнце опускалось все ниже к горизонту на западе. Настроение после такого восхитительного пиршества у всех было расслабленное и ленивое. На стенах салона висели старинные роботские конечности – манипуляторы. Механические пальцы были сжаты в угловатые кулаки. Это были суровые древние свидетели празднества молодежи. На лежавших вдоль бортов трубах облупилась краска, внутри урчала вода. Отверстия системы циркуляции кислорода на потолке зияли, словно пасти, поглощающие теплый воздух.

Анка и Рунге находились в кокпите. Они орудовали рычагами, открывали и закрывали клапаны. Их пальцы порхали по приборной панели, и казалось, что они играют на фортепиано. Анка взял на себя пилотирование, поэтому сидел ближе к носу корабля. Рунге управлял приборами, поэтому возвращался к приборной панели лишь время от времени, чтобы смотреть на танцующие стрелки на древних табло.

– Как думаете, наша пьеса что-нибудь даст? – спросил Рунге, вернувшись к столу из кокпита.

– Трудно сказать, – пожал плечами Сорин. – Думаю, взрослые попросту промолчат.

– Согласен, – сказал Рунге. – Но даже если они ничего не скажут на публику, они нас найдут и побеседуют с нами с глазу на глаз.

– И что мы будем отвечать?

– Будем говорить правду, конечно. Всё, о чем мы сказали в пьесе, было основано на личном опыте. Нам нечего скрывать.

– Я не об этом, – покачал головой Сорин. – Я вот о чем… Если взрослые спросят, какой у нас план, что мы скажем?

– Тоже правду. Мы больше не собираемся с ними сотрудничать.

Сорин обвел взглядом друзей.

Настроение у всех изменилось. Глаза стали серьезными. Люинь не совсем поняла, что имеет в виду Рунге. Он всегда был предусмотрителен, но при этом склонен к конфликтам и часто делал резкие и слишком громкие заявления. Люинь не могла сообразить, что означает отсутствие сотрудничества со взрослыми. Рунге, сидя у иллюминатора, барабанил пальцами по столу. Выражение лица у него было решительное и дерзкое. Остальные парни и девушки молча переглядывались. Чанья поднялась и встала рядом с Рунге.

– На самом деле я хотела задать тот же самый вопрос. Каков наш дальнейший план?

– Ты предлагаешь… – пробормотала Люинь, но закончить фразу не сумела.

– Революцию, – объявила Чанья. – Настоящую революцию.

– А я думала, что пьеса – это и есть революция, – негромко произнесла Люинь.

– Я этого никогда не говорила.

– Это говорил я, – заметил Сорин, глядя на Люинь, и перевел взгляд на Чанью. – Но я думал, что ты была со мной согласна поначалу.

– Я всегда говорила, что пьеса – это только первый этап.

– Так что же еще мы собираемся сделать? – спросила Люинь.

– Многое ломать, – ответила Чанья. – Ломать то, что закостенело.

– Согласен, – сказал Рунге. – Я не могу больше это терпеть. Да вы поглядите на тех, кто нас окружает! Это же орда бесстыдных глупцов! Их только одно заботит – как бы выслужиться перед начальством, пробиться наверх любыми средствами, научные исследования вести на потребу директорам систем. Всё коррумпировано желанием обрести высокое положение и получить всё на свете!

– Но разве на Земле всё иначе?

– По крайней мере, земляне не лицемерят, – парировал Рунге. – Они эгоистичны и гордо заявляют об этом. А тут у нас все декларируют дивно звучащие идеалы. «Стремление каждой личности к творческому выражению и мудрости!» А на самом деле под громкими словами кроется эгоистичная выгода. Они все до одного обманщики.

– Я не думаю, что это справедливо, – возразила Люинь. – Я думаю, что многие искренне мотивированы и с интересом занимаются наукой.

– А я ни разу такого человека не встречал, – буркнул Рунге. – Не верю, что есть здесь хоть один человек, которого не интересует личная выгода.

– А я думаю, что у тебя мозги промыты землянской пропагандой, – сказал Сорин.

– Можешь назвать хоть кого-нибудь, кто действует не себе на пользу, не из стремления обрести больше власти?

– Я знаю несколько таких людей.

– Значит, они попросту хорошие актеры.

– А как же тогда ты объяснишь, что есть люди, которые постоянно сидят в лабораториях и занимаются только исследованиями, а больше ничем? Никак себя не продвигают, не ищут известности?

– Да просто им хочется, чтобы ими восторгались, как святыми. Всегда есть какая-то игра.

Люинь негромко спросила:

– Почему мы об этом спорим? Какой смысл?

– Смысл вот в чем, – ответил Рунге. – Мы должны заставить всех признать, что в том, чем они занимаются, кроется эгоистичная потребительская подоплека, и вынудить их снять маску лицемерия и отказаться от лжи.

– Предлагаешь нам вернуться к системе жизни на Земле, где всем правят деньги?

Чанья опередила Рунге с ответом.

– Как минимум мы должны сделать эгоизм прозрачным. Невыносимо жить рядом с нечестностью и самообманом.

Сорин посмотрел Чанье в глаза.

– Значит, ты заодно с Рунге?

– Да.

– И что конкретно вы нам предлагаете делать?

– Во-первых, мы должны отвязать людей от мастерских, чтобы они смогли обрести свободу передвижения. И жилищная политика должна стать более гибкой – как ветер. Наша нынешняя система привязывает людей навсегда к одному месту. С виду никакой конкуренции за жилье нет, но на самом деле идет яростная борьба.

– Ты не хуже меня знаешь, что на Марсе недостаточно ресурсов для того, чтобы люди могли свободно конкурировать за жилье. Вот почему была введена система распределения.

– Десятками лет твердят одно и то же. Надоело.

– Чанья, – встревоженно глядя на подругу, проговорил Сорин, – ты слишком резко рассуждаешь.

Чанья промолчала, но не отвернулась. Она строптиво поджала губы и дерзко вздернула подбородок.

Повисла долгая пауза. Потом Мира примирительно выговорил:

– Лицемеры будут всегда. Ничего в этом нет особенного.

– Легко быть циником, – буркнул Рунге. – Слишком легко.

Мира нахмурился. Вид у него стал такой, словно он тщательно обдумывал слова Рунге. Люинь между тем просто распирало, столько всего ей хотелось сказать – но она не знала, с чего начать. Рунге сидел у иллюминатора, Чанья стояла рядом. Вид у них был намного более решительный, чем у всех остальных. И хотя их движения не были скованными, впечатление было такое, что эти двое сделаны из стали. Атмосфера в салоне катера стала холодной, как лед.

– Эй, Рунге!

Голос Анки, послышавшийся из кокпита, снял общее напряжение. Анка обернулся и поманил к себе остальных.

– Идите сюда, скорее, все! Думаю, мы почти на месте.

Споры были забыты. Все протиснулись внутрь кокпита и стали смотреть вперед через ветровое стекло кабины и на навигационные дисплеи.

Глядя вперед, члены команды увидели, что катер летит по узкому и извилистому ущелью. Перемещение над неровной поверхностью замедляло скорость катера, а величественные, огненно-красные скалистые склоны ущелья были настолько высоки, что вершины скал не были видны. Солнце освещало вершины, и зазубренные скалы отбрасывали на склоны ущелья глубокие и темные тени в форме полумесяцев. Парни и девушки прижались носом к стеклу и глазели на отвесные скалы. Все они были взволнованы медленным проникновением в иной мир. На навигационном дисплее буровой катер был представлен крошечной точкой, неторопливо продвигавшейся вперед между плотными скоплениями ломаных линий.

– Думаешь, это здесь? – спросил Анка у Рунге, указав на точку на экране.

Рунге кивнул.

Анка обернулся и посмотрел на Люинь.

– Я не уверен, что это именно то место, которое ты разыскиваешь, но это самые точные координаты, которые мы смогли определить по имевшимся у нас сведениям.

Он еще не произнес фразу до конца, а корабль уже вылетел из ущелья. Солнце залило кабину, и вокруг голов у всех возникло радужное гало. Друзья, замерев, смотрели вперед.

Перед ними простиралась плоскость в форме буквы «дельта», ограниченная со всех сторон плато и пиками. Длинные склоны были изрыты глубокими каналами, похожими на русла рек или следы таяния ледников, хотя здесь не было ни капли воды. Тысячелетия выветривания смели с поверхности весь реголит, и остался только базальтовый скелет. Высота гор составляла не меньше километра.

Катер находился у входа в дельту и выглядел маленьким жучком, ползущим у подножия гор. Серо-коричневый кратер походил на гигантскую версию Колизея. Он лежал под небом – огромный и величественный.

В северном полушарии Марса преобладали широкие плоские низины, а в южном царили нагорья и горы. Средняя высота в южном полушарии почти на четыре тысячи метров превышала среднюю высоту в северном. Ближе к экватору лик планеты рассекало скалистое нагорье высотой в шесть тысяч метров.

Молодая команда бурового катера была потрясена этим зрелищем. Хотя они и выросли на этой планете, они ни разу не посещали горы южного Марса. На Земле они повидали немало гор и долин, но в сравнении с марсианскими горами всё это выглядело декорациями в тематическом парке. Даже гора Эверест была в три раза ниже горы Олимп, а Большой Каньон был в пять раз мельче Долины Маринера. На Марсе не существовало гор с мягкой и изящной красотой. Все вершины выглядели грубо, резко, как будто их высекали топорами из первобытной породы во временя Творения. Кальдеры и кратеры оспинами украшали пейзаж. Поверхность планеты походила на лицо усталого путешественника, говорившее о перенесенных им страданиях.

Друзья не видели никаких очевидных признаков присутствия человека. Исторические записи говорили о том, что некогда здесь было полно горных разработок и геологов-разведчиков, но сейчас перед глазами Люинь и ее товарищей лежал только пустой кратер и безмолвная мерзлая лава. От некогда кипевшего жизнью лагеря не осталось и следа. По узкому ущелью, которое они только что покинули, когда-то летали тысячи буровых катеров, а в этих горах обитали десятки тысяч людей. Тут работала целая отрасль промышленности, но от этого ничего не осталось. Друзья смотрели во все стороны, ища глазами остатки жилищ, построенных их корпусов старых звездолетов, и хоть какие-то руины, но ничего примечательного, кроме нескольких кусков металла у подножия гор, они не заметили. Ветер и песок разрушили всё, и остались только песчаные реки. Миновало всего сорок лет, а природа уже стерла следы трудов человечества, и пейзаж приобрел древние, вечные черты одиночества и безлюдья.

Тем не менее молодые люди были больше, чем уверены, что нашли то самое место.

Они видели пещеры. Некоторые из них находились высоко на горных склонах. Эти пещеры не так уж сильно отличались от других, созданных выветриванием, и всё же входы в них были явно обработаны, обтесаны. И хотя они были наполовину занесены песком, тем не менее было заметно, что здесь к горной породе прикасались руки человека. Люинь и ее товарищи смотрели на пески, спрятавшие под собой историю, и словно бы видели призрачные образы мужчин и женщин, переходящих через горы. Впечатление было такое, будто бы волшебные руки убрали прочь щебень, скопившийся у входов в заброшенные пещеры, смахнули песок, засыпавший окна, и мертвый пейзаж постепенно ожил. Люди входили в пещеры и выходили из них, над горами пролетали шаттлы. Весь город, построенный внутри кратера, кипел жизнью и в небе и на земле.

Настало время лететь.

Буровой катер остановился у подножия горы на южной стороне кратера, где ярко светило солнце.

Трое парней открыли люк шлюза и вышли из корабля с запасом кислорода, в шлемах, с переговорными устройствами и аварийными наборами инструментов. На спине у них были закреплены датчики давления. Они старательно определили направление ветра и раскрыли двойные крылья, похожие на крылья стрекозы под яркими лучами солнца. Всё шло хорошо. Вскоре все трое включили закрепленные на ногах сопловые блоки, работавшие от высокого давления воздуха. Пропеллеры под подошвами ботинок заработали, и друзья поднялись в воздух.

Люинь стояла позади остальных друзей. Ощущение у нее было странное. Она так долго мечтала об этом дне, и вот теперь, находясь здесь, она почему-то не чувствовала, что этот день отличается от любого другого мгновения в ее обычной жизни. Солнце согревало ее, будто музыка эфира. Мечта о полете стала реальностью, но была не удивительнее, чем далекая, но знакомая улыбка. Спокойствие казалось Люинь непонятным. А ее друзья, надевшие кислородные маски, танцевали в воздухе, словно эльфы из сказок.

Парни поднимались всё выше вдоль крутого склона кратера. Лучше всех полет удавался Сорину. Он поворачивал ноги в лодыжках, чтобы при любой возможности подниматься выше вместе с потоком ветра. Леон двигался неторопливо и плавно. Анка позволял ветру нести его и отворачивал от склона кратера в последнее мгновение. На фоне гигантских крыльев фигуры парней казались еще более маленькими и стройными.

И они летели, они действительно летели с помощью широко раскинутых крыльев на фоне ярко-красного неба. Наконец Люинь осознала это и ощутила радостное волнение. Это было последнее испытание. Отказавшись от кабин, сидений и моторов, они вернулись к древнейшей мечте человечества – парные крылья за плечами и маленькие пропеллеры на ступнях. Крылья были снабжены мощным фотоэлектрическим покрытием. С помощью тока крылья вибрировали с высокой частотой – как у гигантских стрекоз. Крылья были прикреплены к летунам с помощью сетчатой конструкции из легкого, но прочного сплава. Цель была не в том, чтобы установить рекорды скорости, а в том, чтобы держаться в воздухе с помощью ветра.

Друзья перемещались, ловя потоки ветра. География Марса была уникальна. Под прямыми лучами солнца температура поверхности планеты могла достигать нескольких десятков градусов Цельсия. А по ночам температура могла падать на несколько сотен градусов ниже нуля. Четко разграниченные теплые и холодные регионы означали наличие сильных и быстрых ветров. Крутые горные склоны под воздействием солнца быстро нагревались. Теплый воздух поднимался вдоль склона и образовывал сильные восходящие потоки. Ближе к закату эти потоки были самыми сильными. Яркий свет волновал молодых людей, как и молекулы воздуха. Даже разреженная атмосфера обеспечивала их неплохой подъемной силой.

Чем выше поднимались летуны, тем сильнее крепчал ветер. Когда они находились примерно на середине высоты склона, их подъем стал еще быстрее. Ради безопасности они убавили скорость вращения пропеллеров и частоту вибрации крыльев. Они плавно опустились на землю, сделали несколько неровных шагов и остановились.

Их тут же окружили остальные участники команды. Прозвучали безмолвные поздравления. Трое летунов еще не успели сложить крылья, а друзья уже начали хватать их за руки и стучать кулаками по шлемам. Люинь видела улыбки парней за лицевыми пластинами шлемов. Все трое сияли, как солнце.

Это был их второй праздник за этот день. Из динамиков переговорных устройств слышались громкие восклицания. Вскоре парни сняли с себя крылья, а их место заняли другие. К испытаниям приступила вторая тройка летунов – всего комплектов крыльев было шесть.

– Девочки, а вы хотите полетать? – спросил Сорин.

Люинь растерялась, а Чанья встала и размялась. Затем она свела вместе ладони и вытянула руки так высоко над головой, как только смогла, да еще встала на цыпочки. Затем она поставила руки на талию и стала поворачиваться на месте и наклоняться, разрабатывая и расслабляя мышцы. Чанья улыбнулась Люинь и побежала к крыльям. Ее глаза за лицевой пластиной шлема сверкали – почти как крылья.

Порыв ветра пронес невидимые песчинки мимо шлема Люинь. Вторая группа летунов усвоила опыт первой и летела более легко. К телам молодых людей вернулась память о том, как они порхали в невесомости в спортзале на борту «Марземли», и они стали двигаться, как там – вертелись, изгибались, находили равновесие. Парни принялись гоняться в воздухе друг за другом, а Чанья сновала между ними и как бы звучала, словно легкая челеста между струнными и духовыми. Казалось, летуны вернулись к беспечным ночам в пространстве между двумя планетами. Без опыта свободного парения в невесомости в те дни они не смогли бы сейчас так ловко летать. Миновало несколько месяцев – и воздух свободы снова обнял их.

Свет и тени создали на фоне склона кратера своеобразную желто-черную гравюру. Люинь не отрывала глаз от этого зрелища и не заметила, что к ней подошел Анка.

– Хочешь полетать вместе? – спросил он, протянув Люинь руку.

Она улыбнулась:

– Минутку. Надену свой костюм.

Тот костюм, который Джиэль сшила для нее, лежал без дела со дня катастрофического выступления. Люинь взяла его с собой в путешествие и сейчас немного боязливо надела. Она аккуратно закрепила все элементы костюма, включая металлические волокна, крепящие ткань к запястьям и лодыжкам.

Когда она вышла на освещенное место, она вновь стала танцовщицей. Она протянула Анке руку. Он легонько подтолкнул ее, и она взмыла в воздух.

Оторвавшись от земли, Люинь несколько раз покачнулась из стороны в сторону. Ветер был легким и быстрым. Датчики давления мягко и интуитивно передавали телу девушки постоянно изменяющиеся ощущения. Крылья были намного крупнее тех, которые она примеряла раньше, поэтому поначалу Люинь ощущала себя несколько скованно. Постепенно, по мере того как она стала привыкать к новым ощущениям, ее движения стали более плавными. Она доверила себя воздушным потокам, позволила ветру вести ее в танце. Забывая о направлениях движения, ее тело обрело свободу.

Анка летел за Люинь, чуть в стороне от нее. Расстояние между ними помогало им ориентироваться. Люинь расположила крылья и угол наклона пропеллеров так, чтобы лететь вровень с Анкой. Следовало старательно выверять каждый жест, каждое движение. Они вдвоем словно бы исполняли медленное, тщательно выверенное, синхронное хореографическое упражнение. Люинь ощущала спокойствие и защищенность. За ее спиной были Анка и ветер, и больше не было причин волноваться. Радость наполнила тело Люинь. Она вспомнила о том времени, когда жила на Земле, когда после занятий хореографией выключала свет и свободно болтала руками и ногами, как кукла. За окнами студии она видела гигантские рекламные панно на противоположном небоскребе. В городе горели миллионы огней, и она словно бы парила посреди них.

Танец в воздухе тогда был ее видением, и именно она предложила Анке и всем остальным, чтобы для управления крыльями они не применяли сложных программ и масштабной компьютеризации, а больше полагались на инстинкты тела. Ходьба и танец были умениями, заложенными в тело на протяжении тысячелетий эволюции, и они могли управлять крыльями с помощью мышц, как это делали стрекозы.

Помогал Люинь и ботинок, сконструированный для нее доктором Рейни. Механизм нейронной обратной связи ботинка был приспособлен к устройству соединения крыльев с телом летуна и помогал усиливать движения.

Люинь ловко перемещалась по воздуху. Она прищуривалась и позволяла сознанию наполняться видениями. Она видела себя стоящей на бескрайней равнине, где на нее со всех сторон налетали ветры. Песок царапал ее кожу, а она слышала смех и веселые голоса, она видела улыбки девушек из танцевальной труппы на Земле. Девушки были в сложных, расшитых стразами костюмах. Они махали Люинь руками с облаков. Другой порыв ветра донес до нее крики девушек, с которыми она жила в старом доме. Эти были в нарядах, сплетенных из стеблей травы, и держали в руках старинные щиты. Налетел новый порыв ветра – и Люинь увидела Джиэль и Бренду, сидящих на воздушных змеях в форме ореховой скорлупы и рисующих в воздухе дома. Девушки удивленно восклицали и заливались румянцем. Люинь хотелось остановить мгновения, заморозить эти картины, но ветер был слишком силен, и вскоре все видения скрылись за горизонтом.

В каждом воздушном потоке Люинь словно ощущала присутствие людей. Все они жили своей жизнью, а она, похоже, ни с кем из них не была близка. Она чувствовала, что ветер налетает на нее со всех сторон и оставляет ее сразу на всех четырех сторонах света, а она при этом оставалась на месте и не могла оседлать ни один из ветров. Она не принадлежала никому из ветров и людей и не знала, как их к себе привлечь. Она уже не была унесенной ветром, не могла стать такой. И чем сильнее дули ветры, тем меньше ей хотелось лететь с ними. То есть лететь ей хотелось, но одной, самой по себе.

Она нежилась в медленно гаснущих лучах закатного солнца и поворачивала крылья, ловя воздушные потоки. Она чувствовала, что Анка рядом – не слишком далеко, но и не слишком близко. Люинь хотелось вот так летать вечно и не опускаться на землю.

– Кто-то приближается! – послышался чуть искаженный звук в наушниках – резкий, похожий на сигнализацию. – Немедленно приземляйтесь! – скомандовал Рунге. – Если можете благополучно вернуться на корабль – так и сделайте. Если нет – спрячьтесь в скалах, и мы вас потом заберем.

У Люинь не было времени на раздумья. Они с Анкой сразу приземлились на уступ – полочку на ближайшей скале – и сложили крылья.

Они не осознали, как высоко залетели, а поднялись они гораздо выше других групп летунов. Времени, чтобы возвратиться на землю, у них не было. Уступ находился перед самым входом в заброшенную пещеру. Анка и Люинь увидели у одного края входа остатки лестницы. Усевшись на уступ, они посмотрели вниз. Мира и Сорин приземлились у входа в другую пещеру на склоне кратера, гораздо ниже, а остальные успешно добрались до бурового катера, который теперь осторожно двигался в сторону ниши, расположенной в тени, у подножия скал.

Вскоре Анка и Люинь увидели гигантский экраноплан, летящий над краем кратера от входа в узкий каньон. Экраноплан был серебристый, с красными полосами и эмблемой в виде языков пламени в носовой части. Он двигался медленно, словно бы что-то разыскивая.

– Он… из моей эскадры, – проговорил Анка.

– Зачем он здесь? – спросила Люинь.

Анка мрачно покачал головой. Люинь порадовалась предусмотрительности Рунге.

Песок

Большой экраноплан медленно патрулировал кратер изнутри. С каждой секундой он приближался туда, где сидели Люинь и Анка.

Они спрятались за грудами щебня, лежавшими на уступе. На обшивке экраноплана не было заметно никаких антенн и зондов, но кто знал, какими еще датчиками он оборудован. Оттуда, где притаились Анка и Люинь, буровой катер заметен не был. Хотелось верить, что Рунге удалось найти какое-то надежное укрытие. Молодые люди понятия не имели, зачем здесь появился этот экраноплан, но интуиция подсказывала, что лучше затаиться.

– Как думаешь, они тут нас ищут? – спросила Люинь.

– Не знаю, – ответил Анка. – Мы улизнули из города так, что никто не поднял тревогу, так что вряд ли нас разыскивают.

Люинь кивнула:

– Согласна. Не думаю, что поднялся бы шум из-за группы юнцов.

– Судить трудно, – сказал Анка.

– У нас получился очень удачный день, – проговорила Люинь. – Мы полетали, мы увидели руины старой базы. Даже если нам придется вернуться, я не имею ничего против этого.

– Мы понятия не имеем о том, что здесь делает этот корабль. Скорее всего, с нами его полет не имеет ничего общего. Но было бы лучше, если бы нас не нашли и мы смогли бы сами вернуться в город.

– Хорошо. Давай немного подождем.

На западе над горизонтом низко стояло солнце. Тени на склонах кратера становились всё глубже и резче. Экраноплан облетел уже почти всю окружность кратера, не останавливаясь. Наконец он проскользил прямо под уступом, на котором спрятались Люинь и Анка. Затем корабль повернул к западу и замер над серединой кратера. На носу экраноплана возникла антенна, повернулась по кругу и убралась внутрь обшивки.

Экраноплан не двигался. Люинь, прижавшейся к Анке, казалось, что эти мгновения будут длиться целую вечность.

Поднялся вечерний ветер. Поднятый его порывами песок стал налетать на обшивку экраноплана. Только песок и двигался в кратере.

Наконец экраноплан снова начал движение. Он медленно покинул кратер по тому же маршруту, которым прибыл сюда. Люинь облегченно вздохнула и расслабилась. Закатное солнце озаряло корму экраноплана. На желтый песок ложилась его длинная тень, похожая на большой черный меч.

* * *

Ветер усиливался – это уже были не теплые восходящие потоки, а хаотичная турбуленция остывающего в преддверии ночи воздуха.

Вихри поднимали песок и вертели его в воздухе. Вдоль склонов кружились камешки. Песок пролетал около легких скафандров Люинь и Анки, словно отчаянный поток беженцев, спасающихся от войны. Красная пыль прилипала к забралам шлемов. Заслоняя собой Люинь, Анка провел ее в глубь пещеры. Они присели на корточки за кучей щебня. Время от времени сильный порыв ветра срывал камни с верха этой кучи, и тогда Анка поднимал руку, чтобы щебень не ударил Люинь по голове.

Прижимаясь к плечу Анки, Люинь вдруг подумала о том, что во время песчаной бури десятки лет назад ее прабабушка, наверное, тоже чувствовала себя в безопасности рядом с мужем.

* * *

Миновали самые долгие в жизни Люинь полчаса, и вдруг в наушниках возник голос Рунге.

– Люинь, Анка, Мира, Сорин, прием! С вами всё в порядке?

Анка вскочил:

– У нас с Люинь всё хорошо. А вы где?

– Мы полетали по каньону и обнаружили целый новый мир… ну да ладно, об этом потом. Сейчас мы готовы забрать вас. Сумеете безопасно приземлиться?

Анка и Люинь заглянули за край уступа и увидели, что из ущелья плавно выплывает буровой катер. В сумерках его очертания расплывались. Анка и Рунге продолжили переговоры. Рунге готовился открыть люк воздушного шлюза, чтобы впустить Люинь и Анку.

Анка спрыгнул с уступа и стал медленно снижаться к кораблю. Люинь вдохнула поглубже и последовала за другом.

В то же мгновение на нее налетел песчаный шквал. Она опомниться не успела и начала падать, перестала управлять крыльями и потеряла какое бы то ни было чувство равновесия. У нее поплыло перед глазами. Она даже испугаться не успела.

В следующую минуту всё превратилось в сущий хаос. Сильнейшие воздушные потоки сковали ноги Люинь, будто невидимые клешни. Красный песок, сильнейшие порывы ветра со всех сторон, мощнейшая турбуленция, отсутствие управления крыльями, броски из стороны в сторону. Небо – там, где, по идее, должна была быть земля, и наоборот. Потом в поле зрения Люинь возник красный горный склон. Чья-то рука обхватила ее талию, отпустила. Кто-то потащил ее наверх. Затем она почувствовала под ногами землю. Мышцы Люинь инстинктивно напряглись, пальцы стали искать, за что бы ухватиться.

Окончательно придя в себя, Люинь обнаружила, что лежит на животе на склоне кратера, крепко держась за выступающие из земли камни. Крылья безнадежно колыхались у нее за спиной. Рядом с ней в такой же позе лежал Анка. Мимо них стремительными потоками перемещались песок и гравий.

Звезды

Люинь не решалась оторвать голову от земли, по которой несло и несло песок. Склон, на котором она оказалась, был не слишком крутым, и ее ноги нашли опору. Она понимала, что хотя бы какое-то время сумеет продержаться, но не знала, как долго будет дуть такой сильный ветер. Как все дети, родившиеся на Марсе, Люинь осознавала всю опасность песчаных бурь.

Люинь повернула голову и встретилась взглядом с Анкой. Тот кивнул ей. Его синие глаза в сгущающихся сумерках были похожи на море, и в глубине этого моря Люинь увидела спокойствие. Люинь нащупала кнопку отключения вибрации крыльев, нажала на нее и стала терпеливо ждать окончания пыльной бури.

– Ты меня слышишь? – прозвучал голос Анки у нее в наушниках.

Люинь кивнула. У нее пересохло горло, и она не могла говорить.

– Посмотри направо, – сказал Анка. – Видишь большой валун? Как думаешь – сумеешь добраться до него?

Люинь посмотрела туда, куда показывал Анка. Валун лежал метрах в двадцати-тридцати выше по склону. Люинь сжала и разжала пальцы, чтобы успокоиться.

– Нет проблем, – ответила она.

Анка поднялся первым и помог встать Люинь. Они медленно, осторожно, шаг за шагом, стали подниматься к валуну. Люинь старалась двигаться так, чтобы в любой момент с поверхностью склона соприкасались три ее конечности. Анка двигался ниже ее, чуть левее. Он к ней не прикасался, но был готов поймать ее, если она начнет падать. Короткий путь отнял у них немало времени. Анка первым забрался на валун, и оказалось, что это – еще один уступ. Он протянул руку и помог подняться Люинь.

Какое-то время они сидели, пытаясь отдышаться. Потом Люинь кашлянула и спросила:

– Похоже, мы тут застряли?

Анка указал на клубящийся внизу песок.

– Время позднее. Ветер сместился в неожиданном направлении. Если мы попытаемся спрыгнуть отсюда – погибнем.

– Что же нам делать?

– Давай поговорим с Рунге.

Люинь смотрела вниз с края уступа. Буровой катер оставался примерно на том же месте, на дне кратера. А вот их с Анкой отнесло ветром к востоку, ближе к каньону. С такого расстояния корабль казался Люинь неуклюжей черепахой, очень медленно ползущей в их сторону. Песчаная буря висела между ними, как полупрозрачный оранжевый занавес. Быстро холодало. Анка и Люинь находились метрах в сорока над дном кратера. С такой высоты не спрыгнешь. Анка стал кричать в микрофон, надеясь, что на катере его услышат и их с Люинь увидят. Радиосвязь у них была использована довольно примитивная, радиус сигнала составлял меньше ста метров. Сначала ответа не было. Только тогда, когда буровой катер оказался прямо под ними, из наушников послышался голос Рунге.

– С вами всё хорошо?

– Да, но, судя по всему, нам придется остаться здесь на ночь, – без лишних слов ответил Анка.

– Сколько у вас осталось кислорода?

Анка посмотрел на дисплей баллона с кислородом.

– Должно хватить до завтрашнего полудня.

– Там, где вы находитесь, безопасно?

– Довольно безопасно. Я тут немного осмотрелся. Позади нас – заброшенная пещера. Сгодится как убежище.

– Боюсь, действительно придется оставить вас там на ночь, – решительно объявил Рунге. – Утром найдем способ вытащить вас.

– Всё будет нормально, – сказал Анка. – Может быть, вам стоит вернуться в город? А утром отправите сюда спасательную команду.

– Не пойму. Ты мне не доверяешь?

Люинь живо представила, как ухмыляется Рунге.

– Да нет, я тебе жизнь готов доверить, – с улыбкой ответил Анка.

– Если так, не делай идиотских предложений. Мы здесь заночуем. Если что-то изменится, выходи на связь.

– Мне очень жаль, что так вышло, – добавила Люинь. – Из-за меня всем нам придется задержаться здесь на ночь.

– Лично мне вовсе не хочется возвращаться, – послышался голос Миры. – Тут столько интересного. Хотелось бы еще осмотреть окрестности.

– Мира! – воскликнула Люинь. – Я рада, что ты благополучно вернулся на корабль!

– Вернулся… правда, не совсем благополучно.

– Что стряслось?

– Лодыжку вывихнул.

Зазвучал голос Рунге.

– Они с Леоном практически скатились вниз по склону. Хорошо еще, что без перелома обошлось.

– Тебе оказали помощь? – встревоженно спросила Люинь.

– Я сам перевязал ногу, – ответил Мира. – Всё будет хорошо.

– Похоже, у тебя это вошло в привычку, – со смехом проговорил Анка, – получать травму всякий раз, когда мы куда-нибудь выбираемся. Помнишь тот случай в Барселоне, когда мы летали на воздушном шаре?

Мира возмущенно отозвался:

– При чем тут я? Разве кто-то предсказывал грозу? Просто не повезло.

– Упали мы оба, но ногу сломал ты.

– Насколько я помню, в Токио ты тоже сломал ногу.

– То было совсем другое дело. В следующий раз, когда ты куда-то соберешься, случится землетрясение, и я посмотрю, как ты выкрутишься.

– Жду не дождусь, – фыркнул Мира. – Когда мы снова вздумаем полетать, надо будет отправиться к горе Олимп. Уверен: я взлечу выше тебя.

– Нет, вы только послушайте! Это тебе не шуточки. Олимп – самый высокий пик во всей Солнечной системе.

– А кто тут шутит? Я это давно задумал. Я собрался полетать около всех главных достопримечательностей Марса. Следующий пункт – Долина Маринера. Потом – кратер Эллада, а он раз в сто больше этого.

– Ладно, ладно, – с усмешкой произнес Анка. – Если ты дерзнешь туда отправиться, я составлю тебе компанию.

Наступила ночь. Люинь сидела на ровном уступе, слушала болтовню Анки и Миры. Последние лучи солнца исчезли за краем кратера, обращенным к западу. Люинь подтянула колени к груди, стала растирать ноги. При падении она ушибла коленку и голень. Она была так измождена, что из-за этого боль ощущалась острее. Анка, переговариваясь с Мирой, без дела не сидел. Он убирал часть камней, загораживающих вход в пещеру, чтобы они с Люинь смогли туда забраться.

По всей видимости, изначально эту пещеру создал ветер. В этом месте скалистый склон имел изгиб, и ветер, загоняемый в глубокую извилину, вырезал в ней, посреди массивных камней, отверстие со сглаженными краями. Люинь следом за Анкой вошла в пещеру. Тусклый свет звезд в чернильную темноту не проникал. Осторожно ступая по пещере и ведя рукой вдоль стенки, Люинь чувствовала следы работы человеческих рук. В стене были вырезаны ниши, а у подножия стены – длинная раковина для воды. Под ногами девушки то и дело слышался треск – она ступала по остаткам сломанной мебели. Поверхность стен в пещере была сглажена с помощью каких-то инструментов, но, конечно, не была так отполирована, как стеклянные стены в доме Люинь.

Чтобы сберечь запас энергии, Анка отключил радиосвязь с катером. Затем он разложил свои крылья и закрыл ими вход в пещеру. Усевшись на пол, он стал возиться с оборудованием.

– Темновато тут, – пробормотал он, пытаясь осмотреть электромотор крыльев при тусклом свете звезд.

– А что ты пытаешься сделать? – спросила Люинь.

– Я надеялся, что мне удастся вскрыть одно крыло и подсоединить аккумулятор к двум концам провода. Тогда проводка внутри крыла смогла бы послужить нам обогревателем на ночь.

– Не знала, что ты так хорошо разбираешься в электричестве.

– Я бы не сказал, что здорово разбираюсь, но в создании крыльев мы все участвовали, так что их конструкцию я хорошо запомнил.

Люинь сняла танцевальный костюм, надетый поверх легкого скафандра, и протянула Анке. Платье было таким легким, словно облачко пушистой дымки.

– Платье люминесцентное, – пояснила Люинь. – Может быть, есть способ заставить его светиться ярче?

Анка кивнул:

– Я попробую.

Он вышел из пещеры, взяв с собой аккумуляторную батарею и платье. Присев у выхода при лунном свете, он стал соображать, как превратить костюм в лампу. Люинь смотрела на его темный силуэт и серебристое гало над головой.

Она поежилась от холода. Температура воздуха уже опустилась ниже нуля, но Люинь так перенервничала, что не заметила этого. Облегающие легкие скафандры, в которые были облачены она и Анка, обеспечивали самую элементарную защиту, а подогрева не имели. Анка сейчас находился снаружи и какое-то время сидел не шевелясь. Люинь стала переживать, не замерз ли он, не превратился ли в статую.

Но только она собралась выйти из пещеры, как Анка вернулся.

– Всё получилось, – сообщил он, показав Люинь дымчатый комок в форме половины шара.

С виду светильник был хрупким, как светящийся морской моллюск. Анка осторожно сделал еще один шаг. По светильнику пробежал весь спектр прозрачных красок, оттенки которых растекались и вращались. Великолепие этого зрелища приобрело хрупкую нежность, но ему была присуща долговечность, похожая на негромкую, легко запоминающуюся песню.

Когда Анка осторожно опустил самодельный светильник на пол пещеры, они с Люинь стали осматриваться. Когда-то здесь была жилая комната. Рядом с одной из внутренних стен расположился стол, вытесанный из песчаника, но от него осталась только половина. Кое-где на уцелевших остатках стен-перегородок были четко видны крючки для одежды. Умирающие руины обители нарисовали картину жизни, которая некогда царила здесь.

– Повезло нам, что мы нашли это место, – сказал Анка, внимательно разглядывая фрагмент поперечной стены. – Тут есть слой утеплителя… и еще один слой… это материал, поглощающий радиацию. Останься мы снаружи, мы бы не пережили ночь.

– Но тепло нам всё-таки нужно?

– Ты замерзла?

– Немножко.

– Ночью будет гораздо холоднее. – Анка поднял с пола свернутые в рулоны крылья. – Помоги мне, пожалуйста.

Они вдвоем развернули пару крыльев, которые были слишком велики для узкого пространства пещеры, и поэтому Анке пришлось их свернуть. Он показал Люинь, что нужно делать, чтобы изогнуть крылья дугами – так их можно было превратить в некое подобие шалаша на каком-нибудь острове. Анка принес еще несколько батареек. Усевшись на пол около краев крыльев, он начал разбирать сложную систему внутренней проводки.

Затем он осторожно присоединил концы проводков на кончиках крыльев к контактам батареек, чтобы соорудить простейшую электрическую цепь. Через несколько минут импровизированная палатка начала излучать тепло. К тому же тонкий, почти прозрачный материал крыльев еще и немного светился и вместе с самодельной лампой озарял пространство пещеры.

Проверив, всё ли безопасно, Анка наконец уселся на пол и испустил вздох облегчения.

– Всё еще мерзнешь?

– Уже не так сильно.

Анка обнял плечи Люинь.

– Если мы истратим всё электричество на обогрев, как же мы завтра полетим? – спросила Люинь.

– Давай сейчас не будем об этом волноваться, – сказал Анка. – Утром спокойно можно выставить крылья на солнце для подзарядки.

Они были в пещере вдвоем, и она не казалась такой уж обшарпанной и страшной. Крылья согревали воздух и, уподобившись полупрозрачным шторам, мягко светились. Лунный свет, прозрачный, как вода, озарял вход в пещеру. Скафандры покрывали всё тело целиком, поэтому Анка и Люинь не могли по-настоящему прикоснуться друг к другу, однако при этом датчики давления усиливали любые ощущения – не только те, которые возникали от неровностей каменного пола, но и те, что приносили взаимные касания. И когда они прижались друг к другу, возникло непередаваемое чувство единения. Люинь положила голову на плечо Анки.

– Хорошо, что у нас есть такие друзья, как Рунге и все остальные, – пробормотала Люинь.

– Да, – отозвался Анка. – Они предпочтут проторчать тут всю ночь, чем рискнут потерять нас завтра.

– Мира так переживает обо всех… А мне кажется, что он из нас самый счастливый.

Анка усмехнулся:

– Он никогда ничего не принимает всерьез – в том числе самого себя.

– Мне боязно за Чанью. Вот кто никогда не бывает счастлив.

– Я ее не слишком хорошо понимаю. Но думаю, что Сорин прав: она слишком резка.

– Тебе не кажется, что между ними что-то происходит? – спросила Люинь, повернув голову к Анке.

Анка улыбнулся:

– Я заметил.

– Но мне всё же кажется, что Сорин не поддерживает план Чаньи.

– Я думаю, что только Рунге с ней согласен на все сто.

– Рунге тоже экстремал. Всё время твердит, что все работают только ради самовозвеличивания. А я не думаю, что это правда.

– В лаборатории, где работает Рунге, есть один старик, – проговорил Анка. – У него дурная репутация. Но поскольку он возглавляет крупный проект, все перед ним лебезят и выслуживаются. Рунге от этого отказался, поэтому старик стал по любой мелочи лезть в его работу и придираться.

Люинь вздохнула:

– Не понимаю почему. Но у меня такое впечатление, что все мы с трудом приспосабливаемся к жизни на Марсе.

– Ты права, – сказал Анка и, словно бы немного осуждая себя, добавил: – Похоже, мы все о себе слишком высокого мнения.

– Ты тоже считаешь, что мы должны начать революцию?

– Думаю, нет.

– Почему нет?

– Потому что это бесполезно.

– Ты вообще не веришь в революции? Как Мира?

– Не совсем так, как он, – ответил Анка и немного помедлил, прежде чем продолжать: – Я не просто чувствую, что революции бесполезны. Я считаю, что всё бессмысленно.

– Что ты имеешь в виду?

– Проблемы, о которых они говорят, действительно существуют. Но мне кажется, что как бы ни менялась система, каким бы ни было правительство, какой бы мы ни избрали образ жизни, проблемы всё равно останутся. Они будут всегда.

– А я… я никогда не думала об этом вот так.

– И что же ты думаешь?

– Я думаю, что кое-что мы можем сделать лучше, но не знаю как.

– Правда?

– Помнишь киношника из делегации землян? Он мне потом прислал письмо. По его мнению, то, как мы живем на Марсе, могло бы помочь решению кое-каких проблем на Земле. И он собрался над этим работать. Мне понравилась его решимость, невзирая на то, какие могут быть последствия. Его идеализм вселяет веру в то, что у жизни есть цель. Хотелось бы и мне так же верить в какой-то идеал, который побуждал бы меня действовать. Мне бы тогда намного лучше жилось.

– Так что же, ты согласна с предложением Чаньи?

– Не совсем. – Люинь старалась тщательно выбирать слова. – Другие очень туманно видят свою цель. Просто ими движут страсти. А я пока не могу сказать, какие действия были бы полезны.

Анка устремил взгляд на светильник, сделанный из платья Люинь и похожий на маленький походный костерок.

– Тебе не кажется, что это забавно – землянин пытается спасти Землю с помощью уроков, полученных на Марсе, а в это самое время горстка марсианских юнцов пытается спасти Марс с помощью уроков, полученных на Земле?

– Ты прав, – отозвалась Люинь. – Как раз это меня больше всего озадачивает. Каковы отношения между двумя этими мирами? В детстве нам говорили, что Земля со временем станет похожей на Марс: когда знания и мудрость совершат мощное продвижение вперед, люди неизбежно возжаждут свободы делиться знаниями и захотят создать интеллектуальное сообщество, как у нас, на Марсе. А на Земле мы слышали совершенно противоположное. Там говорят, что Марс слишком примитивен и прост и что прогресс постепенно заставит нашу планету стать похожей на Землю. Так кто же чей зародыш? У меня всё перемешалось в голове.

– Думаю, это всё пустые теории.

– Считаешь, одно не лучше другого?

– Что-то в этом духе. Война вынудила нас разойтись в путях развития, вот и всё.

Люинь тоже смотрела на светильник, словно видя мираж во мраке.

– Это еще одна из причин, почему я не могу просто взять и поддержать Рунге и Чанью. Хороша система или нет, но она – результат трудов всей жизни моего деда и его соратников. И без полной уверенности я не хочу выступать против них.

– Думаю, раньше люди были большими идеалистами.

– Это правда. Я читала некоторые речи Гарсиа и эссе Ронена. Изначально они не думали о создании какой-то системы для управления населением. Для них центральный архив был идеалом истины, связи и общения. Знания они считали общим достоянием человечества. Каждый имел право подойти и взять что-то из сундука с сокровищами. Это было равно праву на свободу и существование. Они утверждали, что только благодаря взаимопониманию смогут гарантировать сосуществование всех вероисповеданий, предотвратить циклы кровопролитий, а центральный архив стал наилучшим защитником свободы веры и совести. Он позволял любому человеку выражать свои истинные верования без нужды идти на компромиссы из-за необходимости заработать на жизнь. Политика должна была обогатиться вследствие такой честности для всех.

– Наверное, им и в голову не приходило, как много людей останутся лживыми лицемерами.

– А может быть, они и думали об этом, но всё равно надеялись, что будет по-другому.

Какое-то время они молчали. Потом Анка холодно произнес:

– А я не такой идеалист.

Люинь посмотрела на его лицо, отделенное от нее двумя забралами шлемов. Она не знала, что сказать. От бесстрастного высказывания Анки ей стало грустно.

Ей захотелось утешить его, но в последнее мгновение она передумала.

– Интересно, ветер еще не унялся?

Анка встал и помог ей подняться.

– Пойдем посмотрим.

Они вышли из пещеры. Песок и пыль, заслонявшие всё вокруг во время сумерек, исчезли. Ночь была тихой. Буровой катер Рунге переместился ближе к склону кратера.

Анка обнял Люинь обеими руками. Они посмотрели наверх. Лунный свет лился сбоку и окутывал их серебристым сиянием. Небо было густо усеяно немерцающими звездами. Помимо Млечного Пути, все остальные участки небес выглядели почти одинаково. Черные дыры, отстоящие от Марса на миллиарды световых лет, были не более различимы, чем Большое Магелланово Облако, до которого, по космическим меркам, было почти рукой подать. Не происходило никаких грандиозных сдвигов, ни рождений, ни гибели звезд. Была только яркая звездная сеть, спокойно светящаяся в вышине, далекая, но при этом теплая и утешающая тех, кто смотрел на звезды со страхом и смятением.

– Ты узнаешь хоть какие-нибудь созвездия? – спросила Люинь у Анки.

Он покачал головой.

– А Землю можешь найти?

Анка вновь покачал головой.

Люинь вздохнула:

– Будь с нами Зета, она бы нам всё показала.

– Сомневаюсь, – хмыкнул Анка. – Она же космолог, а не астроном. Я слышал, что она звезды ни на вид, ни по названиям не знает.

Люинь начала тихо напевать старинную песню. После того как закончилась песчаная буря, к девушке возвратилось желание покоя. Пение, как звездный свет, было бесплотным, но успокаивало.

– Мне нравится кое-что из того, во что верили древние люди, – проговорил Анка.

– Например?

– Когда кто-то умирает, он превращается в звезду на небе.

– Мне это тоже нравится. Мне всегда казалось, что те, кого мы знали и кто умер, – это звезды. Кажется, в Млечном Пути триста миллиардов звезд. Примерно столько же, сколько всего жило на свете людей.

Анка усмехнулся:

– Тут могут быть проблемы. Люди продолжают рождаться, а вот звезд больше не становится.

– Всё равно мне эта мысль нравится.

– Мне тоже, – сказал Анка. – Разве не здорово было бы, если бы нас отправили на Землю с какой-то миссией, завершив которую, мы бы возвращались в небо? Тогда было бы легче жить, с этой мыслью.

– Ага.

Они смотрели на окутанный ночной тьмой кратер, думали о мечте Миры полетать вокруг Марса и не могли избавиться от мыслей о будущем. Анка сказал, что тоже очень хотел бы увидеть гору Олимп и испытать ощущения полета на таких высотах. А Люинь хотелось бы посетить сеть «каналов» на северных равнинах и в области долины Рави, к югу от экватора. Руди говорил, как здорово было бы забрать всю воду с Цереры и заполнить ею эти древние «каналы». Люинь гадала, как они будут выглядеть с водой, станут ли похожи на настоящие реки.

– А может быть, когда-нибудь мы отправимся к другим звездам, как экипаж «Цереалии».

– Ты знаешь, где сейчас этот корабль-колония?

– Они благополучно покинули Солнечную систему. Похоже, всё идет хорошо.

– Значит, скорее всего, уже идет подготовка к отбору следующей команды.

– Наши шансы невелики, – сказал Анка. – Думаю, на нас обратят внимание через пару десятков лет, не раньше.

– Всё равно надежда есть.

Потом они говорили о далеких звездах – так, словно это были названия улиц. Не имело значения, о скольких миллионах километров или десятках лет шла речь – Люинь и Анка вели беседу, качаясь на волнах безнадежной надежды. В небе, одна за другой, загорались неведомые планеты, а само небо походило на абстрактный набросок карандашом.

Глубокая ночь подарила Люинь невероятную свободу. Такой свободы она не ощущала со времени пребывания в больнице, когда в одиночестве читала книги на обзорной площадке. Ощущение было такое, будто у нее под кожей бушует море, и это придавало девушке отваги, помогало найти верный путь.

Звезды ровно горели в вышине, будто бриллианты времени, и вдруг в глубине памяти Люинь проснулось воспоминание, и она начала цитировать отрывок из книги, которую очень любила – «L’Homme révolté»[24].

Mais qui se donne…[25]

Почти триста лет назад Камю говорил о столкновении с собственной судьбой, о бунте против истории, о выборе надежного острова Итаки, о первой и последней любви Земли.

Голос Люинь тихим эхом звучал в ее шлеме, как сердечный манифест. Анка внимательно слушал. Потом они долго молчали. Обоим не хотелось нарушать ту простую решимость, которая поселилась в сердце. Все другие слова казались ненужными. Древний кратер и покинутые пещеры безмолвно лежали внизу, и не было для Анки и Люинь сейчас лучшей опоры и поддержки.

Вернувшись в пещеру, они не сразу сумели заснуть. Они улеглись рядом и, ощущая малейшее движение друг друга, заливались смехом. Несколько раз погружались в сон, но тут же просыпались и снова смеялись. Но усталость в итоге взяла свое, и они крепко заснули.

Утро

Как только Анка встал, Люинь сразу проснулась. Она всегда спала чутко, и, стоило Анке убрать руку с ее плеча, она тут же это ощутила и очнулась от дремоты. За озаренным золотым сиянием выходом из пещеры она увидела освещенные солнцем вершины гор. Люинь несколько раз моргнула и пробудилась окончательно. Она приподнялась и села, огляделась по сторонам и увидела, что Анка уже вышел из пещеры. При свете здесь было тепло и безопасно. Люинь отодвинула в сторону одно крыло, загораживавшее выход, и выбралась наружу.

Анка стоял справа и, приставив руку к поясу, смотрел на дальний край кратера. Еще только-только рассвело, и на половине профиля Анки лежала тень, а забрало его шлема сверкало в лучах восходящего солнца.

Увидев Люинь, он улыбнулся и прошептал:

– Осторожнее. Пока еще холодно.

Он протянул руку.

Люинь подошла к нему. Анка обнял ее и прижал к себе.

– Любуешься рассветом?

Анка кивнул:

– Уже несколько лет его не видел.

Люинь вздохнула:

– Я настоящего рассвета никогда не видела. На Земле однажды пошла к морю перед рассветом, но день выдался пасмурный.

С каждой минутой становилось всё светлее. Небо пока оставалось темным, но из дымчатых теней мало-помалу проступал пейзаж. Луч за лучом, солнце поднималось над краем кратера, но пока его заслонял высокий пик, поэтому Люинь и Анка видели свет, а самого солнца не видели. Кратер постепенно стряхивал с себя ночное одеяние, обнажал ущелья и ложбины, пыль, скалы и камни. Это напоминало о свернувшемся калачиком малыше, который позабыл о вчерашних шалостях. Утренний ветерок был легким. Люинь не чувствовала его прикосновения, но видела, как шевелится краешек ремня на ее скафандре. Свет приобретал цвета. Склоны кратера снова уподобились светотеневой, черной с золотом, гравюре, и большая часть гигантской чаши уже вернулась к обычной коричнево-желтой окраске. Резкая граница между тенью и светом очерчивала гладкие и плавные изгибы. Создавалась прекрасная пейзажная картина.

– Погляди туда! – указала Люинь.

– Ты на что смотришь?

– На горы. Погляди на тени! Видно, что там кто-то поработал…

– Думаешь, что…

– Да, там поверхность обработана.

– Но как это возможно? – пробормотал Анка, глядя туда, куда указывала Люинь. – Однако ты права…

Западный и южный склоны кратера создавали единое изображение гигантского перевернутого дерева. Ущелья, расположенные ближе к краю кратера и выглядевшие так, словно их проточили водопады, формировали морщинистый ствол. Ниже раскидистая сеть неглубоких трещин и ложбин образовывала ветви и густую крону. И хотя в основном рисунок был природным, каждый поворот, каждое соединение линий несло на себе следы труда человеческих рук. Острые углы были сглажены, преграды убраны, и теперь склон кратера выглядел холстом для величественной картины.

В чистом утреннем свете пещеры, расположенные вблизи от каньонов и ложбин, были темными и округлыми и очень походили на тяжелые пухлые плоды на ветвях древа. В сравнении с другими пещерами, отстоящими далеко от древа, входам в эти специально была придана такая форма, чтобы они больше походили на плоды. На фоне золотистого горного склона темные тени – ветви древа – были видны особенно четко. Под пустым небом это изображение было и печальным, и внушающим благоговейный трепет. Люинь и Анка были зачарованы.

Солнце поднималось всё выше. Дюйм за дюймом, прорисованное тенями древо исчезало, его было всё труднее различить. Люинь и Анка молчали и не отрывали глаз от немыслимого зрелища. В последнюю минуту, когда картина вот-вот должна была исчезнуть окончательно, Люинь указала в сторону склона кратера и прокричала:

– Смотри! Там инициалы!

Внизу, ближе к днищу кратера, на склоне были начертаны две гигантские буквы – «G» и «S».

– Мой дед, – пробормотала Люинь.

– Думаешь, он…

– Да, наверняка это он!

– А это имеет смысл. Он же был пилотом, так что мог вытесать всё это, находясь внутри своего корабля.

– А яблоко помнишь? – спросила Люинь.

Анка кивнул:

– Думаешь, это мемориал?

– Возможно. – Сердце Люинь забилось чаще. – Но мне только что пришла в голову еще одна мысль.

– Скажи.

– Ночью мы с тобой говорили про Марс и Землю, – сказала Люинь. – Быть может, два этих мира подобны двум яблокам. Ни та ни другая планета не является стадией эволюции по отношению друг к другу, но обе – плоды одного древа. Они висят на разных ветвях, но произошли от одного корня.

– Планеты – это яблоки, – пробормотал Анка.

Они стояли на уступе и смотрели на склон кратера до тех пор, пока солнце не поднялось высоко и не залило всю гористую чашу светом. Но картина на склоне запечатлелась в сознании Люинь и Анки.

Люинь вспомнила о многом. Всплыли какие-то фразы, что таились в ее сердце. Она не могла понять, почему ее память внезапно пробудилась в эти последние несколько дней. Казалось, когда-то эти строчки запечатлелись в ее сознании, легли в него, как зерна, как только она их прочла, а потом дожидались этого дня, чтобы прорасти и расцвести. Этим утром они были похожи на слезы из печальных глаз, текущие так искренне и безудержно. Люинь снова начала цитировать:

Liйs а nos frиres par un. [26]

Она говорила о братстве альпинистов, о том, как они смотрят на одну и ту же вершину, будучи связанными одной веревкой, о вечной любви тех, кто стремится к одной цели.

Анка пристально посмотрел на нее:

– Это из той же книги, которую ты цитировала ночью?

Люинь покачала головой:

– Нет, из другой. Это Сент-Экзюпери, «Ветер, песок и звезды».

– «Ветер, песок и звезды»?

– Да. «Ветер, песок и звезды».

Теперь, когда стало совсем светло, Анка и Люинь заново присоединили два аккумулятора к крыльям и разложили их перед входом в пещеру, чтобы хорошенько зарядить на новый день.

Анка включил радиосвязь. Вскоре Рунге спросил, как у них дела. Люинь посмотрела с уступа вниз и увидела, что старый буровой катер появляется из туннеля, где находился ночью. Покачиваясь из стороны в сторону, корабль направился в сторону ночного убежища Люинь и Анки. Он двигался не слишком ровно и довольно беспечно, нацелившись на место прямо под уступом возле пещеры.

В наушниках послышался голос Миры:

– Простите, что вам пришлось коротать ночь в голоде и холоде. Честно говоря, я даже боялся говорить вам, что у нас случилась еще одна пирушка. Был тыквенный пирог, и еще у нас были припасены несколько бутылок охлажденного «Джио». Полночи мы резались в картишки и слушали музыку. Кингсли, ну-ка, подскажи мне – а чем еще мы занимались?

– Ладно, ты не очень-то хвастайся, – усмехнулся Анка. – Удача, знаешь ли, штука зыбкая.

Рунге попросил Анку детально отчитаться о состоянии оборудования и экипировки. Когда корабль замер в воздухе под уступом, Анка и Люинь увидели небольшой люк шлюзовой камеры ближе к задней части обшивки, похожей на панцирь черепахи. Рунге выглянул из люка и помахал Люинь и Анке маленьким флажком, чтобы привлечь их внимание к двум длинным шестам, торчавшим на корме корабля.

– Видишь сеть, которую мы там разместили?

– Да, – ответил Анка.

– Слететь к ней сможете с собственным запасом энергии?

– Это будет трудновато.

– А спрыгнуть прямо в сеть сумеете?

Анка на глаз прикинул расстояние и размеры сети.

– Мне кажется, что сеть слишком мала и что до нее слишком далеко.

– Другие предложения есть?

– Есть. Через минуту я сброшу вниз аккумулятор. Смотри внимательно.

– Нет проблем.

– Осторожнее, – проговорил Анка смешливо. – Может быть, тебе стоило бы посадить Сорина за пульт управления.

– Опять ты мне не доверяешь, – со смехом отозвался Рунге.

Анка принялся за работу. Люинь наблюдала за ним, не зная, чем помочь. Со вчерашнего вечера она не слишком серьезно размышляла о спуске от пещеры, а теперь осознала, что это не так просто, как она думала. Вчера они взлетали с помощью пропеллеров, движимых сжатым воздухом. Теперь его запас почти иссяк. Не могли они и спрыгнуть, раскинув крылья. Пещера располагалась не так уж высоко, а уступ не был достаточно длинным для разбега.

Люинь наблюдала за работой Анки. Он разобрал одну пару крыльев, затем осторожно отсоединил мембрану от внутренней проводки крыла. После этого Анка сплел из проводков – тонких, но очень прочных, – длинный тросик, и сложил его в бухту возле своих ног. И наконец, он привязал аккумулятор к одному концу тросика и бросил вниз – как матрос бросает на пристань причальный канат. Сеть на корме шахтерского корабля, сплетенная из толстых тросов и предназначенная для измельченной руды, поймала груз и убралась внутрь.

Тогда Анка обернул часть тросика вокруг пояса и привязал к ремню. Затем он подошел к Люинь и привязал конец тросика к ее ремню. Поскольку они уже разобрали одну пару крыльев, чтобы согреться ночью, а вторую пару Анка использовал для изготовления тросика, осталось только две пары из четырех. Анка закрепил по два крыла у себя за спиной и на спине Люинь.

– Следи за мной, – сказал он. – Тебе нужно просто спрыгнуть следом за мной и всё делать так, как делаю я.

Он помахал рукой Рунге. Тот махнул рукой в знак того, что всё понял. Из кормы бурового катера выставился прочный шест, к которому был крепко привязан конец тросика.

Катер медленно тронулся с места.

– Помнишь, ты говорила про двоих людей, связанных одной веревкой? – спросил Анка и подбодрил Люинь улыбкой.

Когда почти вся длина тросика была выбрана, Анка сделал несколько шагов по уступу и спрыгнул. Тросик потащил его за собой.

В одно мгновение размотались десять метров тросика, отделявшие Анку от Люинь; она инстинктивно последовала за другом и спрыгнула с уступа. В следующее мгновение она уже была в воздухе, и ее сознание совершенно опустело. Она падала и чувствовала, что ее тянут вперед, а к ней навстречу летела земля. Люинь не шевелилась и думала только о гибели.

Однако ее падение замедлилось. Ветер подхватил ее крылья – как невидимая рука. Люинь наконец смогла сделать вдох, страх отступил. Она увидела, что тросик тянется ниже ее, впереди. Они с Анкой уподобились двум парящим в воздухе воздушным змеям, которых тянут за веревочки.

Люинь раскинула руки и ноги. Она больше ничего не боялась и позволила себе наслаждение чувством полета. Рунге въехал в не слишком глубокий каньон. Вскоре впереди показалось место, где ущелье заканчивалось.

– Прокачу вас по новому маршруту – мы его вчера обнаружили, когда пытались спрятаться от экраноплана, – взволнованно сообщил Рунге.

Буровой катер выплыл на открытое пространство и свернул в другой каньон. Поворот получился резким. Люинь и Анку пронесло по воздуху совсем рядом со стенкой ущелья.

– Эй! – прокричал Анка. – Поосторожнее нельзя?

Рунге и не подумал извиниться.

– Да вы хоть знаете, где мы находимся? Вон там мы нашли каменную плиту с надписью. Обрыв Анджелы.

– Так вот что это такое! – изумленно прокричала Люинь.

– Именно так, – отозвался Рунге. – Это то самое место, которое ты искала.

Люинь развернулась в воздухе, чтобы посмотреть на крутой склон, мимо которого они только что пролетели, – ведь это было место рождения ее деда. У подножия скал лежала большая каменная плита. Они удалялись. Разглядеть ущелье более подробно было невозможно. Оно не слишком отличалось от всех остальных каньонов, сбегавшихся к кратеру. Красноватые склоны стояли безмолвно, как миллионы лет назад. Они ничего не помнили ни о рождении, ни о смерти, ни о войне, начавшейся из-за этого, ни о мемориальной плите, которой люди отметили это место. Люинь то и дело оглядывалась, но ущелье быстро исчезало позади.

Она наконец увидела Обрыв Анджелы.

В наушниках вновь зазвучал голос Рунге:

– Внимание направо, – посоветовал он.

Ущелье с Обрывом Анджелы закончилось. Они вылетели в новый кратер.

Он был больше вчерашнего, и здесь, в самом центре дна чаши кратера стояло круглое металлическое здание, построенное просто и четко. Постройка имела форму паука, чьи лапы крепко-накрепко закреплены в почве. Все детали постройки были белыми или серебристыми, ее окружали воздушные суда самых разных размеров и конструкций. И на здании, и на летательных аппаратах красовалась эмблема в виде языков пламени.

– Анка, что это такое? – спросила Люинь.

Анка промолчал.

– Никто из нас не может догадаться, что это, – взволнованно произнес Рунге. – Мы об этом месте никогда не слышали. Это загадка какая-то. Когда вернемся в город, надо будет всё разузнать.

Анка не сказал ни слова.

– Вы оба не догадываетесь, что бы это такое могло быть? – спросил Рунге.

– Нет, – ответила Люинь за себя и за Анку, и сердце у нее ушло в пятки, когда она увидела выражение глаз своего возлюбленного.

Шахтерский корабль летел вперед, набирая скорость. Времени на тревоги не оставалось. Сорин предупредил Анку и Люинь:

– Мы вот-вот окажемся над равнинами. Будьте осторожны.

Его голос еще не успел затихнуть в наушниках, а пейзаж резко изменился.

Люинь ощутила, что какая-то сила словно бы схватила ее за талию и бросила в сторону. Она полетела быстрее. При этом направление полета менялось непредсказуемо. Тросик сильно натянулся. Она смотрела по сторонам.

Во все стороны до самого горизонта раскинулась золотистая ровная поверхность. Линия, отделявшая день от ночи, выглядела резко. Там, вдали, клубились тучи желтого песка. Вдалеке уже был виден Марс-Сити, он вырастал на глазах. Под ярким солнцем бесчисленные стеклянные купола сверкали над бескрайним морем песка, словно облако из мыльных пузырей. Голубоватые прожилки туннелей для поездов вились вокруг куполов, словно кровеносные сосуды, и таяли вдалеке, как бобовые стебли, протянувшиеся в небо.

Сейчас город казался колодцем посреди пустыни – колодцем, окруженным зеленью надежды. На него хотелось смотреть, не отрывая глаз. Люинь внезапно ощутила ту мотивацию, которая двигала освоением Марса. С детства она видела, как ее родственники и их друзья отправляются в странствия к неизведанному. Не оборачиваясь назад, они вгрызались в горы добытой руды, летали к Юпитеру, совершали немыслимые подвиги в вакууме космоса. И это не была борьба за выживание. Нет, эти люди улетали отсюда только потому, что этот город считали домом – этот прозрачный, эфирный город. Он означал тепло, свет, безопасность. В пустыне он хранил энергию солнца. В разреженном воздухе дарил надежду. И покуда первопроходцы-исследователи могли видеть этот город, у них хватало отваги улетать в неизвестность. Воинам достаточно было верить, что за далью космического холода их ждет этот город, и они храбро продолжали битвы. Люинь не знала, успели ли ее родители взглянуть на город в последний раз перед гибелью. Она надеялась, что успели, и от этого их боль стала меньше.

Во второй раз Анка и Люинь танцевали в воздухе между открытым небом и землей. В прошлый раз они видели пылающий красный диск заходящего солнца над облаками песка. А сейчас они смотрели на легкий, как облако, город под лучами утреннего светила. Люинь казалось, что она сама превращается в легкую тучку, что ей не нужно ничем управлять, не нужны никакие силы. Нужно было только парить в воздухе и вместе с ветром мчаться к далекому горизонту.

Песок и пыль закружились в воздухе. Сердце Люинь было открыто нараспашку. Она летела на легких крыльях.

* * *

Облаков на Марсе не существовало. В то время как бушевала песчаная буря, собравшиеся в Зале Совета с волнением смотрели на разбушевавшийся песок.

В плане зал представлял собой прямоугольник, к которому в одном конце был добавлен полукруг. Стеклянный пол имитировал мраморные плиты. Вдоль обеих длинных сторон прямоугольной части зала стояло по четыре колонны в классическом древнегреческом стиле, а между колоннами возвышались массивные бронзовые статуи, позади которых на стенах висели боевые марсианские знамена. На полукруглой части зала размещался золоченый подиум с эмблемой Большой Печати Марса. Ниже изображения печати красовалась надпись на семидесяти пяти языках: «Марс, Моя Родина».

Дугообразная стена за подиумом представляла собой гигантский экран. Сейчас на экране демонстрировался вид пустыни. Четыре массивных корабля стояли в ряд наготове, в ожидании приказа. Их серебристая обшивка сверкала под солнцем. Проходила последняя проверка перед взлетом. Позади, над горизонтом, вздымались тучи песка.

На подиуме стоял Ганс Слоун. Он старался успокоить собравшуюся в зале толпу. А ропот толпы звучал непрерывно, но порой он был подобен рокоту моря перед бурей, а порой – шелесту пены на гребнях волн. По твердому полу звонко, барабанными дробями стучали каблуки.

Аудитория была настолько взбудоражена, что на экран мало кто смотрел. Клубы песка приближались, но большинство людей не осознавало опасности. Несколько матерей, сбившись в кучку, утирали слезы. Отцы сбивались в группы, шли к подиуму, требовали от Ганса ответов на свои вопросы и умоляли его отправить на поиски больше кораблей.

И только тогда, когда на экране возник серый силуэт бурового катера и стали видны фигуры юноши и девушки, танцующих в воздухе, их родители мгновенно бросились ближе к экрану.

Тишина в Зале Совета длилась до тех пор, пока из коридора, ведущего к Залу Совета, не донеслись развеселые голоса молодых людей.

– Клянусь, ты вел корабль, как пьяный маньяк!

– Не надо меня обвинять! Сбоку на нас надвигалась песчаная буря! Мне пришлось вести корабль именно так, чтобы вы удержались в воздухе!

Войдя в зал, молодые люди сняли шлемы и тряхнули головой, чтобы расправить волосы. Их веселые глаза были полны бесстрашной энергии. Казалось, ветер унес прочь тучи тревоги, а принес солнечный свет. Но тут они увидели лица родителей, и их голоса сразу стихли, а шаги стали осторожными и скованными. Парни и девушки, шагавшие толпой, отделились друг от друга и почти бессознательно выпрямились.

Тишина в зале была подобна невидимой силе, мягко и незримо обезоружившей дикий ветер. Молодые люди остановились посередине зала и молча переглянулись. Некоторые матери были готовы броситься к своим детям и обнять их, но их удержали отцы. Воздух в Зале Совета словно бы заморозился.

Ганс, всё еще стоявший на подиуме, прокашлялся. Его взгляд был непоколебим, а морщинистое лицо казалось выкованным из железа. Голос подобно тупому ножу разрезал наполненный тревогой воздух.

– Прежде всего я очень рад, что вы благополучно возвратились. Вы доказали свои способности и отвагу во время этого неожиданного приключения. – Суровое выражение лица придавало его словам вес. – Однако я должен спросить у каждого из вас, осознаете ли вы, чего ваши действия стоили другим? Безответственная, недозволенная экспедиция встревожила и напугала ваших родителей и учителей.

Ганс сделал паузу и обвел взглядом молодых людей и их родителей. В зале воцарилась непроницаемая тишина. Консул Марса заметил, что многие нервно сжали кулаки.

– Самый большой шаг на пути от молодого умника к зрелому взрослому человеку состоит в том, чтобы научиться брать на себя ответственность за собственные действия. Вы нарушили правила, предпринимаемые для безопасности города. Украв разрешение на вылет и покинув город без авторизации, вы подвергли себя и весь народ огромной опасности. Если бы кто-то из вас пострадал, последствия были бы печальными. Даже юный учащийся, который ведет себя столь беспечно, должен быть наказан. Являясь частью воспитания будущих здравомыслящих граждан Марсианской Республики, такое наказание необходимо и оправдано.

Однако учитывая тот факт, что все преступившие правила молодые люди являются членами группы «Меркурий», пережившими психологическую травму из-за отсутствия должного объяснения ряда событий, происходивших во время их пребывания на Земле, я объявляю, что наказание для этих молодых людей будет заключаться в изоляции сроком на месяц с целью получения ими разъяснений и применения мер воспитательного характера. Иных наказаний использовано не будет.

Мне так же хотелось бы воспользоваться данным собранием для того, чтобы разъяснить некоторые моменты в прошлом. Два года назад, в целях обеспечения успеха переговоров между Землей и Марсом, учащиеся из группы «Меркурий» были использованы в роли заложников, не зная об этом. Это было ошибкой с нашей стороны, и я приношу этим молодым людям мои самые искренние извинения.

Ганс поклонился студентам. Шокированы были все, кто находился в зале – и молодежь, и их родители. До этого мгновения Люинь и ее товарищи ожидали какого угодно исхода своего маленького бунта, но только не такого.

– Но я надеюсь, что вы поверите мне: отправка вас на Землю с целью обучения не имела под собой никаких политических расчетов.

Ганс увидел, что молодые люди начали перешептываться. Как он и ожидал, ему удалось посеять в их сердцах сомнения. Сделав вид, что не замечает этого, он спокойным голосом продолжал:

– Между тем за действия этих молодых людей должны ответить взрослые, причастные к этому инциденту. Первым из них должен подвергнуться наказанию Уоррен Сангис, дежуривший у ворот вылета в районе Ару. Он пренебрег своими обязанностями и позволил этим студентам покинуть город, не имея официального разрешения. Он незамедлительно отправится на другую работу, в депо буровых катеров, в качестве сотрудника на полный рабочий день. Точная продолжительность исправительных работ будет определена позже.

Вторым человеком, который будет подвергнут наказанию, является доктор Рейни из Первой Больницы района Расселл. Он помог этим молодым людям получить критически важные сведения по истории, биомиметрии и биосенсорике. Он даже знал об их планах заранее, но не сумел их отговорить и образумить. За такое вопиющее нарушение долга наказание должно быть суровым. Но поскольку молодые люди не пострадали, наказание будет смягчено. Окончательное решение таково: Доктор Рейни должен покинуть свой нынешний пост в больнице и приступить к работе в Хранилище Досье, где будет помогать Главному Регистратору в систематизации файлов, имеющих отношение к истории. Кроме того, отныне ему запрещено проводить научные исследования и заниматься преподаванием без особого на то разрешения.

Ганс медленно обвел взглядом толпу народа. На краткий миг он задержал взгляд на шокированном лице Люинь, после чего ушел с подиума в боковую дверь, не оглянувшись на начавших бурно переговариваться молодых людей и их рассерженных родителей.

Начало, ставшее концом

В то утро, когда доктор Рейни навсегда покидал больницу, Люинь в последний раз пришла на обзорную площадку.

Большую часть вещей Рейни уже увезли, и он пришел, чтобы забрать последние личные мелочи.

Он их собирал, а Люинь ходила за ним по кабинету. Как и несколько дней назад, ей хотелось заговорить, но она не могла подобрать слова. Рейни отдал ей несколько камней из своей коллекции. Люинь взяла их, не глядя. Она была совершенно растеряна.

– Доктор Рейни… – проговорила она, но, когда он обернулся, у нее пересохло в горле. – Я… а-а-а… нет, ничего.

Рейни улыбнулся ей:

– Хочешь спросить по поводу моего перевода на другую работу.

– Простите меня! Мне так жаль! – Люинь начала кланяться врачу снова и снова. Ее волосы растрепались. – Простите…

– Ничего страшного не случилось, – сказал Рейни. – Твой дедушка снова позволил мне выбрать новую работу. И я абсолютно доволен.

– Он мне сказал, что звонил вам в тот день, когда мы сбежали.

– Да, звонил.

– И о чем… он вас спросил?

– Он спросил, знал ли я о том, что вы планируете такую экспедицию.

– И что вы ответили?

– Я сказал, что знал об этом.

– Но ведь я ничего не говорила вам о наших планах! Зачем же вы взяли на себя вину?

– Да нет, я всё знал.

Люинь молча смотрела на Рейни. Его глаза были полны безмятежности.

Он проводил Люинь на обзорную площадку. В ранний час тут никого не было. Солнечный свет заливал площадку, в маленьком бассейне беспечно журчала вода.

Люинь встала у стены и стала смотреть на далекие скалы. Теперь она знала, что за узкой красной полосой гор находится кратер, названный в честь Линды Сэ. Он не слишком отличался от тысяч других кратеров, таящихся посреди гор и мирно спавших миллионы лет. Его создал ветер. Он видел, как ветер равняет валы почвы, как вода уходит в небеса, как замерзает лава и превращается в прочнейший камень. Теперь этот кратер стал оком, глядящим в сердце Люинь, горящим глазом, неотрывно смотрящим на звезды. Из-за него немые и темные горы стали светиться.

– У меня один вопрос, – проговорила Люинь, глядя в глаза врача. – Почему так бывает: некоторые люди всегда рядом со мной, но они мне не близки? И почему с другими я вижусь редко, а их тепло ощущаю каждое мгновение?

Рейни передвинул очки на переносицу и указал вдаль, на небо.

– Когда ты была там, ты видела облака?

– Одно маленькое облачко, крошечное, утром второго дня.

– Только такое облачко и можно заметить на Марсе, но этого достаточно, чтобы объяснить всё.

– Что вы имеете в виду?

– Облако состоит из воды. Ее капельки находятся в воздухе далеко одна от другой, и каждая движется независимо. Но поскольку их размер одинаков, они одинаково отражают свет. Этот свет объединяет их, и в одном облаке мы видим целое созвездие капелек.

«Так вот как это получается, – подумала Люинь. – Да, мы одного размера, и нас объединяет свет. Вот как это получается».

Она наконец открыла для себя источник общности с людьми. Все три дня после возвращения из экспедиции она мучительно пыталась понять, почему столь многое из того, что для нее и ее друзей совершенно естественно, для других абсолютно непонятно. Она вспоминала темную танцевальную сцену и споры на борту бурового катера, и ночь в холодной пещере, и шалаш из светящихся оранжевых крыльев, и звонкий смех во время полета по воздуху, и словно бы видела светящееся гало над головой каждого из своих друзей. Это был свет бесконечного поиска ответов и отказа от компромиссов. Теперь она понимала, что это – знак, оставленный процессом роста и взросления. Единственной прочной поддержкой, на которую они могли полагаться, была уверенность в том, что совместные странствия между мирами куда сложнее, чем игры воображения. Их общность можно было целиком приписать этому хаотичному совместному опыту. И это был крепкий фон, это был факт, который не нужно было выводить из аксиом.

Она нашла то, что искала. Ей не нужно было отказываться от перемен, от свободы, не нужно было переживать из-за расставаний, из-за недостатка тепла. Они были одного размера, их соединял свет, он царил между ними.

Наконец она увидела себя ясно, и это позволило ей с собой попрощаться. Она ясно увидела и своих друзей и могла без тревог попрощаться с ними. Она уже больше не боялась одиночества дальних странствий, потому что она и ее друзья были облаком и их соединял свет. Они были семенами от плодов одного и того же дерева. Как бы далеко друг от друга их ни разбросал ветер, внутри них текла одна и та же энергия «ки».

Город просыпался под лучами утреннего солнца. Силуэты Рейни и Люинь темнели на фоне ярко освещенного стекла.

Люинь поглядывала на профиль врача и гадала, насколько хорошо тот понимает ее мысли. Порой ей казалось, что он говорит ей о самых простых вещах, а порой он словно бы предугадывал то, о чем она хочет спросить.

Сегодня Рейни был одет просто – в светло-зеленую полосатую рубашку и серую хлопковую ветровку. Врач стоял спокойно и расслабленно, держа руки в карманах брюк, и смотрел вдаль. Его лицо не выражало никаких эмоций. Как и в первый раз, когда Люинь оказалась здесь, Рейни показался ей похожим на дерево. Он стоял прямо, почти совсем не шевелясь. На дерево походил даже его голос – ровный и мягкий.

Тишина и покой внезапно распались. На площадку выбежал психически больной пациент и стал бить по стеклу кулаками. Примчались врачи и медсестры и увели его. Успокаивающие голоса перемежались с громкими воплями. Весь этот шумный эпизод был похож на порыв ветра, принесший конфликт и тут же унесший всю историю. Оставшаяся пустота стала еще более пустой.

– Доктор Рейни, а я смогу к вам еще приходить?

– Я теперь уже не доктор, – ответил Рейни. – Мое наказание мне и преподавать запрещает. Но в приговоре не сказано ничего о том, что никто не имеет права принимать посетителей. Заходи в любое время.

Люинь улыбнулась.

Она устремила взгляд вдаль, за стеклянную стену, понимая, что один этап ее жизни закончился, а второй только что начался. Она не знала, что таит в себе будущее. Марсианский пейзаж был бескрайним и безмолвным.

Часть третья. Штормовые крылья

Пролог

Ссылка стала фактом только с момента возвращения домой. На протяжении тысячи восьмисот с лишним дней, пока Люинь находилась вдали от родины, она не осознавала, что находится в ссылке. Родина, дом – это было для нее воображаемым местом, жившим внутри ее сердца. Она могла только думать о тепле дома, о его воспоминаниях, его открытости и гостеприимстве, но никогда не размышляла о его форме. Воображение приносило то, что ей было нужно – в зависимости от ее настроения, и образы окружали ее, как воздух. Воздух никогда не противоречил тому, кого окружал, поэтому между Люинь и ее домом не было трения. Расстояние между ней и домом было абстрактной величиной.

И до того, как она покинула родину, это понятие не имело формы. Это было просто нечто намного больше нее самой. И поскольку Люинь была со всех сторон окружена родиной, она не видела ни ее границ, ни ее пределов. И когда она была вдали от родины, родина тоже не имела очертаний. Родина находилась на другом краю небес. На небе другой планеты она была всего-навсего светящейся точкой. Ни подробностей, ни очертаний.

В такие моменты родина всегда была чем-то гладким и теплым. Казалась ли она слишком большой или слишком малой, у нее никогда не было острых углов, шипов и колючек. Ни при каких обстоятельствах родина не содрала бы с Люинь кожу и мышцы до костей. Она всегда могла спокойно погрузиться в понятие родины – и телом и душой.

Но когда она возвратилась домой издалека, после долгой разлуки, все недостатки, все несоответствия вылезли наружу. Тогда все трещины на поверхности стали заметны, ощутимы и так ясны, как расстояние от одного человека до другого. А сама она уподобилась кусочку головоломки, выпавшему из общей картины родины и полагавшему, что после жизни на другой планете он снова сумеет встать на свое место. Но сразу же после возвращения Люинь осознала, что на родине для нее не осталось места. Ее очертания не совпадали с очертаниями отверстия в головоломке, откуда она выпала при отъезде на Землю. Вот в это самое мгновение она в самом деле утратила родину.

Люинь и ее друзьям не суждено было возвратиться на родину. Корабль, в котором они летели, нерешительно завис в точке Лагранжа[27] между двумя мирами. Нерешительная остановка означала, что ты никому и ничему не принадлежишь, что находишься нигде. Им суждено было стать космическими скитальцами.

Руди

Настало время перерыва на кофе.

Двери Зала Совета открылись. Руди вышел оттуда первым. Он подошел к стене, нажал на панель, получил стакан, наполнил холодной водой из питьевого фонтанчика и осушил залпом.

«Зал слишком мал, – думал он, сидя на диванчике. – Там так душно и тесно. И о чем только думали, когда его строили? Недостает естественного освещения и хорошей вентиляции. Стулья жесткие, как камень. Просидишь на таком стуле всё утро – и настроение жутко испортится. Этим зданием пользуются уже тридцать пять лет как минимум, да? Почему его не перестраивают? Считают его историческим мемориалом? Но это же просто бюрократическая дребедень. Чтобы сохранить историческую память, лучше всего было бы превратить это место в музей и выстроить новый Капитолий. Вечно старики противятся переменам. Как посмотришь по сторонам – кругом старье. Старые дома, старый фонтанчик с водой, устаревшая аудио– и видеосистема… От всего пахнет плесенью».

Последняя мысль ему очень понравилась.

«Запихнуть столько народа в такое тесное место – отличный способ замедлить мысли. В затхлом воздухе любой начнет мыслить как старик. Все дядюшки и тетушки одинаковы: они всегда осторожны, медлительны, нерешительны, никогда не могут ни на что решиться. Сейчас всё складывается в пользу Марса, а они всё еще в растерянности! Если все будут такими консерваторами, будут так сопротивляться переменам, мы ни к чему не придем. Как мы сумеем при таком отношении исследовать глубины Вселенной? Надо мне было более резко вести себя раньше. Я всё еще слишком уступчив».

Холодная вода помогла Руди. Всё его тело освежилось, даже пылающие мочки ушей остыли. Руди встал и облегченно выдохнул.

Законодатели по одному и по двое выходили из палаты Зала Совета. Подходя к длинному столу с закусками и напитками, они перекусывали, пили кофе и переговаривались. Для них перерывы на кофе порой были более продуктивны, чем заседания. Именно в это время формировались альянсы, предпринимались попытки поторговаться за голоса. Мимо Руди прошли законодатели Чакра и Ричардсон. Даже не глянув на него, они направились к нише в другом конце вестибюля, по пути перешептываясь. Темно-золотые прожилки на полу напоминали рисунок на ковре. Чакра и Ричардсон вскоре скрылись из виду.

Руди проводил их взглядом, гадая, не слишком ли дерзко он повел себя чуть раньше в палате. Когда Ричардсон попытался заговорить с ним, он отвернулся и сделал вид, будто бы внимательно слушает Соузу. Возможно, он перестарался и обидел Ричардсона. В тот момент он так повел себя почти бессознательно и не намеревался нарочно оскорбить человека. Но теперь, по трезвом размышлении, Руди понимал, что повел себя чересчур неуважительно. Ему не нравился Ричардсон – этакий упрямый Землекоп, которому недоставало ни благоразумия, ни гибкости для того, чтобы оценить важность покорения природы. Он посмеивался над энтузиазмом и радикализмом Руди, а Руди таких оскорблений никогда не забывал.

«Я потом с ним всё улажу, – подумал Руди. – В конце концов, он старше меня. Я совершил ошибку, демонстративно отвернувшись от него при людях». Не так сильно Руди опасался обиды и осуждения со стороны Ричардсона, как переживал за собственную несдержанность. Ричардсон сам по себе был просто одним человеком, а вот вспыльчивость могла стоить Руди поддержки многих людей. «Улыбайся даже во время драки», – напомнил он себе мысленно.

Он выпил еще стакан воды и почти совсем успокоился.

Рядом с ним остановился законодатель Франц, улыбнулся и поздоровался. Лысый толстяк, за пятьдесят, Франц, похоже, ладил со всеми. Но Руди знал, как ловок этот человек в политике. Не выражая явной поддержки ни Скалолазам, ни Землекопам, он добивался того, что за его голос шла борьба обеих сторон. Руди слегка занервничал.

– Что скажешь о дискуссии? – спросил Франц.

Руди постарался ответить осторожно.

– Гм… Думаю, на это можно взглянуть по-разному. Будь я оптимистом, я бы сказал, что обе стороны… хорошо поняли позицию друг друга и недопонимания нет. Будь я пессимистом, я бы сказал, что обеим сторонам давным-давно хорошо известна позиция друг друга, даже слишком хорошо.

Франц усмехнулся:

– Давно ты в Совете?

– Примерно два с половиной года.

– Я слушал твое новое предложение. Интересно. Очень интересно.

У Руди учащенно забилось сердце, но его голос прозвучал спокойно.

– Благодарю вас. Рад это слышать.

– Могу я тебе задать несколько вопросов?

– Конечно. Буду рад ответить.

Франц перестал улыбаться:

– Смысл твоего предложения в том, чтобы облегчить движение по вертикали, верно?

– Да. Самый большой недостаток плана Скалолазов в том, как передвигаться между возвышенностями.

– И ты полагаешь, что решение лежит в области применения магнитных туннельных машин.

– Машины будут использовать магнитное поле для подъема, но никаких туннелей не будет.

– А каково принципиальное отличие твоего плана от прежних предложений?

– Ну, во-первых, нет нужды рыть туннели. Это, пожалуй, самое главное отличие. В чем-то это схоже с полной автономией наших домов. Машины тоже будут передвигаться автономно. Построить пути для их передвижения и управлять ими будет намного проще.

– Но, если я верно понимаю, твой план требует создания мощного наземного магнитного поля. Это будет недешево.

– Я это предусмотрел. Оказывается, горы на Марсе имеют сильные магнитные поля. После проведения горных разработок, если нам удастся отрегулировать поля с помощью каких-то электрических схем, этот материал станет идеальной основой для постройки того, что требуется для системы транспорта. Трудно сказать, что порождает магнитное поле – может быть, это как-то связано с тем, как именно формировались горы. Как бы то ни было, именно поэтому я поддерживаю Скалолазов: мы имеем возможность сильно сэкономить, используя материалы, имеющиеся в недрах гор.

– Но как твой план соотносится с лифтами? Наверняка самые обычные пути вверх и вниз наиболее эффективны.

– Для установки лифтов потребуется создание множества шахт, каждая из которых должна иметь глубину в несколько сотен метров. Бурение твердых горных пород – это не шутка.

Руди подвел Франца к терминалу и вошел в систему. Оказавшись в своем личном пространстве, он вывел на экран несколько рисунков, сделанных от руки. На этих рисунках был изображен высокий горный склон в разных ракурсах. Вдоль склона цепочками располагались пещеры, каждая из которых была оборудована стенами и дверями, как существующие в городе дома. Впечатление создавалось такое, словно город приподняли вверх и погрузили в склон горы. От пещеры к пещере – или, иначе говоря, от жилища к жилищу пролегала целая сеть рельсов, покрывавшая гору от подножия до вершины. Полусферические вагоны, висящие над рельсами, словно кабинки горнолыжной канатной дороги, скользили от жилища к жилищу, как жемчужинки по ниткам бус.

Это была иллюстрация к основному плану Скалолазов. Скалолазы хотели выбрать кратер поблизости от экватора и заново обустроить те пещеры, в которых люди обитали до войны. Дно кратера предполагалось сделать озером, а люди должны были поселиться на склонах. Вода внутри кратера должна была образовать замкнутый цикл дождей и потоков, а склонам предстояло покрыться пышной зеленью для образования полной экосистемы. Рисунки Руди делали картину очень наглядной и создавали почву для воображения. К примеру, каждое жилище можно было мысленно окружить садом, и тогда магнитные вагоны могли бы ездить буквально через джунгли.

Комментируя рисунки, Руди поглядывал на Франца, но по лицу того ни о чем невозможно было догадаться. На самом деле отсутствие какой бы то ни было реакции Руди счел хорошим знаком. Франц был одним из немногих людей, вызывавших у Руди восхищение. Будучи автором многочисленных политических эссе, Франц был человеком влиятельным, хотя и относительно молодым. Сам Руди, являясь младшим законодателем в Совете, имел мало возможностей выступать с речами или влиять на принятие важных политических решений. Между тем он подробно изучил досье всех ста шестидесяти с лишним членов Совета. Заручиться поддержкой тяжеловеса вроде Франца – это могло бы очень помочь в продвижении плана Скалолазов.

Руди листал на экране листы с детальным изложением проекта. Франц молчал.

Руди смотрел на него. Его мысли бешено метались. Он прекрасно знал, что на данный момент соперничество между Скалолазами и Землекопами уже перестало быть вопросом различных философских подходов и теорий. Теперь их соревнование сосредоточилось на практических проблемах – схемах распределения энергии, перевозке грузов, обустройстве окрестностей, детализированном бюджете для всех стадий строительства. Технические преимущества и эффективность использования ресурсов были куда более убедительны, чем любые ценности и принципы. Когда обе стороны утверждали, что их план принесет наибольшие выгоды для максимального числа людей, убедить могли только цифры. Руди понимал, что любая возможность показать, как именно его технология помогает плану, – это возможность для плана помочь ему.

«Поддержит ли он меня? – гадал Руди. – Привлечет ли больше голосов на мою сторону?»

Наступило время альянсов и пактов. В Совете численность фракций крайних радикалов и крайних консерваторов была невелика. Большинство законодателей придерживалось нейтралитета и не знало, какой план поддержать. Численное преимущество было на стороне умеренных консерваторов, которые поддерживали план Землекопов – остаться в городе. А вот из нейтрально настроенных депутатов значительная часть склонялась к более радикальному миграционному плану Скалолазов. Радикалы боролись за эти голоса. Руди был всего-навсего рядовым солдатом в войске Скалолазов, но при этом он был радикалом до мозга костей. Он не спускал глаз с Франца, смотревшего на экран. И чем дольше этот старший законодатель смотрел на экран, тем больше крепла надежда в сердце Руди. Ожидание было невероятно напряженным, но не вечным.

Дочитав до конца весь документ Руди, посвященный дизайн-проекту, Франц посмотрел на него.

– Сможешь показать мне свои модели?

– Сейчас? – Руди с трудом сдерживал радостное волнение. – Конечно. В любое время.

* * *

Вечером, возвратившись домой, Руди первым делом отправился в кабинет Ганса Слоуна.

Его дед стоял у окна и листал какую-то толстую книгу. Позади него, словно монумент, возвышался книжный шкаф с толстыми томами в твердых переплетах с золотым обрезом. Руди постарался не шуметь – он знал, что дед не любит, когда ему мешают во время чтения. Он с детства знал, что книги любят тишину. Именно они были истинными защитниками этой комнаты. В них содержались слова, означавшие высокие идеалы, принципы, дедово понимание природы человека. На Марсе из-за невероятной дороговизны бумаги книг печатали мало, и еще меньшее число граждан имело возможность хранить дома такое количество «замороженных» слов. Руди книгами гордился, но при этом знал, что их нужно еще и уважать.

Ганс услышал, что вошел Руди, обернулся и положил книгу на стол.

Руди остался у порога. Он негромко проговорил:

– Я вернулся, дедушка.

Ганс кивнул:

– Пораньше ушел с вечерней сессии?

– Да. Водил законодателя Франца в мастерскую, показывал кое-какие модели.

– И каково его мнение? – осведомился Ганс сдержанно.

– Он очень заинтересовался. На его взгляд, мой план осуществим. Помимо экономии вследствие отказа от прокладки туннелей, план предусматривает и более эффективное использование энергии. Магнитные рельсы смогут получать питание от солнечных батарей, размещенных на горном склоне, а со временем можно будет задействовать и гидроэлектроэнергию от нисходящих потоков. Кроме того…

Ганс тактично прервал внука:

– Понимаю. Я знаком с твоим проектом. – Немного помолчав, он добавил: – Ты быстро продвигаешься.

Руди смотрел в глаза деда, пытаясь понять, не хотел ли тот сказать этими словами нечто большее. Но по лицу Ганса ничего понять было нельзя, его взгляд был спокойным и мирным. Пауза стала неловкой.

Накануне вечером Ганс сказал Руди, что решение будет принято в Совете общим голосованием. Совет принимал оба важнейших решения – о перемещении Цереры и налаживании отношений с Землей. И на этот раз предстояло соблюсти традицию. Ганс объяснил, что голосование нужно только для того, чтобы выбрать тот инженерный план, который будет проще в осуществлении и по потенциалу, но пока никакого глобального решения о будущем образе жизни на Марсе никто принимать не собирался.

Между тем Руди прекрасно понимал, что инженерный план в огромной степени определит этот самый образ жизни. Он ничего не сказал деду, но сразу же стал думать о том, как наилучшим образом воспользоваться этой подсказкой. Ганс явно рассчитывал на его сообразительность.

Руди попытался нарушить неловкую тишину:

– Дедушка, извини за прямоту… Но скажи: ты против расставания с Марс-Сити?

– Почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Думаю, ты понимаешь, что если бы этот вопрос был вынесен на всеобщее голосование, то большая часть молодежи голосовала бы за переселение, чтобы иметь возможность «засветиться» на этом историческом этапе. А Совет в основном состоит из людей в возрасте, для которых их главные достижения остались в прошлом. И, естественно, они будут склоняться к сохранению нынешнего положения вещей. Отдать судьбу принятия решения Совету… это означает, что шансы остаться в Марс-Сити будут максимальными. Я прав?

– Твои рассуждения… являются ли они основой твоего личного решения?

Руди немного растерялся:

– Да. И мне не стыдно в этом признаваться. Скорее всего, большинство людей думает так же, как я.

– Возможно, ты прав, – сказал Ганс. – Но не думаю, что это повлияет на окончательный результат.

– Почему? Я уверен, что повлияет.

– Ты же сам сегодня убедился, что даже при голосовании в Совете ваша сторона имеет высокие шансы на победу.

Руди пытался найти во взгляде деда знаки разочарования или насмешки, но опять ничего такого не заметил. Ганс смотрел на него так, словно читал книгу – сосредоточенно, наблюдательно, но не выдавая никаких эмоций. Почему-то Руди стал побаиваться деда. У него было такое чувство, что Гансу известен каждый шаг в его плане, а сам он при этом никак не мог догадаться о намерениях деда.

Руди предложил деду продлить период дебатов. Ганс предложение выслушал, но не сказал ни слова, сделает это или нет.

Руди вышел из кабинета и какое-то время постоял в коридоре. Он нервничал и не понимал, нервничает ли дед. Руди даже себе не признавался, какова истинная причина его энтузиазма относительно миграции. Он представлял себе немало вариантов будущего, но во всех вариантах он видел себя стоящим на вершинах гор и отдающим распоряжения другим людям, а вокруг него вырастал новый город. Он уже не мог мириться с мыслью о том, что всё это невозможно, хотя и стыдился столь неприкрытых амбиций. В детстве он думал, что вырастет и станет человеком известным, одухотворенным, принимающим только такие решения, которые принесут благо многим. Сегодня он впервые открылся и показал свои истинные желания. Он не знал, был ли это результат волнующего успеха сегодня вечером или на него так повлияли негромкие слова деда.

Борясь с противоречивыми чувствами, Руди услышал прозвучавший с другой стороны коридора веселый девичий смех. Эти милые голоса – и его темная длинная тень на полу, похожая на ржавую железную дубинку… Угасали последние лучи заходящего солнца, сгущались сумерки. Руди не мог сказать, кто тут был более не к месту – он или девушки. Ни с кем разговаривать ему сейчас на самом деле не хотелось, и всё же он, по привычке, направился к комнате Люинь.

Дверь была открыта. Руди увидел Джиэль.

– Руди! – радостно воскликнула она.

Руди кивнул ей и спросил у Люинь:

– Как самочувствие?

Он заметил, что волосы у сестры растрепаны, а на лбу блестят капельки испарины. Она явно только что вернулась домой.

– Хорошо, – ответила Люинь. – Даже великолепно.

– Лгунья! – воскликнула Джиэль, потянула Люинь за руку и сказала: – Она себя так странно ведет в последнее время. По-моему, она влюбилась.

Джиэль захихикала. И хотя говорила она о подруге, почему-то сама покраснела.

Руди решил, что предположение Джиэль вполне реально. Люинь была в самом что ни на есть романтическом возрасте. По правде говоря, и его в последнее время волновало необычное поведение сестры. Порой она сидела у окна в одиночестве, обхватив руками колени, ничего не делала и никому не отвечала на звонки. Иногда она исчезала на несколько часов и никому не говорила, где была.

Прошло около месяца после возвращения из экспедиции и начала наказания. Руди волновался за сестру, так что он очень обрадовался, что все ее странности могли объясняться влюбленностью.

– Ничего подобного, – сказала Люинь, взглянув на Джиэль. – Не сплетничай.

Однако возразила она не слишком возмущенно. Ей словно было не особо интересно кого-то разубеждать.

– А я не считаю, что это сплетни, – заявила Джиэль и вернулась взглядом к Руди. – Было бы лучше тебе расспросить ее. Ты посмотри, как старательно она работает над своим грандиозным проектом. Готова об заклад побиться – это подарок для бойфренда.

Руди посмотрел туда, куда указала Джиэль, и увидел груду самых разных материалов у окна: картон, металлические рамки, разноцветные ленты. Из чего-то уже были вырезаны странные фигуры и соединены между собой. Руди не мог понять, что хочет изготовить сестра, но это явно было что-то большое. Раньше он никогда ничего этого в доме не видел.

– Говорю тебе: это не подарок, – сказала Люинь.

– А что же это такое?

– Просто кое-что, чтобы сделать публикацию о событии.

– Каком событии?

– Это касается группы «Меркурий».

– А я думал, что вы в изоляции.

– Всего на месяц. И он вот-вот закончится.

– Хм-м-м… – протянул Руди. – И кто организатор?

Люинь посмотрела ему прямо в глаза.

– Дело не в бойфренде. Ну правда, не слушай ты Джиэль. Чанья решила устроить салон, собрать нас у себя. И это никакой не подарок.

– Чанья – та девушка, которую я видел в больнице? – спросил Руди.

– Да, это она.

– Она, кажется, гимнастка? И что за салон она устраивает?

– Да, она гимнастка, но ее всегда интересовали классические эссе и статьи.

– Какие именно классические эссе?

– Ну, знаешь…

Джиэль вмешалась:

– Руди!

Люинь и Руди посмотрели на нее, а она покраснела и сразу же раздумала говорить то, что собралась сказать.

– А-а-а… Пожалуй, уже поздно. Пойду домой.

– Приходи к нам в любое время, – сказал Руди, при этом не обращая никакого внимания на Джиэль.

Но Джиэль сразу не ушла, а попросила Руди:

– Можешь мне помочь вот это донести?

Она указала на большой горшок с каким-то растением. Растение показалось Руди знакомым, но он не смог вспомнить название.

– Это из нашего сада, – пояснила Люинь. – Джиэль нравятся эти растения, вот я и решила подарить ей.

Руди постарался скрыть раздражение. Ему очень хотелось воспользоваться такой возможностью и поговорить с сестрой по душам, но мгновение миновало, развеялось, как дым.

Руди был не настолько поглощен собой, чтобы не понимать, что нравится Джиэль, но думать он мог только о Чанье. Мало кому из девушек удалось произвести на него такое яркое впечатление после одной-единственной встречи. Уголки глаз Чаньи были приподняты, словно крылышки птицы, а еще Руди понравилось то, как гордо она себя ведет. Чанья была красива без излишеств. Руди не слишком важны были ее воззрения, но она его очень заинтересовала. Обычно он не расспрашивал Люинь о девушках, как только что расспросил о Чанье.

Выйдя из дома, Руди обернулся и увидел сестру у окна. Та задумчиво смотрела в сторону горизонта.

– Я слышала, что ты продвигаешь свою технологию магнитных вагонов, – проговорила Джиэль.

– Угу.

– Это чудесно. – Джиэль мило улыбнулась. – Я тут подумала: может быть, ты сумел бы изготовить подвешенные к рельсу кабинки в форме буквы «С»? Можно было бы занавесить их яркой драпировкой спереди.

– В принципе, можно было бы это сделать, – ответил Руди без особого энтузиазма.

– А можно было бы разместить под сиденьем небольшую платформу и украсить ее цветами?

– Да, конечно.

– А как насчет того, чтобы устроить перед входом в каждый дом зону ожидания?

– А какой в этом смысл?

– Ну вот например: парень может там поджидать свою девушку, которая едет к нему на свидание в магнитном вагончике или кабинке. – Джиэль улыбнулась Руди. – Может быть, большого смысла в этом нет, но жизнь была бы так скучна, если бы во всём был смысл. Надо же во всё добавлять хоть немного креатива, верно?

«Креатива…» – с тоской подумал Руди, беспомощно посмотрел на Джиэль и мысленно вздохнул.

Он подумал о том, что, пожалуй, наконец понял, какое изобретение на Марсе является самым важным. Это был не центральный архив и не двигатель на основе ядерного синтеза. Это был мини-мейкер. Программируемое, простое в использовании устройство, мини-мейкер мог собирать небольшие предметы из различного сырья. Изменяя программы, можно было так настроить мини-мейкер, чтобы он изготавливал несколько вариантов базового предмета. Изначально эти устройства были спроектированы для изолированных форпостов, но затем другие изобретатели расширили их возможности. Галиман применял мини-мейкеры для конструирования домов, а позже Тайлер начал использовать их для дизайна одежды.

«Женщины всегда размышляют о креативе с точки зрения того, как что-то будет выглядеть, – думал Руди. – Тут бы они изменили цвет, тут добавили бы бантик. А может быть, придумали бы сиденье в форме яичной скорлупы, а потом решили бы, что занимаются “дизайном”. Но их не интересует концепция, сама идея! Как хорошо, что у нас есть мини-мейкер, чтобы женщины с утра до вечера занимались “креативом” и изменяли свою внешность.

Да, надо, чтобы женщины постоянно чем-то были заняты, а иначе они превратят мир в сущую неразбериху».

* * *

В половине девятого, после ежедневной прогулки после ужина, Руди заглянул в бар «Дон Жуан», завсегдатаями которого в последнее время стали многие законодатели. Руди вошел и обвел взглядом зал. Ричардсон, Уорд, Франц и Хуан – все они были здесь. Это порадовало Руди.

Зал бара «Дон Жуан» был невелик, но пользовался успехом, поскольку тут стояли длинные столы. В большинстве баров маленькие столики находились на приличном расстоянии один от другого, а в «Дон Жуане» была возможность большой компанией устроиться за одним столом. Длинная стойка изгибалась под прямыми углами и шла вдоль стен. Возле нее тоже можно было стоять и вести беседы. Освещение в баре было тускловатым, выбор спиртного не впечатлял, а вот декор таил в себе нечто невыразимое, влек к риску. В полумраке этого бара все вели себя смелее.

Руди нашел свободное место ближе к краю одного из длинных столов и налил себе вина. Вскоре он вступил в текущий за столом разговор. Руди откинулся на спинку стула, водрузил одну ногу на стол и время от времени смеялся, слушая потешные истории. Рядом с ним сидел краснолицый лысеющий мужчина средних лет. Он слегка заикался. Франц шептался с каким-то человеком. Ричардсон стоял около стойки и время от времени поглядывал на часы, как будто кого-то ждал.

Руди заметил, что сквозь толпу завсегдатаев бара к нему пробирается Хуан. Его круглое темное лицо блестело после принятых доз алкоголя, он громко хохотал, перешучиваясь на ходу с разными людьми, и крепко хлопал их по плечу. Хуан многозначительно глянул на Руди, но хотя Руди встретился с ним глазами, притворился, что этого не заметил. Хуан с довольным видом отвернулся.

– Ты заказал треску! Помню, как будто это было вчера! – крикнул Хуан основательно подвыпившему мужчине.

– Да ты что! – со смехом отозвался тот. – Я треску не ел больше двух лет!

– Спорим? Можем у Люси спросить. Она там была.

– На что спорим?

Руди продолжал разговор с лысоватым соседом, но не очень-то слушал, что тот говорит. Держа в руке бокал, он смотрел по сторонам и был погружен в свои размышления. Посреди шума, смеха и звона бокалов он думал о своих шагах на протяжении последних двух лет и о своем новом проекте.

Прозаседав в Совете два года, он испытывал смешанные чувства. Руди мечтал сразу же там утвердиться, но довольно быстро понял, что никому нет дела до того, что он собирается сказать. Всем было безразлично и то, что он раньше срока закончил учебу и был лучшим учеником в классе, и даже то, что он внук консула. Никто не желал отклоняться от заведенной процедуры из-за того, что Руди был так уникален. На самом деле, уникальным его никто не считал. У всех законодателей имелись собственные гордые истории достижений и деяний, и никто не обращал внимания на нового младшего члена Совета. Впервые в жизни Руди игнорировали. На протяжении первого года заседаний в Совете у него было такое чувство, что он свалился с вершины жизни к ее подножию.

Однако Руди умел приспосабливаться. Вскоре он смирился с реальностью своего положения, с ролью самого незначительного представителя этого августейшего собрания. Он проводил часы в центральном архиве, изучая биографии и заслуги всех законодателей – резюме, научные достижения, высказанные предложения, отчеты о голосовании по этим предложениям, отзывы общественности, жалобы, политические взгляды и политический стиль.

На его взгляд, структура Совета представляла собой нечто наподобие трехмерной модели местности, и картина становилась всё более ясной по мере того, как он добавлял к ней деталь за деталью. И вот сейчас он видел определенные схемы в компаниях людей, которые вели беседы в баре, и мог определить, в общем, цели каждого из участников разговора. Он понемногу начал манипулировать людьми – а ведь когда-то думал, что это ему никогда не понадобится. Руди никому не рассказывал об этих переменах в себе – даже деду.

«Говорят, я никогда не переживал неудач, – думал он, – но это потому, что никто не знает о моих неудачах. Очень много таких людей, которые целыми днями бродят, опустив голову, будто им досталось самое худшее из того, что может предложить удача, а на самом деле ничего ужасного с ними не произошло. Они думают, что не пройти тест – это просто крах. Какая глупость. Единственная неудача, достойная размышлений, – это расстояние от идеалов до реальности. У кого нет идеалов, тот не имеет права говорить о неудачах».

Руди запрокинул голову и осушил бокал залпом. А когда поставил бокал на стол, увидел, что рядом с ним уселся Хуан. Продолжая смеяться над какой-то недавней шуткой, Хуан обнял Руди за плечи и приветственно поднял стакан – так он поступал при встрече со всеми завсегдатаями бара. Руди ощутил тяжесть руки Хуана, но овладел собой, непринужденно улыбнулся и чокнулся с другом деда.

– Хорошо, что ты пришел, – прошептал Хуан. – Я только что получил важные данные разведки.

Руди очень громко расхохотался – как будто услышал невероятно смешную шутку. Опустив голову, он шепнул, едва шевеля губами:

– Что за данные?

Хуан отвел взгляд и еще немного посмеялся.

– Есть точное подтверждение того, что Земля собирается строить новые оборонительные базы на Луне.

– Значит, они подозревают, что что-то происходит.

– Определенно.

– И что же ты хочешь предпринять?

– Нам нужно торопиться. Если они закончат постройку баз, будет слишком поздно.

– Понимаю. Тебе что-то нужно от меня?

– Подожди пока. Я с тобой свяжусь.

Хуан отстранился, захохотал и так хлопнул Руди по плечу, словно только что рассказал ему пошлый анекдот. В завершение спектакля Руди скорчил смущенную физиономию и покраснел. Хуан встал и вскоре вступил в разговор с кем-то еще. Он медленно продвигался к стойке, и его бочкообразное тело покачивалось на ходу. Остановившись перед высокорослым мужчиной, Хуан завел с ним разговор о какой-то чепухе. Руди опустил голову – так, словно задумался о чем-то. Для других посетителей бара он выглядел так, словно слегка перебрал.

Новый инженерный план мог вот-вот обрести четкие очертания. Все смогут увидеть, что вскоре на Марсе наступит новая эра. И природную среду, и социальное устройство ждали грандиозные перемены, подобные тому, как если бы машину разобрали, а потом из ее частей собрали нечто совершенно новое. Каждому имело смысл задуматься о своем положении при новом общественном порядке.

Руди понятия не имел о том, как будет развиваться новое будущее Марса, но он знал, что они творят историю. Это будет первая попытка – не только в марсианской истории, но и в истории человечества – терраформировать планету. Одни сплошные перемены и бурная деятельность, и будущее, обещавшее возможности и неопределенность. Руди чувствовал, как его буквально распирает от волнения. Он понимал, что, вероятно, в будущем его сочтут злодеем за участие в этой трансформации, но он верил, что в грядущем найдутся и другие – те, кто будет жалеть о том, что в этом не принимали участия. В такое время людям были нужны сильные лидеры. Кто бы ни внес больший вклад в общее дело, именно они выйдут на середину политической сцены будущего, как это сделали его дед со своими соратниками после войны. И Руди был к этому готов.

Чанья

Чанья относилась к миру с опаской. Она понимала, что порой высказывается чересчур скептично и потому выглядит недружелюбно, но у нее не было выбора. Она считала себя полной противоположностью Люинь. Люинь была слишком доверчива, она верила в добро даже тогда, когда его явно не существовало, и отказывалась видеть факты. Чанья предпочитала защищать и беречь себя. Она не верила в любовь, как не верила и в то, что облеченные властью пекутся о благосостоянии всех людей.

Когда Руди разыскал Чанью, она готовила плакаты для будущего салона. Чанья не услышала, как он подошел, а когда подняла голову, Руди уже стоял рядом с ней. Прятать то, что она рисовала, было поздно.

– Работай дальше, я не стану тебе мешать, – проговорил Руди, постаравшись, чтобы его голос звучал обезоруживающе.

– Тебе что-то нужно? – глядя на Руди в упор, спросила Чанья.

– О, я просто хотел поговорить.

Чанья недоверчиво прикусила нижнюю губу.

– Что ты рисуешь? – спросил Руди.

– Плакат.

– Такая редкость – когда кто-то рисует что-то вручную. Почему ты не хочешь прибегнуть к цифровому рисованию?

– Мне не нравится, как выглядят цифровые рисунки.

Чанья отвечала коротко, не раскрывая истинных мотивов своего поведения. Она не хотела оставить никаких следов и намеков в центральном архиве до намеченной встречи. На ее взгляд, публичные и частные пространства в центральном архиве ничем не отличались друг от друга, потому что руководители системы могли следить за всем, что в этой системе происходило. Да, существовали некие правила насчет нарушений приватности, но Чанья этим правилам не доверяла.

– А для чего плакаты? – с улыбкой, держа руки в карманах, поинтересовался Руди.

– Как ты узнал, что я здесь? – спросила Чанья. Она не была уверена в том, что нужно Руди, и не знала, что ему известно, поэтому не чувствовала себя в безопасности.

– Если я скажу, что просто проходил мимо, ты мне поверишь?

– Нет.

Руди рассмеялся:

– Ладно, признаюсь. Люинь мне сказала, что иногда вы здесь встречаетесь по вечерам.

– Что еще она тебе сказала?

– Ничего! Правда. Я спросил, какие у тебя планы, но она закрыла рот на замок.

– Тогда что тебе здесь нужно?

– Просто захотелось повидать тебя.

Руди смотрел на Чанью, и его глаза пылали сдерживаемым желанием. Чанья посмотрела на него, и в уголках ее губ возникла насмешливая улыбка. Она была уверена, что Руди испытывает на ней свои обычные трюки. Всё это казалось ей ужасно глупым. Ей вовсе не хотелось стать для Руди неприступной крепостью, которую он бы взялся штурмовать и завоевывать.

Чанья опустила голову и снова взяла в руки кисть. Поскольку художественного образования у нее не было, она просто добавляла декоративные элементы к крупным буквам. Сами буквы были нарисованы ровно и прочно и походили на колонну воинов, готовых к бою.

– «Дайте мне свободу или дайте мне смерть», – прочел Руди. – Почему ты это пишешь?

– Это для нашего салона. Для клуба книголюбов. Мы обсуждаем прочитанные книги.

– Что вы собираетесь обсуждать?

– Есть ли у нас на самом деле свобода.

– Думаешь, мы не свободны?

– Обсуждение еще не состоялось, – холодно отвечала Чанья. – Как я могу сделать вывод?

– А что такое для тебя «свобода»?

– Способность самому определять свою судьбу.

– Но ведь невозможно напрочь исключить роль случайности! Зачастую отдельный человек не в состоянии определять всё.

– Если только никто не стоит на пути, этого вполне достаточно.

Руди был просто в восторге от этого разговора. Он обошел стол, за которым сидела Чанья и наклонился над ее плечом. Они находились посередине парка, раскинувшегося около пересадочной станции туннельных поездов. Два больших стеклянных стола и кубические табуреты делали это место удобным для небольших компаний – и для рисования плакатов тоже. Светлые волосы Руди искрились в лучах солнца, но Чанья не желала на него смотреть.

– О, я только что вспомнил, – сказал Руди. – В прошлый раз, когда мы виделись в больнице, ты что-то говорила о своем опыте обучения на Земле. Я об этом написал отчет для Совета.

Чанья встревоженно глянула на Руди:

– И что же ты написал?

– Я объяснил, что трудности приспособления к новой среде обитания принесли всем вам немало психологических страданий. Я предложил комиссии по образованию внимательно пересмотреть программу. В будущем учащимся будет предоставлена более длительная и качественная подготовка, перед отправкой на Землю их будут тщательно консультировать.

Чанья снова опустила голову:

– Ты меня совершенно не понял.

– Но что же ты имела в виду?

– Я говорила о самой идее обучения на Земле, а вовсе не об этих незначительных мелочах.

– То есть ты хочешь сказать, что вас вообще не стоило отправлять на Землю?

– Ты ни за что не поймешь. Мы увидели совершенно иной мир. То, как мы к нему приспосабливались, значения не имеет. У нас нет возможности вернуться. Мы больше не можем терпеть… – Чанья растерялась в поисках подходящего слова. – …Жесткость.

– Я могу понять, – возразил Руди. – Ты говоришь о технобюрократизме.

– Да, вот именно!

Руди кивнул:

– Я его тоже презираю.

– Неужели?

– Конечно. Я написал немало статей с критикой нынешней системы.

Чанья оперлась локтями о крышку стеклянного стола и смерила Руди взглядом с головы до ног. Немного помолчав, она проговорила:

– Если так, я скажу тебе правду. Предстоящий салон – на самом деле собрание, предназначенное для начала борьбы с этим самым технобюрократизмом. Мы хотим выступить за свободный выбор жилья и переход из мастерской в мастерскую, чтобы никто не был прикован к одному месту.

– О? – Глаза Руди сверкнули. – Звучит просто отлично.

– Ты действительно так думаешь?

– Абсолютно так. Это были бы прекрасные перемены. – Голос Руди звучал чрезвычайно убежденно. – Можешь на меня рассчитывать. Помогу всем, чем смогу.

После секундной растерянности Чанья кивнула. Она пыталась понять, что на самом деле на уме у Руди, насколько искренен его энтузиазм и действительно ли он думает так же, как она и ее соратники – или он ведет себя так только потому, что хочет сблизиться с ней. Однако Чанья осознала, что, если даже дело в последнем, отказываться от помощи Руди не стоит. Им нужно было заручиться поддержкой как можно большего числа людей. А поскольку Руди был внуком консула, его поддержка могла помочь узаконить молодежное движение и убедить в его правоте еще больше людей. Быстро прокрутив эти мысли в сознании, Чанья отбросила часть осторожности.

Правда, внешне она никак не выказала этого, но, когда Руди стал помогать ей снимать со стола готовый плакат, Чанья не стала отказываться.

* * *

Люинь не удивилась поведению брата, но не поверила в его готовность поддержать юных бунтарей.

– Месяц назад, когда я говорила с ним о революции, он был резко против.

– Не знаю я, что он на самом деле думает, – сказала Чанья, – но он сказал, что тоже ненавидит технобюрократизм.

– Вот это возможно, – кивнула Люинь. – Руди всегда бунтовал против своих наставников. Помню, мне он тоже жаловался на административную структуру.

Чанья и Люинь медленно шли в сторону социального центра квартала Расселл. День был будний, поэтому людей в центре было мало. По выходным в круглых помещениях центра собирались клубы любителей искусства, кулинарные клубы, любительские танцевальные ансамбли и так далее, а на неделе залы почти неизменно пустовали. Через закрытые окна можно было увидеть то, что осталось от прошедших занятий, а к следующей встрече в выходные всё это нужно было убрать.

Дорога к социальному центру шла строго на юг. Посередине нее тянулась полоска газона, усаженного деревьями. Тенистые аллеи были идеальными для пешеходов.

– Твой брат предложил нам помощь.

– Что у него на уме, интересно?

– Он не сказал. Сказал только, что готов помочь нам всем, что в его силах.

– Это хорошо.

– Но я не знаю, насколько серьезно это было сказано.

– Я бы на этот счет не переживала, – улыбнулась Люинь. – Даже если не серьезно, он сказал так, чтобы как можно больше времени проводить с тобой. А если он и вправду будет проводить с тобой больше времени, он не сможет отказаться от своих слов. Значит, мы получим от него помощь, несмотря ни на что.

Чанья покраснела:

– О чем это ты?

Люинь рассмеялась и побежала вперед:

– Если все получится, то в один прекрасный день я назову тебя моей золовкой.

– Можно подумать, я хочу стать твоей золовкой!

– Тебе не нравится мой брат?

– Мне никто не нравится.

– Даже Сорин не нравится?

– Нет.

– Почему же?

– Я тебе уже говорила, – решительно объявила Чанья. – Я не верю в любовь.

– Ты еще слишком молода, чтобы так говорить.

– А я не верю. Я согласна с Рунге: всеми движут только собственные интересы. То, что мы называем любовью, – это всегда замаскированная самовлюбленность на службе у какого-то плана.

– И что ты думаешь о планах Руди?

– Не знаю, – призналась Чанья. – Люди могут вести себя очень лукаво. Возможно, он тщеславен и привык к тому, что все гладят по шерстке его эго. А вот я в него ни капли не влюблена, и он смотрит на меня, как на некий вызов, потенциальное состязание, возможность показать себя.

– По крайней мере, он открыто показывает, как сильно его к тебе влечет.

– Ой, я тебя умоляю. Есть только два варианта: или это мгновенный порыв с его стороны, или он обожает себя.

– Как ты можешь быть столь категоричной? – вздохнула Люинь. Сорин прав насчет тебя.

– А ты невероятно наивна, – буркнула Чанья. – Позволь тебя спросить: ты уверена в чувствах Анки к тебе?

Люинь, застигнутая этим вопросом врасплох, ответила не сразу. Беспечно рассмеявшись, она парировала:

– Не надо на меня стрелки переводить. А что, ты считаешь, что Анке не стоит верить?

– Нет, речь не о нем. Нельзя верить чувствам – вот и всё. Нельзя – и точка.

– Ты что-то слышала?

– Да нет. Я просто спрашиваю тебя: как ты можешь быть уверена в том, что он тебя любит? Он тебе это говорил?

– Нет.

– Тогда как ты можешь думать, что он верит в любовь?

– Думаю, верит.

– Мы ему верим только потому, что знакомы с ним. Но это не доказательство.

– А какое может быть доказательство?

– Никаких доказательств быть не может. – Чанья пожала плечами. – В том-то и дело. Так называемая любовь – не более чем эмоциональная реакция, когда двое вместе. Но как только порывы угасают, ничего не остается.

– Когда это ты стала таким теоретиком любви?

Люинь вела себя так, словно ей этот разговор был безразличен, но ее голос выдавал отсутствие полной уверенности. Она смотрела вперед и шагала, поджав губы. Чанья искоса посмотрела на нее и помахала рукой у нее перед глазами. Люинь улыбнулась. Чанья ответила ей улыбкой.

Какое-то время подруги шли молча. Обеими владели смущение и сомнения. Чанья не была стопроцентно уверена в своей правоте. Она думала о том, что ее проблема – желание видеть всех и всё насквозь, а Люинь, наоборот, ничего видеть насквозь не желала. Обе сейчас молчали, но обе понимали ироничность ситуации.

«Может быть, стоит хотя бы разок поверить? – спрашивала себя Чанья. – Хотя бы раз поверить в неэгоистичную добрую волю и искренность?»

– Что бы то ни было, – проговорила Люинь, словно бы услышав безмолвный монолог Чаньи, – я предпочитаю верить. И надеюсь, что ты тоже хотя бы раз поверишь, кого бы ты ни выбрала.

Чанья немного помолчала, а потом улыбнулась:

– Ладно, будем на это надеяться.

Кабинет регистрации места проживания находился на втором этаже социального центра. В довольно просторной комнате, казавшейся почти пустой, за письменным столом сидела женщина средних лет. На самом деле в этом кабинете никто регулярно не дежурил. Только по договоренности приходил сюда временный работник. Этим и объяснялась аскетичность помещения и отсутствие каких бы то ни было излишеств. Посередине круглой комнаты стоял письменный стол. За ним сидела женщина.

– Кто желает зарегистрироваться? – с улыбкой осведомилась женщина и посмотрела на Люинь и Чанью через очки. За вежливым фасадом чувствовалась подозрительность.

– Мы здесь, чтобы подать заявление от имени друга, – сказала Чанья.

– А почему же он сам не пришел?

– Гм-м-м… – Чанья быстро глянула на Люинь. – Хотим сделать ему сюрприз.

Женщина рассмеялась, удивившись непросвещенности девушки.

– Деточки, тут я вам ничем помочь не смогу. Процесс регистрации может пройти только сам человек, лично. Ему ведь придется подтвердить контракт с помощью отпечатков пальцев. Вы как думаете – почему у нас имеется данный кабинет, почему мы не проводим всю процедуру в электронном виде через центральный архив? Требуется реальное присутствие того, кто подает заявление.

Люинь и Чанья переглянулись. Обе такого не ожидали.

– А мы не можем заполнить все документы за него, а его потом сюда привести? – спросила Люинь.

– Мы просто хотим помочь ему построить маленький дом, совсем крошечный, – добавила Чанья.

– Мы всё сделаем сами, – сказала Люинь. – Мы уже были в строительном офисе, заказали материалы и выбрали стиль постройки. Но там нам сказали, что сначала нужно побывать здесь и зарегистрировать участок для постройки. Как только это будет сделано, тут же начнется строительство.

– Пожалуйста, – проговорила Чанья. – Вы должны нам помочь. Наш друг так помог всем нам, и нам хотелось бы его вот так отблагодарить.

– Ну пожалуйста, пожалуйста, – умоляюще произнесла Люинь.

Женщина их очень внимательно слушала. Время от времени она была готова прервать девушек, но молчала до тех пор, пока они не сказали всё и не уставились на нее с ожиданием и надеждой. Она сняла очки. Ее взгляд был полон понимания и беспомощности. Поставив локти на стол, женщина развела руками и заговорила мягко и сочувственно:

– Я бы с радостью вам помогла, но регистрация требует авторизации с помощью отпечатков пальцев. Дайте подумать… А вы могли бы предоставить свидетельство о регистрации брака?

Люинь этот вопрос сразил наповал.

– Это… Боюсь, это невозможно.

– Тогда я не сумею вам помочь. Я могла бы воспользоваться официальным документом из отдела регистрации браков, чтобы официально зарегистрировать место под застройку, но иного способа просто не существует.

– Но он не женат.

– Не женат? –  Но тогда зачем ему дом? У него должна иметься квартира для холостяка.

– Такая квартира у него есть, но она очень маленькая. Раньше, когда он работал в лаборатории и ходил в разные клубы, ничего такого в этом не было. Но теперь его всего лишили. Мы считаем, что его жилище очень тесное, вот и хотим помочь ему переселиться.

Женщина разжала губы, и вновь ее взгляд выразил понимание и беспомощность. Похоже, она пыталась придумать, как бы доступнее объяснить девушкам положение дел. Через пару секунд она взяла лист бумаги и стала чертить на нем простейшие электрические схемы.

– Просто не знаю, как лучше до вас донести… – проговорила она дружелюбно. – Попробую вот так… Этот кабинет – что-то вроде электрического сопротивления, резистора, или вот этого диода… Простите, но моя специальность – электроника, поэтому я представляю себе всё это вот так… Наша работа состоит в том, чтобы получать документы из предыдущего кабинета и передавать их в следующий кабинет. Точно так же электрический ток течет через этот резистор к следующему компоненту электрической цепи. Резистор не способен самостоятельно принимать решения и вырабатывать электроны из ничего. Эту работу выполняет источник питания. Если резистор сам начнет вырабатывать электроны, электрическая схема не будет действовать. Простите, но я ничем не могу вам помочь.

Простое и честное объяснение мгновенно охладило атмосферу в кабинете.

Чанья прикусила нижнюю губу. Она всё еще пыталась найти какой-то выход, каким-то образом обойти «резистор». Но Люинь взяла подругу за руку и покачала головой.

– Бесполезно, – сказала она и, повернувшись к женщине, проговорила: – Спасибо вам. Может быть, вы нам посоветуете, куда еще можно обратиться?

Женщина немного подумала:

– Думаю, лучше всего вам будет сходить в брачную контору и спросить там. Важнее всего – помочь вашему другу жениться. Как только он женится, паре, естественно, сразу выделят дом.

Люинь и Чанья шагали по пустым широким коридорам, не обращая внимания на висевшие повсюду плакаты. Офис регистрации браков находился в этом же центре, и они пошли по дугообразному коридору, затем поднялись по лестнице. Они очень надеялись, что их поход по инстанциям даст какой-то результат.

Девушки наткнулись на запертую дверь. В кабинете никого не было. Поскольку они пришли без предварительной записи, это не стало для подруг неожиданностью. Они понадеялись на удачу, а удача отвернулась от них. Люинь и Чанья постояли у стеклянной двери, посмотрели внутрь кабинета. Белый декоративный стол с множеством искусственных цветов стоял у стены. На стенах было развешано много фотографий.

Следом за девушками по стеклянной лестнице спустилась старушка.

– Здравствуйте! – поприветствовала ее Люинь. – Вы не подскажете, этот кабинет…

Старушка дружелюбно улыбнулась:

– Что вас интересует?

Слово взяла Чанья.

– Вы не знаете, можно ли в этом офисе познакомиться с потенциальным будущим супругам?

Старушка посмотрела на девушек с любопытством:

– Вам?

– Нет! Не нам! – поспешно ответила Чанья. – Мы для друга интересуемся.

– О. А почему бы ему не сходить на вечеринку для холостяков? У нас такие вечеринки проводятся каждые выходные.

– Он не любитель такого.

– Гм-м-м… Дайте подумать. – Старушка явно была готова ринуться в бой. – А к какой мастерской он приписан?

– В данный момент – ни к какой.

– Совсем ни к какой? – переспросила старушка. Похоже, она считала, что это просто невероятно.

– Он работает помощником в Хранилище Досье.

– Понятно. – Старушка на некоторое время задумалась. – Юные леди, судя по моему опыту, это очень, очень непростая задача. Не невозможная. – Она сделала паузу и добавила: – Но очень, очень непростая.

Взгляд старушки обескуражил подруг. Они переглянулись.

* * *

Ближе к вечеру, когда Люинь и Чанья шагали в сторону Первой Больницы, Чанья совсем позабыла о крошечной уступке в разговоре о возможности любви. Она снова вернулась к холодному и непоколебимому отрицанию всяческих романтических чувств. Когда-то она колебалась, но отказ верить в любовь подарил ей ощущение безопасности. Жизнь без ожиданий означала жизнь без разочарований и тревог. Она выкинула из головы лирические мысли и стала прежней, убежденной в том, что за всеми проявлениями любви прячется погоня за материальными благами.

– Ну, ты все поняла? – спросила Чанья у Люинь. – Прочный брак – единственный способ получить дом.

Люинь была сильно огорчена, но сдаваться не желала.

– Не думаю, что это так абсолютно для всех.

Ощущая холодок в сердце, Чанья проговорила:

– Почему, ты думаешь, на Марсе никто не разводится? Да потому, что это невозможно. Помнишь, я тебе объясняла, что наш низкий уровень преступности не имеет никакого отношения к якобы более высоким моральным качествам? То же самое – с низким показателем разводов. Супружеские пары любят друг дружку не сильнее, чем на Земле, и семейную жизнь ценят там не меньше. Люди живут вместе по одной простой причине – дом! После развода обоим приходится переезжать в тесные квартирки для холостяков. Вот тебе и всё объяснение.

Разговор со старушкой сильно повлиял на Чанью. Она и так догадывалась об истинном положении дел, но теперь всё предстало перед ней предельно ясно. Брак, семья, клятвы верности – всё, что ей казалось крепким и священным в детстве, больше таким не было. На Земле большинство людей давно отказались от института брака, и даже на Марсе к супружеству людей вела не столько нежная любовь, сколько практические, экономические соображения. Старушка сообщила, что порой для решения проблем, возникающих в браке, супруги меняются партнерами. После двух разводов и двух новых браков оставались две семьи и два дома. Но насколько к этим «обменам» была причастна любовь? Об этом Чанья понятия не имела, но была уверена в том, что ее позиция неверия в любовь была правильной.

Они были уже недалеко от больницы. Ослепительно-белые стены, минималистичный дизайн. Больница была наполовину скрыта за полосой невысоких сосен с конической формой кроны. Всё это вместе производило впечатление строгости, чистоты и легкости. Девушки остановились. Чанья смотрела на здание больницы и пыталась разыскать взглядом небольшое окно ближе к крыше. Там находилось помещение, о котором ей говорила Люинь.

– А доктор Рейни знает про наш план? – спросила Чанья.

– Не думаю. Я ему ничего не говорила.

– Я по-прежнему думаю, что нашего маленького подарка недостаточно. Нужно раздобыть что-то более практичное.

– Но ты же сама увидела, что мы ничего не можем поделать, – со вздохом проговорила Люинь.

Чанья собралась что-то ответить, но в это мгновение они увидели, как с верхнего этажа больницы что-то упало… Это был человек.

В полном шоке девушки смотрели на его падение. Они даже вскрикнуть были не в силах. У обеих бешено колотилось сердце. Секунда – и упавший человек пропал за деревьями. Звук глухого удара показался подругам похожим на землетрясение. Они опомниться не успели, а человек рухнул на землю, словно чем-то набитый мешок.

У Чаньи до боли сдавило сердце. Она не могла дышать. Вся дрожа, она посмотрела на Люинь. У той от ужаса побелели губы. Чанья поняла, что они вспомнили об одном и том же.

Девушки сорвались с места и помчались к упавшему человеку. Из больницы выбегали люди, они спешили туда же. Увидев окровавленное тело, скрюченные ноги и руки, Люинь замерла. Она прошептала Чанье, что видела этого мужчину раньше. Это был тот самый психически больной, который выбежал на обзорную площадку, когда Люинь там была, – тот самый, который колотил кулаками по стеклянной стене.

Рейни

Шел двести семьдесят второй день сорокового года Марсианской Республики. Наступил тридцать третий день рождения Рейни.

Этим утром Рейни, по обыкновению, встал рано. Закончив уборку с пылесосом в Хранилище Досье, он остановился у окна в читальном зале на втором этаже. Помимо большого зала, где хранились файлы, это было его самое любимое место в Хранилище. Окна выходили на лужайку позади здания, вид был успокаивающим. Рейни стоял между длинными рядами стеллажей с книгами. За окном ярко светило солнце. Он не стал отключать функцию прозрачности стекла. Декоративные колонны купались в ясном свете раннего утра. Рейни любил это время, этот свет – он напоминал ему, что жизнь всё еще способна быть яркой.

Работу в Хранилище Рейни выбрал сам. Он столько лет писал исторические труды, что знал это место как свои пять пальцев. Главный Регистратор, Лаак, был человеком, достойным уважения. Старику был нужен помощник помоложе, а Рейни нуждался в душевном покое.

Окна в читальном зале были высокими и узкими, со ставнями, которые можно было опускать и поднимать. На окнах висели свернутые в рулоны шторы из ткани – большая редкость на Марсе. Зеленая ткань была собрана в складки, ее цвет словно бы эхом отражал зелень лужайки. Итак, у Рейни был день рождения. Он погрузился в воспоминания и простоял у окна дольше, чем обычно. Память волнами пригоняла к нему образы и события. Он не заметил, что в зал кто-то вошел.

– Доктор Рейни, – прозвучал тихий голос.

Рейни обернулся и увидел Люинь. Она была в черном платье и оттого казалась еще более бледной.

– Вот это сюрприз! – улыбнулся Рейни.

– Я пришла поздравить вас с днем рождения, – сказала Люинь и подошла к окну.

– Спасибо. Не думал, что ты помнишь.

Рейни был искренне благодарен своей бывшей пациентке. Его давно никто не поздравлял с днем рождения. Он просто не представлял, кто, кроме Люинь, мог бы его навестить. Его знакомые из разных клубов предпочитали проводить свободное время дома, в кругу семьи. Никто не навещал закоренелого холостяка. Устраивать вечеринки Рейни был не любитель, да и негде ему было принимать гостей. Он давно проводил свой день рождения в одиночестве, и его очень тронуло то, что кто-то вспомнил о нем.

– Как ты поживаешь? – спросил он у Люинь.

– Неплохо.

– Чем-то занята?

– Очень занята. Большим проектом. – Люинь умолкла и какое-то время ничего не говорила – похоже, хотела прибавить своим словам таинственности. Ее взгляд стал немного лукавым и гордым. А потом она спросила: – Доктор Рейни, будь у вас шанс вернуться в мастерскую, вы бы предпочли больницу или научно-исследовательский институт?

Рейни удивился:

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что мы пытаемся найти для вас мастерскую. Есть надежда.

– Найти мастерскую для меня?

– Да. На прошлой неделе мы ходили в две больницы. В районе Галилео и в районе Уотсон. Вчера мы разговаривали с группой исследователей из Системы Землепользования и вкратце рассказали им о вашей технологии. Похоже, они всерьез заинтересовались.

Рейни сильно смутился:

– Спасибо вам за все ваши старания… но, боюсь, нет никакой возможности мне устроиться никуда.

– Почему?

– Потому что мое досье заморожено. Мне не позволят сменить место работы.

– Но когда мы разговаривали с людьми из всех этих мастерских, они проявляли большой интерес. Ваша технология может принести им известность и большее финансирование из бюджета. Если они согласятся взять вас на работу, почему же ничего не получится?

Рейни покачал головой:

– Всё не так просто. Притом что мое досье заморожено, у меня нет возможности нигде зарегистрироваться, пользоваться тамошним оборудованием и подавать заявки на финансирование.

– А если я попрошу дедушку разморозить ваше досье?

– Он консул, – сказал Рейни с улыбкой. – Если он даст обратный ход всего через месяц после того, как дал приказ меня наказать, люди утратят веру в него.

Люинь не желала сдаваться. Она словно бы ожидала от Рейни именно таких ответов.

– А если мы начнем движение за отмену системы досье и мастерских?

– Что? – в шоке спросил Рейни.

– Мы уже какое-то время думаем об этом. Система бездумно закрепляет людей на одном месте. Если кто-то хочет перейти из одной мастерской в другую, нужно сначала получить одобрение системы на перенос досье. Без этого ничего сделать нельзя. Это дает руководителям системы и главам мастерских слишком много власти, и все обязаны им повиноваться. И поскольку финансирование, выделяемое конкретной мастерской, часто зависит от того, участвует ли эта мастерская в крупном инженерном проекте, в результате каждый зависит от своего непосредственного начальства, которое вносит тех или иных сотрудников в списки участников крупных проектов. И это становится проблемой для всей республики. Общество костенеет, теряет инициативу и живость. Всем правит технобюрократизм.

Рейни внимательно слушал. Люинь говорила четкими, ясными фразами и была очень серьезна. Она сильно отличалась от той, какой была всего два месяца назад, когда только возвратилась с Земли. Тогда она была скорее смущена, чем решительна, и говорила растерянно. Теперь же она стала гораздо более целеустремленной, и в ее глазах горел свет убежденности. Она, похоже, похудела, стала бледнее. Возможно, это было следствием перенесенной травмы и времени, проведенного под домашним арестом. Но сияющие глаза говорили о воодушевлении. Люинь говорила неторопливо и четко, и при этом не самые знакомые слова слетали с ее губ естественно, беспрепятственно. Рейни не мог сказать, откуда взялись у Люинь эти теории, но он понял, что молодые люди быстро учатся и постигают окружающий мир.

– Значит, вы пытаетесь изменить систему? – спросил Рейни, когда Люинь умолкла.

– Пожалуй, да.

– А вы не задумывались о том, что любая система существует по каким-то особым причинам?

– Какие причины вы имеете в виду?

– Исторические, а также такие, которые обусловлены природной средой. Всегда существуют пределы справедливого распределения ресурсов.

– Это мы понимаем. Но мы не считаем, что должны мириться с недостатками системы из-за этих причин.

– Идеальную систему создать невозможно.

– Но у нашей системы есть серьезнейшие недостатки. Она требует от человека покорности, а те, кто с этим не согласен, не могут выжить. Бунтарей сажают за решетку. Не исключено, что они сходят с ума и ищут выхода в гибели. Пару дней назад я сама видела, как человек выпрыгнул из окна и разбился насмерть.

– Я ничего не слышал об этом. Где это случилось?

– Об этом не сообщали, – ответила Люинь. – Но с самоубийцей вы встречались. Это тот самый человек, которого мы с вами видели на обзорной площадке в больнице. Он словно бы бился о стенку стеклянной клетки.

– Он! – воскликнул Рейни.

– Вы его знаете?

– Да, я его давно знаю.

– Если так, то, может быть, вы знаете, что с ним произошло? Мы пытались выяснить, но нам никто ничего не сказал. Мы пришли к выводу, что он пытался избавиться от всех оков, которые связывали его по рукам и ногам.

Рейни ничего не сказал, он глубоко задумался. От этой новости у него опустело сердце. Все испытания и несчастья прошедших лет мгновенно поднялись к поверхности его сознания, и он ощутил всю силу непредсказуемости судьбы. Смерть этого человека стала для него неожиданностью. Предсказать чью-то удачу или неудачу всегда трудно. Более того, невозможно с уверенностью судить, чем считать то или иное событие – удачей или несчастьем. Но в сравнении со смертью все мыслительные страдания большинства людей просто меркли.

Рейни вздохнул:

– Я очень благодарен всем вам, но, пожалуйста, не надо больше беспокоиться обо мне. Ваша дружба мне очень нужна, но больше ничего не нужно. Я доволен тем, что у меня есть.

Люинь расстроилась, ей не хотелось сдаваться. Она неохотно кивнула и сказала:

– Я уважаю ваше решение, но всё же прошу вас подумать. Я знаю, что вы безразличны к славе и выгоде, но это не то же самое, что взять и полностью сдаться. Вы хороший человек и заслуживаете лучшего.

– Благодарю, – отозвался Рейни с улыбкой. – Я подумаю над тем, что ты сказала.

Люинь опустила глаза.

– Я не верю, что справедливый мир мог бы так эксплуатировать человека вроде вас.

Рейни был очень тронут. Когда он сказал Гансу о том, что готов взять на себя ответственность за проступок молодых людей и тем самым смягчить их наказание, он абсолютно не думал о том, что оказывает Люинь и ее друзьям какую-то услугу. Он попросту думал, что молодежи не помешает приключение. Суровое наказание и разрушение перспектив на будущее – это показалось ему несправедливым. Рейни вовсе не рассчитывал на то, что его поступок принесет ему такую горячую благодарность и заботу. Он не знал, как выразить свои чувства. Очень давно он не испытывал такой благодарности и нежности.

Немного помолчав, он спросил:

– С тобой что-то случилось за последнее время? Ты стала так радикальна.

– Вы вправду так думаете?

– Ну… немного радикальна, да, – признался Рейни. – Месяц назад к идее революции ты относилась скептично.

– Это верно, – кивнула Люинь. – Но не так давно я стала выше ценить мысль о необходимости начать движение. Думаю, жизнь требует действий, а иначе у нее нет цели. Я часто думаю о «Бунтаре» Камю – одной из книг, которые вы мне давали почитать. Там говорится о земле, о людях, о яростной сердечной любви, натянутой, как тугая тетива лука. Такие вещи придают жизни смысл. Я хочу что-то делать. Мы ищем цели, и это движение, на наш взгляд, единственное, что имеет смысл.

– Вы поступаете верно, – сказал Рейни.

Люинь посмотрела на него:

– Скажите мне правду: вы считаете, что наша система слишком жесткая, что ей слишком сильно не хватает свободы?

Вместо прямого ответа Рейни задал Люинь вопрос:

– Помнишь, что ты мне говорила о расстоянии между людьми на Земле? Об отчужденности, одиночестве, обоюдном недоверии?

– Конечно, помню.

– Реально существуют только две системы – твердая и жидкая. Для твердой системы характерна устойчивая структура, в которой каждый элемент закреплен на своем месте. Связи между атомарными единицами очень прочные. А в жидкой системе, напротив, существует свобода движения и единицы относительно независимы. Фиксированной связи между ними нет, и сами по себе они не наделены большой силой.

– Вы хотите сказать… – задумалась Люинь, – что невозможно одновременно иметь и свободу и привязанность?

– Есть немало ценностей, которые исключают друг друга.

Рейни понимал, что Марс по своей сути – это кристалл. Город был устойчив, как кристаллическая решетка. У каждой семьи был дом, и все дома вместе с двором имели одинаковые размеры. Дома стояли аккуратными рядами, похожими на длинные нитки бус. Место жительства марсиане меняли редко. Дети рождались и росли в домах родителей, пока не взрослели и не вступали в брак, а тогда уже подавали заявки на строительство своего дома в другом месте. То есть вся жизнь протекала в двух домах, и люди пускали там корни, как растения. Самой важной социальной структурой были наделены окрестности – целый мир для ребенка. Все знакомые были людьми, выросшими по соседству, и теми, кто после выбора мастерской сопровождал их до конца жизни. Притом что по мере роста населения город расширялся, каждый новый жилой район выглядел в точности так же, как вся остальная застройка города – те же самые мир, покой и равенство. Можно было декорировать дом в тысячах вариантов, но всё равно жилища принадлежали к единому целому. Двадцать миллионов людей были распределены по городу равномерно, и структурного центра не существовало.

Устойчивость была обеспечена фиксированными связями.

– Но разве вы не говорили мне об облаках? Что в них есть и свобода, и связи?

– Да, облака, – кивнул Рейни. – Но облакам требуется внешний источник света, и они недолговечны.

– Просто не знаю… – пробормотала Люинь, опустив глаза. – Я думаю, что если только тем и заниматься, что избегать конфликтов, то какова же будет цель жизни? Если будешь всё принимать, смотреть на всё сквозь пальцы, разве это не будет нигилизмом?

– Это ты обо мне? – Рейни потупился, задумался и указал на другую сторону читального зала.

Он повел Люинь между ровными рядами стеллажей. На них были аккуратно расставлены старомодные книги. Золотые буквы на корешках наводили на мысли о другом мире. Страницы с годами пожелтели, и книжки казались древними стариками. Зал освещали косые солнечные лучи, и от этого здесь всё выглядело особенно спокойно. Наверху еле заметно вращался потолок с изображениями созвездий – напоминание о вечно текущем времени. Рейни шагал между стеллажами, будто человек, продирающийся через слои заблуждений к сердцевине реальности, к простой истине, скрытой в хранилищах памяти. Они шли молча, тишину нарушал только стук каблуков.

Рейни остановился перед полкой, помеченной ярлыком: «Классическая литература Земли». Рейни указал на одну из книг. Это был «Бунтарь». Затем он снял с полки тонкую книгу, стоявшую рядом, полистал, остановился на нужной странице и начал читать вслух.

Дочитав, Рейни закрыл книгу. Как обычно, когда он прочитывал эти строки, в его сердце словно бушевала буря. Перед его мысленным взором предстало почерневшее море, на которое смотрели герои книги. Море – а еще неровная и бескрайняя пустыня Марса. Эти люди указывали ему, куда идти, он всегда это знал. Он видел всех людей, идущих по этому миру, вырастающих из клубящегося песка и вновь рассыпающихся в пыль, деловито появляющихся и исчезающих, шумно шаркающих подошвами и толкающихся. Он ходил среди них, его окружали их печали и радости. Он смотрел на их лица. На самом деле ему было безразлично, как они одеты, каковы их обычаи, какие они создавали системы, какие совершали поступки. Важно было другое: останавливаются ли они, чтобы посмотреть друг на друга. Только это его всегда интересовало.

– Не героизм, не святость, – пробормотала Люинь. – …вас гораздо больше интересует то, чтобы быть человеком?

– Да, – сказал Рейни. – Именно этого я хочу.

– Но что это значит – быть человеком?

– Это значит – уметь смотреть на другого человека и видеть его.

Люинь подумала о смысле этих слов, больше не задавая вопросы. В задумчивости ее черные глаза стали похожими на два глубоких озера. Она взяла у Рейни книгу и бережно провела рукой по обложке.

– «Чума», – прочла она название.

– «Чума», – повторил Рейни. – Некуда идти.

Люинь открыла первую страницу и начала читать:

«Если позволительно изобразить тюремное заключение через другое тюремное заключение, то позволительно также изобразить любой действительно существующий в реальности предмет через нечто вообще несуществующее».

Даниель Дефо[28]

Рейни не стал ничего разъяснять. Он дал Люинь возможность читать дальше.

Рейни понимал, что времени у них немного, что Люинь много не успеет прочесть, а он вряд ли успеет ей что-то внятно объяснить. Огромное число истин о жизни, кроющейся в глубинах космоса, были для него непостижимы. Он размышлял о смысле и целях молодежного движения, о котором упомянула Люинь, и спрашивал себя, не ведет ли он себя слишком пассивно и неохотно. Когда жизнь приносила ему страдания, он задавал себе точно такие же вопросы и гадал, не сбился ли с правильного пути.

Обычно Рейни смотрел на активные действия пессимистично. На его взгляд, по бескрайнему океану лучше было передвигаться на барже, плывущей по течению, чем с оружием вступать в бой против моря бед. Но порой он ругал себя за боль, которую ему доводилось переживать в роли пассивного созерцателя. Вопрос Люинь угодил в самое больное место в его сердце.

В тишине прозвучали мелодичные звуки. Кто-то пришел в хранилище.

– О, уже пора, – проговорила Люинь и закрыла книгу.

– А в чем дело?

Люинь поискала взглядом часы:

– Время бежит так быстро!

Рейни не мог понять, что происходит.

Люинь поманила его, и он пошел за ней.

Они спустились по дугообразному коридору на нижний этаж. На углу, украшенном статуями ангелов, они повернули, спустились по широкой, расширяющейся книзу лестнице и, наконец, оказались в вестибюле Хранилища Досье. Люинь сделала глубокий вдох и загадочно посмотрела на Рейни. После этого она нажала на кнопку на стене. Тяжелые створки бронзовых дверей медленно разъехались в стороны. Люинь указала наружу.

Рейни посмотрел туда, куда она указывала, и в изумлении замер. Несколько юношей и девушек улыбались ему и жестами звали к себе. Перед ними стояли статуи, над которыми он трудился немало лет. Изваяния из камня выглядели сурово, словно войско, готовое к параду. Посредине стоял лев – над ним Рейни работал больше года, но закончить не успел. Кто-то вырезал хвост – грубовато, но так, что фигура выглядела законченной. У сидящего льва, крупного и мощного, с шершавой каменной шкурой, похожей на кожу закаленного в боях вождя, на боку висела походная сумка. Из-за нее он еще больше походил на воина. В окружении скульптур поменьше размерами лев казался предводителем каравана, пришедшего издалека с чудесными дарами. Его большие глаза, вырезанные в форме колокольчиков, казалось, излучали свет. Рейни никогда не представлял, что его скульптуры будут выглядеть настолько живо. Статуи поддерживали транспарант с надписью: «С днем рождения!»

И хотя никакого ветра не было в помине, казалось, что транспарант колышется на ветру.

Люинь возвратилась к друзьям, и они все вместе, хором, поздравили Рейни с днем рождения. Кто-то из них придумал, что раз уж Рейни некуда вывезти так много вещей, то нужно перевезти его скульптуры и инструменты сюда, чтобы он смог продолжать заниматься своим излюбленным ремеслом. Двое юношей с повязками на голове танцевали со скульптурными инструментами в руках, а еще один жестикулировал, стоя перед львом и другими изваяниями. Он походил на генерала, ведущего войско в поход. Все радостно смеялись и ликовали под лучами яркого солнца.

Рейни растерялся и не знал, что сказать. У него просто не было слов, чтобы выразить свои чувства. Много лет никто его так тепло не поздравлял.

К нему прикоснулась сила жизни, которую он не ощущал очень давно.

* * *

Рейни родился в седьмом году по марсианскому календарю. Это был год разделений. Теперь ему было тридцать три, и всякий раз, когда он оглядывался на раскол, случившийся тридцать три года назад, то ощущал сожаление и печаль. Он знал, что Гансу Слоуну за время карьеры продолжительностью в несколько десятков лет не раз приходилось делать выбор, но тот выбор, который ему пришлось совершить в седьмом году, во время раскола, стал для него самым сложным.

Марс не всегда представлял собой кристаллизованный мир. Основатели республики избрали основой центральный архив, не остановившись ни на какой специфической социальной структуре. Обуреваемые идеалистическим пылом, они рисовали себе совершенно свободный мир, в котором каждый имел право заниматься наукой, делать открытия, мог свободно делиться своими открытиями в центральном архиве, свободно пользоваться творениями других людей и получать субсидии. Однако в седьмом году после основания республики установленный порядок подтолкнул отцов-основателей к другой крайности, и это привело к созданию структуры, которая приветствовала приоритет стабильности, регулярности и эффективности.

Обычно, в случае оптимизации какой-либо машины и улучшения ее конструкции, термальное движение внутри системы становится большим источником шума и пустой траты энергии. То же самое происходит с обществом. Мир, в котором все свободны поступать так, как пожелают, в теории выглядит просто чудесно, но на практике это приводит к разбазариванию огромной доли ресурсов. И вот, в том самом году система кристаллизовалась в создании Марс-Сити, и всякие хаотичные движения, вызываемые свободой, были сведены к минимуму. Друг на друга начали накладываться слои надзора. Департаменты и административные органы связывались между собой в цепочки. Система перестраивалась и реформировалась. Иными словами, она бюрократизировалась.

Решение было принято не путем всеобщего голосования, а в Совете. Какие вопросы выносить на всеобщее голосование – это всегда было делом тонким, непростым, и первый консул Марса, Ричард Слоун, решил, что голосование пройдет только в Совете. Ганс и его друзья, законодатели, горячо спорили между собой. Некоторые соратники Ганса противились самой идее пожертвовать свободой во имя эффективности системы. Громче всех звучали голоса Гарсиа и Ронена. Ганс и Галиман, с другой стороны, утверждали, что идеалы должны идти на компромисс с реальностью.

Поскольку Совет состоял из представителей от каждой системы, наиболее преданных строительству нового мира и формированию тактики действий – то есть из прирожденных сторонников консолидации системы, была уверенность, что поддержка реформ будет почти единогласной. Однако результат голосования оказался неожиданным. Сторонники бюрократизации выиграли за счет буквально нескольких голосов. Система, создаваемая по образу и подобию электрической схемы, в которой отдельными элементами являлись мастерские, обещала большие удобства в плане управления и общего планирования. Какова была роль Ганса и его друзей в том давнем голосовании, никто сказать не мог.

Перед лицом столь важного выбора очень резко обозначились характеры людей. Разные люди выбрали разные миры. Одни вошли в систему, другие ушли от нее.

Гансу систематизация не нравилась. Он предпочитал устройство мира на Марсе до консолидации, когда люди свободно объединялись в небольшие группы для проведения междисциплинарных исследований. Однако он понимал, что сочетание специализации, департаментализации и управления процессами – самый надежный способ повысить эффективность системы в любую эпоху. В итоге он проголосовал за систему, остался частицей системы, специализируясь в полетах, и завоевал доверие старших опытом, полученным во время войны и при изучении дальних районов космоса. Десять лет спустя он получил повышение и стал архонтом Системы Полетов.

Галиман, разработчик строительства на Марсе, за время войны стал известным изобретателем, его хорошо знал народ. После реформы он не ушел из системы. Он стал трудиться в мастерской, занимавшейся исследованиями свойств стекла и относившейся к Системе Землепользования. Он занимался не только наукой, но и политикой, и отвечал за превращение своей мастерской в лучший научно-исследовательский институт планеты. Со временем он стал архонтом Системы Землепользования.

Ронен и Гарсиа, с другой стороны, отказались безропотно принять перемены. Ронену, в частности, совсем не нравились новые школы, в которых стало принято специализировать учащихся в зависимости от их талантов. Он был закоренелым специалистом широкого профиля, и для него в новой системе места не нашлось. Он напрочь отказался от любого руководства и политической ответственности и проводил время, странствуя между Марсом и малыми планетами, уделяя наибольшее внимание Церере.

Гарсиа на протяжении двух лет пытался трудиться в рамках новой системы и думал, что научится сотрудничать с бюрократами, однако из этого ничего не вышло. Он не смог существовать внутри системы, а система его отторгала. Поэтому он попросил, чтобы ему поручили миссию налаживания дипломатических отношений с Землей – задачу, которую в то время больше никто не был готов на себя взвалить.

Эти события в конце концов привели к результатам, которых никто не ожидал. Ганс стал Консулом Марса, но распределение власти в системе привело к тому, что его сын создал оппозицию, и Ганс был вынужден его наказать. Скитания Ронена превратились в постоянную ссылку. На родной планете не осталось уголка, способного вместить его гордую фигуру. Системе Галимана требовалась Церера, поэтому он позволил Ронену унести все его истории с собой в могилу посреди звезд. Гарсиа поселился на борту «Марземли», и его нога не ступала на поверхность Марса. Он открыл для Марса окно к Земле, но принес сыну Ганса мятежный дух из другого мира, что привело к его гибели. Гарсиа увел внучку Ганса в духовное странствие, сделал ее вечным скитальцем.

То решение изменило и жизнь Рейни. После того как Гарсиа наконец распахнул дверь, ведущую к Земле, и установил дипломатические отношения с этой планетой, первым требованием землян стало освобождение узников войны. Мать Рейни сразу вернулась на Землю. Она была так рада возможности покинуть Марс, что бросила трехлетнего сына и ушла, не оглядываясь.

Работая со старинными досье, Рейни порой читал отрывочные сведения о той бурной эпохе. Тогда он устремлял взгляд за окно и со вздохом думал о том, как одно-единственное мгновение способно безвозвратно изменить ход всех других мгновений в течении реки времени. Перед ним простирался хрустальный город – хрупкий и сияющий. Фигуры людей, застывшие во времени, превращались в силуэты с распахнутыми руками и застывшими выражениями лица. Они шаг за шагом шли по дорогам непредсказуемой судьбы.

* * *

Рейни вышел из Хранилища Досье и сел в туннельный поезд, чтобы доехать до киноархива имени Тарковского.

В вагоне поезда он обернулся и посмотрел на здание Хранилища Досье, гадая, правильно ли решил, выбрав работу здесь. И решил, что поступил верно. Порой Рейни казалось, что ему лучше среди людей и событий прошлого: они неизменно присутствовали в его жизни. Мощеные улицы древней Земли, озаренные тусклым светом фонарей и усыпанные мусором, старинные мосты и площади Лондона со множеством бронзовых статуй… Хотя это были воспоминания о другой планете, они казались ему столь же реальными, как маленькие круглые красные столики в уголках залов Хранилища Досье, и даже более знакомыми, чем виды и звуки его собственной жизни. Мудрость прошлого не покидала его, она дарила ему веру в то, что безмолвные и вечные чувства не ошибаются.

Рейни очень давно не бывал в киноархиве. Раньше он туда заходил два раза в год, но потом перестал. Достойных памяти так часто не поминали. Дорога до архива между тем накрепко засела в его сознании, и пусть раньше он туда добирался с другой станции, всё равно и в этот раз очень быстро доехал до архива на поезде. Он заранее позвонил, поэтому Джанет ждала его в своей мастерской.

Рейни не знал, как начать разговор с ней: каждый год, когда они виделись, он сначала не понимал, что сказать. Джанет была на двенадцать лет старше него, но их между собой связывало несколько человек. Они никогда не говорили об источнике своей дружбы. В этом не было нужды, когда связь была прочной, как сама земля под ногами.

Рейни ни разу не сказал Люинь о том, что когда-то учился у ее матери, Адель. Три с половиной года она обучала его искусству скульптуры в общественной студии. Это были самые важные годы в его жизни.

Когда Рейни увидел Джанет, ему стало жаль ее. Когда молодой человек с Земли сообщил ей о смерти Артура, она словно бы за ночь состарилась на десять лет. Вера поддерживала ее дух, а дух давал силы телу. Десять лет Джанет жила верой и надеждой, а теперь эти силы покинули ее.

Тем не менее она очень старалась вести себя гостеприимно, хотя и не скрывала своей печали. Она провела Рейни в свою мастерскую, налила ему чая. Он сразу перешел к делу и рассказал о замысле Люинь и ее друзей начать революцию.

Как и ожидал Рейни, Джанет встретила эту новость задумчивым молчанием. Она долго стояла у окна и смотрела вдаль.

– Десять лет миновало, – проговорил Рейни.

– Да, – кивнула Джанет.

– Порой мне кажется, что история повторяется.

Джанет промолчала.

– Их пыл и жажда справедливости… так знакомы.

Джанет вернулась к столу, села и залпом допила чай. Она пристально посмотрела на Рейни.

– Уж если тебе кажется, что история повторяется, то как ты думаешь, что чувствую я?

Люинь

Когда у них на глазах на землю падала смерть, Люинь и Чанья вспоминали одно и то же. На Земле это стало для них страшным мгновением, оно надолго запечатлелось в их, тогда еще детских, сердцах.

Был праздничный день, всеобщий выходной. Большинство жителей отправилось на пляж. В городе остались немногие. Около десяти человек из группы «Меркурий» со всей планеты слетелись в Бангкок. Там они арендовали дешевый грузовой дирижабль и ради развлечения кружили над городом. Дирижабль оказался очень медленным и плоховато слушался управления, но зато в гондоле хватило места для всех. Друзья уселись кружком и играли в карты. Другие шутили и смеялись во время игры, а Люинь стояла на корме и смотрела по сторонам. За бортом гондолы один за другим проплывали небоскребы. Дирижабль летел довольно низко, так что некоторые небоскребы были выше него.

Безмятежный послеполуденный отдых в одно мгновение разлетелся на части. Люинь заметила, как из окна небоскреба выпал человек. Увидели это и некоторые из ее друзей и сразу прекратили игру. Мужчина, раскинув руки, стремительно пролетел мимо гондолы. Ветер раздувал его одежду, искаженные черты лица застыли в жуткой гримасе, забыть которую было невозможно. Люинь бросилась к иллюминатору, но увидела только бездонный провал. С верхних этажей высоток на Земле невозможно было увидеть землю внизу, а снизу невозможно было разглядеть верхушки небоскребов. Люинь так испугалась, что Сорину пришлось обнять ее, чтобы она не упала, и закрыть ей глаза ладонями.

Несколько минут спустя из выпусков новостей в Интернете они узнали, что самоубийство совершил химик-фармаколог, который изобрел экспериментальное лекарство от вируса KW32. Инвесторы, надеясь на сокрушительный успех, подняли цену акций до стратосферного уровня. При этом изобретатель то и дело не укладывался в крайние сроки, и, хотя большая часть фондов была истрачена, результата всё не было. Двумя днями раньше акции рухнули, и многие инвесторы пострадали. Изобретателя начали осаждать рассвирепевшие акционеры, и он не смог вынести стресса. Вместе с новостью о его смерти в новостях автоматически появлялось предупреждение для инвесторов с призывом с осторожностью вкладывать деньги в экспериментальные исследования. Была вероятность потерять всё.

Люинь и ее друзья не спали всю ночь. Они сидели в маленьком баре до полуночи, а потом бродили по пустынным темным улицам. Рунге снял куртку и набросил на плечи Люинь. Ближе к рассвету, усталые и проголодавшиеся, друзья набрели на круглосуточный ресторанчик и с волчьим аппетитом набросились на завтрак. Другие посетители ресторана, явно жители не самых презентабельных районов города, смотрели на молодежь подозрительно. Люинь и ее товарищи не говорили о случившемся, но надо всей компанией словно бы нависла туча депрессии. Они поняли, как именно движутся научные исследования на Земле.

Тут многое зависело от удачи. Не было никакой гарантии возвращения вложенных средств. Юные марсиане не могли понять, как можно рассчитывать, что исследование принесет результаты согласно четко спланированной схеме. А если нет? Как тогда выжить ученому?

В эти мгновения все они ужасно затосковали по дому. Там наука и разработка природных ресурсов никогда не подвергались такому нечеловеческому давлению. Молодые люди верили, что на Марсе ни за что не случилось бы ничего подобного. Но они ошибались.

Эти воспоминания вернулись к Люинь совершенно неожиданно. Она еще не успела толком разобраться в своем прошлом, а реальность столкнулась с памятью, насильно выдернула из них страшное мгновение и наделило его новым смыслом.

Во что верила Люинь, думая о своей родине? Она никогда не считала Марс цветущим и богатым, как Эдемский сад, где было полным-полно плодов, меда и молока. Она знала, что это бедная планета, где обитаемое пространство крайне ограничено, где на каждом шагу подстерегают опасности, где каждый день все жили на грани гибели, где нужно было старательно беречь драгоценные скудные ресурсы. Всё это Люинь знала, но всё же держалась за фантазию, представляя себе родину морем спокойствия, местом, где царил мир и не властвовал стресс. Она помнила, что дома никому не нужно переживать из-за нехватки еды, одежды или крыши над головой. Все были свободны в осуществлении своих интересов и мечтаний. Не было работодателей, эксплуатировавших каждое мгновение твоей работы, а свободное время ты имел право проводить как пожелаешь. Тогда, живя на Земле, каким свободным и беззаботным она вспоминала Марс!

Но теперь в ее недавние воспоминания вмешалась нынешняя реальность. Родина перестала быть для нее простой и спокойной. Здесь было полным-полно конкуренции, невидимых ограничений, угнетения, которому приходилось покоряться. Система пригвождала каждого человека к месту, словно компоненты к микросхеме. Внутри системы происходили смерти, борьба за власть, лишение радости жизни тех, кого осуждали по ложным обвинениям. Что же это был за мир? Почему здесь было так же трудно выжить, как на другой планете?

«Доктор Рейни сказал, что хочет быть человеком, который может видеть другого человека, – подумала Люинь. – А я? Чего хочу я?»

Доктор Рейни не был активистом, не был деятельным человеком. Люинь не знала, хочет ли она стать активисткой. Она пребывала в растерянности – стоит ли примыкать к движению революционеров. Это было важное решение. Поначалу ей не хотелось в это ввязываться, но потом она передумала. Она даже реквизит для себя приготовила. А после разговора с Рейни ей снова захотелось ни во что не вмешиваться.

Люинь сидела у окна, смотрела на небо и гадала, как быть. Смерть самоубийцы, свидетелем которой она стала, уподобилась ножу, рассекшему покров ее жизни и ткань мешка с воспоминаниями. Мгновения бурным потоком полились наружу. Люинь смотрела со стороны на свою растерянность, и ей казалось, что ее сознание отделилось от мира.

Она вспоминала то, как она в последний раз участвовала в коллективном движении. Это было на Земле, где она подружилась с ревизионистами – фанатичными сторонниками охраны окружающей среды, жаждавшими, чтобы мир вернулся к архаичному образу жизни и отказался от современных мегаполисов. В двадцать втором столетии, когда все аутентичные, так называемые первобытные стили жизни были отвергнуты и забыты, устремления ревизионистов, безусловно, выглядели весьма и весьма экзотично. И чем более недостижимо было то, к чему они призывали, тем фанатичнее они в это верили. Все они были очень молоды, и они распространили свое движение сопротивления по всей планете, пытаясь остановить непобедимый поток глобальной урбанизации. В то время города на Земле всё еще разрастались и поглощали оставшиеся островки сельской местности. Концентрация населения на Земле была следствием роста стоимости энергии и способом понизить степень воздействия человека на окружающую среду. Но ревизионистов это не устраивало.

«Это просто безграничная алчность! – кричали они. – Нам не нужны большие города!»

Они сидели около палаток в горах, вокруг костра. Люинь слушала их речи.

«Ты можешь себе представить, сколько энергии нужно для постройки супермегаполиса? – спросил у Люинь парень постарше нее наставническим тоном. – А сколько стоит энергия, потребная для поддержания брошенной земли? В прежние времена люди жили в маленьких городках, разбросанных по стране, и это было самое лучшее! Некоторые утверждают, что жизнь в маленьких городах была плохая и что именно поэтому все при первой возможности стремились уехать в большой город. Ложь! Сплошная ложь! Всем этим двигала алчность. Желание – это упадок человечества. Земля сначала была раем, но мы пришли к упадку из-за неуправляемых желаний. Посмотри, в какой ад мы превратили нашу планету!»

Люинь кивала, не совсем понимая, о чем говорит этот человек.

«Мы должны бороться против всех экстравагантных желаний, разрушать мечты о роскоши, пока в наших жилах еще течет кровь чистоты!»

Похоже, эти люди всегда произносили фразы с восклицательной интонацией.

«Мы должны протестовать, устраивать марши, демонстрации! Мы должны растерзать эти здания и вернуться к природе! Мы должны кричать о своем возмущении и добиваться, чтобы наши голоса были услышаны!»

Люинь тогда задумалась и спросила:

«А почему бы вам просто не поговорить с властями?»

«Да как можно доверять властям?»

Все рассмеялись.

«Ты – внучка диктатора, – сказал кто-то. – Ты можешь верить властям, а мы – нет».

В то время, когда Люинь задавала эти вопросы, ее не слишком интересовали ответы. Она много дней странствовала с ревизионистами, и наконец они добрались до необитаемого плато. Там они готовили еду на костре, а вокруг простирались заснеженные поля, по которым давным-давно никто не ходил. Там можно было видеть небо и смотреть на звезды, которые в ярком сиянии земных городов чаще всего были не видны. Люинь не совсем понимала, каковы цели этих людей, но радостно выкрикивала их лозунги и размахивала их знаменами. Она была похожа на ребенка, который пришел повеселиться, и ей было всё равно, куда идти и зачем. Просто было весело и радостно.

Теперь, вспоминая то время, Люинь думала о том, как счастлива была тогда. Полностью погруженная в жизнь, она не испытывала нужды в раздумьях. Она попросту шла следом за своими решительными и страстными друзьями на демонстрации и марши протеста, кричала и размахивала рукой, сжатой в кулак – о какая же то была ничем не замутненная радость!

В итоге их арестовали по обвинению в причинении повреждений аэропорту на плато. После трех дней заключения в тесных камерах центра предварительного заключения их отпустили и депортировали – каждого в свою страну. Не слишком феерический получился финал, но шума ревизионисты всё же наделали немало. Смеясь и обнимаясь, они попрощались друг с другом и разлетелись по Земле.

Люинь очнулась от раздумий. Она спрыгнула с подоконника, босиком подбежала к экрану на стене и открыла свой почтовый ящик.

Дорогой Эко!

Надеюсь, у тебя всё хорошо.

Что происходит с движением, которое ты собрался начать?

Я восхищаюсь тобой и желаю тебе всего самого лучшего.

Я хотела спросить тебя – как дела у ревизионистов на Земле? Не знаешь ли ты, не начали ли они какое-то новое движение, не опубликовали ли новые манифесты? Некоторое время я путешествовала и участвовала в маршах вместе с ними и теперь скучаю по тем дням.

Спасибо тебе,

Люинь.

Люинь нажала кнопку «Отправить» и задержала взгляд на экране, где программа в виде мультипликации показала улетающее письмо. Она поняла, что нужно действовать. На самом деле ее не так уж сильно волновала система как таковая, и даже различия между системами, и она не разделяла примитивной неприязни Чаньи к тому, что та именовала «врожденным злом системы». Люинь влекло к себе действие как таковое. Ей нравилась чистая жизненная сила, обнажавшаяся, когда кто-то посвящал себя некоему движению, вспышки высвобождения, горевшие резким контрастом на фоне привычных будничных забот, ограничений и разумности повседневной жизни. Когда кто-то вел себя как часть движения, этот человек наполнялся жизнью и соединялся с собственной волей. Люинь завидовала такому состоянию.

Она еще какое-то время подумала о том движении, которое они собрались затеять, и приняла решение. Что бы ни было, она решила попытаться. Ей было только восемнадцать, она стояла на пороге большого мира. Она и ее товарищи были недовольны миром, и для них это была чуть ли не единственная возможность сразиться с ним. Она подумала, подумала… и сказала «да».

* * *

Место, выбранное для принятия окончательного решения перед запуском движения, было для Люинь и самым желанным, и таким, которого она всеми силами хотела избежать: кабинет ее родителей. Руди пригласил прийти Чанью, Люинь и всех остальных. Люинь была очень удивлена тем, насколько серьезно ко всему этому отнесся ее брат.

А у нее всё же имелись некоторые сомнения. По прошествии стольких дней родительский кабинет в её сознании превратился в сложный огромный сад. Она долго старалась держаться подальше от этой комнаты, сама не зная, что так пугает ее. Нет, конечно, пугали ее не предметы, оставленные там в память о ее родителях, но ей не хотелось сейчас смотреть на них, поскольку она потратила столько времени и сил на изучение их смысла. Возможно, именно потому, что она так страстно окунулась в изначальное расследование, те препятствия, которые она встретила на своем пути, отбросили ее к другой крайности. Руди распахнул дверь и переступил порог. Люинь молча последовала за ним. Стараясь, чтобы никто не заметил, как не хочется ей здесь находиться, Люинь медленно прошла мимо Чаньи, Рунге и Сорина. Ее нерешительности никто не заметил.

В кабинете царил всегдашний покой.

На длинном столе у стены лежали кисти, скульптурные ножи, стоял неубранный чайный сервиз – словно шумная вечеринка только-только разошлась. Всё в кабинете, казалось, окутано флёром старины. Косые лучи солнца, пробивавшиеся через бирюзовые шторы, образовывали холодную дугу. Там, куда не добирался солнечный свет, залегли глубокие тени, и из-за них освещенное пространство рядом с окном казалось еще более ярким, озаренным иномирным сиянием.

– Садитесь! Пожалуйста, садитесь!

Руди жестом пригласил всех усаживаться.

Люинь смотрела на друзей, занимавших места вдоль невысоких книжных стеллажей. Ее брат держался рядом с Чаньей. Сорин и Рунге устроились напротив них. Еще один молодой человек садиться не стал. Он прислонился к стеллажу. Другой уселся на полу и водрузил ноги на книжную полку.

Люинь поежилась. Всё это – даже позы ее товарищей – совпали с ее туманными воспоминаниями. Когда она была маленькая, она порой, тихо сидя в сторонке, наблюдала в точности такие сцены. Тогда в этой комнате тоже сидели молодые люди и взволнованно обсуждали разные темы за пределами реальности.

Люинь следила взглядом за собравшимися. Чанья, вертя головой, с любопытством рассматривала висевшие на стенах картины. Длинные волосы водопадом струились по ее спине. Сорин и Рунге читали названия книг в стеллажах и перешептывались. Руди стоял, опершись о полку стеллажа. Он был строго одет, выглядел красиво и уверенно улыбался гостям.

– Вы выбрали день для протеста? – спросил он у Чаньи.

– Пока нет. Думаем, выступим через четыре-пять дней.

– Как насчет воскресенья? – спросил Руди. – На этот день назначено заседание Совета, поэтому наше выступление привлечет больше внимания.

– А это не будет чересчур провокативно? – спросил Сорин с тревогой.

– Не переживайте, – ответил Руди. – Гарантирую: вам ничего не грозит. Вопрос только в том, хватит ли у вас храбрости встать с ними лицом к лицу.

Чанья вызывающе вздернула брови:

– А чего нам бояться?

Люинь ничего не сказала. У нее вообще не было желания говорить. На самом деле она оказалась в странной ловушке и находилась как бы в двух местах сразу. Происходившее рядом с ней казалось ей нереальным. Бежевые стеллажи были окутаны дымкой, сотканной из золотистых солнечных лучей, а фотографии на стенах оживали и отражали реальность. В воздухе звучал голос матери Люинь, ее черные глаза и черные волосы сияли и светились – так силен был пыл ее страсти. Напротив сидел отец Люинь, поставив локти на колени. Он кому-то что-то спокойно объяснял. Их силуэты накладывались на фигуры друзей Люинь, мать и отец смотрели сквозь нее. В комнате присутствовал еще один человек, мужчина по имени Артур. У него были курчавые волосы, он вел себя спокойно. Люинь его плохо знала, но запомнила, что однажды он погладил ее по голове и рассказал ей историю про Синдбада-Морехода. Их лица и фигуры парили в воздухе, словно прозрачные призраки. На полке рядом с окном стояли неоконченные скульптуры – путешественники во времени, странствующие уже десять лет.

– Мне всё равно, в какой день мы выразим протест, – заявила Чанья, в упор посмотрев на Руди. – Но я хочу знать: почему ты нам помогаешь?

Руди улыбнулся:

– Ты хочешь знать правду?

– Конечно.

– Одна из причин – мне кажется, что я в тебя влюблен.

Чанья фыркнула:

– Я тебе не верю. Но спасибо.

– Вторая причина в том, что я с вами согласен, – проговорил Руди, продолжая спокойно улыбаться. – Я уже какое-то время сам размышляю о реформировании системы, но всегда держал эти мысли при себе, боясь кого-нибудь оскорбить. Все проблемы, на которые вы указываете – отсутствие гибкости социальных институтов, излишнее следование единственному подходу, недостаток свободы личности и так далее – я согласен со всей критикой! Например, вы упоминаете о том, что административная система работает по принципу замкнутой электрической схемы. Но, на мой взгляд, не только администрация, но и все наши институты управляются по этому же принципу. Для отдельного человека свободы нет. От одной мастерской до другой – мы всего-навсего взаимозаменяемые запасные части, работающие в соответствии со своим назначением, а души нам не нужны. Чтобы сделать наш мир лучше, мы не должны делать вид, что не замечаем его недостатков.

Сорин нахмурился:

– Но… ты чересчур расширяешь наши предложения. Мы не собирались вмешиваться в дела, в которых ничего не понимаем. К примеру, для нашего понимания слишком сложны мастерские, где решаются инженерные проблемы. И на самом деле, разве сейчас не существует система, позволяющая различным лабораториям свободно взаимодействовать и совместно подавать заявки на финансирование проектов?

– Такая система существует, – кивнул Руди. – Но я не думаю, что вы полностью одобрите ее особенности. Если представить каждую лабораторию в виде компонента электронной схемы – резистора, конденсатора, квантового транзистора и так далее, – тогда так называемое свободное взаимодействие представляет собой всего лишь встраивание каждого компонента в схему в надежде стать частью следующей большой схемы. Как только проект получает финансирование, остается только повторение одних и тех же действий и послушание. А знаете, кто выигрывает от такой системы? Только пожилые люди, уже успевшие прославиться и добиться каких-то достижений. Как только они добиваются власти и возможности разработать новое поколение социальных схем, они, пользуясь своим авторитетом, вынуждают других идти по проложенными ими дорогам. В их руках слишком много власти! Обозначенные вами проблемы не ограничиваются только администрированием. Они касаются самой философии функционирования общества. Если мы намерены начать движение протеста, мы не должны проявлять робость. Мы должны действовать прямо и настойчиво и вонзиться острым клинком в самое сердце этого мира.

Наступила тишина. Все молчали. Чанья прищурилась и внимательно посмотрела на Руди. Сорин и Рунге переглянулись.

Первым высказался Рунге.

– Думаю, та проблема, которую ты описываешь, проистекает от болезни, именуемой «деменцией больших достижений» – бездумной одержимости своими великими деяниями в прошлом.

– Так ты со мной согласен? – спросил Руди осторожно.

Рунге прямо не ответил.

– Но мы должны понять, что ты хотел бы сделать со всем этим?

– Что я бы хотел с этим сделать? – В глазах Руди сверкнули темные огоньки. Он медленно прошел к противоположной стене кабинета и активировал небольшой экран. Выбрав несколько опций, он энергично опустил руку и нажал на кнопку. Затем он провел рукой вдоль пустой стены так, словно нарисовал на ней фреску, символизирующую перемены. Обернувшись, Руди холодно произнес: – Я бы хотел сделать то же самое, что сделали мои родители: начать революцию.

Люинь ахнула.

Она, не отрываясь, смотрела на стену, около которой стоял ее брат. Вся стена превратилась в фотографию их отца и матери. Оба были одеты строго, но пуговицы на воротниках и манжетах были расстегнуты, и это придавало их внешности изящество беспечности. Они стояли плечом к плечу, их глаза были полны страсти. Позади них были видны два мощных буровых катера – гигантские отдыхающие чудища, замершие в ожидании приказа. С машин свисали огромные транспаранты размерами с театральный занавес. На транспарантах были изображены знамена, божества и толпы людей. В самом низу ломаными буквами был написан девиз: «Мы не желаем коррумпированных репрессий!»

Затем на стене появились и другие фотоснимки. Много людей. Бегущая толпа. Кто-то произносил речь перед большим скоплением народа. Кто-то держал транспаранты с анимированными изображениями. Кто-то стоял вокруг Квентина и Адель, не спуская с них глаз. На всех фотографиях были видны таблички с девизами – «Справедливости!» и тому подобными надписями. Некоторые лозунги были даже юмористическими. Толпы людей не были такими уж многочисленными, но тем не менее от фотографий исходил дух жизни, похожий на кипящую воду.

Люинь была потрясена. Она медленно пошла к стене. Казалось, она хочет пройти сквозь эти изображения. Руди уже забыл про фотографии, дискуссия продолжалась. Говорила Чанья, но Люинь ничего не слышала. Она прижала ладонь к стене и осторожно провела пальцами по лицам отца и матери, словно бы лаская их через бездну прошедших лет.

Потом она сорвалась с места и выбежала из кабинета, чтобы найти свои голографические очки. Она уже давно не входила в виртуальный мир с точнейшей передачей изображения, но еще никогда ее так к этому миру не тянуло. Надев очки, Люинь попыталась поскорее избавиться от головокружения. Она смотрела по сторонам и пыталась понять, где она и с кем.

Она не увидела того места, где ее родители собрались вместе с другими протестующими. На самом деле, она и родителей не увидела. Возможно, она ошиблась в выборе опции. Возможно, эти старые фотоснимки не были откорректированы программой полной достоверности. Как бы то ни было, Люинь оказалась в совершенно другом месте – в тускло освещенном зале со множеством кресел вокруг. В креслах молча сидели люди. Люинь узнала это место – это был Зал Совета. Тишина действовала на Люинь угнетающе. Она уже собралась было выйти из этой программы и поискать кадры, где были запечатлены родители, но тут она увидела деда. Он вошел через боковую дверь и уверенной походкой поднялся на подиум. За ним последовало несколько «старейшин».

Ганс начал произносить речь, но его слов Люинь не слышала. Звука не было – или Люинь не знала, как его включить. Она видела, что выражение лица деда очень спокойно, но всё же время от времени в его глазах появлялась печаль, изможденность, сожаление. Речь, по всей видимости, представляла собой объяснение, а может быть – исповедь. Через некоторое время Ганс снял блестящую медаль, которую носил на груди, бережно положил на подиум и обвел взглядом зал.

Потом Люинь увидела дядю Хуана. Она не совсем понимала, что происходит, но ракурс съемки вдруг резко изменился. Хуан вскочил со своего места и замахал руками. Все, кто находился в зале, устремили взгляды туда, куда он указывал. Люинь не видела, что привлекло внимание членов Совета, но заметила, что взгляд у Хуана сердитый и даже злобный. Темнокожее лицо Хуана наполнилось холодной силой, которой никто не смел противостоять. Он поднял руки вверх и тут же опустил с таким видом, словно возложил тяжкую ношу на плечи всех, кто присутствовал в зале.

Люинь хотелось увидеть, что будет дальше, но изображение внезапно исчезло.

Она сняла очки и увидела, что перед ней стоит Руди. Он отключил экран, и стена опустела. Руди взял у Люинь очки. Она попыталась забрать их, но Руди удержал ее и убрал очки. Он не разозлился, но было понятно, что спорить с ним бесполезно. Он покачал головой, пристально глядя на сестру – заботливо, но как старший брат. Он словно бы хотел сказать: «Я делаю это ради твоего блага».

Люинь сердито мотнула головой. Со времени происшествия с платьем ей стало ненавистно покровительственное отношение брата. Она умоляюще смотрела на него. Но Руди отвернулся и вышел из кабинета. Только тут Люинь заметила, что в кабинете пусто. Остальные уже ушли.

Она бросилась следом за братом. Поравнявшись с перилами лестницы, она крикнула:

– Руди, что это было?

Руди остановился на ступеньке, обернулся и спросил:

– Ты о чем?

– О видеозаписи, о фотографиях, обо всём, что я видела!

– Понятия не имею, что ты видела.

– А с тобой что случилось? Почему ты так резко изменился? Два месяца назад ты говорил, что против революции.

– Да?

– Да! Я спросила тебя, почему дедушка подавил движение протеста. И ты сказал, что подавление протестов было верным решением.

– Гм-м-м… – Руди на миг задумался. – Может быть, я так говорил. Не могу вспомнить.

Люинь на секунду растерялась:

– Думаю, ты сильно изменился.

Руди хмыкнул:

– Я знаю, что делаю.

Они молча спустились по лестнице. Чанья и все остальные уже стояли за дверью и махали руками на прощание. Руди подошел к друзьям Люинь и, похоже, что-то еще сказал им о своих планах, но Люинь была не в том настроении, чтобы слушать его. В ее сознании метались спутанные образы, более реальные, чем окружавшая ее реальность.

* * *

На следующий день Люинь пришла в Первый Центр Полетов Северного Района.

Она ни разу тут не бывала. Центр Полетов был огромным и величественным зданием, куда мало кто заходил. Потолок просторного круглого зала поддерживали сорок серебристо-серых колонн, а пол был расчерчен движущимися дорожками. Но сейчас они были неподвижны. Вдоль стен зала стояли самые разные приборы и устройства, и все они издавали негромкие мелодичные звуки. Всё здесь символизировало порядок и дисциплину.

Люинь увидела Анку издалека. Он был чем-то занят и не заметил ее. Люинь заранее выяснила его график и узнала, что сегодня он дежурит один. Подходя ближе, она поняла, что он занят починкой какого-то оборудования. Его широкая спина походила на небольшой холмик.

Люинь осторожно шагала по громадному залу. Два небольших новеньких корабля стояли рядом. Серебристые, с плавными аэродинамическими изгибами и гладкими корпусами, она были похожи на дельфинов, лежащих на берегу. По всему залу были расставлены стальные стапели, окруженные мощными роботами-манипуляторами, которые в данный момент не работали. В зале не было никого, кроме Анки. Только мигающие огоньки на стенах – камеры наблюдения – составляли ему компанию.

Анка стоял, согнув одно колено, около вмонтированной в стену полки и пытался что-то с чем-то соединить. Перед ним лежал белый предмет, разделенный на две половины, которые походили на части яичной скорлупы. Одна половина оболочки была пуста, а вторая была наполнена электронными компонентами.

– Анка, – тихо проговорила Люинь.

Анка обернулся и явно сильно удивился. Он встал, смахнул тыльной стороной ладони капельку пота с кончика носа, и на носу остался темный мазок.

– Ты всё еще чинишь свой истребитель?

– Да. Сейчас работаю над навигатором. Почти закончил.

– И потом сможешь летать?

– Надеюсь.

Вид у него был усталый, но сосредоточенный. Люинь не знала, как его подбодрить или утешить.

– И тебе всё приходится чинить вручную, вот так?

– Нет. Я не могу открыть интегральные компоненты, к ним нет доступа. Для их починки мне нужно зарезервировать время на ремонтной станции и использовать дистанционный манипулятор.

– Похоже, это сложно.

– Выбора нет.

– Капитан Фитц всё еще отказывается выделить тебе исправную машину?

– Сказал, что выделит, если я публично извинюсь.

– Понятно.

Анка улыбнулся с таким видом, словно притеснения со стороны Фитца его совершенно не волновали. Он снова опустился на колени и продолжил работу. Люинь села на ящик с инструментами рядом с ним и стала спокойно наблюдать за тем, чем занимался ее друг.

– Почему ты решила прийти? – спросил Анка.

– У меня… два вопроса, – сказала Люинь. – Первый такой: что за человек дядя Хуан? В смысле… как к нему относятся в Системе Полетов?

Руки Анки замерли.

– Тебе это зачем?

Люинь рассказала ему о видеозаписи, которую увидела, и добавила:

– Даже не знаю, как это описать. Но… всякий раз, когда я его вижу, у меня возникает разное впечатление. Порой он мне кажется очень добрым, а в другое время он меня просто пугает. А что случилось во время той сцены, которую я тебе описала, я не знаю – ведь не было звука.

– Я ни про что такое не слышал.

– Ну, так какова его репутация в Системе Полетов?

– Гм-м-м… – Анка задумался. – Он – человек с идеями. Но… похоже, у него напрочь отсутствует мораль.

– Откуда ты это знаешь?

– Это просто мое впечатление. – Немного помолчав, Анка добавил: – Он редко произносит речи, да и вижу я его нечасто.

Люинь кивнула и спросила:

– А Система Полетов может применять войска?

– Да, такое право у нее есть.

– Но почему? Я всегда думала, что Система Полетов занимается только транспортировкой грузов и гражданскими делами.

– Теоретически это так. Но само устройство Системы Полетов изначально было очень сильно военизированным, и все ресурсы Системы могут в любое время быть использованы в военных целях. – Анка немного помолчал. – Помнишь ту базу, которую мы видели, когда вылетели из кратера?

Люинь постаралась вспомнить.

– Ты говоришь о той базе, которую мы увидели, когда летели за буровым катером, как два воздушных змея? О той, которая недалеко от Обрыва Анджелы?

– Да. После нашего возвращения я навел справки и выяснил, что это секретная военная научная станция.

– Военная?

– Да. И ей управляет Система Полетов. Я слышал, что ее основал Хуан – лично, как архонт Системы.

– Никогда о ней не слышала. Даже представить не могу, чтобы мой дедушка это одобрил.

– Да и я бы ничего про эту станцию не знал, если бы не поинтересовался.

Люинь умолкла. В последнее время она узнала о своем мире так много нового, что у нее просто не хватало времени, чтобы всё обдумать. Она только осознавала, что этот мир оказался гораздо сложнее и что понять его непросто. Анка прервал работу, опустил глаза и о чем-то задумался.

– Ты придешь в воскресенье? – спросила Люинь.

– А что будет в воскресенье?

– Наш марш протеста.

– Что еще за марш протеста?

– Тот самый, который задумала Чанья, – марш за свободу выбора места проживания и свободу личности. Мы всё это обсуждали в групповой переписке. Я думала, ты в курсе. Вроде бы ты значился в рассылке.

Анка спокойно ответил:

– А, да, мне приходили сообщения. Просто я как-то особо на них внимания не обращал.

– Так ты придешь?

– Пока не знаю. Посмотрим.

Взгляд Анки стал рассеянным. Его длинные пальцы снова начали работать с мелкими деталями. Люинь вдруг догадалась, что ее друг сейчас очень и очень далеко. Сегодня она пришла, чтобы разыскать его, и надеялась поговорить о своих волнениях и сомнениях. А еще она надеялась, что Анка ее утешит, что они не просто поговорят о каких-то великих глобальных идеях, о мире, в котором они толком мало что понимали. А теперь она не знала, что еще сказать. Анка сидел совсем рядом, а она не могла рассказать ему о том, что ее терзало и мучило.

Люинь так хотелось вернуться в ту теплую ночь в холодной пещере, но теперь это казалось таким далеким и нереальным. После возвращения они провели месяц в изоляции, а потом оба были слишком заняты, чтобы обменяться больше чем парой слов. У Люинь вдруг возникло странное чувство – что между ними нет ничего особенного, что то тепло, которое она раньше ощущала рядом с Анкой, было мимолетным эмоциональным порывом.

– Скажи, тебе не всё равно, чем я занимаюсь? – спросила она, поддавшись эмоциям.

Анка вопросительно глянул на нее:

– Ты о чем? О воскресном марше?

– Нет. Я совсем не переживаю из-за этого.

– Тогда о чем ты спрашиваешь?

– Ни о чем таком конкретно… Просто хочу знать – я тебе безразлична?

Анка посмотрел на Люинь, и в его глазах мелькнули огоньки недовольства. И снова его взгляд стал отстраненным.

– Какого ответа ты хочешь?

Люинь с трудом сглотнула подступивший к горлу ком.

– Какого ответа я хочу? А что я могу услышать?

Анка молчал.

– Ты веришь в долгую любовь? – спросила Люинь.

– Нет, – ответил Анка. – Никогда я ни во что такое не верил.

Люинь встала и сказала, что ей пора идти. Анка кивнул и попросил ее беречь себя. Он был на дежурстве и проводить ее не мог. Она надеялась, что он попросит ее еще побыть с ним, что он скажет что-то утешительное, но нет – ничего такого он не сказал. Люинь ушла. Не оборачиваясь, она прошагала по гигантскому круглому залу.

Джиэль

«Что задумал Руди?»

Несколько дней подряд Джиэль пребывала в смятении. Поведение Руди было таким странным. Ей казалось, что он посылает ей намеки и даже признается в своих чувствах, но другие его поступки словно бы противоречили догадкам девушки. «На свете нет ничего сложнее любви, верно?» – размышляла Джиэль. Ей хотелось верить в свою интуицию, но всё же она боялась, что эмоции обманывают ее и что она делает из мыши слона.

– Большинство людей просто не представляют, как мне тоскливо, – бормотала Джиэль себе под нос. Ей хотелось счастья, но как только возможность стать счастливой приближалась к ней, она пугалась и не верила в это.

Она пыталась разобраться в своих запутавшихся мыслях.

То, что произошло, невозможно было предвидеть. Руди просто подошел и пригласил ее прийти на следующий день в свою лабораторию. У Джиэль часто забилось сердце. Он пригласил ее на глазах у всех – совсем как это описывается в книгах. Джиэль и ее друзья сидели на бордюре цветочной клумбы, а Руди со своими товарищами вышел из туннельного поезда. Он заметил Джиэль, подошел, поздоровался с ее друзьями и спросил, не хочет ли она прийти и посмотреть его работу над новым планом в области гидравлической инженерии. Руди вел себя вежливо и уверенно, он широко улыбался. Джиэль едва смогла поверить собственным ушам.

Джиэль не знала, покраснела ли она тогда от смущения, но сейчас щеки у нее точно горели. Она была дома одна, но закрыла лицо руками и прикусила губу, чтобы не улыбнуться от уха до уха.

«Он позвал меня к себе! Даже если это не свидание, это показывает, что я ему нравлюсь. Он не позвал меня на концерт… но, может быть, ему хочется, чтобы я лучше поняла суть его работы. Но почему у него был такой равнодушный вид, когда я у него спросила, как мне лучше одеться? А смотрел он при этом на Лили… Может быть, ему нравится Лили, а меня он пригласил, чтобы заставить ее ревновать? …Нет, мой Руди не такой парень. А когда я смотрела на него, он вправду немного смутился… Интересно, почему у него нет и не было девушки?»

Джиэль вздохнула.

«Что я могу поделать? Я слишком чувствительна и замечаю мелочи, на которые другие не обратили бы внимания».

Она опять вздохнула и поглядела на свое отражение в зеркале. На нее смотрела безутешная девушка. Круглое лицо исказила тоска, которую никто не мог понять.

Джиэль выросла рядом с Люинь и хорошо знала Руди, знала все его привычки. О ней он с детства заботился, как о своей младшей сестренке. Она часто думала, что зерна ее влюбленности в Руди зародились еще тогда, в детстве. Потом, после того, как Люинь улетела на Землю, Джиэль с Руди виделась редко, поэтому эти самые зерна не проклюнулись и не проросли, они лежали в почве и дремали. В сердце она прятала мечту, словно тайный сад, и всегда верила, что настанет день, когда явится некий мужчина и украсит ее жизнь.

Мгновение, которого она ждала, наступило, когда Джиэль исполнилось шестнадцать лет. Был общественный бал, и она увидела, как танцует Руди. Это был праздник в честь тех, кому исполнилось двадцать лет. С этого момента на Марсе молодые люди официально считались взрослыми. Руди окружала толпа, он был центром внимания. Улыбка у него была не просто уверенная, она была дерзкая. В полурасстегнутой рубашке он выглядел мощно и элегантно. С того вечера Джиэль влюбилась в него по уши, и ее настроение стало зависеть от его отношения к ней, а ее к нему безудержно тянуло.

Джиэль хотелось узнать, какие девушки нравятся Руди: уравновешенные и спокойные или живые и раскрепощенные. Она показывала Руди свои рисунки и модели одежды. Если он произносил хоть одно слово похвалы, Джиэль потом весь день витала в облаках и казалась себе умной и неповторимой. Поскольку Руди понравилось то платье для танца, которое она сконструировала для Люинь, Джиэль полностью переключилась на костюмы для танцоров и вечерние наряды.

Из-за того, что Руди был такой особенный, Джиэль хотелось и самой стать особенной. В дизайне одежды она была новичком, ее имя было мало кому известно. Индекс цитирования ее разработок был низким, заказов у нее было мало, поэтому она в поте лица трудилась, чтобы изменить ситуацию. Мода отличалась от других видов искусства. В ней присутствовала конкуренция, как в ресторанной индустрии. В отличие от изготовления каких-то металлических мебран или прецизионных датчиков, где требовалось соревнование за бюджетное финансирование, создание одежды целиком и полностью зависело от популярности, от востребованности. Какую бы модель одежды ни выбрал покупатель, эта модель изготавливалась, и показатели производства напрямую отражали успешность и привлекательность модельера. Пока что Джиэль не удавалось выделиться на общем фоне, и это ее очень удручало. Отсутствие великих достижений заставляло ее с тоской думать о том, что она недостаточно хороша для Руди. Чтобы прогнать страх, она старалась работать еще усерднее и постоянно меняла выставленные в сеть модели.

Джиэль часто пыталась угадать, почему Руди не особо интересуется девушками. Она решила, что у него просто очень высокие требования, а может быть, он был слишком сосредоточен на собственной карьере. Могло быть и так, что он, в отличие от многих парней, не был человеком поверхностным и просто не знал, как выразить глубокие чувства.

Все эти вероятности еще более влекли Джиэль к Руди. Она решила, что Руди так долго остается один, потому что больше других ценит романтическую привязанность.

* * *

Долгое время оставаться наедине со своими мыслями Джиэль не могла. Наступил день, на который были назначены испытания гидрологической модели кратера. Джиэль, будучи активным волонтером, должна была присутствовать там. Ее и так уже очень интересовал этот проект, а теперь, окрыленная мыслями о завтрашнем свидании, она была просто наэлектризована. Радостно напевая что-то себе под нос, она буквально выпорхнула из дома. Солнце, казалось, светило ярче обычного, а цветы выглядели красочнее.

Испытания должны были состояться на Проспекте Золотого Света, перед историческим музеем. Направившись туда, Джиэль думала о том, что название этой улицы – добрый знак для завтрашнего свидания. Когда Джиэль пришла на место, многие уже работали. Все были одеты в белые жилеты с мультяшным логотипом и торопливо готовили площадку для испытаний.

– Привет, Уоррен! – крикнула Джиэль и помахала рукой.

– Привет, Джиэль, – отозвался юноша и кивнул. Руки у него были заняты – он нес коробку.

– Чем вы занимаетесь?

– Собираем водяные турбины для модели. Уже почти закончили.

– Я могу чем-то помочь?

Уоррен кивком указал на исторический музей.

– Поручения дает мистер Холли. Поспеши, а то уже почти всё сделано.

Джиэль побежала туда, куда указал Уоррен. Около входа в музей собралась толпа народа. Мистер Холли, стоя посреди толпы с электронным блокнотом, выкрикивал задания и сообщал, сколько волонтеров нужно для каждого дела. Несмотря на обилие народа, здесь царил порядок. Для любого большого события на Марсе требовалось много волонтеров, способных помочь в последнюю минуту, и к этому все привыкли. Всякий раз, когда мистер Холли выкрикивал задание, к нему подходила группа молодых людей, готовых потрудиться. Тогда к ним подходил кто-то из взрослых инженеров и отводил туда, где нужно было сделать ту или иную работу. Джиэль присоединилась к задним рядам шумной толпы, надеясь, что ей всё-таки достанется какое-то задание.

Модель кратера была установлена на площади в середине Проспекта Золотого Света. Эта площадь представляла собой углубление, окруженное статуями генералов, вырезанными из песчаника. Конструкция представляла собой модель склонов кратера со множеством пещер, отчего кратер походил на пчелиный улей. Здесь в миниатюре были воспроизведены все геологические черты настоящего кратера, и желтые каменистые склоны выглядели так же горделиво, как настоящие. В склонах кратера были проделаны каналы – от края до дна. От этих больших каналов во все стороны расходились ответвления и притоки, проходившие около каждого пещерного жилища. В итоге все эти русла стекались к самому дну кратера. Над кратером висела гигантская шарообразная лампа, похожая на незажженное солнце.

– Управление воротами шлюзов! – выкрикнул мистер Холли.

Несколько молодых людей подняли руки и протолкались сквозь толпу. Джиэль продвинулась вперед. Привстав на цыпочки, она переходила от тех, кто ждал заданий от мистера Холли, к тем, кто смотрел на модель кратера. Грубая поверхность склонов кратера поначалу немного испугала Джиэль, но сам масштаб этого замысла вызвал у нее восхищение.

Она стала представлять себе жизнь в этом кратере в будущем, стала воображать, какими станут пещерные жилища и каково там будет ходить на свидания, как пользоваться сетью, как ходить по магазинам. Но очень скоро ее мысли, как легкое облачко, упорхнули к Руди. Джиэль часто рисовала в своем сознании дом, в котором они будут жить вместе. Это было ее самое тайное желание, им она не делилась ни с кем. Она мало знала об архитектуре, но чувствовала, что наделена неплохим эстетическим чутьем и способностью замечать разные мелочи. Она всегда умела увидеть нечто интересное в самых простых предметах, на которые, кроме нее, никто не обращал внимания. В свободное время Джиэль больше всего любила бродить по идеальным садам и любоваться их красотой. В это время она представляла себе, как будет обсуждать с Руди устройство и украшение их дома.

Галиман был изобретателем, который вызывал у Джиэль самое сильное восхищение. Это он придумал конструкцию марсианского дома, а еще он создал мини-мейкеры, которыми было так удобно пользоваться. Наверное, он всё это придумал, чтобы влюбленные могли обустраивать свой дом, вить, так сказать, гнездышко, где они всегда будут вместе.

– Установка сельскохозяйственных модулей! – выкрикнул мистер Холли.

Очнувшись от фантазий, Джиэль увидела, что волонтеров осталось не так уж много. Она помахала рукой и крикнула:

– Я! Я!

Мистер Холли поманил ее к себе, и вместе с другими волонтерами она пошла следом за женщиной чуть старше тридцати, в белом лабораторном халате, к склону модели кратера. Женщина, дружелюбно улыбаясь, выдала каждому волонтеру по пакету с моделями деревьев и цветущих кустарников и показала, как их посадить на горных склонах. Джиэль с радостным волнением принялась копать землю и аккуратно сажать искусственную растительность.

– В ближайшие дни нам потребуются еще волонтеры! – крикнул мистер Холли. – Очень важное задание – наблюдать за опытными полями и зоной фермерства. Если кому-то это интересно, пожалуйста, обращайтесь к мисс Мэтьюз.

Он указал на женщину в белом халате. Джиэль выпрямилась, отряхнула землю с платья и крикнула:

– Я готова помочь!

Мисс Мэтьюз засмеялась:

– Спасибо, милая. Но нам нужны взрослые.

– Мне восемнадцать!

– Правда? Ну хорошо. Может быть, попозже внесешь свое имя в список добровольцев? Через несколько дней мы будем проводить собеседования.

– Собеседования? – умоляюще проговорила Джиэль. – А вы не позволите мне поработать прямо сейчас?

– Милая девушка, это тяжелая работа, ей надо отдаваться полностью. На некоторых участках эксперимента потребуется круглосуточное дежурство.

– Это не проблема! – воскликнула Джиэль и чуть погодя добавила: – Я целиком и полностью отдам себя работе.

Мисс Мэтьюз усмехнулась и еще немного поговорила с Джиэль. Джиэль засыпала ее вопросами, мисс Мэтьюз терпеливо отвечала. Джиэль хотелось разузнать, что собой представляет опытное поле, и мисс Мэтьюз ей ответила, что это, вероятно, будет самое первое поле на Марсе под открытым небом, а не под стеклянным колпаком. Джиэль вскрикнула от восторга. Конечно же, она станет частью истории, участвуя в таком величественном шаге вперед.

Все волонтеры старательно работали. Солнце встало в зените, а потом начало клониться к горизонту. Модель склонов кратера теперь выглядела очень живо. Тут появились поля, электростанции, районы, сады. По лесам и полям были расставлены фигурки животных, их мордочки выглядывали из-за деревьев.

Маленькие фигуры людей в кратере словно бы перекликались с теми, кто трудился над моделью. Это была сцена творения, в которой миф и реальность служили идеалами друг для друга.

В три часа пополудни, когда все волонтеры отошли в сторону, к модели кратера подъехала тяжелая цистерна с водой, подобная величественному титану из древнейших времен, чье чудовищное стальное тело было наполнено сладчайшим нектаром жизни. Массивная цистерна слегка наклонилась, и в модель кратера хлынула вода. Это было похоже на благословение богов. Дно кратера превратилось в бурлящее озеро. Поверхность воды медленно поднималась вверх, и в это время большая лампа над кратером наконец зажглась. Обрамленные колпаком желтые лучи света устремились к одному склону кратера, осветили часть озера и скалистые откосы. Всё это происходило медленно и торжественно, в соответствии с размерами модели.

– Мои дорогие друзья, – возгласил мистер Холли, стоя на верхней ступени лестницы перед входом в музей, – нам воистину повезло в том, что мы стали свидетелями самых запоминающихся и ярких поворотных моментов в истории человечества. Впервые люди, применяя свой разум, переделают природу на планетарном уровне одним движением. Слияние мощи человечества и природы – это слава Марса, это наш первый шаг к будущему в качестве людей независимых, самый главный шаг! Поучаствовать в этом и вложить свои силы в такую грандиозную кампанию – самая великая честь для всех, кто живет в наше время!

Джиэль слушала торжественную речь. Радость и волнение наполняли ее сердце. Глядя на наполняющееся водой новорожденное озеро, на величественное кольцо гор, обрамлявших модель кратера, и видя, как над озером уже собирается туманная дымка, как она обволакивает озаренные солнцем склоны, Джиэль словно бы уже чувствовала прикосновение свежего ветерка к лицу, ощущала благоуханные ароматы цветов, слышала птичьи трели. На ее глаза набежали слезы.

Озеро стало довольно глубоким. В волнах колыхались искусственные водоросли, отчего вода приобрела зеленоватый оттенок. Под светом мощной лампы освещенные и затененные участки модели кратера приобрели разную температуру. Вода превращалась в пар, пар поднимался вверх и со временем конденсировался в облака. Когда облака стали более густыми, изумленные зрители стали перешептываться. Прошло еще немного времени. Облака кружились над чашей кратера. Наконец крошечные частички пыли в воздухе пропитались влагой настолько, что на склоны горы полился легкий дождь и омочил зеленые искусственные заросли. Все радостно захлопали в ладоши.

Джиэль смотрела, как дождь падает на посаженные ею деревья и цветы. Она была так потрясена, что не могла произнести ни слова.

* * *

Весь день Джиэль пребывала в таком волнении, что у нее даже не было времени подумать о том, куда они с Руди пойдут на следующий день.

На самом деле, Руди пригласил ее в лабораторию, где изготавливали фотоэлектрические мембраны. Джиэль была так взволнована, что толком не расслышала, куда именно он ее приглашает. А вот если бы она слушала внимательно, она бы поняла, что такие мембраны изготавливают вовсе не в мастерской Руди, а в мастерской Пьера.

Пьер

«Джиэль – мой свет», – думал Пьер.

Всякий раз, мысленно произнося эти слова, Пьер ощущал едва заметное отчаяние. Он был ровесником Джиэль, они учились в одном классе, были партнерами в научной лаборатории, даже в интернатуре учились вместе. Он знал Джиэль так же хорошо, как свои цветы. Она была ярчайшим лучом света, а он был рад возможности оставаться в ее тени. Она была веселая, полная жизни – абсолютная противоположность Пьера. Она всегда вела себя честно и отважно, и именно это Пьеру больше всего нравилось в ней. Он сам этих качеств был лишен, и ему нравилось наблюдать за Джиэль, видеть, как она смеется или сердится. Если ему удавалось смотреть на нее издалека, если он мог хоть разок ее рассмешить, если он мог просто слушать ее чистый и мелодичный голос – это было истинное блаженство.

Пьер смиренно наблюдал за Джиэль. Они с Руди шагали впереди него, болтали и смеялись, глядя по сторонам. У Пьера до боли сжималось сердце. Он был не дурак. Как только Руди вошел в его лабораторию вместе с Джиэль, Пьер сразу понял, что нужно брату Люинь. Но он молчал. Он ничего не говорил и никак не выдавал свои чувства. На всем пути от офиса до цеха он не издал ни звука. Говорили только Руди и Джиэль между собой.

– У Пьера множество творений, – сказал Руди Джиэль и, обернувшись, бросил взгляд на Пьера.

– Это точно, – со смехом кивнула Джиэль. – В школе он всегда был самым лучшим учеником. Помню, как он мгновенно решал задачки по математике, на которых все остальные спотыкались. Невероятно!

Руди кивнул и небрежно бросил:

– У нас новый план. Отражающая пленка Пьера играет в нем большую роль.

– Что за отражающая пленка?

– Она вроде зеркала, но очень тонкая и легкая. Ее можно изготавливать большого размера. К тому же она гибкая, поэтому из нее можно делать гнутые конструкции. И если мы разместим такую пленку в космосе, она будет отражать солнечный свет туда, куда мы захотим.

– О, – проговорила Джиэль, но было непонятно, поняла она что-то или нет.

– Не стоит недооценивать этот материал, – сказал Руди и снова глянул на Пьера. Его голос звучал спокойно и заинтересованно. – Он играет ключевую роль. Если его правильно разместить, мы сможем сделать воду в озере теплой. Ночью мы сможем использовать эту пленку, чтобы доставлять солнечный свет с другой стороны планеты. Так мы добьемся того, чтобы вода в озере не замерзала. А днем мы сумеем применять пленку, чтобы фокусировать тепло на отдельных регионах и создавать разницу температур.

– И тогда что? – сосредоточенно сдвинув брови, спросила Джиэль.

Руди улыбнулся ей:

– Тогда мы получим проточную воду, облака, дождь и леса.

– Всё, как на модели?

– Да. И у нас будет город в горах. Тебе это нравится?

Джиэль энергично кивнула:

– Конечно. Я была просто в восторге, когда вчера смотрела на работу модели.

Пьер молчал и не спускал глаз с Джиэль.

Она вела себя как обычно – оживленно, энергично. Все эмоции были написаны у нее на лице, а смеялась она, запрокинув голову, как ребенок. Пьер любил смотреть на нее, когда она была такой. Он с головой погружался во всё, что бы она ни говорила, а она не обращала внимания на то, что ее окружало. Джиэль вскрикивала, когда ей в голову приходила интересная мысль, и ей было всё равно, как звучит ее голос. Замечая, как она смотрит на Руди, Пьер страдал не на шутку. Эти взгляды отзывались в его сердце пронзительной болью. Он думал о том, что, по идее, должен был бы сердиться, но почему-то в отчаянии для него было что-то привлекательное, и он тонул в этом настроении, не сопротивляясь.

Ему было жаль, что он такой безвольный человек. Мысленно вздохнув, он прервал Руди:

– Я пробовал разное, но уверенности нет. Как я тебе на днях говорил, тот размер пленки, о котором ты меня просишь, слишком велик.

Руди посмотрел на Пьера, не меняя выражения лица.

– Не переживай. У нас полно времени. Мы можем для начала подать заявку на финансирование, а когда ее одобрят, продолжим испытания.

Пьер повернулся лицом к вакуумному залу. Там негромко жужжали и быстро работали роботы-манипуляторы. Вакуумный зал походил на маленький замок с толстыми, чуть изогнутыми крепостными стенами и небольшими круглыми окошками. Руди, Пьер и Джиэль стали смотреть на то, как манипуляторы, парящие в магнитном поле, туго натягивают тонкую пленку. Поблизости в воздухе висел пистолет-пульверизатор, форсунка которого была окутана мерцающей дымкой. Молекулярные слои наносились на пленку с предельной аккуратностью. Соблюдался точнейший баланс прозрачности и тонкости.

Посмотрев на Пьера, Руди сказал:

– Так всё выглядит на поверхности Марса. А что, если перенести производство пленки в космос?

Джиэль с любопытством прильнула к одному из маленьких окошек. Она прижалась лицом к стеклу и приставила к вискам ладони. Сегодня она зачесала волосы наверх и собрала в пучок, но несколько вьющихся прядей выбились из прически и струились вдоль щек. Она не замечала, что Пьер не сводит с нее глаз. А он думал о том, как она прекрасна, что сегодня она еще красивее, чем всегда. И она была бы еще красивее, если бы так не старалась выглядеть серьезной. Зачем ей понадобилось удерживаться от смеха, прятать всегдашнюю беспечность? Она даже не догадывалась о том, как похожа на яркий лучик света.

Пьер перевел взгляд на Руди.

– Гравитация – не самая большая проблема. Проблема в том, что… те размеры пленки, которые требуются тебе, слишком велики для сохранения структуры кристаллической решетки. Однако… не исключено, что мы сумеем этого добиться, добавив поддерживающий каркас. Но для этого мне нужно будет произвести новые расчеты на компьютере.

Он старался быть максимально объективным, избегал преувеличений и недооценок. К своим пленкам он относился как к членам семьи и знал их так же хорошо, как собственное тело. Он жил в их объятиях, а они благодарно принимали его заботу. Если бы он сказал, что можно изготовить пленки больших размеров, значит, это действительно можно было сделать. Если бы он сказал – нельзя, значит – нельзя. В своей оценке он был уверен, поскольку никто на Марсе не знал о его творениях больше, чем он сам. Пьер, не отрываясь, смотрел на искрящуюся поверхность пленки в вакуумном цеху, и у него на сердце стало теплее. Это тепло соединялось с его чувствами к Джиэль, а отчаяние нарастало. Он стал догадываться, что в итоге ничего не получит. Ни своих пленок, ни Джиэль. У него отнимется всё, чему он был так предан.

Он знал намерения Руди, но не хотел огорчать Джиэль. Он ясно видел, что она понятия не имеет о происходящем. От этого Пьеру было грустно.

Когда они втроем вышли из цеха, Пьер спросил у Джиэль, не хочет ли она сама посмотреть подборку новых тканей, выставленных в галерее. Новые ткани Джиэль интересовали всегда, поэтому она радостно удалилась в галерею. Пьер и Руди остались в коридоре одни.

– Не надо тебе было ее приводить, – сказал Пьер.

Руди улыбнулся ему:

– Я искренне надеюсь на твою поддержку.

В его улыбке, в его взгляде – во всем чувствовалась расслабленность и небрежность. Пьер промолчал.

– Ну ладно, может быть, мне не стоило этого делать, – сказал Руди. – Но по пути сюда я обсуждал наш план с Джиэль. Ей очень нравится, как выглядит город в кратере. Я тебе не вру.

– Я тебе верю.

– Осталось всего три дня…

– Значит, ты хочешь, чтобы я поучаствовал в защите твоего плана.

– Джиэль будет среди зрителей. Представь, как она будет смотреть на тебя глазами, полными надежды.

– К ней всё это не имеет никакого отношения, – сказал Пьер. – Поддержу я тебя или нет – к ней это не будет иметь никакого отношения.

Руди пристально посмотрел на Пьера. Мало-помалу его улыбочка угасла.

– Хорошо. Но тебя я прошу хорошенько подумать. Ты нам действительно очень нужен.

Пьер промолчал. Джиэль вернулась после посещения галереи и помахала им рукой из дальнего конца коридора. Руди и Пьер закончили разговор. Руди ничего не сказал Джиэль.

Пьер молча проводил Руди и Джиэль к выходу из мастерской. У двери Джиэль помахала ему рукой на прощание и ушла с Руди. Пьер, провожая их взглядом, прекрасно видел, как Джиэль смотрит на Руди. Сердце у него разрывалось. Он даже не догадывался о том, как легко кто-то может причинить ему боль.

* * *

Пьер уныло навел порядок в лаборатории, ушел из мастерской и сел в туннельный поезд, чтобы доехать до больницы.

По пути он думал о Джиэль. Ему исполнилось восемнадцать, но опыта в общении с девушками у него почти не было. Ему нравилась Джиэль, но всё ограничивалось любованием ее веселой улыбкой издалека. Пьер даже не пытался подойти к ней поближе – за исключением одного случая, когда они компанией отправились в поход, и Джиэль была в легком летнем платье, весьма соблазнительно облегавшем ее фигурку, и у нее на лбу выступили капельки испарины. Пьеру вдруг жутко захотелось ее обнять Вот и всё. Но даже тогда он не поддался порыву чувств. Он не смел воображать, что Джиэль может стать его девушкой, и ему было противно, если он слышал, как другие парни обсуждают между собой разные приемчики, как соблазнить девчонку. Джиэль была его светом, священным светом. Пьеру хотелось верить, что его решение стало его собственным, что он это делает не ради нее.

Каждый день после работы Пьер наведывался в больницу. Его дедушка всё еще пребывал в состоянии комы. Работали системы жизнеобеспечения, а Пьер садился рядом с кроватью и читал вслух книги. Он мало что мог сделать, чтобы помочь дедушке, но ему некуда было деться. Дед был его единственным родственником, а без него дом был для Пьера просто пустым набором комнат.

Друзей у Пьера было мало, он почти нигде не бывал, помимо работы. Попадая на шумные сборища, он нервничал. Ему нравилась чистота математических расчетов, а вульгарность людей вызывала у него отвращение. Вместо того чтобы ходить на вечеринки, он предпочитал сидеть в больнице рядом с дедом и работать над доказательствами геометрии Римана[29].

Усевшись на стул у постели дедушки, Пьер пробежался взглядом по панелям медицинских приборов. Похоже, всё было нормально. Маленькие экраны образовывали полукруг около изголовья кровати и походили на мерцающие лица дружной компании аппаратов.

Пьер посмотрел на лицо деда. «Дедушка, – мысленно проговорил он, – пора принять решение. Все их планы нагреть воду и сохранять ее тепло имеют серьезные ошибки, и только моя идея дает хоть какую-то надежду. Другие предложения вроде множества аккумуляторов или искусственного солнца потребуют больших затрат энергии. Была идея использовать солнечные отражатели, но только мой оригинальный материал достаточно тонок и прочен для этого. Дедушка, если я скажу, что это невозможно, тогда победят Землекопы, и мы никогда никуда не переберемся. Наш хрустальный город окружат ледяные поля. Отражения нагромоздятся на отражениях. Тебе нравится такое будущее?»

Старик не шевельнулся, но Пьеру показалось, что дрогнули его веки. Он понимал, что это почти наверняка иллюзия, но ему хотелось верить, что так оно и было.

«Думаю, я решился, дедушка. Ты согласен с моим выбором?

Они не поймут. Я уже представляю, какая будет реакция. Но они ничего не понимают. Они пользуются тем, что уже создано, как будто так и положено, а думать совсем ни к чему. Думать им лень, и только ложная убежденность считается тяжким трудом. Наши стеклянные дома – наша гордость, это всем известно, но многие ли по-настоящему понимают, что это значит? Никто не понимает».

Он поправил одеяло, которым был укрыт дед, словно тот пытался сбросить его. В глубине сознания Пьера дед оставался для него суровым стариком, легко выходившим из себя, всегда державшимся прямо, всегда бывшим при деле, не расслаблявшимся ни на минуту.

«Кто понимает красоту песка? Всем известна только прозрачность хрусталя, его гладкие, плавные линии – как будто дома были выстроены для того, чтобы быть прозрачными и гладкими. Они не понимают истинной красоты материала, не знают, что стены состоят из стекла с большим количеством примесей, что солнечные панели – это аморфный кремний, что стены покрыты металлом и снабжены полупроводниками из окиси кремния и что кислород внутри домов – побочный продукт декомпозиции силиката. Всё сделано из песка. Наши дома выращены из песка, как цветы, растущие в пустыне. Кто это понимает? Кто понимает, что прозрачность хрусталя и шершавость песчаника – две стороны одного и того же материала? Кто действительно понимает, что наши дома ничем нельзя заменить?»

Пьер опустил голову и обхватил ее руками. Перед его глазами оказалось белое постельное белье, и от этого у него немного закружилась голова и заболела сгорбленная спина. Он выпрямился. Спокойное лицо деда помогло Пьеру избавиться от волнения. На экранах мониторов мерцали светло-зеленые буквы и цифры, три продолговатые линии вновь и вновь скрещивались и расходились, и это походило на течение песка в чашах песочных часов, на ток времени.

«Хотя бы я понимаю природу вещей. Хотя бы мне ясно, что следует продолжать и передать потомкам. Дедушка, ты согласен с моим выбором, правда?»

* * *

Три дня спустя в Зале Совета происходила защита двух конкурирующих планов.

Пьер сидел один на самом дальнем ряду. Он не являлся участником никакой фракции. Руди действовал очень энергично, всё устроил с утра, представил Пьера разным законодателям и многословно расхваливал его. Как только началась защита, Руди пришлось перебраться на первый ряд. У Пьера такого желания не было.

Наблюдая за тем, как Руди всем подряд пожимает руки, Пьер оставался к этому равнодушен. Он понимал, что некоторые люди рождены, чтобы становиться центром внимания, а других такое внимание угнетает. Они с Руди всегда были разными. Даже в детстве Руди всегда вел себя так, чтобы все его замечали. Чем бы он ни занимался, на него всегда обращали внимание. Его научные работы постоянно цитировали и обсуждали. Не было для него большего огорчения, чем когда его игнорировали. Между тем Пьер знал, что большинство людей не такие. Чаще всего люди держались в тени и старались жить в безвестности.

Только внимание могло повлечь за собой еще больше внимания. Только возможность приносила еще больше возможностей. Это всегда было позитивной закольцованной обратной связью, и никакие настройки не могли изменить этого непререкаемого факта.

Законодатели сновали по залу, заканчивали сиюминутные приготовления. Если мимо проходил кто-то из старших, Пьер отвечал как можно более немногословно. Он был не умелец и не любитель вести светские беседы. Пьер занял место подальше от подиума и стал смотреть по сторонам, когда одна за другой начали загораться лампы и над бронзовыми макушками статуй стало появляться радужное гало.

Чья-то рука коснулась его плеча. Он обернулся и увидел, что рядом стоит Люинь.

– Привет, – сказала она. – Руди видел?

Пьер указал в сторону подиума.

– Только что был там.

– Может быть, он просто вышел на минутку. Я подожду.

С этими словами Люинь села рядом с Пьером.

– У вас сегодня презентация? – спросила она.

Пьер кивнул:

– Значит, ты решился.

– Да. А тебе кто сказал?

– Мой брат, – ответила Люинь и добавила успокаивающе: – Какое бы решение ты ни принял, всё нормально. Я уверена: ты всё досконально продумал.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой Пьер. – Не сказал бы, что я всё основательно продумал.

Люинь посмотрела на него так, будто не знала, что сказать. Помолчав, она проговорила:

– Что-то настолько важное, что меняет судьбу страны, не решится из-за пары слов юнцов вроде нас с тобой. Так что не сходи с ума.

– Конечно, – отозвался Пьер. – Спасибо.

После небольшой паузы Люинь спросила:

– Как твой дедушка?

– Нормально. Никаких изменений в его состоянии.

– Доктор не говорил, когда он может выйти из комы?

– Нет, – покачал головой Пьер и через секунду добавил: – Может быть, он из нее не выйдет никогда.

Люинь была готова что-то сказать, но тут в зал через боковую дверь вернулся Руди. Пьер указал Люинь на ее брата. Люинь встала, попрощалась с Пьером и пошла к подиуму.

Пьер проводил ее взглядом. Люинь спускалась по ступенькам, а он думал об одном слове, которое она произнесла – судьба. Он словно бы увидел всех людей, стоявших на развилке дорог, окутанных туманом. В обе стороны было мало что видно. Пьер не понимал, откуда у него внезапно появилось это чувство пребывания на космическом перекрестке.

«Судьба – это не что-то реальное, – подумал он. – Я должен не забывать об этом. – Слово «судьба» заставило его сильнее занервничать. – Нет ничего реального, кроме совершенства математики. Судьба – это всего-навсего трусливое объяснение реальности, ее причин и следствий, которые нам непонятны, это иррациональный вздох покорности. Нет ничего красивее, чем доказательства и законы, душа математики. Математика – единственное в космосе, что чисто и вечно. В сравнении с абсолютизмом законов математики, все человеческие законы – всего-навсего неуклюжие попытки компромиссов. Все компромиссы временны, а всё временное грубо».

Пьер мысленно повторял и повторял свое кредо, и наконец его сердце забилось спокойнее. Безмолвно повторяя свою речь, он чувствовал, как его утешают знакомые технические показатели. «Прекрасна материя, – думал он, – вечная материя, существующая согласно вечным законам. Что в сравнении с этим какие-то системы, традиции, выгода? Это просто сопутствующие явления, больше ничего. Почему мы отдаем всей этой чепухе столько сил? Нашим домом навсегда должен стать вечный космос».

Пьер опустил глаза и посмотрел на образец пленки, которую держал в руках. Тонкая мембрана сияла идеальным светом.

Началась защита.

В Зале Совета были заняты почти все места. Это был редкий случай. Присутствовали все законодатели до единого. Все были одеты строго и выглядели очень серьезно. Невзирая на большое число людей, в зале царила тишина. Пьер молча сидел на своем месте, а на подиум выходил один оратор за другим. И Землекопы, и Скалолазы собрали мощные команды экспертов. После того как лидеры той и другой фракции изложили свои планы в основных чертах, многочисленные технические специалисты стали рассказывать о каждом аспекте планов. Речи были длинными, демонстрации впечатляющими. Под куполом Зала Совета соревновались между собой две точки зрения о будущем Марса. Все задаваемые вопросы звучали резко и вдумчиво.

Очередь Пьера настала не скоро. Он поднялся на подиум и обвел взглядом ожидающую его выступления аудиторию, но, правду сказать, в его сердце не было ощущения принадлежности к этой реальности.

– Что касается технической осуществимости создания солнечных рефлекторов, мой окончательный ответ таков: да, я могу это сделать. Я могу разработать и изготовить отражающую пленку достаточно большого размера и крепости, чтобы получить желаемые результаты. Пленку можно будет как угодно размещать в космосе, придавать ей нужную форму и менять ее положение. Появится возможность направлять солнечный свет в любое время к избранным участкам поверхности, что даст энергию для сохранения потребной температуры воды и поддержания парообразования. Это даст возможность поддержать развитие плана переселения.

Теперь я перейду к деталям и техническим параметрам…

В зале взволнованно зашептались. Пьер сделал вид, что не замечает этого. Он понимал, что его презентация может вызвать разные мнения, но его это не волновало. Он принял решение, невзирая на давление со всех сторон, и сделал он это не только ради Джиэль, но и ради решимости, которая так долго вызревала в его седце.

Он обвел взглядом зал и понял, что Джиэль здесь нет. Его сердце забилось чаще. Ему не хотелось испытывать такое чувство. Он надеялся, что сумеет сохранить спокойствие. Но боль вновь и вновь возникала в его груди. Он искал взглядом Джиэль и не мог найти.

Сорин

Сорин никак не ожидал, что на демонстрацию явится столько народа. Он занимался планированием марша на сайте, но пришло столько людей, что все его планы рухнули. У него возникли дурные предчувствия.

Рунге еще не закончил речь. Сорин смотрел на обращенный к нему угловатый профиль друга и гадал, осознает ли тот, что ситуация изменилась. Рунге вообще никогда ни о чем не переживал, а Сорин был не такой. Он понимал, что сцена, на которой одновременно находится слишком много актеров, не будет слушаться режиссера. Когда толпа достигала определенной численности, случиться могло всякое. Сорину хотелось пить, но он нигде не мог найти воду, да и настроения ее искать у него не было. Он продолжал напряженно наблюдать за площадью.

– Люинь! – крикнул кто-то.

Сорин обернулся и увидел, что навстречу Люинь бежит рыжеволосая девушка. Она показалась ему знакомой.

– Джиэль! Что ты тут делаешь?

– Меня Руди позвал.

– Мой брат? – Люинь явно сильно удивилась.

– Он нам сказал, что ваш марш протеста очень важен и что нужно, чтобы вас поддержало как можно больше людей. Он хотел, чтобы мы все пришли.

– И когда он тебе об этом сообщил?

– Вчера вечером.

Люинь нахмурилась:

– Не понимаю, почему он мне ничего про это не сказал. Я его полчаса назад видела, и он мне не сказал ни слова.

– Ну, наверное, он был слишком занят. Ты же знаешь, он всем нужен.

Люинь не на шутку встревожилась. Джиэль засыпала ее вопросами, глазея по сторонам. Но вскоре ее внимание переключилось на Рунге. Десятки других парней и девушек, пришедших с Джиэль, рассыпались по толпе. Большинство из них старались встать поближе к Рунге, а другие спрашивали у демонстрантов, чем им помочь.

Сорин провел в уме кое-какие математические подсчеты. Здесь собралось чуть меньше двадцати человек из группы «Меркурий». Чуть раньше еще человек тридцать остановились послушать и поглазеть. Теперь, после наплыва большого числа молодежи, на площади насчитывалось около сотни человек. Будь пространство побольше, не было бы никаких проблем, но демонстранты выбрали для своей акции парк около пересадочной станции туннельных поездов. В парке и без того находилось немало народа, но всё новые и новые люди выходили со станции и с любопытством смотрели на толпу. Подходили, спрашивали, что происходит, и оставались.

По мере того как толпа разрасталась, флаги и анимированные транспаранты сдвинули в угол. Почти все дорожки через площадь оказались перекрыты. Сорин встревожился еще сильнее. Любая неожиданная стычка могла обернуться большой бедой.

Рунге продолжал разглагольствовать. Его бесстрастной речи ничуть не мешало нарастание толпы.

– В нашем мире контроль и повиновение выросли до беспрецедентных пропорций. Раньше власти предержащие управляли своими подданными практически тремя способами: традиционным авторитетом, которым был наделен патриарх, суровыми законами, насаждаемыми угрозой применения силы, и, наконец, личной харизмой. Но наш мир – другой. Он эволюционировал, превратился в массивную сложную схему, в которой каждое административное подразделение является компонентом, а каждый человек – электроном. Мы способны только повиноваться, повиноваться дифференциалу напряжения, повиноваться спланированной конфигурации схемы. Отказы и уходы недопустимы, любые спонтанные действия неприемлемы.

Для индивидуума обретение жилища, вне всяких сомнений, – одно из главных проявлений свободы личности, а с этим естественным правом все рождаются на свет. Но в нашем мире система лишила нас этого права и подвергает распределение жилья строжайшему контролю. Чтобы построить дом, человек должен следовать правилам системы, обращаться к системе за одобрением, подчиняться решению системы и проживать там, где скажет система, – совсем как вбитый в стену гвоздь. Не имеет значения, насколько вы добры и честны, не важно, сколько друзей готово вам помочь, – вы не в силах изменить свою судьбу. Что же это за мир? Мы не хотим такого! Мы не желаем, чтобы система решала за нас, как нам жить! Мы хотим свободно дышать воздухом своей земли!

– Да! Да!

Двое-трое вновь прибывших, не слышавших начала речи Рунге, захлопали в ладоши. К ним присоединились другие.

Слушая речь Рунге – сильную, ясную, разумную, Сорин ощущал его мощь. Рунге не доходил до пафоса, однако свою точку зрения излагал четко и убедительно. Люди слушали его внимательно, некоторые тихо перешептывались. При этом было ясно, что шепчущиеся вовсе не подсмеиваются над оратором, а вполне серьезно обсуждают его тезисы. В этом и была цель демонстрации. Акцию можно было считать хотя бы частично успешной.

Тем не менее на душе у Сорина не было легко. Отчасти – потому, что его тревога нарастала с каждой минутой. Отчасти – потому, что он видел: демонстранты начали действовать сами по себе. Настроение молодежи становилось всё более и более возбужденным. Толпа на площади стала походить на котел, в котором закипала вода, и к поверхности потянулись струйки пузырьков. Одни молодые люди сбились в небольшой круг. Другие принялись размахивать знаменами и транспарантами на краю площади, третьи выкрикивали лозунги, перемежая их с шуточками. Сорин понял, что уколы направлены на какого-то школьного учителя – протестовать против учителей школьники были готовы всегда.

Сорину не хотелось видеть всё это. Он выступал против открытой демонстрации и согласился принять участие в ее организации только потому, что на этом настояла Чанья. Она утверждала, что акция протеста станет ареной мирных дискуссий, местом, где люди задумаются о системе правления и о философии власти как таковой. Он всегда играл роль организатора в их компании, и другие ему доверяли. Он старался всё планировать заранее и никогда не любил нарастающий хаос. Сорин понятия не имел, знала ли Чанья, что всё случится именно так, и из-за этого он нервничал еще сильнее. «Неужели она нарочно ничего не сказала мне о том, как всё может сложиться?»

Кроме того, Сорин не знал о роли Руди в происходящем. Когда он видел, как Руди и Чанья обсуждают акцию между собой, он ощущал что-то вроде ревности. Раньше он ни разу не видел, чтобы на Чанью так влиял кто-то другой. Сорин понимал, что Чанья и Рунге надеются на то, что демонстрация вызовет большой шум – чем больше, тем лучше, но ему этого совсем не хотелось. На самом деле, он даже в том не был уверен, нравится ли ему речь Рунге. Он считал, что два вопроса – свобода постройки собственного жилища и устройство общества по типу электронной схемы – это совершенно разные дела. Сорин не был уверен в том, что их следует смешивать. Ему казалось, что этим можно все испортить. Он возлагал надежды на обсуждение, на достижение большей ясности, но чем дальше, тем отчетливее он понимал, что остальные его мнения не разделяют. Чанья была абсолютно и бесповоротно убеждена в том, что единственный выход – революция.

В данный момент Чанья о чем-то ожесточенно спорила с Люинь. Сорин стал проталкиваться сквозь толпу, надеясь поговорить с ними. Обе стояли к нему спиной и не замечали его. До него долетели обрывки их разговора.

– Почему ты мне не сказала? – требовательно вопросила Люинь.

– Решила, что ты не согласишься, – буркнула Чанья.

– Но почему? Зачем ты это сделала?

– Нам ведь нужна поддержка – разве нет?

У Сорина сжалось сердце. Всё было к тому, что Чанья всё знала. Видимо, Руди сообщил ей о своем плане – рассказать об акции Джиэль и прочим. А может быть, они с Чаньей всё придумали вместе. Сорин был настолько шокирован, что мимо его ушей пролетели другие слова девушек:

– Значит, на этот раз ты решила ему поверить? – спросила Люинь.

– Ты сама говорила, что надеешься, что я хотя бы разок кому-то поверю, – разве нет? – чуть смущенно пробормотала Чанья.

– Но… откуда взялась такая внезапная перемена?

– Считай, что это… нечто вроде страсти.

Чанья умолкла. Она явно не желала ничего обсуждать. Она наклонилась и начала толкать тележку с большим видеопостером через толпу к Рунге, чтобы оказаться ближе к центру митинга. Она опустила глаза, всем своим видом показывая, что не желает ни с кем ни о чем говорить. Сорин и Люинь наблюдали за ней, немного удивляясь ее силе и той живости, с которой она толкала тяжелую тележку.

«Она о Руди говорила? – гадал Сорин. – Неужели она вправду ему поверила из-за какой-то там “страсти”? Чанья всегда была так упряма и никому не доверяла. Почему же она поверила Руди? Потому что Руди говорил бесстрастно? Или потому, что он сделал то, что она сочла необходимым?»

Сорин посмотрел на Люинь. Она его совершенно не замечала и не спускала глаз с Чаньи. Люинь стояла, прижав ладонь к губам. Казалось, она глубоко задумалась. Люинь была в белом хитоне. Демонстранты придумали – нужно кому-то одеться так, чтобы это придало их акции дух Древней Греции. Люинь неподвижно стояла посреди возбужденной толпы в ослепительно-белом хитоне, и Сорину она сейчас напоминала персонажа из далекого прошлого, а не девушку – его современницу.

Только Сорин собрался заговорить с Люинь, как вдруг внимание всех собравшихся привлекла потасовка.

Сорин увидел, что повздорили два парня – кто-то из них наступил другому на ногу в тесноте. Ругались они громко, но ничего серьезного не произошло. Сорин с облегчением вздохнул.

Однако этой легкой дракой дело не закончилось. Наоборот, это происшествие послужило чем-то вроде катализатора для сдерживаемой энергии толпы. По всей площади начали слышаться крики, вспыхнули другие споры, и агрессивность распространилась по площади, как огонь от искры по сухой траве. К маленькой площади протискивались всё новые и новые люди. Несколько подростков о чем-то пререкались со взрослыми – может быть, явились их родители и уговаривали их уйти домой? Подростки вырывались из рук родителей, дерзко огрызались, их глаза горели. Толпа так расшумелась, что никаких разговоров и речей не было слышно.

Сорин был испуган не на шутку. Толпа была уже чересчур велика, а то, что подростки ссорились с родителями, было очень и очень плохо. Сорин просто не представлял, во что всё это может вылиться. Он терпеть не мог ситуации, когда он терял нить управления и не мог предсказать исход.

И тут сквозь рев толпы пробился один голос.

– Давайте пойдем на Капитолийскую площадь! Там намного больше места. А сегодня заседает Совет! Пусть они обратят внимание на нас!

– Ура! – возликовала толпа.

Энергия юнцов достигла точки кипения и вспыхнула яростным пламенем. Крича, смеясь, восклицая, толпа начала двигаться. Очень скоро молодые протестанты уподобились бурной реке. Держа над головой знамена и транспаранты, они пошли вперед, словно рассвирепевшее войско. На улицу толпа вылилась подобно потоку через прорванную плотину.

Сорин остолбенел. Отправиться туда, где заседал Совет, – это было откровенной провокацией. Ему хотелось всех остановить, не допустить худшего, но и его подхватила разбушевавшаяся толпа. Он ничего не мог сделать. Вдруг он увидел, что Люинь стоит посреди толпы неподвижно, как белая мраморная колонна.

«Уж если кто и способен повлиять на ситуацию, – подумал Сорин в отчаянии, – так это она».

– Люинь! – воскликнул он и стал пробиваться к подруге через толпу.

Люинь повернула голову и спокойно посмотрела на Сорина.

– С тобой всё хорошо? – спросил он.

– Скажи мне, – проговорила Люинь, – если бы ты решил, что кто-то делает что-то ужасно неправильное, но при этом он – твой близкой родственник, как бы ты поступил?

Сорин на миг растерялся:

– Ты о своем брате говоришь?

Люинь кивнула:

– Не понимаю, зачем он это сделал.

– Ты говоришь о тех людях, которых он прислал на нашу акцию?

– Дело не только в этом, – встревоженно проговорила Люинь. – У меня такое чувство, что он много еще чего подстроил. Даже вот этот парень, который только что прокричал, что надо идти на Капитолийскую площадь, – думаю, это мой брат велел ему так сделать.

– Что? Ты знаешь этого парнишку?

– Кажется, я его как-то раз видела у нас дома. Точно не уверена. Я ни в чем не уверена. Но мне страшно. Я не понимаю, зачем он всё это делает.

– А ты сумеешь остановить всех?

Люинь пристально посмотрела на Сорина:

– Но как?

– Скажи им, что ты считаешь всё это плохой идеей. – Сорин очень старался, чтобы его голос звучал спокойно, но решительно. – Ты это умеешь. Тебя знают все, к тебе прислушаются.

– Но я не знаю, надо ли их останавливать, – призналась Люинь. – Это мне давно не дает покоя. Я не знаю, стоит ли человеку пытаться совершать серьезные поступки, пытаться исправить несовершенства мира. Преданность Чаньи своим идеалам искренна. Мне не нравится, как поступил мой брат, но остановить его я не могу.

Люинь сомневалась, и растерянность была написана у нее на лице. Сорин даже не предполагал, что растерянность и сомнения могут выглядеть настолько явно. Он видел, что терзает Люинь, но и у него, как и у нее, ответов не было. Демонстранты покидали площадь, и вскоре остались только они с Люинь. Терзаемые разными мыслями, они оба медлили и не понимали, идти за толпой или нет.

Сорин осознал, что он больше не режиссер. С того самого мгновения, как была подготовлена сцена и на нее вышли актеры, спектакль вышел из-под его контроля. Его актеры его покинули. Им потребовалась буча, а не испуганный режиссер-консерватор. Сорин смотрел по сторонам – на лужайки и тропинки, усыпанные мусором. Он понимал, что это уже не его пьеса. Он наклонился и стал собирать мусор. Люинь начала ему помогать.

– Пойдем с ними, – вдруг сказала она.

Сорин кивнул, и они вместе помчались следом за смеющейся бегущей толпой.

Люинь

Чем дольше они оставались на Капитолийской площади, тем сильнее колебалась Люинь. Она не знала, идти вперед или отступить.

Площадь заполнилась разгоряченными юнцами, которые кричали и подпрыгивали на месте. Таких волнений много лет никто не видел. Обычно на этой площади было тихо, возвышенно и торжественно. А сейчас – шумно, беспорядочно, возбужденно. Развевались знамена, звучали песни, раззадорившиеся молодые люди хохотали даже тогда, когда о чем-то возмущенно кричали.

Люинь стояла в стороне. В какие-то мгновения ее охватывал порыв присоединиться к бушующей толпе, но почти сразу у нее возникало желание призвать всех успокоиться и разойтись по домам. Происходящее напомнило ей о том времени, когда она ходила на демонстрации, смеялась и пела вместе с ревизионистами. Люинь истосковалась по этому ощущению душевного подъема, кипения жизни.

Но сейчас она не могла раствориться в царящем на площади буйстве. Демонстрантов привели сюда воодушевляющие, страстные слова ее брата, а теперь они пели, плясали и выкрикивали лозунги, как будто это была их собственная идея. Что-то во всём этом было неправильное. Почему ей так казалось, она не могла точно сказать, но неправильное.

Она знала, что возбужденность заразительна. Источник этой возбужденности искать было бесполезно. Достаточно было испытать это ощущение. По пути сюда к демонстрантам присоединилось немало молодых людей, и теперь на площади присутствовало уже несколько сотен человек. Толпа заняла немалую территорию. Настроение у всех было приподнятое – как на танцевальной вечеринке или Творческой Ярмарке. Молодые люди окружили Рунге и Чанью и размахивали гигантскими транспарантами.

– Ре-фор-ма! Сво-бо-да! Ре-фор-ма! Сво-бо-да! – выкрикивали они нараспев.

«Где же Руди?» – гадала Люинь.

И тут она увидела, что из бокового выхода здания Совета вышло примерно десять человек в форме. Они направились к протестующим юнцам. Поравнявшись с толпой, мужчины разошлись по краям площади. Люинь не слышала, что они говорили молодым людям, оказавшимся поблизости, но вскоре они стали проталкиваться сквозь толпу. Люинь побежала в сторону, к краю толпы и попробовала протиснуться вперед.

– Что происходит? – спросила она у первого попавшегося юноши.

Ей никто не ответил. Было слишком шумно, царил хаос. И всё же, видя пробиравшуюся вперед Люинь, молодежь уступала ей дорогу. Она догадалась, что люди обращают внимание на ее хитон, в котором она выглядела чужеродно.

В первых рядах толпы шла перепалка. Взрослые стояли с каменными лицами, а молодежь проявляла решимость. Голосов взрослых практически не было слышно, а молодые орали так громко, что трудно было разобрать слова. Противоречащие друг другу настроения и эмоции сталкивались, словно волны. Одни толкались, другие кричали, к толпе подходили всё новые люди. Тревога Люинь нарастала. Кто-то взвизгнул. Площадь превратилась в кипящий котел. Выкрики, перебранки, злоба и ярость.

И как только хаос достиг наивысшего пика, распахнулись парадные двери здания Совета.

Взгляды всех на площади устремились туда. Дверной проем был пуст, за ним виднелись закрытые внутренние двери. Пространство за входом походило на пещеру, из которой дул холодный ветер. Все притихли.

Через некоторое время на верхней ступени лестницы появился человек.

– Люинь, – позвал он, – можно тебя на минутку?

Это был Рейни.

Люинь совсем не ожидала его увидеть здесь, а еще меньше ожидала, что он ее вот так выкликнет из толпы. Она огляделась по сторонам. Все вокруг смотрели на нее. Она перевела взгляд на Рейни. Тот очень спокойно смотрел на нее. Люинь кивнула, приподняла край подола хитона и стала подниматься по лестнице. Все молчали.

– Прошу вас, дождитесь меня, – сказала Люинь, обернувшись к толпе.

Ее голос, до неожиданности холодный и нежный, эхом разлетелся над площадью. Не дожидаясь какой бы то ни было реакции толпы, она прошагала дальше и следом за Рейни вошла в здание Совета. Створки парадных дверей медленно закрылись за ними.

Рейни пошел впереди, ничего не говоря. Он привел Люинь к небольшой комнате.

У двери он обернулся, бросил взгляд на Люинь, открыл дверь и знаком предложил ей войти первой. В комнате было совсем немного мебели. Вдоль стены с окнами стоял ряд стеклянных шкафчиков-витрин. На одной стене висела картина, у другой стены стоял столик с двумя стульями из гнутого стекла.

Рейни предложил Люинь сесть, но она садиться не стала. Она попала из бушующего хаоса на островок тишины и покоя. Комнату заливали косые лучи солнца. У Люинь звенело в ушах. Собственное тело казалось ей слишком легким, нереальным.

– Доктор Рейни, что вы здесь делаете?

– Я же архивист. При проведении важных заседаний Совета требуется доступ ко всем файлам.

Люинь не знала, что еще сказать.

Рейни налил ей воды и аккуратно поставил стакан на столик.

– Буду краток, – сказал он. – Они долго медлить не станут.

Люинь понимающе кивнула.

– Понимаешь, зачем я тебя сюда позвал?

Люинь покачала головой.

– Чтобы показать тебе вот это.

Рейни подошел к одной из витрин, открыл дверцу, взял какой-то небольшой предмет и положил на ладонь.

Он вернулся к Люинь и протянул ей то, что лежало на его ладони.

Люинь увидела брошку в форме цветка орхидеи, сплетенную из простой золоченой проволоки. В серединку цветка были вставлены две стеклянные бусинки. Брошка была сделана очень качественно, но ничего особенного собой не представляла. Люинь ее внимательно разглядывала, но никак не могла понять, что в ней необычного.

– Кому она принадлежала?

– Одной пожилой женщине.

– Кем она была?

– Просто самой обычной женщиной, пенсионеркой. – Рейни вздохнул. – Но она умерла при особых обстоятельствах. Случилось это почти десять лет назад, она умерла прямо тут, в результате несчастного случая на Капитолийской площади. Эта брошь хранится в память о том событии. – Он помолчал и добавил: – Через два месяца исполнится ровно десять лет с того дня.

Люинь в голосе Рейни послышалось нечто ужасное. У нее пересохло горло. Ей почти хотелось, чтобы Рейни больше ничего не говорил. Но некая другая ее часть хотела продолжения этой истории. Ей нужно было, чтобы Рейни развеял ее сомнения, ответил на ее вопросы. Все страшные тайны были страшно притягательны. Чем чаще стучало ее сердце, тем больше ей хотелось, чтобы Рейни поскорее продолжил рассказ.

– Как же… она погибла?

– Причина была в утечке воздуха. Один из клапанов над площадью повредился из-за удара, и воздух начал вытекать из купола. Когда такое происходит, сетевая система безопасности автоматически расставляет изолирующие двери, чтобы отделить пострадавший участок от остальных районов города. В день аварии владелица этой брошки проходила через площадь и очутилась в пространстве между двумя изолирующими дверями в то самое мгновение, когда случилась утечка воздухе. Воздух вытекал из пробоины стремительно, и женщина погибла, можно сказать, в вакууме.

Люинь сильно побледнела:

– А что происходило в тот день?

– На площади была демонстрация – гораздо более многолюдная и хаотичная, нежели ваша. Организаторы акции протеста были более опытными, умелыми и искушенными в своих делах людьми. Они доставили на площадь робота, который построил здесь несколько моделей стеклянных домов. Робот был очень высокий. На его вершине горели два красных огня – как два чудовищных глаза. Все вышедшие на акцию протеста были взрослыми. Свои лозунги они выкрикивали куда более стройно, чем вы. Через некоторое время были вызваны констебли из Системы Безопасности. Видимо, кто-то сказал что-то такое, о чем впоследствии пожалел. Между демонстрантами и полицией завязалась драка. В наступившей неразберихе робота повалили. При этом был поврежден воздушный клапан. В начавшейся давке погибла старушка, о которой я сказал, и еще двое молодых людей.

Люинь слушала Рейни не моргая.

– А кто… кто затеял ту демонстрацию?

– Твои родители.

Люинь шумно выдохнула. То, чего она сильнее всего боялась, оказалось правдой. Она совершенно растерялась.

– А потом?

– Потом их наказали. И не только их. Всех лидеров протестного движения и констеблей. Но твои родители получили самое суровое наказание.

– Так, значит, их наказали не за то, что они передали Артуру документацию по центральному архиву?

– Нет. – Рейни печально покачал головой. – Ссылка на заброшенные прииски Деймоса считалась очень суровым наказанием. Его применяли только в отношении тех, кого обвиняли в гибели других людей. Если бы никто не погиб, ничто – ни возражения против системы мастерских, ни передача землянам документов по центральному архиву, не привело бы к такому наказанию. Старший констебль, дежуривший в тот день, и его подчиненные до сих пор находятся на Деймосе. Полицейских обвинили в том, что они не смогли предотвратить эскалацию жестокости. Артур улетел на Землю после демонстрации. Поскольку твоих родителей наказали, он решил покинуть Марс. Покидая оптико-электрическую мастерскую, твой отец взял всю документацию по центральному архиву и отдал Артуру.

Перед мысленным взором Люинь предстала фотография родителей. Их беззаботные молодые лица предстали перед ее глазами, словно прозрачные облака. Брошка на ладони Рейни блестела, словно игла, пронзающая туман времени. На глаза Люинь набежали слезы.

– Наказание исходило от моего деда?

– И да и нет. Их приговор был подписан тремя судьями Системы Безопасности и архонтом этой системы. Но твоему деду пришлось обнародовать приговор. На тот момент он пробыл консулом всего два месяца, и это был первый кризис, случившийся за время его правления. Поскольку протестную акцию против республики возглавили его сын и невестка, а он не сумел навести порядок, что привело к нескольким жертвам и общественным беспорядкам, многие люди решили, что твой дед во многом виноват. И они хотели, чтобы он либо подал в отставку, либо чтобы была применена процедура импичмента.

– Импичмента?

– Он стал новым консулом, и Совет в это время переживал период реорганизации. Положение Ганса на посту консула было весьма неустойчивым.

– И что случилось потом?

– В Совете были яростные дебаты по поводу импичмента. Ситуация грозила выходом из-под контроля. Твой дед был не в состоянии стабилизировать положение. И тогда вмешался Хуан.

– Дядя Хуан?

Люинь вспомнила фотографии на стене кабинета родителей и голографическое видео.

Рейни кивнул:

– Хуан тогда был новоизбранным архонтом Системы Полетов. Во время дебатов в Совете он объявил, что будет выполнять только распоряжения твоего деда. Многими это было воспринято как угроза начать военный переворот. В то время авторитет Хуана, его влияние в Системе Полетов были непререкаемы. И, несмотря на то что он был избран на этот пост сравнительно недавно, голосование по его кандидатуре прошло единогласно – такого еще не случалось в истории республики. Твой дед тоже сделал политическую карьеру, придя из аэрокосмических войск, и в день голосования по импичменту Система Полетов подняла в воздух боевые корабли, они кружили над городом.

Резолюция по импичменту не прошла. Можно посмотреть на это событие с разных точек зрения, но одно можно сказать четко: твой дед удержался на посту консула благодаря поступку Хуана. Но еще много лет после этого в республике царило недовольство.

Люинь пробормотала:

– Я ничего этого не знала.

Она вспомнила, какое лицо было у Ганса Слоуна на голографической видеозаписи: боль и решимость. Люинь попыталась представить себе ту сцену. Она не знала, какое чувство преобладало в те минуты в сердце ее деда – боль от того, что он вынужден наказать свое дитя, или терзания из-за того, что его обвиняют другие. У Люинь сжалось сердце, когда она осознала, что такие ужасные страдания дедушке принесли ее родители, – и эта боль рикошетом отлетела к ним.

– А мой брат всё это знает?

– Думаю, да.

– Тогда… почему же он поддержал нас?

– Я… – Рейни растерялся. – Погоди, давай сначала закончим разговор о прошлом. Ты знаешь, какова была главная цель движения, начатого твоими родителями?

Люинь покачала головой.

– Они хотели, чтобы у каждой семьи был дом, – сказал Рейни. – Они хотели, чтобы свое жилище было у каждой женатой пары.

– Что?

– Да, это та самая система, которая у нас есть сейчас. Протестное движение твоих родителей было подавлено, но их предложение позднее стало политикой, поддержанной Советом. Сейчас мы живем в условиях системы, о которой мечтали твои мать и отец.

– Но… тогда что же собой представляла эта система раньше?

– До того жилье распределяли в зависимости от научных достижений или положения. – Рейни вздохнул, словно бы увидев то далекое прошлое. – Когда город был только-только основан, ресурсов было настолько мало, что все жили в общежитиях. Собственные дома могли себе построить только выдающиеся ученые, а размеры домов определялись согласно их научным достижениям. Поначалу такая политика была разумна, но через тридцать лет в ней накопилось немало недостатков. Если кому-то не везло и этот человек не выдавал в науке результатов, которые можно было применить на практике, то они умирали в общежитии. В итоге все начали зависеть от начальства и старались оное начальство ублажать, чтобы их исследования были включены в какой-нибудь инженерный проект. Во власти стала процветать коррупция, распределение жилья стало хвостом, который вилял собакой научных исследований.

– Но я помню, что, когда я была маленькая, у каждой семьи был свой дом!

Рейни улыбнулся:

– Ты жила в районе, где обитали другие семьи основателей республики и руководителей систем. Вот почему у них были собственные дома.

– Значит, мои родители…

– Они сделали это ради Артура.

– Артура? И Джанет?

– Да. Поскольку у Артура в системе вообще не было никакого места, им с Джанет не могли выделить дом. Твои родители решили, что это несправедливо. Увидев столько злоупотреблений властью и то, что система отвергла их друга, они захотели справедливости и абсолютно равного распределения.

– Но мы… – пробормотала Люинь. – Мы-то выступаем против этого.

– Вы хотите выстроить свою собственную систему, мечтаете, чтобы можно было меняться жильем, иметь свободу. Вы выступаете против абсолютного равенства и равного распределения. – Рейни говорил очень сдержанно. – Но это тоже не ново, ты знаешь об этом? Именно так всё обстояло до войны. В то время каждый сам себе строил жилище или на что-то его обменивал. Тогда разные лагеря принадлежали различным компаниям, и каждому человеку или группе людей приходилось покупать инструменты или нанимать работников из более крупных компаний. Та система являлась всего-навсего продолжением обычаев Земли. Но Марс не был Землей. На Марсе имелось крайне мало ресурсов, и большую часть сырья нельзя было применять напрямую, без переработки. Считаные компании, владевшие технологиями плавки и литья, могли обеспечить планету строительными материалами. Олигархические фирмы стали монополистами рынка и непомерно поднимали цены. Почти все неглупые люди, умевшие что-то делать, быстро осознали, что при таких условиях добиться лучшей жизни невозможно за счет одного только ума и мастерства. Несправедливое распределение ресурсов невозможно было обойти. Поэтому они рисковали жизнью, чтобы основать новую республику, где у каждого будет возможность обрести достойную жизнь не за счет накопления богатства, а за счет собственных талантов.

Люинь мало-помалу начала что-то понимать.

– Мои родители взбунтовались против моего дедушки. Мы взбунтовались против моих родителей, а мой дедушка бунтовал против той мечты, которую мы сейчас пытаемся осуществить?

– Можно и так сказать, – проговорил Рейни спокойно. – «Свобода, равенство и братство» – эти привлекательные слова всегда возникали на протяжении жизни каждого поколения.

– А другое поколение было против?

Люинь опустила глаза. Она была в полной растерянности. Она не понимала, как быть. Затеянное ее друзьями движение было бесполезным. В мире всегда обнаруживались какие-то недостатки, идеальным он не мог быть. Спады и подъемы чередовались на протяжении бесконечных циклов. Люинь не могла понять, что делать. Ее семейство так много сил вложило в подобные попытки, а мир ни капельки не стал лучше. А если он стал лучше, то в чем? А если бы не стал, то как бы поступили люди? Люинь чувствовала, как ее мир опустошается. Она стояла на краю пустой вселенной. Не было видно ни края, ни конца. Нигде нельзя было отыскать рай.

– Доктор Рейни, – проговорила Люинь сдавленно, – вы знали о том, что я совсем не была уверена в правильности этого движения? Я с самого начала боролась с собой и не знала, участвовать мне в этом или нет. В конце концов я решила присоединиться к акции протеста, потому что не понимала, что еще делать, где еще обрести то ощущение, о котором я мечтала. Я искала ощущения жизни, живой радости осуществления себя… и смысла существования. Мне хотелось заниматься чем-то, чему стоит посвятить жизнь, всю жизнь целиком, всю себя. Мне так хотелось этого чувства, что о цели этого движения я не слишком задумывалась. Я даже о том не думала, верно ли оно по сути или нет. Мне просто хотелось, чтобы в моей жизни пылал огонь и чтобы я ощущала это горение.

– Думаю, я тебя понимаю, – кивнул Рейни.

– Вы считаете меня наивной?

– Вовсе нет. Думаю, многие носят в себе такую надежду. Помнишь, ты говорила о болезни, которую называют «безумием больших достижений»? Такое состояние не такая уж редкость для человечества.

– Из-за любви к грандиозности?

– Не только из-за этого, но и из-за гораздо более возвышенного желания – желания осуществиться во всей полноте. Ты ищешь некоего смысла, чтобы в него погрузиться. Многие ищут того же. Они стремятся к тому, чтобы стать значительной личностью на фоне такой далекой мечты. Без этого стремления не сможет осуществиться никакой контроль над людьми, никакие инициативы. Если много людей не захотят встроиться в схему, никакая схема не может быть создана. Не все люди одержимы желанием совершить великие подвиги, но великие подвиги определенно дают отдельному человеку это чувство присутствия, сознание собственной нужности.

– Но вы хотите сказать, что это бессмысленно?

– Тут всё зависит от того, что ты считаешь наполненным смыслом.

Люинь на миг задумалась:

– Что же мне теперь делать?

– Это тебе решать, – сказал Рейни. – Я могу только рассказывать тебе разные истории, но конечный выбор всегда за тобой.

Рейни подошел к входу в комнату и потянул на себя створку позолоченной двери. Дверная рама, по виду похожая на мрамор, была украшена прекрасной резьбой в виде цветочной гирлянды. В створку двери было вмонтировано зеркало.

Люинь посмотрела на свое отражение. Подол задрапированного хитона доходил ей до лодыжек. Белые искусственные цветы украшали лавровый венок на ее голове. Длинные черные волосы волнами ниспадали до талии. Она увидела, как сильно бледна и растерянна. Почти так же она выглядела два месяца назад. Она надеялась, что станет сильной и решительной, но, пережив столько, она стала еще слабее и окончательно потерялась. Она пошла к зеркалу, к себе. У двери она остановилась и посмотрела на Рейни. Тот кивнул ей. Она прикоснулась к своему отражению – так, будто решила потрогать другое пространство и время.

Она пошла по короткому коридору, и это показалось ей целой вечностью. Пол был разрисован сценами из истории человечества. Ступни Люинь ощущали холод стекла и покрытого краской металла. Круглые витражные стекла вдоль стен коридора сияли чистым и священным светом. На пол ложились геометрически правильные тени. Двери в конце коридора были закрыты и не впускали шум с площади.

За мгновение до того, как Люинь была готова открыть двери, Рейни обратился к ней:

– Пожалуй, мне стоит сказать тебе еще кое-что. Ты помнишь психически больного пациента, который выпрыгнул из окна и разбился насмерть?

– Да.

– Его звали Дженкинс. Помнишь историю с неисправностью буровой машины, из-за которой меня когда-то наказали?

– Да.

– Мое наказание случилось десять лет назад. Дженкинс в то время был архонтом системы, пробивным и рвущимся к власти человеком. Вместо того чтобы заняться решением задач управления, он окружил себя группой тех, кто ему поддакивал и тешил его эго. Еще до того происшествия его линия производства шахтерских вагонеток уже была в плачевном состоянии. Никому не было дела до проверки безопасности, поэтому несчастный случай был всего лишь вопросом времени. Поскольку наказали меня, отчет о расследовании вину Дженкинса скрыл, и Совету удалось его спасти. Но вместо того, чтобы усвоить преподанный урок, он продолжал руководить производством кое-как. Год спустя случилась еще одна крупная авария, и на этот раз Дженкинса наказали. Его лишили руководства и запретили в дальнейшем любой карьерный рост.

– Значит, это он виновен в разрушении вашей жизни.

– «Разрушение» – это слишком сильно сказано. Думаю, более верно будет сказать, что на нем лежала часть ответственности.

Люинь смотрела на Рейни и не знала, что думать. Человек, которого Рейни ненавидел, погиб у нее на глазах, а она со своими друзьями затеяла протестное движение, чтобы почтить его память. Из-за некомпетентности этого человека рухнула карьера Рейни, но потом он сошел с ума и покончил с собой, и это вызвало у Люинь и ее друзей сочувствие к нему, как к жертве системы, расшевелило их чувство справедливости.

– А как он сошел с ума? – спросила Люинь.

– Он не смог вынести того, что его перестали восхвалять, никто перед ним не пресмыкался.

Рейни заботливо положил руку на плечо Люинь. Его тяжелая ладонь передала ей ощущение силы и решительности. Она смотрела на него глазами, полными печали, а он только кивнул и ничего не сказал. Он нажал на кнопку рядом с дверью, и тяжелые металлические створки открылись. Люинь повернула голову. Площадь была подобна слепящему солнцу.

Она неотрывно смотрела на свет, на сияющую пустоту. И ничего не видела.

Мало-помалу к Люинь вернулось зрение. Она увидела, что толпа молодежи разбилась на небольшие группы. Молодые люди стояли и сидели, говорили, спорили. Как только все увидели Люинь, шум сразу же стих. Все смотрели на нее и ждали, что она скажет. Люинь сделала несколько шагов по ступеням и убедилась, что ее услышат все. Она чувствовала, что Рейни смотрит на нее, хотя он и находился довольно далеко.

Люинь кашлянула:

– Давайте все разойдемся по домам.

Ее голос прозвучал негромко, но ее услышали все, кто находился на площади. Все смотрели на нее, долго никто ничего не говорил.

– Давайте все разойдемся по домам, – повторила Люинь. – Причину я объясню в другой раз.

Толпа заволновалась. Люди переглядывались, потом начали шепотом переговариваться. Зазвучало много сомневающихся голосов.

– Ты должна что-то объяснить нам! Назови причину! – выкрикнул кто-то

– Это нужно из-за… – Люинь не могла понять, кто задал ей вопрос. – Из-за истории.

– Что ты имеешь в виду?

– Объясню в другой раз.

Она видела, что толпа волнуется и сомневается. Она поднялась на пару ступеней выше и проговорила громче, умоляюще:

– Пожалуйста! Прошу вас, послушайтесь меня! Обещаю: я всё объясню потом. Но сейчас нам нужно разойтись по домам. Прошу вас, пойдемте домой.

На последних словах в ее голосе появилось отчаяние. Она ждала. Ее сердце пронзала боль прерванного спектакля. Драма достигла апогея, а она, как билетерша, решившая всем испортить радость, взяла да и выключила свет в зале. Иллюзия распалась. Сцена вместо места, где совершались героические подвиги, превратилась в разрисованную стену. Завораживающие эмоции умолкли в середине фразы. И все, кто был на площади, осуждали ее.

Она видела в их взглядах осуждение и знала, как этим людям не хочется сдаваться и отказываться от своих разбушевавшихся страстей. Но у нее не было иного выбора – она должна была хранить верность своей совести. Она не могла вести этих людей вперед, когда сама не верила в правоту их дела, поэтому и была вынуждена их разочаровать. Она ждала их реакции, и они ждали своей реакции. Безмолвие над площадью было подобно морю.

Стоя на верхней ступени лестницы, Люинь подняла руки вверх, опустила и прижала к губам. Хитон и древнеримские колонны рядом с ней придавали ей облик античной жрицы-весталки. Она чувствовала, что она сама и ее голос всё больше отдаляются друг от друга. Ее голос стал подобен мыльным пузырям в свете солнца.

И всё же ее слова возымели действие. Она увидела, что мало-помалу толпа на площади пришла в движение. Молодые люди забирали свои вещи и удалялись к краям, уходили по одному и парами. Люинь оставалась на лестнице. Она молчала, а шум на площади постепенно стихал, и солнце садилось, и наконец наступила тишина.

Люинь очень устала, и ей самой очень хотелось домой. Рейни спросил ее, не хочет ли она войти в Зал Совета и послушать дебаты. Люинь покачала головой и предложила Сорину и Чанье пойти туда. А ей хотелось одного: поскорее лечь и превратить в сон всё то, что она сегодня узнала и пережила.

* * *

Придя домой, Люинь по привычке проверила почту. Она не ждала никаких сообщений. А письмо пришло, и это мгновенно прогнало сонливость.

Письмо было с Земли.

Люинь!

Я очень рад весточке от тебя. Мой проект продвигается не слишком хорошо, и настроение у меня неважное, но твое письмо стало для меня лучиком света. Как ты поживаешь?

Я натыкаюсь на такое число стен, что иногда хочется опустить руки и сдаться. Жизнь на Земле так непохожа на жизнь на Марсе, и груз истории давит так сильно, что очень трудно двигаться к переменам.

В отличие от времен Французской Революции, сейчас успешно осуществить революцию гораздо сложнее. Объединенность всех стран, как это ни парадоксально, делает почти невозможным перемены в образе жизни каждого человека за счет создания концентрации изменений в одном месте.

Всякий раз, когда я пытаюсь донести до других представителей мира искусства идею центрального архива, меня подозревают в участии в каком-то заговоре с целью контроля над этими людьми. Власти мой план не принимают, потому что в случае его осуществления ВНП, связанный с переводами денег через Интернет, снизится на несколько миллиардов. Еще меньше в этой идее заинтересован бизнес, поскольку пострадают прибыли.

Наверное, я должен был всё это предвидеть. Но как же трудно поверить, что плану, призванному содействовать свободному распространению искусства и идей для всего человечества, будет оказано такое, почти всеобщее сопротивление.

К счастью, только что я узнал кое-что новое насчет ревизионистов. Со времени нашего возвращения на Землю прошел почти месяц. На следующий день после прилета Теон принялся за разработку проекта нового тематического парка. Но он не стал наводнять Сеть рекламой, а предпочел сыграть на интересе, вызванном новостями о пребывании делегации землян на Марсе. Короче, Теон стал публиковать завлекательные видеозаписи из Марс-Сити. Идея Марс-Сити как оазиса в пустыне очень приглянулась зрителям, и теперь у всех радикальных поборников защиты окружающей среды и ревизионистов появилось множество новых предметов для поклонения: дома из стекла, пышные романтические сады, слияние человека с окружающей средой. Они ведут дискуссии, что-то горячо восхваляют, ищут информацию, публикуют статьи… Когда они узнали, что на Землю доставлена технология строительства марсианских жилищ, интерес к этому хлынул через край. Эти люди видят во внезапном влечении ко всему марсианскому потенциал для нового движения и собираются посещать новый тематический парк толпами, хотя его строительство еще даже не началось. Они призывают и других людей присоединяться к ним в Сети, но пока что они просто не в курсе, кто стоит за идеей создания этого тематического парка. Теон невероятно доволен такой реакцией. Он подумывает о том, чтобы наделить новый тематический парк идеей натурализма – поскольку это привлечет больше посетителей.

На Земле сейчас такое множество самых разных движений, что порой мне трудно определить, какая у каждого из них цель. Но потом я осознаю, что я – всего-навсего еще один голос в этом шуме и гаме. Возможно, Марсу повезло больше. Те, кто идет более простой и чистой дорогой, всегда счастливее.

Напиши мне больше о том, что сейчас происходит на Марсе.

Твой друг,

Эко.

Люинь дважды перечитала письмо, подошла к окну и села на подоконник. Подтянув колени повыше, она обхватила их руками и стала смотреть на закат. Началась пыльная буря, на горизонте золото смешалось с чернотой. Солнце было почти невидимо за заполненным песком воздухом. Мрачное зрелище.

Люинь чувствовала себя изможденной, усталой от человеческой суеты. Она не понимала, есть ли у этой суеты конец и где он. Неужели одной группе людей суждено всегда останавливаться там, откуда другой группе суждено начинать? Ей никуда не хотелось идти. Она только надеялась, что сумеет ясно увидеть, как и почему всё происходит. А пока ее словно бы подхватили и швыряли из стороны в сторону ветры судьбы, и теперь ей хотелось, чтобы эти ветры оставили ее в покое, чтобы она сохранила неподвижность и наблюдала. Она была готова стать скиталицей, но теперь она и этого не хотела. Одного она желала – неподвижно сидеть до конца света.

Она вспомнила один особенный разговор с Рейни в больнице. Теперь эти слова обрели для нее особое значение.

«А что же такое для вас счастье?»

«Трезвомыслие, – ответил тогда Рейни, немного помолчал и добавил: – И свобода быть трезвомыслящим».

Глядя на горизонт, Люинь застосковала по Анке. Всякий раз, когда ей было одиноко, когда она чувствовала себя беспомощной, ей его не хватало. Бесконечно клубящийся песок и затуманенный лик садящегося солнца окутали Люинь, словно сценический занавес. Она была одинокой актрисой, сидевшей в огромном театре без зрителей. Ей хотелось отчетливо увидеть темноту, сжать сильную руку соседа, вместе с ней закутанного в волнующийся занавес. Она так тосковала по Анке.

Они видела его несколько дней назад. Он не пришел на митинг, и на Капитолийской площади тоже не появился. Люинь понятия не имела о том, чем он сейчас занят. Она спрыгнула с подоконника, чтобы позвонить другу, и позвонила, но ответа не было.

Рейни

Рейни проводил Люинь взглядом и вернулся в Зал Совета вместе с Чаньей и Сорином. Дебаты еще не закончились. Рейни отсутствуовал примерно час, но дело не особо продвинулось.

На правах архивиста-ассистента он провел двоих молодых людей к местам для наблюдателей. Автоматические видеокамеры, словно необычные глубоководные рыбы, дышали и снимали всё и всех под волнами речей – так, что их никто не замечал. Чанья и Сорин сели позади Рейни. Они с любопытством смотрели по сторонам, а он приглядывал за ними. Чанья выглядела сурово и раздраженно. Похоже, она всё еще злилась на то, что всё так обернулось, но старательно сдерживалась. Сорин же выглядел намного спокойнее, но тоже явно волновался. Его взгляд метался от Чаньи к подиуму и тому, что там происходило.

В Зале Совета горели все лампы. Особо ярко был освещен подиум, его края и место у микрофона сияли и привлекали к себе всеобщее внимание. Прожектора, установленные над бронзовыми статуями, окутывали каждую из них радужным столбом света. Лазерные голографические проекторы, установленные по всему залу, снимали трехмерное видео так, что в итоге все и всё выглядели в точности как в жизни. Небольшой подиум, на который выходили ораторы, был озарен четырьмя прожекторами. Всё выглядело так, словно они окружены мерцающими звездами. Солнце светило в зал через куполообразный потолок, но искусственное освещение полностью преобладало.

Все ораторы говорили страстно – невозможно было не разволноваться под взглядами сотен глаз и при таком ярком освещении. В данный момент выступал старик из фракции Землекопов, один из основателей республики. Он приводил примеры из истории, рассказывал всем в ярких подробностях, как город, построенный в пустыне, спас народ Марса. Он говорил о том, что та беззаботная жизнь, которая сейчас царит в Марс-Сити, – просто-таки рай в сравнении с колоссальными сложностями прошлого. По его мнению, покой и отдохновение, обеспечиваемые городом, являлись духом Марса, идеальной средой, в которой можно было посвящать себя поискам истины, садом Платона у подножия Олимпа. Отказ от этого означал бы обреченность душ на поиски среды обитания, которая людям не принадлежала и не годилась для них. Это было проявлением высокомерия и дерзости, за которое людям грозило наказание судьбы. Многие из старейшин и консерваторов в зале несколько раз прерывали речь этого оратора бурными аплодисментами. А когда он сказал про сад Платона, у многих на глазах выступили слезы, и настроение в зале стало возвышенным.

Аудитория реагировала на речи ораторов по-разному. Некоторые полностью поддерживали выступающего, другие совсем никак не реагировали, третьи шептались, не обращая на человека на подиуме никакого внимания. Некоторые ходили по кольцеобразной галерее над залом и ждали выступления следующего оратора. Большинство законодателей приняли решение заранее, и теперь шла борьба за немногочисленные голоса. Рейни знал, что, хотя дебаты, посвященные защите проектов, формально считались процессом, во время которого законодатели решают, кому отдать свои голоса, на самом деле окончательное решение определялось невидимыми маневрами, происходившими за кулисами, да и вообще – вовсе не в этом зале. Всякий раз, приходя в Зал Совета на официальное заседание, Рейни испытывал такое чувство, что он присутствует на спектакле, является свидетелем некоего пророчества богов, представляемого на сцене.

Чанья слушала и смотрела очень внимательно. Положив руки на спинку кресла, стоявшего впереди нее, она наклонилась и не спускала глаз с подиума. Сорин вел себя иначе. Он почти совсем не обращал внимания на ход дебатов. Нет, конечно, речи он слушал, но его интересовало не столько содержание речей, сколько то, что именно в этих речах вызывало реакцию у Чаньи. Он поглядывал на нее и встревоженно хмурился.

Руди вышел на подиум в качестве предпоследнего оратора со стороны Скалолазов. На самом деле, у него недоставало опыта, да и его инженерные достижения были не так уж значительны, поэтому, по идее, ему не должны были поручать такое ответственное выступление. Но Рейни знал, что Руди с фантастической скоростью поднимается по карьерной лестнице. Он слышал, что Руди поддерживают многие влиятельные законодатели – в частности, Ричардсон и Франц, известные своей нелюбовью к новичкам. Как Руди этого добился, Рейни не знал, но понимал, что в политике этот молодой человек на редкость талантлив. В данный момент Руди не только возглавлял «магнитный» проект, но отвечал за связь и координацию работы различных лабораторий, поддерживающих проект переселения.

Руди кивком приветствовал зал и повернул голову в сторону бокового экрана, на котором пошел показ подготовленного голографического видео. Он очень уверенно улыбался, его светлые волосы были аккуратно причесаны. Видео представляло собой концептуальную картину пещерных жилищ на склонах кратера и схему движения магнитного транспорта. Все изображения выглядели очень оптимистично и вселяли надежду.

Видеозапись закончилась. Руди прокашлялся.

– Дамы и господа, добрый день. Я чрезвычайно рад представить вашему вниманию два последних компонента плана переселения – транспортную систему и экономическую реформу.

Как вы видели на экране, как только мы переселимся в кратер, доступность и удобство магнитного транспорта станут главными преимуществами нашего нового образа жизни. Управляемые с помощью магнитного поля, эти скоростные транспортные средства будут двигаться вдоль рельсов, встроенных в горные склоны. Тем самым будет решен вопрос перемещения по вертикали, а кроме того, каждый получит возможность получать удовольствие от таких поездок. Технологические принципы этой структуры просты, и наши производственные мощности легко справятся с ее изготовлением. Позвольте продемонстрировать вам краткий обзор.

Руди включил другое голографическое видео. На этот раз аудитории было представлено изображение полусферической магнитной машины в разрезе, а также элекромагнитные катушки, вмонтированные в горную породу и обеспечивающие передвижение машин. Руди спокойно и уверенно давал объяснения. Его речь была настолько хорошо подготовлена, что технические подробности легко понять мог любой человек.

Рейни заметил, что поведение Чаньи изменилось. Она крепко сцепила пальцы, в ее взгляде смешались подозрительность и милая стыдливость. Когда во время речи Руди законодатели награждали его аплодисметами, было видно, что Чанья испытывает гордость за него, что ей это нравится. Руди действительно говорил очень хорошо, его голос был наполнен убежденностью.

Закончив технические обоснования, Руди сменил тему своей речи.

– Мне также хотелось бы обсудить самое большое улучшение, которое принесет наш план. Я говорю о реформе экономики. Технология формирует основу для жизни, а экономика влияет на наш образ жизни более тонко. В нашем нынешнем городе каждый дом является интегральной частью города в целом, и никто не имеет права выбрать территорию для себя. Главной причиной этого является технология. Поскольку структура каждого дома – это плавкое стекло, и все коммуникации должны быть связаны с общегородской схемой, это следует планировать и добавлять к системе согласно решению городских властей. Один человек и даже группа людей не в состоянии построить дом для себя, они не смогут придумать собственный стиль постройки. Это является непреодолимым барьером на пути к автономии личности.

Разрабатывая план переселения, мы нашли решение, направленное конкретно на эту проблему. Как ранее говорила мисс Лоук, дома, согласно нашему плану, будут представлять собой жилища в обустроенных природных пещерах. Наружные стены и внутренняя планировка позволят удовлетворить самый разный выбор, создать какой угодно стиль, а это значит, что будет создано много новых мастерских, нацеленных на обустройство жилищ, и у каждого возникнет возможность создать дом своей мечты. А если кого-то будет не удовлетворять местоположение жилища, его будет легко обменять на другое, и, таким образом, будет достигнута цель жилищной автономии.

Рейни почувствовал, что Чанья прикоснулась к его руке.

У нее побелели губы. Она шепотом спросила:

– Доктор Рейни, что он имеет в виду?

Рейни посмотрел на девушку:

– Я так думаю, он говорит о рынке жилья.

– Где всем будет можно обмениваться жилищами?

Рейни кивнул:

– Это один из ключевых пунктов их реформы.

– И они давно это задумали?

– Не так давно. Думаю, этот пункт был добавлен совсем недавно.

Стоявший на подиуме Руди продолжал разглагольствовать:

– Если кто-то сомневается в значении этой автономии, позвольте мне привести вам несколько фактов. С момента начала применения политики жилищного равенства в центральном архиве было насчитано триста пятнадцать сообщений о недовольстве граждан, что равняется приблизительно тридцати одному случаю в год. Это число, безусловно, не отражает гораздо большее количество случаев недовольства, не зарегистрированных в официальных обращениях, хранящихся в центральном архиве. Каждый человек должен иметь право на создание собственного жилища, право решать, где ему жить. Это является фундаментальным аспектом свободы.

Справедливость этого понимают даже подростки. Сегодня группа свободолюбивой молодежи, движимой чувством справедливости, собралась совсем рядом с этим священным залом, чтобы потребовать реформ этой политики. Требования молодежи отражают голоса многих граждан. Они хотят реформ системы, их революционный пыл должен сподвигнуть всех нас к попыткам сделать нашу страну лучше. Уважаемые законодатели, давайте возвысим наши голоса и воспользуемся возможностью этого исторического переселения, чтобы мужественно и решительно выступить за социальную реформу! Это великая задача, достойная Марса, достойная каждого из нас.

Чанья прошептала:

– Он это говорит, чтобы собрать побольше голосов?

Рейни посмотрел на нее. Чанья была взволнована не на шутку.

– Думаю, он приводит еще одну причину, чтобы законодатели его поддержали.

У Чаньи задрожали руки. Она резко выпрямила спину. Рейни видел, как сильно напряжено ее тело. Она не спускала глаз с Руди, продолжавшего свою речь. Чанья сидела неподвижно и молчала. Сорин смотрел на нее с тревогой и пытался с ней заговорить. Чанья не ответила.

Она дождалась окончания речи. Руди спустился с подиума и пошел по проходу между рядами кресел. Чанья вскочила, побежала и остановилась прямо перед Руди. Сделав шаг назад, она влепила ему звонкую пощечину. Многие законодатели в испуге ахнули.

Не сказав ни слова, Чанья развернулась и выбежала из Зала Совета через боковую дверь. Ошарашенный Руди остался стоять, где стоял, прижав ладонь к щеке. Сорин вскочил и побежал следом за Чаньей. Присутствующие в зале с любопытством стали смотреть в ту сторону. Другие шептались. Третьи что-то записывали в электронные блокноты. Рейни мысленно сочувственно вздохнул. Всё произошло так стремительно, но вместе с тем, казалось, было предначертано.

Рейни понимал, что так возмутило Чанью. Она так смотрела на Руди, что Рейни догадался: она верила ему и думала, что происходящее между ними реально. Рейни знал, как эта девушка была предана идее движения, и понимал, какие чувства владеют ею теперь. До Рейни доходили слухи насчет планов Скалолазов относительно жилищной реформы, но он никак не ожидал, что молодежь отнесется к своей демонстрации настолько серьезно и что они настолько плохо осознают саму природу политики. Он видел, какое лицо было у Чаньи, когда она выбегала из зала: разочарование, гнев, негодование из-за того, что ее предали – это выглядело словно шрам на ее горделивом лице. Рейни ощутил ее боль.

Руди стоял в проходе между креслами. В его взгляде читалось унижение и злость. Он словно бы гадал – броситься за Чаньей или остаться в Зале Совета. Прижимая пальцы к покрасневшей щеке, он смотрел в ту сторону, куда убежала Чанья. Он явно не ожидал, что она окажется в зале, и, похоже, его планы рухнули. Сделав несколько шагов в сторону двери, он остановился, потом сделал еще несколько шагов, но в итоге не ушел и сел в кресло в углу зала. Он смотрел в сторону подиума, но его мысли явно блуждали где-то еще.

Рейни смотрел на Руди издалека. В чертах лица молодого человека он до сих пор видел сходство с маленьким мальчиком, которого он хорошо помнил. Те же светлые волосы, тот же прямой нос. Но в повзрослевшем Руди Рейни не мог найти любопытства и жажды приключений, которые когда-то буквально переполняли этого мальчишку. Сейчас Рейни видел сдержанность, владение собой, маску элегантности. Рейни понимал, что Руди угодил в ловушку, но сам этого пока не осознает. Свою волю Руди окутал приспособленчеством, своей свободой купил амбиции. А у человека, живущего амбициями, был только один выбор, и потому он не имел свободы.

Рейни вздохнул и вернулся взглядом к подиуму. Он не мог и не стал бы вмешиваться в дела любви и ненависти молодых людей. Вот-вот должно было закончиться выступление последнего оратора со стороны Землекопов. Рейни какое-то время не слушал его речь внимательно, поэтому уловил только отдельные тезисы: возможность того, что покрытая стеклом река обеспечит создание управляемой среды для экспериментальных биологических организмов. План был неплох и определенно достижим, но выступающий в плане ораторства был неопытен и не сумел подстегнуть воображение аудитории и склонить ее к своему проекту. Когда он закончил выступление, прозвучали жиденькие аплодисменты. После целого дня речей законодатели попросту устали.

На подиум вышел Хуан – последний оратор со стороны Скалолазов. Как только он подошел к микрофону, все, как по команде, сели прямо – казалось, в Зал Совета угодила молния.

Рейни хорошо знал, что Хуан – сильнейшая личность, что он внушает повиновение, где бы ни появлялся. В отличие от утонченной элегантности Руди, Хуан всегда отличался непричесанной дикостью, а его неудержимая воля была подобна ревущему пламени в печи, чей жар наполнял любое помещение. Хуан не был ни высок, ни мускулист. Своей бочкообразной фигурой он напоминал шеф-повара, обожавшего собственные фирменные блюда. Но когда он говорил, когда отдавал приказы холодным суровым голосом, он становился похожим на ягуара, готовящегося к прыжку, к нападению на жертву.

Десять лет Хуан возглавлял Систему Полетов, и его могущественный характер и личная харизма заслужили повиновение многих гордых и несгибаемых генералов.

Для Скалолазов Хуан был козырным тузом. Система Полетов была основой Марсианской Республики. Без непрерывной работы этой системы, занимавшейся в том числе освоением новых территорий, разведкой и добычей сырья, город очень скоро остался бы без важнейших ресурсов.

Все затаили дыхание. Хуан заговорил:

– Выбор, стоящий перед нами сегодня, это не просто решение о том, как нам жить. От нашего выбора зависит будущее нашего народа и всего человечества.

Да, мы уже превратились в особый народ, и биологически, и духовно. Мы выше ростом, чем земляне, мы более подвижны, нам доступны более высокие прыжки и более быстрый бег. Мы способны лучше переносить скачки температуры. Не будет преувеличением сказать, что мы представляем собой более совершенную ступень на лестнице эволюции. Мы – совершенно новый тип людей.

Чего больше всего стоит опасаться человечеству? Бурь, камнепадов, жуткого холода и страшной жары? Борьбы с трудностями? Нет! Нам больше всего следует страшиться загнивания и упадка, того, что мощные человеческие инстинкты выживания опустятся до слабости, трусости, размягченности, наподобие той слизи, из которой мы некогда выбрались! Вот в какую сторону движутся земляне. Они стали кучкой болезненных, жирных, порочных, трусливых слабаков, превратились в жертв своих неуемных, никогда до конца не удовлетворяемых алчных желаний. Их чувства притуплены жиром, они лишены высоких идеалов. Самую обычную сообразительность они считают мудростью, не понимая, что мудрость требует непрерывного поиска, не осознавая, что наивысшая духовность требует делиться и отдавать. Они забыли о своей планете, нежась во всем искусственном. Их понимание ценностей собственного дома не достигает даже половины глубины сознания, которым наделен самый обычный житель нашего прекрасного города. Они – предатели собственной истории. Нам стыдно признаваться в том, что мы с ними происходим от общих предков, что мы одной крови. Только в нас, а не в этих презренных существах, ползающих по поверхности Земли, мы видим отвагу и гордость, свойственные настоящим людям!

Наша священная миссия в том, чтобы осуществить судьбу человечества, это долг, который мы обязаны исполнить, не дрогнув. Мы стоим на том рубеже, от которого человечеству открывается дорога в космос. Мы знаем, что это такое – исследовать неизвестное, нас укрепила наша суровая среда, мы построили Вавилонскую башню, чтобы призвать бурю мудрости. В обозримом будущем мы станем участниками первого акта величайшей драмы: распространения семян человечества по просторам космоса в новом веке его освоения. Человечеству суждено превзойти себя, оно обязано это сделать. Мы обязаны научиться жить в новых средах, мы должны приспособить новые среды к тому, чтобы жизнь в них нас удовлетворяла. Все экстремальные условия обитания сегодня – свирепые звери, а завтра – наши лучшие друзья. И пока мы не научились приручать этих свирепых зверей, мы можем пойти на компромиссы, но нам ни за что нельзя сдаваться!

Мы должны покинуть домашний уют и выйти на холод, чтобы закалиться. Остаться навсегда в этом городе – это означает обречь себя на судьбу землян: разложение, упадок, загнивание. Сейчас в истории происходит коренной перелом, и выбор в наших руках. Нравится вам это или нет – но будущее наступает!

Хуан не нуждался в использовании каких-либо наглядных материалов – они ему попросту не были нужны. Его мощный, глубокий голос звучал подобно тремоло литавр и качал слушателей на волнах пробуждающихся эмоций. Хуан жестикулировал очень мало, но каждый мускул его тела был напряжен. Он был похож на готовый взорваться воздушный шар.

Глядя на Хуана, Рейни чувствовал, как его сердце наполняется страхом. С каждой фразой, произносимой этим оратором, предчувствие опасности нарастало. «Начинается, – думал Рейни. – Наконец начинается».

Рейни не был близко знаком с Хуаном, но ему была известна история жизни архонта. Еще в детстве Хуан демонстрировал задатки сильной личности. Его родители умерли рано, но, судя по всему, это никогда его особо не угнетало. Когда его бабушка погибла в результате землянской бомбежки, Хуан выл и рыдал от горя. Но это был последний раз, когда кто-либо видел в его глазах слезы. Он не замкнулся в себе, не стал себя жалеть, он даже тосковать не стал. Он никогда ни от кого не принимал помощь. Хуан рос в казармах Системы Полетов и знал воздушный флот лучше, чем землю.

Ко времени окончания войны Хуану исполнилось шестнадцать. Он отказался жить где бы то ни было, кроме аэропорта. Прожив эти годы в суровой среде, привыкнув всё делать сам, он сторонился всех проявлений доброты, предлагаемых службой помощи детям, осиротевшим во время войны. Ни от кого он не принимал помощь, да и сам редко кому бы то ни было помогал – за одним-единственным исключением. Этим исключением был Ганс Слоун.

Ганс был старше Хуана на четырнадцать лет. Ганс был единственным, которому стоило доверять, на кого можно было положиться. Никто не знал, как именно эти двое стали друзьями, но ходили слухи, будто бы Ганс спас Хуана после гибели его бабушки во время бомбардировки.

Хуан любил и ненавидел с одинаковой силой страсти. Таких слов, как «измена» и «прощение» в его словаре не существовало. Тем, кого он любил, он был готов хранить верность до самой смерти, а тех, кого ненавидел, ни за что не простил бы и через миллион лет. Он ни на минуту не забывал о своем долге, помнил и свои промахи. Он не простил землян, хотя ту войну начали марсиане. Земляне были врагами.

Рейни знал, что источником тревог Ганса было именно это. Да, этот человек давно устал командовать, но уйти со своего поста попросту не мог. Ганс боялся того, что, как только он покинет свой пост, неугасимое холодное пламя вырвется на поверхность спокойного моря и ударит по другой планете, и последствия этого будут непредсказуемы. Для Марса именно это было самой большой угрозой. Ганс лучше, чем кто-либо другой, понимал, что в сравнении со всеми прочими опасностями жажда завоеваний была единственным настоящим кризисом. Все проблемы внутри системы можно было решить: система обратной связи в центральном архиве и демократизация социальных институтов были уже более или менее отлажены, нужно было только набраться терпения. Но жажда завоеваний – это было совсем другое дело. Это было самой большой угрозой для мира, где не верили в Царствие Небесное, где не боялись Страшного суда, где разум царствовал в немыслимой концентрации. Такой народ обладал силой и сосредоточенностью, но не был наделен воображаемой надеждой. Поэтому он не гордился собой, и ему нужно было кого-то завоевать и покорить, чтобы самоутвердиться. Эти мысли уже много лет не давали Гансу покоя. Марсиане легче других народов шли за идеей, а потому их намного проще было искусить чувством исторической миссии.

«Этот день наконец наступил, – думал Рейни. – Тот самый день, который Ганс столько времени пытался отдалить».

Ганс вышел на подиум в качестве последнего оратора со стороны Землекопов. Они с Хуаном прошли друг мимо друга, и Ганс остановился в самом центре разбушевавшихся эмоциональных волн, оставленных Хуаном. Сам же он был подобен субмарине, медленно вынырнувшей на поверхность бурного моря. Вид у Ганса был очень решительный, а еще он казался очень старым. Он прошелся взглядом по залу, словно бы видя некий итог, давным-давно начертанный судьбой. В зале стало очень тихо.

Ганс еще несколько мгновений стоял неподвижно, а потом снял с плеча нашивку с пустынным орлом. Показав ее всем присутствующим в зале, он положил нашивку на трибуну.

– Позвольте мне для начала кое-что прояснить. Будучи консулом, я не должен поддерживать ни ту, ни другую сторону на этих дебатах. Моя задача в том, чтобы обеспечить справедливость самого процесса обсуждения. Но мне бы хотелось сегодня выступить на заседании, посвященном защите проектов, чтобы выразить мою личную точку зрения. Поэтому я снимаю символ своего поста. Через месяц пройдут выборы нового консула. Поскольку мой консульский срок почти завершен, я могу и сейчас уйти в отставку.

Зал на несколько мгновений замер от шокирующего известия, но Ганс этого словно бы не заметил.

– Я опишу некоторые аспекты представлений о городе с моей стороны этих дебатов, но, кроме того, представлю и некоторые возражения относительно плана переселения. Сравнив два плана, мы, Землекопы, полагаем, что человечество пока что не достигло уровня развития техники, потребного для жизни под открытым небом, за пределами замкнутой среды обитания.

В случае продолжения осуществления плана Землекопов городское планирование не будет ограничиваться только повторением существующей модели. Мы надеемся расширить нашу основу развитых технологий и разработать многочисленную серию новых моделей и форм. При наличии воды с Цереры и реки, которая будет создана и управляема, мы сможем построить цепочку городов вдоль берегов реки и не будем в дальнейшем скованы рамками одного-единственного города.

В этих новых городах мы сумеем экспериментировать с самыми разными моделями. И хотя эти города по-прежнему будут основаны на применении стеклянных оболочек, мы сможем разработать различные варианты жилья – в том числе и проживание под открытым небом. В будущем строительство жилищ не будет управляться одной-единственной мастерской и одной властной структурой. Мы сделаем технологии строительства открытыми, что позволит большему числу талантливых исследовательских групп развивать новые методики и получать финансовую поддержку. Каждый из новых городов будет иметь собственный независимый городской совет, который будет решать, куда лучше направить ресурсы и как лучше обеспечить нормальное, бесперебойное функционирование города. Перемещение между городами будет осуществляться посредством экранопланов – этой техникой мы пользуемся уже много лет, она абсолютно надежна. Город станет базовой структурной единицей будущего Марса. Вдоль течения покрытой стеклянной оболочкой реки возникнет цепь процветающих городов, и каждый станет в чем-то особенным.

Что еще важнее, в этих крытых городах, разбросанных по равнине, мы сумеем проводить гораздо больше научных экспериментов по постепенной адаптации организма человека к наружной среде, чтобы заложить прочную основу для того прекрасного дня, когда мы сможем выйти из-под стеклянного купола. Жилища с низким давлением, жилища с низким содержанием кислорода в воздухе для дыхания, жилища с высоким уровнем радиации – всё это можно будет моделировать и испытывать в лабораториях на протяжении многих лет до тех пор, пока наши тела или тела наших потомков не станут сильно отличаться от наших теперешних тел. Я говорю о том, что когда-то станет возможно выйти из замкнутой среды под открытое небо Марса. Эволюция – долгий и непредсказуемый процесс. Сегодняшнее человечество станет другим, но не сразу.

Рейни слушал речь Ганса и вспомнил их разговор накануне вечером.

* * *

Ганс пришел в Хранилище Досье за какими-то справочными материалами, а потом зашел в кабинет Рейни, чтобы попить с ним чая. Рейни показалось, что Ганс чем-то обеспокоен.

– Рейни, я мало что знаю о насекомых, но я слышал, что насекомые не могут вырастать слишком большими. Это верно?

Сидя напротив Рейни, Ганс говорил негромко и медленно, и его голос был похож на спокойную реку. Рейни заметил, что Ганс начал стариться. Его лицо всегда казалось ему суровым, угловатым, вытесанным из камня, и почти тридцать лет Ганс не менялся. Но за последние несколько дней он быстро состарился. За спиной Ганса качался маятник часов, отмечавших ход времени.

– Это верно, – ответил Рейни. – Насекомые дышат не легкими, а всем телом, и, если они будут вырастать слишком большими, они задохнутся. Кроме того, у насекомых скелет внешний, а внешний скелет не способен поддерживать слишком массивное тело.

– И что же случилось бы, если бы телу насекомого пришлось вырасти сверх обычных размеров?

– Оно бы лопнуло, – ответил Рейни.

– Точно?

– Точно.

Рейни часто доводилось видеть рисунки животных, изображенных намного крупнее или, наоборот, мельче, чем в реальной жизни. Те, кто делал такие рисунки, видимо, полагали, что реальные размеры животных просто случайны. Но Рейни знал, что это не так. Эволюция ограничила размеры тела животных в точности так же, как физические аспекты музыки ограничивают размеры скрипки. И дело было не в том, что невозможно было уклониться от тех размеров, которые присутствовали в жизни – просто-напросто увеличение или уменьшение размеров тела животного привело бы к менее оптимальным результатам. Птица избирала место для постройки гнезда, после чего гнездо избирало следующее поколение птиц. В какой-то момент процессы выбора и избираемости достигали равновесия. Этот факт зачастую игнорировали люди: окончание эволюции не было какой-то конечной точкой, оно являлось компромиссом, уравновешивающим все противоборствующие давления.

Ганс прижал кончики пальцев к чашке, подумал и кивнул. Кто-нибудь, кто не был знаком с его привычками, решил бы, что он не услышал того, что ему было сказано. Рейни подлил ему чая. Они еще какое-то время сидели и разговаривали. Время от времени светло-зеленую штору у них за спиной шевелили порывы воздуха.

– Как ты думаешь, – спросил Ганс, – что главное для перемен?

– Двигаться медленно, – ответил Рейни.

Он понимал, что тревожит Ганса, хотя тот ничего не спрашивал об этом и сам ничего не говорил. Они говорили притчами, загадывали друг другу загадки судьбы.

Ганс, который сейчас стоял на подиуме, был намного эмоциональнее, чем вчера. Он не задавал спокойных вопросов о судьбе, он дополнял свои аргументы бурными эмоциями. Даже в голосе его появился оттенок мольбы – а обычно он просто очень сдержанно говорил о чем бы то ни было. Возможно, он относился к этой речи, как к финальному монологу перед тем, как опустится занавес его сорокалетней политической карьеры. В эту речь он вложил всего себя, и через трещинки в его обычной броне пробились чувства.

Гансу предстоял трудный выбор. Он оказывал поддержку плану Землекопов не только из-за стеклянных домов Галимана, но и потому, что не доверял слепому рывку к новой среде обитания. Когда он был моложе, отец часто предупреждал его: «Отчаянные порывы храбрости порой – чистое безумие».

Он все еще помнил голод и холод своей юности. То были первые годы войны, когда повстанцам пришлось платить тяжелую цену за свое свободолюбие. На Марс перестали поступать припасы с Земли, а возможности заставить скудную марсианскую почву зеленеть и плодоносить ни у кого пока не было. Дерзким инсургентам грозило вымирание, и они выжили только благодаря несгибаемому духу и одерживаемым время от времени удачным победам.

Уход из кратера в стеклянные дома стал поворотным пунктом. Потом они смогли сажать растения и выращивать их в замкнутой, защищенной среде, иметь воздух и тепло, спасаться от смерти. Первые послевоенные годы оказались почти такими же трудными, как годы войны. Марсиане прогнали не только врагов – они лишили себя источника товаров, необходимых для жизни, транспортных кораблей с Земли. Запасов продовольствия ждать было неоткуда: всё нужно было вырастить в пустыне, а задача эта была почти невыполнима. Прошли годы, прежде чем удалось наладить мирные отношения с Землей и снова начать торговлю. Пережив всё это, все эти годы смертей и горьких воспоминаний, Ганс инстинктивно противился поспешному переселению. Он не мог поверить в такой шаг. Слишком многого недоставало, чтобы поверить, что хватит одной лишь только силы воли.

– Позвольте мне задать последний вопрос нашим друзьям, Скалолазам. – Ганс посмотрел в упор на Хуана, сидевшего в зале. – Вы согласны с тем, что люди пока остаются достаточно хрупкими существами, и поэтому через десятки лет испытаний в лабораторной среде наши шансы на выживание под открытым небом станут гораздо выше?

Хуан встал и очень серьезно посмотрел на Ганса.

– Если мы пойдем этим путем, в какой-то момент в будущем у нас не будет и того запаса воды, который мы имеем сейчас. – Голос Хуана звучал твердо и решительно. – Если мы приведем воду с Цереры в древнее речное ложе, в дальнейшем станет невозможно собрать ее целиком и перевезти в кратер. Сохранять большой запас воды и карман воздуха на открытой равнине намного сложнее, чем внутри кратера, а еще один объект с большим запасом воды нам потом не получить. Если мы упустим этот шанс, мы никогда не сумеем создать на Марсе по-настоящему открытую среду обитания.

Ганс сдаваться не собирался.

– Тогда позволь мне спросить: где вы собираетесь раздобыть все необходимые материалы для осуществления вашего плана?

– Мы добудем их с помощью бурения. Наши возможности добычи и переработки полезных ископаемых за последние годы сильно выросли. Кроме того, кое-что мы сможем добыть на астероидах.

– Но ты не хуже меня знаешь, что путем горных разработок всего, что нам нужно, мы добыть не сумеем.

– Большую часть – сумеем.

– Нет. – Ганс убежденно и немного раздраженно покачал головой. – И тебе это известно. Для поддержания давления воздуха нам необходим азот. Разве мы сможем добыть весь потребный азот путем бурения горных пород? Для постройки пещерных жилищ по вашему плану нам потребуются легкие металлы, которые на Марсе получить невозможно. Алюминий, магний, натрий, калий – все они очень редки здесь, а ваши строительные конструкции требуют легкости и гибкости. Наш нынешний город выстроен из стекла – это единственный материал, который мы имеем в неограниченном объеме, а вы призываете от этого материала избавиться. Кроме того, вы предлагаете проложить большое количество подземных кабелей. А где вы возьмете необходимые изоляционные материалы? Различные пластмассы, резина, органические материалы – всё это вам понадобится, но где вы это возьмете? Немного резины у нас есть, и какое-то количество мы можем приобрести на Земле, но для осуществления мегаинженерного проекта по обустройству кратера потребуется гораздо больше всего вышеперечисленного, чем можно добыть всеми этими путями.

Немного помолчав, Хуан сказал:

– Есть еще кое-что.

– Нет! – вскричал Ганс.

Хуан умолк.

– Посмотри на меня, – сказал Ганс. – Думаю, я знаю истинный ответ. Вы задумали взять всё необходимое силой. Я прав?

Хуан молча смотрел на Ганса.

– Я прав?!

Наконец Хуан кивнул.

– Но ведь это означает войну, как ты этого не понимаешь?

– Нет, не понимаю, – спокойно отозвался Хуан. – Нам нужно только поддержать определенный уровень контроля и устрашения. Угрозы будет вполне достаточно, чтобы заставить их повиноваться.

– Нет, это невозможно. – Ганс вложил в свой старческий голос всю силу, на которую только был способен. – Ты вправду не понимаешь? Невозможно получить всё то, чего ты хочешь, без жестокого сопротивления и кровопролития. Мы получим войну, которая продлится много лет, и не будет возможности ее остановить.

Хуан сохранял решимость.

– Не вижу в этом проблемы.

– Разве мы недостаточно настрадались?

– Да, мы настрадались! – воскликнул Хуан. – И именно поэтому мы должны стать сильнее. Мы должны вернуться назад и одержать победу. Мы имеем право быть сильными. Я не вижу в этом ничего плохого. Без нас земляне рано или поздно истребят друг дружку самоубийственными перепалками. Мы уничтожим слабаков, спасем душу человечества от сковородок эгоистичной прибыли. Земле стоило бы сказать нам «спасибо!»

– Какая чепуха! – хрипло воскликнул Ганс. – Это просто отговорки. Можно иметь право быть сильным, но ни у кого нет права грабить, воровать, отбирать у других то, что не принадлежит тебе.

– Без борьбы выиграть невозможно.

– Никто не заставляет вас выбирать такую жизнь. – Ганс наконец произнес те слова, которые хранил в сердце. – Я не допущу войны. Пока я консул, я ни за что не позволю тебе начать войну.

Хуан помолчал и указал на нашивку с изображением пустынного орла, лежащую на трибуне.

– Но ты уже объявил, что подаешь в отставку.

В зале воцарилась абсолютная тишина.

У Рейни до боли сдавило сердце. Он видел, как во время спора с Хуаном Ганс наклонился вперед, как его пальцы сжали край трибуны, как он весь дрожал.

Впервые Ганс вот так выразил свои чувства при всех и, скорее всего, в последний раз. Его седые брови сошлись на переносице, мышцы лица подергивались, глаза горели беспомощной болью и решимостью. Глядя на Ганса издалека, Рейни тоже ощущал боль беспомощности. Он видел, как Ганс сражается с неизбежной судьбой. Ее приближение он увидел много лет назад, но сейчас у него не было другого выбора – он должен был воспротивиться ей.

Рейни понимал, почему Ганс так настойчив. В детстве он видел, как его отец, Ричард, по ночам страдает и сокрушается из-за своих поспешных действий, ставших причиной войны. Ричард не был хорошим боевым лидером. Повстанцы сделали его своим вождем по причинам символического характера, но эта роль была ему ненавистна. Охваченный злостью и тоской, он грозил отомстить за смерть своей жены, но он вовсе не планировал всего того, что случилось потом. Много раз он говорил Гансу, который тогда еще был маленьким, что он совсем не хотел войны, что теперь он жалеет, что не вышло по-другому. Отец рыдал и горевал, а пятилетний Ганс утирал его слезы.

Ганс родился на марсианском корабле, а вырос на боевых судах. Он не боялся смерти, но хорошо запомнил крики умирающих, они снились ему в страшных снах. Ричард умер от старости, и последним, что он завещал сыну, было прекращение войны. Ганс отдал Марсу всего себя ради обретения независимости, чтобы исполнить последнюю волю отца. Он одобрил проект приближения Цереры и отправку в космос «Цереалии», потому что ему хотелось избежать распрей с Землей из-за воды.

Хуан всё это знал и терпеливо ждал своего шанса. Он не рвался к власти ради самой власти. Скорее, он был приверженцем собственной философии и был ей предан точно так же, как был предан Гансу, своему спасителю. Ганс и Хуан представляли собой редкостную дружескую пару. Они прекрасно понимали друг друга, и именно поэтому были ярыми противниками. Понять, почему двое людей, уважавших друг друга, зачастую становились непримиримыми противниками, – вот что требовалось, чтобы осознать, какова дружба и каково соперничество между ними.

Будучи благодарным Гансу, Хуан много лет ему повиновался. Ганс, в свою очередь, был благодарен Хуану за верность во время жесточайшего кризиса в своей жизни. Ганс позволил Хуану автономию, которой тот жаждал. Хуан не сдался, он попросту ждал удачной возможности. Ганса это не обманывало, но он понимал, что корень кризиса лежит в духе марсианского народа и что, если бы этого не выразил Хуан, это сделал бы кто-то другой. Ганс понимал, что Хуан жаждет завоеваний, но он всё же надеялся, что если им удастся пережить трудности и сохранить благополучное независимое существование, то со временем жажда завоеваний пройдет. Но Ганс ошибался. Человеческие желания породили жизнь, а не жизнь породила желания.

Раньше Рейни всегда удавалось удержаться от участия в событиях, свидетелем которых он был, но сегодня он впервые ощутил муки постороннего наблюдателя. Записывающее оборудование, стоявшее перед ним, исправно регистрировало всё происходящее. Оборудование не принимало никакую сторону, оно всё фиксировало объективно. И эта объективность причиняла Рейни боль.

Внезапно открылась нараспашку боковая дверь Зала Совета. В зал порывистой походкой вошел человек в военной форме со знаками отличия капитана. Отыскав взглядом Хуана, он направился прямиком к нему. Он наклонился и начал что-то шептать на ухо Хуану. Во взгляде того отразилось потрясение, но он тут же овладел собой. Капитан не ушел. Похоже, он ждал указаний. Хуан растерянно посмотрел на Ганса.

– Что случилось? – спросил Ганс.

– Происшествие относится к сфере деятельности Системы Полетов.

– Ответь мне, что случилось.

– Ничего особо важного.

– Ответь мне! – взревел Ганс. – Даже если ты уже не считаешь меня консулом, я остаюсь постоянным директором Системы Полетов. Я имею право знать всё, что происходит внутри этой системы и давать советы по управлению ей.

Через пару секунд Хуан негромко ответил:

– Два инженера-гидравлика, эксперты с Земли, бежали на грузовом шаттле.

– Что?

– Они бежали.

– Почему?

– Мы этого точно не знаем.

– В таком случае отправьте за ними погоню!

– В этом нет необходимости, – проговорил Хуан холодно, тоном, не допускающим возражения. – Думаю, в этом нет никакой необходимости.

Анка

Анка посмотрел на туманное небо за стеклянной стеной. Горизонт был то совершенно чист и ясен, то его затягивала дымка.

«Видимо, надвигается указанная в прогнозе погоды пыльная буря», – подумал Анка.

Он попробовал еще раз получше упаковать то, что собрался взять с собой. Налобный фонарь, универсальный складной нож и брикеты сухого питания он убрал в боковые карманы ранца. Дополнительные баллоны с кислородом обернул спальным мешком. Анка опустился на колени, постарался выжать из ранца как можно больше воздуха и затянул все завязки так, что ранец превратился в аккуратный тонкий прямоугольник. Анка всё равно остался недоволен, но больше ничего радикального придумать не мог. Припасы для этого полета явно превышали необходимый минимум, и ранец оказался больше обычного стандарта. Анка не был уверен в том, что ранец удастся втиснуть в багажник, поэтому измерил его толщину руками. Три с половиной ширины ладони. Ровно в размер багажника.

Осторожно приоткрыв дверь спальни, он выглянул в коридор казармы. Пусто. Анка вышел, держа в руке книгу, и осторожно, бесшумно закрыл дверь. Он направился в сторону кофейного буфета.

Небо затуманилось еще сильнее. Через два с половиной часа солнце должно было опуститься за горизонт на западе. Анка шел по коридору, поглядывая на стеклянный купол, и пытался определить скорость ветра по картине перемещения песка. Ветер налетал порывами, а между порывами царил штиль. Еще несколько часов оставалось до начала бури. Судя по часам на стене коридора, со времени вынужденной посадки грузового шаттла прошло три часа. С учетом стандартного запаса продовольствия и кислорода на таких судах, пассажиры могли спокойно продержаться еще часов пять-шесть.

Темная синева неба пряталась за парящим в воздухе песком.

В кофейном буфете Анка застал человек пять. Один из них рассказывал байки, другие слушали. У дальней стены кто-то что-то читал в электронном блокноте. Капитана Фитца не было.

Анка налил себе чашку кофе и пошел к одному из дальних столиков. Он положил на стол книгу и электронный блокнот и сделал вид, будто бы что-то изучает. Мужчина за соседним столиком на него не смотрел, и Анка на него тоже внимания не обращал. Раньше, около полудня, он сидел в буфете и услышал новость. Сейчас народу здесь было меньше, и Анка надеялся узнать больше.

Капитан Фитц ушел час назад. Если он собирался вернуться в буфет, то для этого было самое время. Анка решил выждать полчаса, а потом попробовать другой вариант.

Анка попытался почитать, но в его мятущиеся мысли проникали только обрывки фраз.

Nos freres respirent sous le meme ciel que nous…[30]

«С какими новостями возвратится капитан Фитц?» – гадал Анка.

Он стал снова читать фрагменты книги «Бунтарь». Ему нравились слова о боли земли. Безошибочный навигатор, сухой паек, сильный ветер со стороны горизонта, древние свежие сумерки. Слова и фразы в этой книге были прочными и простыми, как поверхность Марса. Анка вдохнул поглубже и ощутил прохладу воздуха.

Он начал читать эту книгу на прошлой неделе. По пути сюда он взял ее с письменного стола, потому что до нее легко было дотянуться.

Настроения читать у него не было, но фразы, прочитанные раньше, сами возникали у него перед глазами.

Он стал мысленно производить расчеты. Если он покинет город прямо сейчас, то вернется меньше, чем через два часа. Тридцать минут, чтобы добраться туда, двадцать минут, чтобы обменяться кораблями, и еще семьдесят минут на возвращение – с запасом, на всякий случай. Конечно, всё это – при условии, что всё пойдет по плану, прямой курс без всяких осложнений. До темноты оставалось всего два с половиной часа, а это означало, что нужно было в ближайшие тридцать минут решить, трогаться ли в путь. Летать ночью Анка не любил, это было опаснее. Он предпочитал так не рисковать, а особенно – в такой день.

Он снова продумал возможный курс. Карта показывала, что место аварии не так уж далеко – на краю гор, перед кратерами. Туда можно было лететь по прямой. Он мог положиться на автопилот или взять управление на себя. Анка был уверен, что легко найдет шаттл.

Капитан Фитц все еще не вернулся, но Анка чем дальше, тем больше был уверен в том, что обязан совершить этот полет.

Человек, сидевший за соседним столиком, был знаком Анке. Его фамилия была Бергер, он был подполковником, командиром капитана Фитца, а это означало, что Анка ему тоже подчинялся. Сегодня днем, когда Анка тут завтракал, он увидел, что вошел капитан Фитц и сказал Бергеру о последних срочных данных разведки. Фитц принадлежал к кругу приближенных Бергера, а всем звеном эскадрильи командовали офицеры, которым доверял Хуан, на кого он полагался. Данные разведки, к которым мало у кого имелся доступ, порой превращались в слухи в этом буфете.

Заметив Анку, Фитц на миг растерялся, но Анка сделал вид, что внимательно читает книгу. Тогда Фитц еле слышно сообщил Бергеру о том, что на шаттле, который увели двое инженеров-гидравликов с Земли, беглецы не справились с управлением и совершили вынужденную посадку вблизи от гор. Они передали сигнал SOS.

Анка посмотрел на часы. Половина четвертого. Миновало три с половиной часа.

Фитц возвратился.

Увидев Фитца в дверном проеме, Анка тут же вернулся взглядом к книге. Он старался выглядеть так, словно просидел здесь всё время.

Фитц быстро подошел к Бергеру и, не садясь, тихо проговорил:

– Поступил приказ не спасать их.

Бергер кивнул с таким видом, будто именно такого сообщения ожидал. Он спросил у Фитца, какие шаги следует предпринять. Фитц ответил не сразу, он бросил подозрительный взгляд на Анку. Анка, почувствовав этот взгляд, закрыл книгу и порывисто встал, словно только что вспомнил о важной встрече. Выходя из буфета, он обернулся. Фитц уже сидел напротив Бергера, и они взволнованно переговаривались.

Анка поспешил в спальню. Настала пора приступить к осуществлению плана.

Новость его не сильно удивила – так же, как Бергера. Это было абсолютно предсказуемо. Как только он услышал новость о побеге, у него сразу возникло чувство, что события будут развиваться именно по этому сценарию.

«Два дурака – они решили, что смогут управлять марсианским космическим кораблем, – думал Анка. – Неужели не предвидели ловушку? Но даже если предвидели, как они могли подумать, что справятся с управлением? Если посторонний человек мог так легко угнать грузовой шаттл и смыться на нем, то зачем же тогда марсианская Система Полетов тратила столько лет на обучение своих пилотов? Добраться до “Марземли” от поверхности Марса – это маневр, который не под силу даже стажерам после нескольких лет обучения, а уж что говорить о землянах, ничего не знающих об этих машинах.

С другой стороны, причина их побега предельно ясна. В последние пару дней в Системе Полетов ходили упорные слухи о надвигающейся войне. Даже работники в других системах и обычные инженеры слышали об этом. Судя по всему, эти двое землян решили, что их жизнь в опасности, и решили добраться до “Марземли”, похитив грузовой шаттл.

А потом у них случилась авария.

Хуан не станет их спасать, потому что они – идеальные жертвы. Он всем скажет, что эти двое землян похитили важнейшие секретные разведданные и пытались доставить их на Землю. Таким образом, будет обнародован тайный заговор Земли против Марса, народ настроится против землян, и тогда в Совете легко пройдет объявление войны Земле.

Даже если этот план не сработает, всё равно гибель двоих землян вызовет на Земле возмущение, и тамошним властям придется нанести по Марсу удар. А Марсу тогда придется вступить в войну, чтобы защитить себя.

Хуан ждал повода для войны очень давно, и эти двое землян очень постарались ему этот повод подарить.

Эти люди отнеслись к полету без должного уважения. Любой, кто так поступает, должен заплатить за это. Беглец рискует жизнью».

Анка надел летный комбинезон, забросил за спину ранец. Оглянулся, обвел взглядом свою комнату. Там было прибрано. Две рубашки висели на спинке стула, кровать была приготовлена для ночного сна. Он хотел было взять с собой модель самолета – подарок Люинь, но, подержав фигурку в руке, решил, что брать ее не стоит – у нее была очень неудобная форма.

Анка подумал, не стоит ли отправить Люинь сообщение, не сказать ли ей о том, что он задумал. Но взглянув на часы, Анка решил, что делать этого не будет, потому что время поджимало. К тому же сегодня Люинь участвовала в митинге протеста. Наверняка она занята по уши и вряд ли станет просматривать почту.

«Поговорю с ней, когда вернусь, ближе к ночи. Если вернусь», – подумал Анка.

Он пошел по коридорам казармы, нарочно избрав обходной путь, чтобы не наткнуться на друзей и знакомых. В этот день групповой подготовки у них не было, поэтому пилоты возвращались в казарму по двое-трое. После напряженных учений и тренировочных заданий последних дней пилотам больше всего хотелось отдохнуть и поспать. Коридоры были пустынными, все белые двери спален были закрыты.

Шаги Анки звучали, как равномерное биение холодного сердца. Он подумал о Люинь и о других ребятах из группы «Меркурий». Он гадал, что же они задумали. Участником акции протеста он не стал, но был среди тех, кому приходили сообщения при групповой рассылке, так что о планах Люинь и ее друзей он знал.

Он не знал, как сказать Люинь о своих чувствах. Она спросила его, будет ли он участвовать в акции, он ответил неопределенно. Не то чтобы его совсем не волновало то, чем занялись эти парни и девушки, но он попросту не верил в подобные движения.

«Чего они собираются добиться? Изменить систему? А что потом? Изменить образ жизни людей? Какой в этом прок? Истинную проблему они этим не решат. В погоне за совершенством люди перепробовали множество систем, и каждая из них имеет свои недостатки, свою несправедливость, свои предрассудки. Различие между системами только в том, как те, кто всем доволен, поют хвалу своему миру. Истинная проблема – природа человека. Если человек противостоит другим людям, то он будет этим заниматься независимо от того, в какой системе он живет. Какой смысл надеяться на перемены? На них надеяться не стоит.

Проблемы человеческой природы возможно было бы изменить только через посредство человеческой природы, но такого решения не существует. А вот проблемы отдельного человека можно решить, если помочь этому человеку. Если есть конкретная несправедливость, можно противостоять этой несправедливости. Вот и всё, что мы можем сделать. Больше ничего.

Даже в самом идеальном обществе будут дети, умирающие от несправедливости. Все людские старания способны только уменьшить, вычесть, как в арифметике, что-то из бесконечных страданий мира».

Анка шагал быстро и спокойно. Он совершенно не нервничал, хотя и был озабочен происходящим. Нервничать было ни к чему. Он привык сосредотачиваться на подробностях происходящего и прогонять от себя панику. Его беспокоил цвет неба. Розовые краски потемнели, а это означало, что ветер усиливается. Надвигалась пыльная буря. Она была еще далеко, но в любой момент могла набрать скорость. А ему нужно было закончить дело до прихода бури.

На летном поле не было никого. Никому в голову не пришло вылетать при такой погоде. Анка подошел к своему истребителю и открыл колпак кокпита. Вокруг стояли другие боевые машины, походившие на стаю белых акул, нежащихся на поверхности моря. На бортах каждого истребителя, ниже кокпита, красовались языки пламени, похожие на акульи зубы. На безмолвном летном поле, казалось, дремлет какое-то особое сознание и дышит во сне. После суеты подготовки к военному параду и интенсивного обучения в последние дни свирепый зверь спал.

Анка открыл багажник и засунул туда ранец. Он едва втиснул его на место. Он взял с собой достаточно еды и кислорода для двоих человек, помимо себя, – на тот случай, если им придется провести ночь за пределами города. В маленький истребитель могли сесть только двое, а в грузовом отсеке, предназначенном для того, что может понадобиться в экстренной ситуации, лежали сложенные гигантские крылья и мотор. Свободного места не было. Анка проверил, достаточно ли у него твердого топлива, убедился в том, что и система поступления воздуха, клапаны и свечи зажигания работали исправно. Похоже, всё было в полном порядке.

Починив этот истребитель самостоятельно, Анка был с ним знаком, как с собственным телом. Днем раньше он принимал участие в учениях. Истребитель вел себя хорошо – по крайней мере, он не отставал от других машин, и это придавало Анке уверенности. Он не был уверен в себе как в механике и принялся за эту работу только потому, что отказался повиноваться Фитцу, но не считал, что открыто противостоять капитану мудро.

Во время учений пилоты отрабатывали полеты в тактических формированиях. Двадцать пять истребителей летали различными группами и атаковали реактивные машины выстрелами из лазерных пушек. Учения дали командирам ценные данные о том, насколько хорошо истребители поддерживают друг друга и как быстро поражают врагов. Анка был в восторге от учений. Он должен был признаться, что маневрировать в воздухе, прикрывать товарищей по оружию и получать прикрытие от них, бить по целям, оглядываться и любоваться описываемой другом дугой в воздухе – всё это было так волнующе, что мало что могло быть лучше этого. Даже если бы он ненавидел войну, всё равно ему по сердцу было ощущение жизни при этой скорости, при таком риске.

Вокруг Анки все говорили о войне. Одни были за нее, другие против. Споры возникали яростные – такие же, как в свое время по поводу проекта по приближению Цереры к Марсу. Эта тема преобладала над всеми другими темами разговоров. Анка мог понять пыл, который охватывал многих, хотя сам был и против войны, и против таких настроений. После нескольких десятилетий жизни в мире ничто так не поднимало дух, как перспектива реальной войны. Пилоты истребителей в мирное время были шахтерами. Они либо сами добывали руду, либо служили «вьючными верблюдами». Они жаждали боя, тосковали по боям, во время которых жили на границе между жизнью и смертью, где выживание требовало работы всего ума и всей силы.

Анка понимал Хуана. Выступая перед пилотами, тот всегда говорил мощно и доходчиво. Он не был человеком, стремящимся к эгоистичному самовозвышению. Он искренне верил в те идеалы, за которые сражался. Человек такого склада был особенно опасен и на редкость успешен. Ради своих представлений о победе он мог держать себя в узде годами, собираться с силой и ждать. Хуан хотел для людей на Марсе великого будущего, он мечтал начать новую эпоху в космической истории. Он сам был силен и хотел, чтобы все марсиане были сильными. Анка вовсе не испытывал к Хуану презрения. В сравнении с некоторыми тупоголовыми подпевалами, служившими под его началом, Хуан был намного лучше. Некоторые называли его диктатором, но Анка имел представление о самых разных командирах в Системе Полетов и точно знал, что и с этой точки зрения Хуан – не самый худший.

Главной проблемой Хуана были не его диктаторские замашки, а его догматизм. Анка был почти готов согласиться с мнением Хуана об аристократизме и низости, силе и слабости – если бы только не побывал на Земле. Не побывал бы там – ненавидел бы злобных землян так же сильно, как Хуан. Но он побывал на Земле, он жил среди землян. Они вовсе не были тупыми, никчемными карикатурами, какими их рисовал Хуан в своих речах – в точности так же, как марсиане не были тупыми и никчемными карикатурами из разглагольствований землян. Анка не мог обобщенно ругать всех землян и не хотел, чтобы земляне ругали всех марсиан, скопом. Анка не мог рассуждать, как Хуан. На свете не существовало тупых или никчемных людей – вообще. Существовали только отдельные тупые и никчемные люди. А решать можно было только одну конкретную проблему после другой конкретной проблемы. Не стоило пытаться решить все проблемы одним махом, за счет абстрактной коллективной войны с другим абстрактным коллективом. От этого никогда не было никакого толка.

Анка забрался в кокпит и пристегнулся. Отрегулировав положение кресла, он проверил исправность всех систем. Семь зеркал показывали ему вид за бортом со всех сторон. Скорость ветра и клапаны давления говорили о полном штиле. Анка включил двигатели. Электрический ток был подан к рельсам под взлетной полосой. Истребитель плавно заскользил вдоль рельсов. Электромагнитный импульс отправил сигнал вылета к воротам ангара. Истребитель равномерно двигался вперед. Анка ощущал надежность фюзеляжа, изготовленного из прочнейшего сплава. Он верил, что останется жив.

Истребитель поравнялся с воротами ангара. Анка передал пропускной системе отпечаток пальца и личный код и подождал, пока система удостоверит его личность. Ворота ангара были единственным выходом из города, где не было охранников-людей. Причина этого была проста: у каждого, кто мог вывести отсюда воздушное судно, должно было иметься необходимое специальное разрешение. Технические навыки являлись оптимальной защитой. У каждого пилота имелось определенное число разрешений покидать город и тренироваться самостоятельно. У Анки таких пропусков было пять, а за время испытаний своего истребителя после произведенного ремонта он истратил только два.

Ворота ангара и люк воздушного шлюза открывались медленно. Первые двери, вторые двери, третьи… Анка вдохнул поглубже, глядя на пустую, безлюдную пустыню, представшую перед ним. Его пальцы запорхали по приборной панели.

Истребитель набирал скорость. Сначала его вел вперед электрический ток, исходивший от подземных рельсов, а затем заработали собственные двигатели. Как только скорость машины достигла порога взлета, началось сгорание твердого топлива. Струи воздуха с огромной скоростью вылетели из сопл. Истребитель взмыл ввысь и устремился в небо. В зеркале заднего вида Анка увидел быстро уменьшающийся круг летного поля. Выбрасываемый воздух собирался в белый дымчатый столб.

Истребитель летел плавно и уверенно. Все индикаторы показывали нормальную работу систем. Сгорание топлива шло оптимально. Глядя на просторное небо и бескрайнюю равнину, Анка ощущал необычайный духовный подъем. Чувство легкости было сильнее счастья. Оно вздымалось и падало непрестанно и плавно, как дугообразный полет истребителя, в нем не было ни резких всплесков радости, ни глубоких впадин тоски. Это чувство легкости охватывало Анку всякий раз, когда он оказывался в небе. Он летал ради этого ощущения, ради бесконечного вида темного неба и серо-желтой земли.

Он уверенно сжимал в руках рычаг управления. Истребитель мчался очень быстро. Анка внимательно управлял им, держа курс строго по красной линии на навигационном экране. Его истребитель поддерживал связь с наземным центром управления, а координаты совершившего вынужденную посадку грузового шаттла были переданы в его навигационную систему. Место, к которому он направлялся, найти было легко: оно находилось примерно за двести метров от гор.

«Эти двое землян – не полные тупицы. Они сумели посадить шаттл в таких условиях – это уже достижение. Да, конечно, у грузовых шаттлов обычно очень надежные посадочные системы, и это наверняка очень помогло этим землянам. Если они не ранены, доставить их в город будет легко. Предстоит всего-навсего прямой полет до Марс-Сити.

Как бы то ни было, оставлять двоих людей погибать в пустыне – не дело».

На горизонте взвихривался песок, это было похоже на языки пламени. Приближалась гораздо более сильная пыльная буря, чем предсказывал прогноз. Пока что было неясно, с какой скоростью она движется, но клубящийся песок выглядел так, словно вперед издали по степи мчалась древняя конница.

«Если оставить их там, где они сейчас, они погибнут. Этого нельзя допустить. Нельзя бросить людей посреди песка, ничем нельзя это оправдать. Единственным исключением могла бы стать месть. Но это совсем другое дело. Мстить может один человек другому человеку, который сделал что-то плохое ему лично. А Хуан хочет принести этих двоих в жертву ради некоей цели – цели весьма сомнительной. Приближается буря, и ночь им не пережить.

Люинь и ее друзья говорят о сопротивлении. Но сопротивляться можно только такой несправедливости. Каковы последствия абстрактного отношения к обобщенной справедливости и несправедливости? Такое отношение ведет к конфликту со всеми землянами сразу. Чтобы победить воображаемое зло, сейчас мы первыми творим зло. Это плохо. Это постыдно».

Анка смотрел на вздымающийся на горизонте песок, и его тревога нарастала. Буря приближалась быстрее, и она была мощнее, чем он ожидал. Он прибавил скорость и сжег больше топлива, чем собирался, надеясь выиграть побольше времени. Судя по скорости приближения бури, его шансы быть застигнутым ею на обратном пути оказались больше, чем он думал.

Но какой у него был выбор? Первый вариант: совершить посадку и переждать ночную бурю внутри самолета. Именно на этот случай он прихватил с собой лишние припасы. Но, учитывая силу бури, этот вариант вряд ли мог сработать. Буря была такой сильной, что их могло засыпать песком, могло перевернуть шаттл, мог начаться камнепад. Крупные камни в прошлом разрушали дома в городе. Шансы выжить ночью во время бури Анка оценивал процентов в двадцать, не выше.

Второй вариант: спрятаться в одной из пещер кратера. Но это помогло бы только в том случае, если бы у него имелся скафандр. То есть у него-то скафандр был, а вот у двоих землян на грузовом шаттле – вряд ли. Скафандры были драгоценны, и грузовые шаттлы ими укомплектовывали очень редко. Когда в прошлый раз молодых людей во время вылазки застигла песчаная буря, им очень повезло, что Рунге угнал буровой катер. Командам шахтеров часто приходилось чем-то заниматься за пределами своих машин – именно поэтому им выдавали скафандры. Вариант с пещерой для землян тоже был губителен, и весь план Анки становился бессмысленным.

В итоге получалось, что самый оптимальный вариант – всё же вернуться в город сегодня. Вероятность успеха была не так уж велика, но рискнуть всё же стоило.

Анка спрашивал себя, не слишком ли дерзок его план. Может быть, он недооценил опасность? Но, немного подумав, он пришел к выводу, что определил степень риска верно. Это его удивило. До вылета он думал, что всё будет хорошо, совершенно безопасно, но теперь, перебирая собственные мысли, осознавал, что кризисная ситуация его не удивляет. Подсознательно он на самом деле чувствовал, что это возможно, но, чтобы добавить себе решимости, намеренно гнал от себя мысли об опасности. Полеты всегда были сопряжены с риском для жизни. Об этом он знал всегда.

«Ведь я именно поэтому здесь, так? При такой погоде никто не выживет без помощи».

Он бросил взгляд на мечущиеся в стороне песчаные вихри, и в его сердце зажглось мятежное чувство, а губы тронула улыбка. «Что ж, поборемся, если так. Я всё еще могу победить».

Он увидел грузовой шаттл – точно там, откуда был послан сигнал SOS. По всей видимости, земляне после вынужденной посадки с места не трогались. Анка догадывался: они верили, что Марс не даст им погибнуть. Что ж, отчасти они были правы, а сейчас, наверное, репетировали, что скажут – зачем угнали грузовой шаттл. Анка уменьшил тягу реактивных двигателей и сделал круг над грузовым кораблем. Он притормаживал постепенно – так, что на каждом витке его истребитель терял высоту. Одновременно он связался с грузовым шаттлом по радио и попросил землян приготовиться к посадке. Как только истребитель приблизился к поверхности земли, сопла повернулись в вертикальное положение, и машина Анки медленно совершила посадку рядом с шаттлом.

Анка выпустил эвакуационный закрытый трап из хвостовой части истребителя и управлял им до тех пор, пока дальний конец трубы не присоединился к люку шлюзовой камеры шаттла. Затем он отстегнулся, облачился в скафандр, взял крылья и открыл кокпит, после чего пристегнул крылья. Он присоединил мотор к лодыжкам и привязал один кусок кабеля длиной в несколько метров к своему поясу, а другой – к хвосту истребителя. Увидев землян около иллюминатора шаттла, он знаками показал, что им следует перейти через шлюзовую камеру в трубообразный трап, а по нему – внутрь истребителя. Земляне невероятно обрадовались и стали выполнять инструкции Анки. Вскоре они оба уже сидели внутри кабины самолета – один впереди, второй позади.

Анка опустился на колени на фюзеляже над кабиной и показал землянину, сидевшему в кресле пилота, какие нажать кнопки, чтобы запустить программу взлета. После нескольких попыток всё получилось. Землянин очень устал, но жестами попросил Анку показать, что делать дальше. Анка улыбнулся и посоветовал землянину расслабиться.

Истребитель взревел и взмыл в воздух. Двигатели работали на максимальной мощности. Вертикальный взлет был ключом к скорости и адаптабельности марсианских истребителей, но он был и их ахиллесовой пятой. Ради этой способности машина должна была быть очень легкой и небольшой, и, вследствие этого, экипаж состоял всего из двух пилотов, и на борт мог взять очень мало грузов.

Волнение Анки стало сильнее тревоги. Он опустился на корточки на хвосте истребителя, словно спринтер на старте перед забегом. Машина поднималась всё выше и начала набирать скорость, и Анка почувствовал, что крылья у него за спиной поймали ветер и тянут его вверх. Тогда он оттолкнулся от корпуса самолета руками и ногами. Несколько мгновений свободного падения – и он ощутил, что крылья его держат и поднимают в воздух.

Ощущение было знакомое. Он превратился в флаг, хлопающий на ветру, в воздушный змей – как в тот день, когда они летели за буровым катером вместе с Люинь. Скорость истребителя была установлена на уровне крейсерской – то есть вполовину меньше той, с которой он мчался сюда, но всё равно это было намного быстрее, чем летел корабль Рунге. Истребитель летел в режиме автопилота, он сам держал путь к летному полю. Этой способностью обладали все марсианские истребители, так что даже в случае гибели пилота машины, совсем как в древности кони рыцаря, везли домой тела погибших хозяев.

Анка ощущал родство с этими древними рыцарями. Мятущаяся песчаная буря почти догнала его, она была подобна орде варваров, чьи лица скрывала пелена пыли. Анка напрягал мышцы спины и шеи. Он старался так управлять углом наклона крыльев, чтобы не врезаться в песчаный фронт с налета. Крылья были прочными, но тонкими, и если ветер и песок порвут их, тогда ему не миновать беды. Стало темнеть, до захода солнца оставалось всего полчаса. При нынешней скорости последнюю часть полета они совершат в темноте. Анке не было страшно. Всё будет хорошо – лишь бы только поскорее добраться до города. Анка посмотрел в сторону горизонта. Солнце на закате светило уже не так ярко. Его слепящий диск стал темно-золотым. Вихри песка порой закрывали солнце целиком, и тогда было видно только туманное гало. На линии горизонта темное небо и золотистая поверхность Марса сливались между собой, и песок походил на волны, вновь и вновь налетающие на море неба. Песок толкал Анку, бросал то вверх, то вниз. Несколько ударов оказались настолько сильными, что его швырнуло от одного борта истребителя к другому, как тростинку на ветру – от черноты к золоту. Весь мир качался то туда, то сюда.

Анка летел вперед, и его охватывала гордость, порожденная одиночеством. Между небом и землей ничего не было, и только он сражался с песком. В одиночестве было что-то торжественное, и это дарило Анке ощущение мира и покоя.

Песок налетал волнами, а сам он инстинктивно то нырял, то выныривал, стараясь сохранять равновесие. Пришлось посвятить этому все физические и умственные силы. Выбора не было – нужно было доверять только себе. Ни поддержки, ни товарищей, ни спасателей – только он один. Без этой веры он мог погибнуть. Сейчас он был войском в единственном числе.

Боль вгрызалась в надежду и веру, но боль была одинока и необъяснима.

Анка верил в себя. Он никому об этом не говорил, но считал, что может себе доверять. Ему не нравились разговоры про спасение – спасение цивилизации, планеты, человечества. Нет, ни во что такое он не верил. Никакого спасения человечества не существовало. Нельзя было считать справедливостью случаи, когда кому-то давали погибнуть, чтобы спасти всех. Те, кто утверждал подобное, либо пытались обмануть других, либо накрепко обманули себя. Спасти можно было только конкретного человека. Вот и всё.

«Если нельзя спасти всех, какой смысл спасать кого-то одного?» – написал Достоевский в «Братьях Карамазовых». Но что ему ответил Камю? «Если нельзя спасти одного человека, какой смысл спасать многих?»

Анка начал уставать. Ветер усиливался, а его тело стало вялым. Крылья, на которые намело песка, стали проседать. Анка всем телом сражался с бурей, он смотрел вдаль, а закат угасал. Города всё еще не было видно. Он летел уже долго, а путь всё еще был далек. Анка расставил руки в стороны, обнял пустоту неба, как если бы обнимал надежду. Что-то сверкнуло, и он ощутил, что песок, словно бритва, резанул его по лицу. Придя в себя, Анка притянул руки к себе, закрыл ими грудь.

Он стал думать о Люинь. В последний раз вот так он летел вместе с ней, а сейчас был один. Он жалел о том, что не взял с собой маленький самолетик, подаренный ему Люинь. Жалел и о том, что ничего не написал ей. Возможно, подсознательно он опасался такого исхода, потому и не стал ничего сообщать Люинь. А теперь он об этом жалел. Он мог думать только о ней, только ее не в силах был забыть. Она спросила его, верит ли он в вечную любовь, а он сказал, что не верит. Он никак не думал, что Люинь, хоть она и была романтична, станет задавать подобные вопросы. Но она спросила, и его ответ ее расстроил. Но он вправду не верил ни во что вечное. Он верил только в то, что происходит здесь и сейчас. А она была не похожа ни на кого. Разве много таких, с кем можно было летать – рядом и всю жизнь? Она была единственной. Она навсегда останется в его сердце.

Тьма и песок наступали на него со всех сторон. Анка зажмурился, чувствуя, как его качают невидимые волны. Он собрал воедино всю свою храбрость, напряг все мышцы до единой и положился на надежду в море беснующейся бури. Открыв глаза, он увидел впереди голубой город.

Ганс

Ганс сидел рядом с Галиманом. В палате было тихо, как ночью в пустыне. Он долго сидел неподвижно, как статуя. Пожалуй, он был даже неподвижнее старика, лежавшего на кровати. Свет не горел, и тьма ночи скрывала всё. Безмятежный лунный свет словно бы обвивал две статуи легкой вуалью, дарил холодное утешение их безмолвной тоске.

«Галиман, ты мог себе представить такой исход?»

Ганс закрыл лицо руками, наклонился, оперся локтями о край кровати. Он не рыдал, не произносил яростных проклятий. Ему было так больно, что приходилось напрягать все силы, чтобы владеть собой. Старик, лежавший на кровати, выглядел исхудавшим и хрупким. Его редкие волосы разметались по подушке, к телу было присоединено множество тонких трубочек, тянущихся к многочисленным приборам.

«Жизнь обречена на то, чтобы наполниться сожалениями. Верно, Галиман?»

Ганс положил руку на плечо старика, как часто делал сорок лет назад. Его пальцы прикоснулись к костям. Казалось, в больничную рубашку облачен скелет. Ганс не стал убирать руку. Он словно бы надеялся передать телу старого друга свое тело и свои чувства, вернуть его к жизни. Но старик ничего не чувствовал.

Ганс осторожно убрал руку. Он встал, подошел к окну, распахнул створки и перегнулся через подоконник. Казалось, часы в палате остановились. Там, где заканчивалась жизнь, казалось, и время останавливалось.

* * *

Ганс не знал, как вспомнить последние сутки, самые важные двадцать четыре часа в его жизни.

Двадцать четыре часа назад он находился в Зале Совета, устало дождался окончания дебатов, а потом смотрел на то, как уборщики начали наводить в зале порядок. Он устал, но не огорчен, он волновался, но сохранял решимость. Он не знал будущего, но верил, что сделал всё, что мог.

Только что он повздорил с Хуаном.

«Мы должны послать спасателей к землянам», – сказал Ганс.

«Не нужно этого делать», – ответил Хуан.

«Почему?» – спросил Ганс.

«Они не похитили никаких важных секретных данных», – сказал Хуан.

Ганс не желал сдаваться, Хуан тоже.

Тогда Ганс приказал Хуану созвать срочное совещание всех руководителей Системы Полетов. Хуан неохотно согласился, хотя и настаивал на том, что в этом нет никакой необходимости. В это время Хуан еще не знал, что грузовой шаттл совершил вынужденную посадку. Только интуиция подсказывала ему: позволить землянам бежать было ошибкой.

Оставшись в Зале Совета, Ганс ждал Хуана и других руководителей. После царившего здесь еще совсем недавно шума и гама, в зале было как-то особенно тихо. Дурные предчувствия Ганса нарастали, хотя он всеми силами гнал их, считая, что это всё от усталости.

Он не знал, давно ли уже сидит здесь, но за это время перед его мысленным взором пролетело так много событий и этого дня, и всей его жизни. Он думал о старых друзьях, о четырех десятилетиях конфликта и дружбы между Марсом и Землей. Уборщики держались на расстоянии от него, не хотели его беспокоить. Ганс, глядя на их работу, чувствовал себя посторонним – зрителем, который следит за тем, как на сцене опускается занавес.

Он ждал Хуана и его подчиненных. Но вместо этого пришла ужасная новость. Ганс не в силах был поверить собственным ушам. Его руки сжали плечи вестового, как кандалы. Он потребовал подробностей – надеялся, что подробности позволят ему убедиться в том, что это неправда. Он так хотел, чтобы это было неправдой.

* * *

«Когда я увидел тело этого мальчика, Галиман… – Ганс резко отвернулся от окна и устремил взгляд на старика на кровати – …знаешь, как сильно мне захотелось, чтобы там лежал я, а не он?»

Он ударил кулаком по груди – словно только так мог успокоить свое сердце.

Он снова увидел это, опять к нему вернулись жуткие, но неизбежные воспоминания. Он не мог этого забыть, он не мог себе позволить забыть это. И он заставлял себя снова вспоминать эти ужасные чувства.

Парень лежал на одинокой кровати посередине комнаты. Стены были темно-синими и пропускали совсем немного солнечного света.

Он лежал в тени. Ганс медленно, шаг за шагом, подошел к нему. Он был укрыт белой простыней, и казалось, что он умер во сне, но вблизи стало заметно, как исковеркано его тело под простыней от множественных ударов и тяжких травм. Ганс приподнял простыню и заставил себя увидеть страшную правду. Потом он осторожно опустил простыню.

Тело парня походило на искореженную машину. Голова и лицо были разбиты до неузнаваемости. Руки и ноги были сломаны во многих местах, поврежденные ребра торчали из порванной кожи, как ножи. Несколько длинных красных рубцов напоминали раны, полученные в схватке, но Ганс понимал, что это такое: это были следы отчаянных попыток хирургов спасти парня. Но никакой возможности спасти парня, упавшего с неба, конечно же, не было. Все его кости были переломаны. А на куски тело не разорвало только потому, что он, ставший жертвой песчаной бури, был в скафандре.

Ганс протянул дрожащую руку, чтобы прикоснуться ко лбу погибшего, и его сотрясли беззвучные рыдания. Он дрожал, как осенний лист.

* * *

«Это я виноват. Галиман, ты понимаешь? Это я виноват!»

Ганс с такой силой нажал на подоконник, словно хотел вдавить его в землю.

«Умереть должен был я. В юности я представлял себе вот такую свою судьбу, но из-за того, что я утратил отвагу, он погиб вместо меня, из-за моей ошибки. Не говори мне, что это неправда. Это правда, и это я виноват.

Я обманывал себя, тешил пустой надеждой, но при этом я ничего не сделал. Я говорил о мире, об общении, но при этом позволил желанию завоеваний расти подобно сорнякам. Я думал, что можно остановить войну моими приказами, но, когда войско горит желанием воевать, разве я могу встать на его пути? И не Хуан в этом виноват. Он – всего лишь язычок ревущего пламени, а меня это пламя поглотило.

Когда мне сообщили о побеге землян, знаешь, что я в тот момент подумал? Я не подумал об их безопасности: я подумал только о том, как это происшествие скажется на переговорах с Землей. Я смотрел на этих двоих не как на людей, а как на некое средство. Анка не должен был погибать. Если бы мы сразу же отправили спасательные корабли, все остались бы в живых. О чем мы только думали? Мы словно в шахматы играли!

Анка погиб вместо меня. Он погиб вместо юности старого дурака. Позор, стыд и позор мне».

Ганс сжал кулаки, до боли зажмурился. Он высунулся из окна и запрокинул голову. Он будто бы пытался выпустить сжатый воздух из легких долгим воем. Но он не проронил ни звука. Его окутывал лунный свет. Его руки и плечи были напряжены, как лист железа.

Миновало немало времени, прежде чем Ганс опустил плечи. Он чувствовал себя еще более усталым. Он отвернулся от окна и, снова сев у кровати Галимана, стал смотреть на умиротворенное лицо старого друга.

«Я не сказал тебе, старина, что моя Люинь любила этого парня. Не знаю, как посмотреть ей в глаза. Я принес столько боли тем, кого любил. Сколько у меня грехов…»

* * *

Ганс стоял у окна. Когда он вернулся к кровати Галимана, он стал немного спокойнее. Была глубокая ночь. В окнах палат больницы гасли огни.

«Галиман, я плохо поступал со многими, включая тебя.

Я наблюдал за голосованием, в результате которого было принято решение покинуть твой город. Ты сердишься на меня? Ты недоволен тем, что я с тобой не посоветовался? Ты и теперь, как прежде, станешь спорить, пока не убедишь меня. Когда очнешься, будешь кричать и трясти кулаками? Надеюсь, что так и будет! Я вправду очень на это надеюсь. Тогда я пойму, что ты – это действительно ты, и мне будет легче».

Ганс опустил голову. Столько всего случилось за один день – и словно бы ради того, чтобы свести его с ума. Люинь взбунтовалась – совсем, как Квентин, а потом произошла жаркая перепалка с Хуаном. А потом пришла новость про Анку, и всю ночь шли поиски, а потом за его жизнь отчаянно бились хирурги, а утром он увидел его мертвое тело. И наконец, когда Ганс уже буквально валился с ног, ему пришлось председательствовать на голосовании в Совете.

«Может быть, настал тот день, когда обе наши жизни закончатся».

Утром на голосование в Совете были выставлены два предложения. Одно прошло, а второе нет. Прошло предложение Скалолазов о плане переселения и использовании воды с Цереры. Это было предсказуемо. После жизни в запечатанной коробке больше полувека сама мысль о возможном переселении в открытую среду обитания была невероятно притягательна. Не прошло предложение Хуана атаковать Землю. Хуан месяцами набирал ради этого поддержку, и казалось, предложение гарантированно пройдет, но тут пришла новость о гибели Анки. Законодатели не смогли проигнорировать его жертвенный поступок. А спасенные земляне из благодарности согласились сделать всё возможное, чтобы помочь Марсу в предстоящих переговорах с Землей.

Было еще несколько небольших предложений. Такое голосование случалось только раз в год, и большую часть предложений предварительно горячо обсуждали через посредство центрального архива. Так что в данном случае голосование было чисто формальным. Серьезные расхождения во мнении грозили только самым важным решениям.

Ганс исполнял свой последний долг перед уходом с поста консула. Через куполообразный потолок светило солнце – мирное, как всегда, ничего не ведающее о горе и печали людей, и озаряло всех. Ганс вел заседание по знакомому протоколу, спокойно и привычно. Невзирая на все волнения и тревоги, пережитые за ночь, он вел себя как консул.

Когда Ганс ставил печать и подпись на окончательной резолюции, утверждавшей план Скалолазов, его рука на мгновение замерла. Он понимал, что, как только подпись и печать будут поставлены, город, за который они с Галиманом были готовы отдать жизнь, станет историей.

Ганс сохранял спокойствие. Он ждал ночи, бездна которой утихомирит бурю в его сердце.

* * *

Обычно Ганс противился тому, чтобы впадать в размышления о прошлом. Он опасался, что воспоминания принесут с собой слабость и растерянность. Но порой он всё же медленно открывал ворота шлюза своего сердца, и во время этого печального ритуала в сердце бурным потоком врывались воспоминания. Тогда Ганс стоял под водопадом памяти, и невидимая вода била по его телу.

В детстве он жил в домах из камня и песка. В архивных фильмах он видел древние марсианские постройки – полуземлянки, но в таких жилищах ему жить не довелось. Самым ранним, что он помнил, были холодные пещеры, в которые проникали звуки и зрелища войны. Окружавшие его люди готовились к войне, вели военную разведку, дрались, наблюдали, шли в атаку, отступали. Ожидание сменялось ужасом, за ужасом снова приходило ожидание, и так далее… И смерти… так много смертей. Дома, рассыпавшиеся в прах у него на глазах. Самые первые жилища на Марсе находились в пещерах, которые были снаружи покрыты металлом. Металлическая обшивка, в связи с малым количеством металлов, была тонкой и не очень хорошо защищала от радиации. Во время бомбардировок эти жилища часто обрушивались и превращались в могилы для своих обитателей. Двадцать лет марсиане сражались за жизнь в таких тяжелейших условиях, до тех пор, пока Галиман ближе к концу войны не совершил прорыв в строительстве.

Стекло на Марсе получить было проще всего. Стекло было легко плавить, ему легко было придать нужную форму с помощью сжатого воздуха. Разрушенные стеклянные постройки было довольно просто отстроить заново. Дома Галимана представляли собой не просто постройки – это были настоящие экосистемы в миниатюре. Дома производили энергию, регенерировали воздух, обеспечивали циркуляцию воды, выращивали живые организмы, ликвидировали отходы. Они были похожи на эквилибристов, осторожно державших на шестах сразу несколько вращающихся тарелок. В разгар войны марсиане зарывались под землю, а потом быстро выстроили новые жилища – будто бы надули стеклянные пузыри.

Ганс не был свидетелем кровопролитных баталий прошлого. Его война велась в космосе, и даже позже, будучи пилотом, он не видел лиц своих противников. Из детства ему запомнилось несколько взрывов – без пламени, без воющих в небе бомбардировщиков, без туч пыли и дыма. Тяжелая металлическая бомба просто падала на поверхность планеты, врезалась в почву и с глухим звуком взрывалась. От взрывов рушились горные склоны, подкашивались стены пещер, обитатели которых погружались в вечный сон. Такое происходило всего раз в несколько месяцев, но дни в промежутке от бомбежки до бомбежки были полны страха и ужаса. И чем реже такое случалось, тем страшнее становилось ожидание. Марсиане привыкли жить в темноте, не видя неба. Так они и жили до тех пор, пока дома Галимана не дали им возможность спокойно смотреть на приближающиеся ракеты. Дома подарили марсианам возможность смотреть на небо отважно, не прятать свой страх перед космосом и хрупкость своих сердец.

* * *

– Галиман, в те годы ты был так отважен. Тебе еще и двадцати не исполнилось, а ты уже не боялся стукнуть кулаком по столу, отстаивая свой план перед старейшинами. И, что удивительно, никто из них не бесился из-за этого. Ты помнишь об этом? Ты был гением, рыкающим львом.

Ты мог бы представить сегодняшний день? Все мы тогда были так молоды – вернее даже сказать, юны. Помнишь, как мы выпивали и хвастались, представляя себя столпами будущей республики? Да, конечно, тогда мы просто шутили, но мы сумели осуществить эти мечты. Никто у нас не отнимет того, что мы совершили. Но скажи, ты доволен? Похожа ли ныне живущая республика на ту, которую мы воображали в мечтах?

Ты всегда был слишком горделив. Именно из-за твоей гордыни твои враги ненавидят тебя, именно из-за нее тебя любят твои друзья. Ты слишком горд – и ты никогда не хвастался своими достижениями. Ты считаешь это ниже своего достоинства. Ты никогда не упоминаешь о своем вкладе в дело республики, ты позволяешь другим говорить что угодно о твоих постройках – даже тогда, когда их считают какими-то мелочами, чем-то таким, о чем и упоминать не стоит. И только я знаю, как дорого тебе всё то, что ты сделал. Ну, почему ты не отвернешься от своей гордыни и не признаешь это? Ведь ты же влюблен в свою технологию, в свои творения, ты настолько им предан, что тебе приносит жуткую боль любая критика любой мелочи. Даже в те выходные, когда болезнь в итоге приковала тебя к постели, ты изучал теплопроводность материалов на основе кремния, чтобы внести улучшения в конструкцию стеклянных жилищ. Почему ты не можешь сказать об этом всем? Нет ничего стыдного в том, чтобы заботиться о своих творениях. Не будь ты таким гордецом, быть может, тогда те, кто тебя не понимает, не видели бы в тебе старика, задравшего нос и живущего былой славой. И кто-то захотел бы помочь тебе сделать наше будущее более прекрасным.

Галиман, в конце концов я вынужден был подписать документ, который приведет к тому, что твой город будет покинут. Твой город. Наш город. Ты возненавидишь меня? Я всегда надеялся, что в один из этих дней ты очнешься, а теперь я надеюсь, что ты не очнешься никогда. Не очнешься – и будешь продолжать жить в своем сне, наполненном иллюзиями, и не будешь видеть безжалостную реальность и руины этого брошенного города. Не знаю, что хуже: жизнь, наполненная отчаянием и трудностями, или такая, когда перед самой смертью у тебя отбирают всё то, что ты сотворил?

Старина… Я всё еще здесь. Ты меня слышишь?

Ганс прекрасно знал, что Галиман не слышит ни слова, но ему хотелось рассказать старому другу обо всём. Он прекрасно понимал, что сейчас перед ним не тот молодой человек, с которым он был когда-то знаком, не лев в расцвете сил, а беспомощный старик, спящий сном младенца. Острые когти затупились, вчерашние дни растаяли.

* * *

Из всего, что случилось за время долгой жизни Ганса, больше всего его сердце согревала мысль о том, что он со своими друзьями сделал важнейшие вклады в создание республики на Марсе. Он стал консулом. Галиман сконструировал стеклянные дома, Ронен совершил массу полетов по Солнечной системе и затеял проект по приближению Цереры к Марсу. Гарсиа тридцать лет прослужил капитаном «Марземли», установил дипломатические отношения с Землей и договорился о программе обмена школьниками. Они сражались бок о бок, как братья по оружию, а битвы продолжались и после войны – ведь потом они бились за республику, за свою мечту.

За пятьдесят лет между ними не было ссор, разрывов, измен. Вот это и стало тем, чем Ганс в своей жизни гордился больше всего. Он печалился о том, что не сумел защитить мечты своих друзей, разрушил их надежды. Он не смог спасти Гарсиа, которого отвергла бюрократическая система. Не смог уберечь поселение на Церере, которое так любил Ронен. Он не смог спасти даже Марс-Сити, которому они все отдали столько сил. Он не был хорошим другом, но никто из его друзей его ни в чем не обвинил. И Ганс чувствовал, что их дружба – величайший дар в его жизни.

Ронен и Гарсиа с какого-то момента на Марсе почти не бывали, и ближайшим соратником Ганса стал Галиман. Они вместе прошли через взлеты и падения в послевоенной марсианской политике, вместе строили новый город, пережили боль потери детей. Сын и дочь Галимана погибли при аварии космического корабля, возвращавшегося с Фобоса. Корабль взорвался во время снижения. Это было так похоже на судьбу Квентина и Адель. Схожие переживания, хоть и нежелательные, сблизили друзей. Соратник, понимавший твою боль, становился лучшим лекарством в самые горькие годы.

Пять лет назад Ганс отправил Люинь на Землю вместо Пьера, внука Галимана. Тогда Ганс не был уверен, хорошая ли это затея – отправка школьников на Землю, а у Галимана не было никакой родни, кроме этого мальчика, и Ганс решил не подвергать его опасности. Вместо Пьера он решил послать на Землю Люинь, потому что та уже тогда фонтанировала новыми идеями и ей нужно было сменить обстановку.

* * *

– Галиман, Пьер – хороший парень. Ты должен быть счастлив – у тебя такой прекрасный внук. Ему в эти дни пришлось тяжелее других. После дебатов многие старейшины качали головой и говорили, что он предал твою последнюю волю, предал всё то, над чем ты всю жизнь работал. Но я знаю: ты бы не стал так думать, старина. Я слушал его доклад, и могу точно сказать: он не изменил твоей мечте. Нет, он сделал ее иной и вознес к небесам. Только Пьер понимает, что сделал ты, он осознает твою технологию. Он унаследовал твои курчавые волосы и твой блестящий ум, но ему недостает твоей львиной ярости. Грядущие поколения запомнят его имя, в этом можешь не сомневаться.

Пьер лучше Руди. Он знает, что для него важнее всего. Твой внук поддержал моего внука, и я подписал приказ об отказе от твоих стеклянных построек. Мы с тобой говорили, что хотим быть близки, как братья, и всю жизнь сражаться плечом к плечу. Исполнили ли мы свое обещание? А они? Они хотя бы захотят дать друг другу такое обещание? Всё то, что было так важно для нас… будет ли это иметь для них хоть какую-то важность?

Возможно, пришла пора передать мир нашим потомкам. Они думают не так, как мы, и, может быть, сейчас нужно именно такое мышление. Им незнакомо понятие безопасности, а потому они не понимают того, к чему мы стремились всю свою жизнь. Они жаждут сцены, только сцены. Они завидуют нам, потому что мы когда-то царили на сцене. Быть может, настало время уступить сцену им.

Старина, нам пора отдохнуть. Ронен уже мертв, а Гарсиа умирает на борту «Марземли». А ты… Что ж, все мы близки к завершению пути. Я знаю, что, когда все вы уйдете, мне вряд ли захочется жить дальше. Быть может, нам всем пора подумать о встрече в другом состоянии существования.

Ганс долго держал руку Галимана, а потом бережно положил поверх одеяла. Стены палаты оставались темно-бирюзовыми, ночь была тиха. За стеной, примерно на уровне пола, цвели высаженные по кругу лилии.

* * *

– Галиман, все говорят о том, как много сил ты отдал своей карьере. Но мы с тобой прекрасно знаем, что не человек отдается карьере, а карьера отдается человеку. То, что мы сделали и продолжаем делать, – это часть нас самих, и без этого мы не были бы полноценны. Молодые всегда нетерпеливы, когда слышат, как старшие рассказывают о своих достижениях, но это потому, что они не понимают, что нам просто не хочется потерять себя. Старина, ты должен быть счастлив. Ты шел рядом со своей работой до самого конца жизни, и твое дело завершится вместе с тобой. Мало кому так повезло.

Ганс закрыл лицо руками, уперся локтями в колени.

– А что сказать обо мне? Всю жизнь я только тем и занимался, что принимал решения, но какие я принял решения? Я отправил в космос одного из ближайших друзей, я решил разрушить город, построенный другим моим ближайшим другом. Я отправил сына на Деймос. Я наказал Рейни, единственного человека из нового поколения, которым по-настоящему восхищался, и теперь он ни за что не сумеет сделать никакую карьеру. Что же это за дело всей жизни? Неужели вся моя жизнь была сплошной неудачей?

Я смотрю в будущее без оптимизма. Только тебе я могу сказать об этом, старина, потому что ты, как и я, уже не персонаж на этой сцене. Молодые то и дело говорят о центральном архиве, но они не понимают, из-за чего наш центральный архив работает. Население Марса – всего двадцать миллионов, в мегаполисах на Земле людей больше. Они с гордостью говорят о том, что когда-то два миллиона марсиан одолели двадцать миллиардов землян. Но малое население – основа нашей стабильности, нашей системы. Наша свобода коммуникации имеет высший предел, и мы уже выросли настолько, что упираемся в этот самый предел.

Я боюсь, что переселение в кратер приведет к слому, к разделению. Куча песка может расти только до определенной высоты, а потом она осыпается под собственным весом. Живая клетка способна вырасти до определенного размера, а потом она должна начать делиться. Для разделения цивилизации причина не нужна, потому что сообщества похожи на насекомых, а строением насекомого определяется его размер. Республика не сможет дальше жить как единый народ.

Я сделал всё, что мог, Галиман. Я помню, что ты говорил: мы рождены из земли и вернемся в землю. Мы всегда приносили клятву верности нашей земле, нашей почве. Ты говорил так: «Небо безмолвно; пусть земля примет и взвесит нашу душу».

Ганс встал и плотнее укрыл Галимана одеялом. Он налил воды в стакан и поставил его на прикроватную тумбочку. На изножье кровати лежала аккуратно сложенная форма. Ганс знал, что это сделал Пьер. Пьер аккуратно приколол к мундиру деда все его медали. Ганс знал, что парень тоже хочет, чтобы Галиман очнулся. Ему хотелось стать таким, как Пьер, хотелось всё приготовить к пробуждению Галимана. Он проснется – и поймет, что о нем не забыли.

Ганс еще раз посмотрел на показания приборов и убедился, что всё нормально. Тогда он торжественно отдал честь Галиману – в точности так, как в тот день, когда они оба салютовали флагу Марса.

А потом он отвернулся и широким шагом вышел из палаты – так же решительно, как в тот день, когда впервые отправился в бой.

Люинь

Люинь вновь и вновь звала Анку. А он не отзывался. Она одна слышала собственные крики. Внутри гермошлема звучал ее усиленный динамиками голос, и вибрации сотрясали ее голову и жужжали около мозга. Она запрокинула голову к небу, чтобы ее голос улетел дальше, к ушам парня, который уже не мог ничего услышать.

Люинь стояла перед той пещерой, где они с Анкой ночевали во время вылазки из города. Перед ней простирался кратер, внутрь которого они попали, а позади нее лежал пол пещеры, где они сидели, и на этом полу лежали куски крыльев, с помощью которых они согревались. Перед мысленным взглядом Люинь представало чудесное зрелище, которое они с Анкой увидели утром. Внизу был виден склон, по которому они спускались. Она видела всё, каждую мелочь, и каждое воспоминание налетало на нее порывом леденящего, пробирающего до костей морозного воздуха.

Она открыла глаза и увидела Анку, сидевшего на корточках и возившегося с крыльями. Он повернул голову и с улыбкой посмотрел на нее. Люинь зажмурилась и увидела, как Анка летит к Земле с высоты, падает и разбивается насмерть. Она открыла глаза – и снова увидела его. Он стоял, соединял какие-то провода и беззаботно улыбался. Люинь протянула руки к своему видению, но образ Анки исчез, его унес ветер. Люинь боялась и закрыть глаза, и открыть. Она заблудилась в видениях, которые ее не покидали.

В кратере царила неподвижность, даже легкий ветерок не шевелил воздух, пронизанный ярким солнцем, и Люинь казалось, что она словно бы видит тот их полет. Она помнила, как они с Анкой танцевали в воздухе. А потом поднялся ветер, и Анка помог ей опуститься на склон кратера. Ее сердце бешено колотилось от страха, а Анка склонился к ней и рукой заслонил от камнепада. Его тело стало преградой для песка и камней, летящих на них.

Глаза Анки – чистая, ясная синева. Он всегда казался чуточку сонным, а его глаза… они так много говорили. Люинь вспоминала, как они вместе ушли из Хранилища Досье, как он обнимал ее плечи в вагоне туннельного поезда, когда она рассказывала ему о страшной ночи, проведенной ее прадедом и прабабушкой в ущелье во время песчаной бури. Она тогда сказала, что, наверное, и ей грозит какое-то несчастье, а Анка сказал – нет, этого не будет. Он так смотрел на нее, что у нее полегчало на сердце. Его глаза улыбались.

А в тот вечер, когда она сломала ногу… Он стоял в коридоре около ее палаты, прислонившись к стене, и его освещал единственный неяркий светильник, а в руке он держал контейнер с пудингом. Тогда она почувствовала, что к ней возвращается храбрость. Его небрежная поза – ему словно бы не было дело до всего мира… Его глаза, излучавшие поддержку… Это так утешало ее тогда.

Он стоял лицом к лицу с ней на дорожке перед ее домом. Она смахнула листок, упавший с дерева ему на нос. Он улыбнулся. Он просил ее побольше отдыхать и не слишком усердствовать в танцах.

Он крепко взял ее за руку, когда она отстала от группы «Меркурий» в первый день на Земле. «Пойдем со мной», – сказал он легко и непринужденно. Столько лет он вел ее по самым разным дорогам. Когда он оборачивался и смотрел на нее, его синие глаза всегда говорили: «Пойдем со мной». Всякий раз, стоило ей заблудиться, он оказывался рядом. Он позвал ее полетать с ним на самолете, на Земле он показывал ей самые красивые облака на рассвете и на закате. Больше она никогда не увидит таких красивых облаков. Никогда. Он взлетал всё выше, выше, пока не стал частицей заката, частицей облаков.

Люинь больше не могла думать. Ее сердце переполнилось. В последние несколько дней она словно бы вся онемела и отказывалась что-либо вспоминать.

А теперь, сидя на этом особенном клочке земли, она впустила в себя все воспоминания, и это было невыносимо.

Люинь встала и начала танцевать на уступе перед пещерой. Места здесь было мало, поэтому длинные прыжки она заменяла подскоками с вращениями. Пытаясь движениями изгнать из тела боль, она еще никогда не танцевала настолько мощно. Она много дней не упражнялась, но никогда не чувствовала такого прилива сил. Чтобы поспевать за своими эмоциями, ей приходилось вкладывать в каждое движение всю свою энергию. И она чувствовала, как эмоции изливаются из нее, как сочатся из кончиков пальцев. Она вращалась, она подпрыгивала вверх, она приземлялась и расходовала накопленную энергию. Чтобы не упасть и не рухнуть с края уступа, ей приходилось четко управлять своим телом. Впервые в жизни она не обращала внимания на движения как таковые, она позволила чувствам слиться с ее телом. Это был самый болезненный и самый напряженный танец.

Она думала об Анке – и все радости и печали мира отступали, исчезали, и оставался только он. Ни мира, ни революции, ни славы – только человек, стоящий посреди пустой Вселенной, рассерженный и скорбящий, с гордым взглядом, который никто не смог бы усмирить. Он был там. И это был ее истинный танец, единственный танец.

Ей пришлось остановиться. Она устала. Стоя на самом краю уступа, она запрокинула голову и закричала, как только могла громко. Сердце до боли ударялось о ребра.

– Анка!

– Анка!

– Анка!

На секунду у Люинь возникло желание прыгнуть. Уступ на скалистом склоне походил на идеальный трамплин для ныряния, а под ним склон отвесно обрывался до самого дна. Люинь окружали красно-желтые горы – величественные, тянущиеся к небу. Лучше таких объятий вряд ли можно было найти хоть что-то во всей Вселенной. Солнце пело колыбельную песню, ветер словно бы доносил до Люинь голос Анки.

У нее закружилась голова, и она упала.

Чья-то рука удержала ее. Кто-то бережно ее поддержал и помог сесть. Она подняла голову и увидела сочувственные глаза Рейни. Люинь вернулась в настоящее. Пошатнувшись, она припала к плечу Рейни и разрыдалась.

Она наконец заплакала. Слезы ручьями текли из ее глаз, превращались в потоки. Люинь дала волю всем скопившимся слезам, она больше не могла их сдерживать. Она рыдала так горько, словно решила выплакать всё свое сердце, всю память. Рейни бережно гладил ее по спине. Он ничего не говорил и просто позволял ей выплакаться.

Люинь заплакала впервые со дня гибели Анки. В первый раз за три дня.

* * *

Неделю спустя Люинь с Гансом и Руди присутствовала на похоронах.

Хоронили троих – Анку, Галимана и Гарсиа. Органы Галимана в конце концов отказали, реанимировать его не было никакой возможности. Гарсиа мирно и спокойно скончался на борту «Марземли», и его тело доставили на Марс, чтобы он был погребен на родине. Смерть этих троих человек повергла в печаль всех жителей Марс-Сити. Все ощутили, что подошла к концу эпоха.

Анку и двух старейшин должны были похоронить на особом кладбище, предназначенном для Героев Марсианской Республики.

Захоронение на этом кладбище являлось особой честью. Каждое надгробье здесь приравнивалось к статуе героя. Строго говоря, Анка героем не являлся. Поскольку он погиб, спасая землян, а не марсиан, формально он подвига не совершил. И всё же Ганс попросил, чтобы этого молодого человека похоронили как Героя Марсианской Республики. Чтобы нашлось место для погребения Анки, Ганс отказался от участка, выделенного для него. Ганс решил, что его тело после смерти должны будут кремировать, а прах попросил развеять в космосе. Так он хотел обрести свободу – вечную свободу полета.

На церемонии прощания Люинь сидела рядом с Пьером, а Джиэль – рядом с матерью. Хотя Гарсиа много-много лет не бывал на Марсе, Джиэль очень любила своего деда. Вспоминая свое детство, те дни, когда она видела дедушку, Джиэль неудержимо рыдала. Пьер совсем не плакал. Он просто смотрел на фотографию Галимана и никого не замечал вокруг себя.

– Мои соболезнования, – прошептала Люинь.

– Спасибо тебе, – отозвался Пьер отстраненно.

Люинь посмотрела на Пьера. Он словно стал выше ростом и повзрослел. Он по-прежнему мало с кем разговаривал, но его взгляд перестал быть стеснительным. Его назначили руководителем группы одной из инженерных бригад в рамках плана переселения. Он стал самым молодым руководителем группы. Его отражающие мембраны должны были запустить в массовое производство, а он собирался продолжать трудиться над разными изобретениями для нового Марса.

Люинь узнала о том, что Ганс отправил ее на землю вместо Пьера. Она не знала, в курсе ли Пьер, но он ни разу об этом не обмолвился. Порой Люинь гадала, как бы сложилась жизнь у него и у нее, если бы на Землю вместо нее полетел Пьер. Но гадать не было никакого смысла. Раз уж жизнь разветвилась так, как это случилось, назад дороги, так или иначе, не было.

Люинь снова и снова задавала себе вопрос: как на нее повлияла Земля? Сотни раз она спрашивала себя об этом и знала, что еще сотни раз спросит. Земля причинила ей столько сердечной боли, но и радости подарила немало. Люинь не знала, какой стороне доверять, но у нее были и возможность и желание понять оба народа. Она не могла склониться ни в ту, ни в другую сторону, колебалась, сочувствовала и Земле, и Марсу. Она какое-то время чувствовала себя заблудившейся, потому что ей было дано сердце скитальца. А теперь она ощущала в себе прирожденное хладнокровие. Похоже, в этом была ее судьба.

«Что такое судьба, – размышляла она, – как не то, чтобы случайно измениться, а потом пойти по неизбежной дороге, которая не принадлежит больше никому?»

Люинь попрощалась с Пьером и пошла к первым рядам траурного зала, где Ганс и Руди встречали пришедших попрощаться с умершими и провожали к отведенным для них местам. Руди, которому были поручены организация и проведение траурной церемонии, не стоял на месте. Он работал четко и профессионально. А Ганс, стоя перед проходом между рядами стульев, встречал поклоном всех, кто подходил и возлагал цветы. Ганс уже не был консулом, а Руди стал одним из руководителей нового инженерного проекта. Сегодня они сильно отличались друг от друга. Так печальные, спокойные сумерки отличаются от свежего утра, наполненного бодростью и силой.

Люинь подошла к Гансу:

– Дедушка, я решила.

– О?

– Я бы хотела отправиться на «Марземлю» с тобой.

– Ты уверена?

– Да.

Люинь пока не понимала, какая жизнь ее ожидает после этого решения, но пока что ей хотелось именно такого будущего. Ганс решил занять место Гарсиа и остаться на борту «Марземли» до конца жизни, и Люинь захотелось отправиться с ним. Ей хотелось стать ближайшей соратницей деда в его последние годы. Кроме того, ей хотелось наладить хорошие отношения между Марсом и Землей. Если бы мы, земляне и марсиане, смогли узнать друг друга лучше, быть может, удалось бы избежать некоторых конфликтов. Тогда гибель Анки не была бы напрасной. Часто для того, чтобы предотвратить катастрофический финал, нужно было убрать все безымянные моменты, которые к нему вели. Люинь уже видела Вавилонскую башню. Быть может, все различия можно было убрать при постройке другой высокой башни, где планеты не будут отличаться одна от другой.

Люинь собралась вернуться на «Марземлю», к космическому «Харону». Там, на борту лодки, курсирующей от одного до другого берега подземной реки, она останется с мертвыми.

На Марсе все ждали сооружения нового места для жилья. А Люинь не хотела в этом участвовать. Этот огромный инженерный проект, призванный изменить небо и землю, глобально захватил всех, но Люинь больше волновала хрупкая и незатейливая судьба отдельного человека. Она избрала «Марземлю» не для того, чтобы совершить великие подвиги, а просто для себя. Она наблюдала за тем, как совершает шаги к своей судьбе, один за другим, и впервые, приняв эту судьбу, в жизни ощущала покой, владение собой и отвагу.

Окончание, оно же начало

Затопление должно было стать поворотным историческим моментом. Прошлое будет смыто. Кто обернется – превратится в соляной столп. Ковчег будет нагружен мощью возрождения.

Источник воды для затопления приближался. Поющие голоса стихли. Зрители смотрели на спроектированное на куполообразный потолок изображение с разных сторон, затаив дыхание.

В космическом пространстве странствующая малая планета утратила половину своей массы. Гигантская глыба льда, смешанного с землей, находилась на орбите Марса. С помощью ядерных двигателей движение Цереры было ускорено. Словно гигантский факел, масса карликовой планеты светилась, приближаясь к атмосфере Марса. Церера попрощалась с родной планетой и отпускалась к новой обители. Еще много витков – и она опустится в самую середину кратера.

В это же самое время в космосе раскрылся тонкий и широкий парус. Он постепенно становился всё шире и ровнее, и в итоге четко сориентировался против солнца. Словно гигантское око, этот парус взирал на тех, кто смотрел на него снизу. Парус направлял солнечный свет вниз, собирая его в сияющий столп, поглощавший тех, кто на него смотрел. В древних пещерах ровным кругом выстроились мощные машины. Дома, пока что необитаемые, летками ульев испещрили склоны кратера. Турбины и водяные колеса были готовы завертеться. Лифты еле слышно исполняли музыку тишины.

Все замерли, готовясь к торжественному моменту. Консул Лаак произнес речь в Палате Совета. Это была его первая большая речь с того момента, как он принес клятву служения. Стоя в пустом зале, он смотрел вперед, и его взгляд проникал через пол, похожий на мраморный, мимо статуй основателей республики, в бесконечную даль за распахнутыми настежь дверями Палаты Совета. Он знал, что его лицо сейчас видят в каждой комнате, в каждом окне. Он ощущал важность момента, но при этом испытывал небывалый покой.

– Давайте сегодня начнем с того, что вспомним четверых людей, которые так много отдали Марсу и сегодняшнему дню. Без них мы бы не стали свидетелями этого исторического момента.

Первый из них – Ронен. Несколько десятков лет он налаживал связь Марса с Церерой, а потом присоединился к обитателям этой планеты, когда те решили покинуть пределы Солнечной системы. Ронена больше нет с нами, но «Цереалия» продолжает вершить свой путь к Проксиме Центавра. Мы отдадим им честь и благодарность от всей нашей планеты. Без их отваги и мужества нашему выживанию грозила бы величайшая опасность.

Второй из них – Гарсиа. Он был капитаном «Марземли» и нашим послом на Земле. Своими неустанными стараниями он добился для нас возможности переговоров и получения необходимых технологий, включая инженерную гидравлику, которая является ключом к успеху сегодняшнего события. Гарсиа не сумеет порадоваться нашему новому дому, но мы почтим его благодарностью от лица всей планеты. Никто, кроме него, не расширил настолько горизонты наших границ.

Третий из них – Галиман. Это он создал стеклянные дома, из которых мы построили наш старый город, который собираемся покинуть. Всю свою жизнь он посвятил улучшению условий в наших жилищах, совершенствованию экологических систем. Семь дней назад он проиграл в своей долгой битве против рака. И хотя мы собираемся расстаться с его творениями, мы и его почтим благодарностью от лица всей планеты. Мы никогда не забудем о том, что наша цивилизация началась в его городе.

Последний из них – Ганс Слоун, с которым все мы знакомы, который всеми любим. Два срока он прослужил на посту консула, десять лет руководил Марсом. В юности он был пилотом и много сделал для создания ранних поселений на Марсе. Позднее он умело руководил проектом захвата Цереры ради ее водных запасов и последующего применения этой воды для создания новых жилищ для всех нас. Самоотверженный, дальновидный, верный чести и долгу, он помогал сохранению нашего процветания и стабильности и вывел нас на дорогу, которая привела к этим историческим переменам. Теперь он взял на себя управление «Марземлей» и продолжает служить Марсу в качестве нашего посла. Его мы тоже почтим благодарностью от лица всей планеты. Всю жизнь он отдал Марсу, и Марс ответит ему на это новым образом жизни.

Руди находился в центре управления, откуда осуществлялся контроль за операцией приближения к Марсу нового источника воды. Руди смотрел на лицо Лаака на виртуальном экране. Джиэль, стоявшая рядом с ним, держала его за руку. Руди бережно отстранился и вернул свое внимание к цифрам, горящим на приборной панели. Джиэль покраснела и была готова возмутиться, но в итоге совладала с собой. Пьер, проходивший рядом с залом центра управления, на миг остановился, но тут же пошел дальше. Взгляд выдал его страдания.

Чанья, сидевшая рядом с фонтаном, посмотрела вверх. Ее пальцы перебирали водоросли. В голографической проекции чаша фонтана выглядела широким красивым озером. Рядом с Чаньей сидел Сорин, обнимавший ее за талию. Они слушали речь Лаака, но при этом еще и писали письмо Люинь. Время от времени Чанья смотрела на Сорина, и черты ее лица озарялись радостью.

Рейни смотрел на лицо Лаака, проецируемое на стену, стоя посреди книжных стеллажей. Лаак словно бы смотрел прямо ему в глаза. Звучала негромкая музыка. Страницы книг трепетали. Рейни обернулся и посмотрел в сторону двери. На пороге стояла Джанет и улыбалась ему. Она помахала ему рукой, Рейни помахал в ответ. Ни он, ни она не сказали ни слова. Они вместе пережили бурю. Осевшая пыль скрепила их дружбу.

На тренировочном летном поле Четвертой Базы Хуан смотрел вверх, запрокинув голову. С бесстрастным выражением лица он слушал речь Лаака. Лаак был не из тех, кто стал бы поддерживать Хуана. Хуан это знал, ему это не нравилось, но поделать он ничего не мог. Тем не менее он не чувствовал себя раздавленными и деморализованным. Он спокойно готовился к военному параду и инспекции. Невзирая на все перемены, никто не мог посягать на бесспорное лидерство руководителя Системы Полетов. Он всё еще был силен и властен. Он не сомневался, что в будущем ему представится немало шансов.

Лаак сделал паузу. Он огляделся по сторонам и словно бы увидел множество теней. Восемь белых колонн сияли древнегреческой горделивостью, древними мечтами и тревогами человечества. Лаак бывал здесь на бесчисленных совещаниях и дебатах – и как слушатель, и как оратор, включая и те дебаты, которые определили судьбу группы «Меркурий». Но сейчас он впервые выступал как консул, а потом, глядя по сторонам, старался запомнить все подробности этого зала.

– Мы эволюционировали вместе с нашей планетой. С самого первого дня, как только люди ступили на эту почву, она стала основой нашего выживания. Здесь мы выращивали полезные растения и животных, мы жили внутри гор, мы формировали рельеф с помощью наших машин, меняли атмосферу с помощью испарения. С сегодняшнего дня наша взаимная зависимость станет еще более глубокой. Нам придется побороться с эрозией поверхности, вызываемой ветром, увеличить плотность воздуха, согреть почву и улучшить ее качество. Наша планета даст нам жизнь, подарит возможность дышать под открытым небом. С этого дня мы больше не будем принуждены жить в изоляции, мы будем жить и развиваться вместе с нашей планетой.

Мы можем лениться, но нашей планете солгать мы не сумеем.

Бывший консул Ганс Слоун когда-то пересказал мне слова Галимана, которые я произнесу для всех вас. Вряд ли какие-то слова лучше подойдут для такого случая: «Небо безмолвно. Пусть земля примет и взвесит нашу душу».

Горящий факел, масса земли и льда приблизилась к поверхности планеты. Двигатели приступили к торможению, снижение замедлилось. У всех на глазах светящееся колесо света медленно приближалось к кольцу кратера. Малой планете предстояло удариться о плато, растаять при взрыве и стечь потоками талой воды по ущельям на дно кратера, образовать водопады, реки и – наконец – озеро.

* * *

В разных местах на Земле эту же картину можно было увидеть на самых различных экранах – но это были короткие включения, на несколько секунд. Они перемежались с выпусками финансовых новостей, но, как бы то ни было, дарили отдохновение усталым нервам. Тут и там посреди многолюдных толп кто-то поднимал голову и пытался представить себе фантастические мифы, претворявшиеся в жизнь на другой планете. Историям про Марс навсегда было суждено остаться мифами – даже если всё происходило реально.

Эко сидел в спальне и смотрел на экран компьютера. Он был ошеломлен. На экране огненно-красная планета вращалась в пространстве, а вокруг нее вертелся крошечный камешек, похожий на каплю воды. Гордость и похожее на сон ощущение нереальности охватывало Эко, когда он вспоминал, что однажды он посетил эту планету.

* * *

«Марземля» плыла в космосе – как всегда, прочная и устойчивая.

Ганс и Люинь вдвоем пришли в спортзал с невесомостью на корме корабля, чтобы посмотреть на Марс. Люинь легла в воздухе на спину и парила посередине зала. Волосы и платье парили вместе с ней, будто танцующие ленты.

Она наконец возвратилась сюда, в это место радости и движения, где сохранились самые счастливые воспоминания о группе «Меркурий». Да, здесь находилось самое спокойное место в космосе. Люинь смотрела на плавно изогнутый потолок и видела лицо дяди Лаака на фоне Красной планеты. У края зала, ближе к поручням, стоял Ганс – в парадной форме. Он отдавал честь Марсу. Люинь решила, что ее дед никогда не выглядел таким красавцем. Морщинки на его лице были словно вырезаны скульптурным ножом. Потоки воздуха развевали его седые волосы.

«Марземля» направлялась к Земле. Пустые отсеки вскоре должны были заполниться разными товарами. Фотографии на стенах изменились. Они по-прежнему были чистыми и аккуратными, но пыль с них убрали руки другого старика.

Речь Лаака приближалась к концу. В его голосе ощущалась тяжесть, а взгляд был подобен огню, пылающему под водой. Он словно бы видел всех, кто смотрит на него. Все они говорили с ним, а он – со всеми ними.

– Мы существуем подобно мгновенным встречам пылинок, ярким вспышкам фейерверков. Но каждый из нас несет в себе атомы истории всего космоса. Каждый из наших жестов отражает кульминацию движений вечного неба и моря на протяжении тысячелетий. Наши сегодняшние деяния увидят небеса, а наш дух будет высечен на земле.

«Небо безмолвно. Пусть земля примет и взвесит нашу душу».

В ярком свете солнца с неба полилась вода.

Одна история закончилась, началась новая. Никто не знал, что принесет будущее. Все смотрели на небо. Над бескрайними просторами воцарилась тишина.

Примечания

1

Фемистокл (ок. 524 до н. э. –459 до н. э.) – афинский государственный деятель, один из «отцов-основателей» афинской демократии, полководец периода Греко-персидских войн (500–449 до н. э.). Ему принадлежала идея в битве при Саламине поставить корабли плотным строем, на манер частокола. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Лига плюща ( The Ivy League) – ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США. Это название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах. Университеты, входящие в лигу, отличаются высоким качеством образования.

3

Принятое в США сокращение имени и фамилии Джона Фитцджеральда Кеннеди (JFK).

4

Сигма – стандартное отклонение в теории вероятностей.

5

Метод Монте-Карло заключается в генерации большого числа случайных исходов на основе входных параметров и последующем анализе их распределения, что позволяет наглядно представить спектр вероятных исходов и сделать более конкретные выводы о реалистичности заложенных параметров.

6

Теодо́р Лю́двиг Ви́зенгрунд Адо́рно (1903–1969) – немецкий философ, социолог, композитор, музыковед. Представитель Франкфуртской критической школы.

7

Шарль Луи́ де Секонда́, барон де Ла-Бред и де Монтескьё (1689–1755) – французский писатель, правовед и философ эпохи Просвещения, один из зачинателей идеологии либерализма. Разработал доктрину о разделении властей.

8

Силены – божества малоазиатской мифологии, в древнегреческой мифологии отождествляемые с престарелыми сатирами.

9

Жан-Лео́н Жером (1824–1904) – французский живописец и скульптор, представитель академизма и ориентализма, или «помпейского стиля».

10

Сэр Карл Раймунд По́ппер (1902–1994) – австрийский и британский философ и социолог. Один из самых влиятельных философов науки XX столетия.

11

Бе́ртран А́ртур Уи́льям Ра́ссел (1872–1950) – британский философ, логик, математик и общественный деятель. Внес значительный вклад в математическую логику, историю философии и теорию познания.

12

Э́рвин Ру́дольф Йо́зеф Алекса́ндр Шрёдингер (1887–1961) – австрийский физик-теоретик, один из создателей квантовой механики. Лауреат Нобелевской премии по физике (1933). Лауреат (1933).

13

Гео́рг Зи́ммель (1858–1918) – немецкий философ и социолог, один из главных представителей поздней «философии жизни». Один из инициаторов изучения моды как аналитической дисциплины.

14

Плоти́н (204/205 г. н. э. – 270 г. н. э.) – античный философ, основатель неоплатонизма.

15

Тендосиновит – воспаление сухожилия и связанной с ним синовиальной оболочки.

16

В книге норвежского писателя Юстейна Гордера «Мир Софии» героиня, девочка 14 лет, изучает историю философии с помощью писем от загадочного человека. В одной из глав София встречается с Платоном. Он задает ей несколько вопросов. Первый из них – «как может кондитер испечь пятьдесят совершенно одинаковых пряников или пирожных?». После долгих размышлений София приходит к выводу, что добиться этого кондитер может с помощью формочки.

17

Амитис – ахеменидская принцесса, дочь Ксеркса I и Аместриды, сестра Артаксеркса I.

18

Бао Си – наложница древнекитайского правителя Ю Джоу. Считалась одной из самых красивых китаянок.

19

Антуан де Сент-Экзюпери́. Планета людей (другое название – «Ветер, песок и звезды»). Перевод Норы Галь.

20

Арьерсцена – задняя часть сцены.

21

Физическая величина, показывающая, какое количество теплоты выделяется при полном сгорании топлива массой 1 кг.

22

Ю́рген Ха́бермас (Jürgen Habermas; 18 июня 1929, Дюссельдорф) – немецкий философ и социолог. Один из наиболее влиятельных политических и социальных мыслителей второй половины XX века, создатель концепций коммуникативного действия и этики дискурса.

23

Рудный двор – часть доменного цеха, расположенная вблизи доменных печей (обычно вдоль фронта) и предназначенная для хранения запасов сырых материалов.

24

«Бунтарь», «Бунтующий человек» – эссе Альбера Камю, опубликованное в 1951 году. В этом произведении анализируется метафизическое и историческое развитие восстания и революции в обществах Западной Европы и России.

25

«Но тот, кто отдает себя…» (фр.).

26

«Связаны с нашими братьями через…» (фр.).

27

Точки Лагра́нжа, точки либра́ции ( librātiō – раскачивание) или L-точки – точки в системе из двух массивных тел, в которых третье тело с пренебрежимо малой массой, не испытывающее воздействия никаких других сил, кроме гравитационных, со стороны двух первых тел, может оставаться неподвижным относительно этих тел.

Точки Лагранжа получили свое название в честь математика Жозефа Луи Лагранжа, который первым в 1772 году привел решение математической задачи, из которого следовало существование этих особых точек.

28

Эпиграф к роману Альбера Камю «Чума» в переводе Н. Жарковой.

29

Гео́рг Фри́дрих Бе́рнхард Ри́ман (1826–1866) – немецкий математик и физик. За свою короткую жизнь (всего десять лет трудов) он преобразовал сразу несколько разделов математики, в том числе математический анализ, комплексный анализ, дифференциальную геометрию, математическую физику и арифметику, внес вклад в создание топологии.

30

«Под одним с нами небом дышат наши братья» (фр.) – Альбер Камю. «Бунтарь».

Content

Хао Цзинфан
Скитальцы

Часть первая. Звездный танец

Пролог

Корабль

Отель

Дом

Киноархив

Кабинет

Ярмарка

Хранилище досье

Кофейня

Большой театр

Мастерская

Галерея

Башня

Инхуо

Больница

Обзорная площадка

В гостинице ночью

Окончание, послужившее началом

Часть вторая. Облачный свет

Пролог

Книга

Хрусталь

Письма

Перегородка

Медаль

Камень

Крылья

Корабль

Ветер

Песок

Звезды

Утро

Начало, ставшее концом

Часть третья. Штормовые крылья

Пролог

Руди

Чанья

Рейни

Люинь

Джиэль

Пьер

Сорин

Люинь

Рейни

Анка

Ганс

Люинь

Окончание, оно же начало

Примечания