Ю.М. Никишов

Непонятый Онегин

© Юрий Никишов, 2018

© СУПЕР Издательство, 2018

* * *

Непонятый? Возможно ли такое?

Год за годом шагают двухсотлетние юбилеи пушкинских произведений. Невдалеке юбилеи шедевров поэта. Сколько же за двести лет о них понаписано!

Это само по себе создает проблему: «“Евгений Онегин” так хорошо изучен, что трудно высказать какое-нибудь суждение или сделать наблюдение, которое кем-то не было уже сделано и высказано»[1]. Одна из вполне возможных попыток преодолеть обозначенное положение – расширение подходов к популярным произведениям. В.Я. Бахмутский, автор приведенной сентенции, попробовал взглянуть на пушкинское творение сквозь призму поэтики постмодернизма (что-то увиделось, что-то сюда подтянуто). Попытки выйти за грань привычного предпринимались и ранее. «Более столетия пушкинский роман прочитывали на фоне исторического времени, сопоставляя с различными планами внехудожественной реальности. Затем, уже на наших глазах, возобладал структурный подход, и предметом исследовательского интереса сделался поэтический мир “Евгения Онегина” в его внутренней завершенности. Теперь, видимо, настало время прочесть роман на фоне универсальности, sub specie aeternitatis (под знаком вечности)»[2]. Попытки расширения поля исследований закономерны, им суждено продолжение.

А как быть с проблемами, «хорошо изученными»? Только выбирать те толкования, которые нравятся? А если что-то начато, а не договорено? А если удачно представленные частности (которых накопилось немало) не вписаны в панораму целого, не обрели концептуальный вес? А если продвижению какой-то концепции мешает ей противодействующая? А если какое-то мнение утвердилось не потому, что хорошо мотивировано, а лишь потому, что часто повторяется и стало привычным, да и поддержано исследователями авторитетными? А может, «хорошая изученность» – фикция?

Осмелюсь утверждать: у нас доселе нет целостного представления о заглавном герое романа в стихах, в том числе (и заметнее всего) в осмыслении его «на фоне исторического времени», в сопоставлении «с различными планами внехудожественной реальности». Поставим внятный, принципиальный вопрос: Онегин – что это за тип русской жизни? Современному исследователю надлежит представить предшествующие трактовки, а в итоге поддержать ту, которую он разделяет, или предложить новую. В нашем случае такой оправданный практикой подход дезавуируется уточняющим вопросом (который неоправданно вообще не задавался): на каком этапе работы Пушкина мы пытаемся понять Онегина? Потому что поэт начинал работу над романом с одним героем, продолжил с другим, закончил с третьим! (Парадокс: закончив в черновике роман, состоявший тогда из девяти глав, Пушкин составил план издания, разделив роман на три части, адекватно сложившейся структуре, вовсе не потому, что девять иначе как на три и не делится. Но первоначальную восьмую главу поэт опустил; для математических раскладок простору прибавилось, а поэт от разделения романа на части отказался). Окажется, что атрибуции, предлагавшиеся как итоговые, универсальные, съеживаются до частных. Ценных конкретных наблюдений накопилось много, но проблему как целое, воспринимавшуюся окончательно решенной, под новым углом зрения надобно решать заново.

Насколько пушкиноведение далеко от решения этой насущной проблемы, свидетельствует тот факт, что остается спорным вопрос: Онегин – герой статичный или динамичный? Но решение по теме обычно укладывается в форму голосования (да – нет), вопрос не рассматривается развернуто. Проблема, решенная наполовину, не может претендовать на решение ее в полном объеме. А зачастую и начальный ответ бывает неверным. «Роман движется в глубины души неподвижного героя…»[3] – припечатывает В.С. Непомнящий. Вывод получается неизбежно однобоким, неверным.

Что подталкивает исследователей к скептическому ответу? Они находят нужное для себя в тексте романа! В.А. Кошелев главу о главном герое в своей монографии назвал обобщенно: «Русская хандра»; состояние героя подано как для него универсальное. Захандрив в столице, Онегин привез хандру и в деревню. И «“странствие” не спасает»[4]. На таком основании и вывод жесткий: Онегин «страдает болезнью без излечения» (с. 47)[5].

Но данную версию ставит под сомнение уже простое размышление. Непосредственная работа Пушкина над романом, от первых черновых двух глав (1823) до первого выхода в свет полного текста романа (1833), растянулась на целых десять (!) лет: это же целая эпоха для динамично развивавшегося поэта! Прощаясь с героем, Пушкин назовет его своим «спутником странным»: это значит, что и герой менялся вместе с автором. Повнимательнее приглядимся к герою – увидим, что состояние его отнюдь не монотонно.

В пользу динамичного показа героев высказывались взвешенные, объективно точные суждения. Б.Т. Удодов утверждает, что развитие сюжета и характеров главных героев «идет не по замкнутому кругу, а как бы по спирали, что приводит их ‹героев› не к исходным позициям, а поднимает на качественно новый уровень их личностного развития»[6].

На путь уяснения изменений в главном герое вступил В.А. Недзвецкий, но, к сожалению, на первом шаге и остановился: «Герой конца первой главы и семи последующих отличался от Онегина предшествующих строф первой главы самым разительным образом. “Молодой повеса”, “мод воспитанник примерный”, “проказник”, “забав и роскоши дитя”, способный лицемерить не только с “кокетками записными”, но и перед лицом смерти – вот начальный Онегин. Он еще нимало не напоминает человека с “невольною преданностью мечтам”, “резким, охлажденным умом”, размышляющего с Ленским о важнейших проблемах человечества…, способного “всем сердцем” полюбить чистого, пусть и восторженного юношу и испытать муки совести после его гибели. Фактически перед нами два разных лица»[7]. «…Онегин из светского “петербургского молодого человека”… преображается в “современного человека”, т. е. тип качественно новой исторической эпохи» (с. 13). А что из себя представляет Онегин как «современный человек»? Уточнений не последовало…

Декларативно динамизм изображения Онегина другой группой исследователей признается. Дельные частные наблюдения встретятся. Задача воспроизвести полную картину эволюции главного героя романа остается актуальной.

Несвобода человека «на свободе»

На свободе, по смыслу слова, человек свободен. Онегин и раньше, и выйдя «на свободу» всего лишь копирует окружающий его образ жизни.

Начинает герой не с хандры – совсем напротив, с упоенья светской жизнью. Нет ничего удивительного, что он выбрал обеспечиваемый его положением ему предназначенный путь. В детстве, лишенный родительского внимания, Онегин был доверен «убогим» воспитателям и учителям, не привившим ему серьезных интересов и нравственных убеждений. Пример отца служить «отлично-благородно» не оказал на сына решительно никакого влияния. Но, надо полагать, Онегин рано понял привилегии, которые были даны сословию, к которому он принадлежал. Он легко усваивает «уроки» общества (способный ученик!), к тому же эти «уроки» ему нравятся. Пробудился такой интерес рано. Попробуем погрузиться в атмосферу дома, где устраиваются три бала ежегодно. Бал – это ведь не только само мероприятие, но и переполох во всем доме, причем загодя, когда оно готовится, а потом и разговоры о нем. Подростку нет места в играх взрослых, но отголоски шума в доме доносятся и до детской. Как искрит напряжением ожидания незамысловатое словечко: «И наконец увидел свет»! А самым притягательным из его интересов «измлада» станет «наука страсти нежной».

С каким идейно-нравственным багажом начинает герой самостоятельную жизнь? Поэт с ощутимой долей иронии очертил круг его познаний: он не слишком широк, но и не уже, чем у большинства его юных современников. Броское сходство Онегина со светской молодежью того времени порождает одну из серьезнейших ошибок в понимании пушкинского героя. Становится незаметным парадокс: все, что сказано о светском образе жизни Онегина, – это вовсе и не об Онегине (т. е. и о нем, конечно, но не более, чем о частном примере): образ Онегина в первой половине главы – это всего лишь способ индивидуализации обобщенного образа – среды, света.

В первой главе постоянно суммарное обозначение: «увидел свет», «свет решил», «сплетни света», «причудницы большого света», «условий света… бремя». При ближайшем рассмотрении – не без удивления – можно обнаружить, что в первой главе, хотя ее действие в основном развертывается на людях, преобладает суммарное обозначение людей. Строго говоря, в первой главе только два индивидуальных художественных образа. Прежде всего, это сам автор, а вместе с ним – Онегин; глава и развертывается как биография героя.

Многолюдье первой главы постоянно закрепляется в обобщенных формулах: «Онегин был, по мненью многих… Ученый малый…»; «каждый, вольностью дыша, / Готов охлопать entrechat»; «Всё хлопает»; «Толпа мазуркой занята», «Заимодавцев жадный полк». Итак, с одной стороны – безликое множество, с другой – индивидуальность, личность.

Мы нашли ответ? Ничуть, мы лишь обнаружили проблему…

В начальных строфах Онегин интересен сам по себе, но не только: с помощью героя мы видим общий быт. Установка на обобщенность в первой главе преобладает. Отец Онегина, служивший «отлично-благородно» (выражение казенных служебных аттестатов) – как «все» чиновники. И Онегин поначалу – как «все»: как все «ученые малые», как все ловеласы, как все гурманы, как все «почетные граждане кулис», как все франты, как все завсегдатаи балов. Индивидуальное отличие Онегина (его «счастливый талант») носит количественный, не качественный характер.

Получается: применяя к пониманию героя реалистический принцип социально-психологической обусловленности, т. е. объяснения героя условиями его воспитания и бытия, мы вместо ответа выходим разве что на новые вопросы. Получается: давая характеристику этому Онегину, мы характеризуем не столько Онегина, сколько обычный, общий образ жизни светской молодежи.

С явной механистичностью, как характерное порождение светского образа жизни, устанавливает зависимость человека-героя от окружающей среды Г.А. Гуковский: «Онегин, как типическое явление, не противоречит своей узкой “светской” среде, а несет в себе ее воздействие, выражает ее»[8]. На уходящих в прошлое социологических издержках можно было бы не заострять внимания, но вот поновее аналогичный перекос – не на социологической, а на психологической почве. Странным образом судит о герое В.С. Непомнящий: «Онегин – а точнее, “онегинское”, – это то, от чего автору хотелось бы избавиться»[9]. Напротив: «онегинское» – это то, что в герое самобытно, что позволяет ему встать над уровнем света, а то, что привнесено в него средой, это и есть общее, «светское», не онегинское, и герой имеет силу духа – не от всего, но от многого – избавиться; именно этим он и интересен поэту. «Сопоставляя начала и концы сложной эволюции героя, мы видим, как из типичного светского аристократа, денди, живущего чисто внешней жизнью по заранее расписанным ритуалам, рождается человек с напряженной духовной жизнью»[10].

Пушкин представляет нам героя своим приятелем, но сближение их произошло не тогда, когда Онегин развлекался в свете, а когда «свергнул» его бремя: «С ним подружился я в то время». Ретроспективно мы узнаем и о детстве, и о начальной юности героя, но первый раз видим его не только порвавшим со светом, но и покидающим столицу.

Развернутый эталон светского поведения дан поздно, в восьмой главе, перед тем, как поэт будет «дорисовывать» своего героя.

Блажен, кто смолоду был молод,

Блажен, кто вовремя созрел,

Кто постепенно жизни холод

С летами вытерпеть умел;

Кто странным снам не предавался,

Кто черни светской не чуждался,

Кто в двадцать лет был франт иль хват,

А в тридцать выгодно женат;

Кто в пятьдесят освободился

От частных и других долгов,

Кто славы, денег и чинов

Спокойно в очередь добился,

О ком твердили целый век:

N.N. прекрасный человек.

Но если этот стереотип соотнести с Онегиным, выяснится, что ему вполне соответствует начало онегинской жизни: в свои восемнадцать (даже не в двадцать) он был (опять же не на выбор «иль», а вместе) и франт и хват (тут именно количественное отличие, «счастливый талант» Онегина). Не было никаких препятствий к тому, чтобы и далее совершить предначертанное и в итоге оказаться «прекрасным», а не «лишним» человеком. Но формальная логика не срабатывает. Герой (как позже героиня) «удирает штуку».

Уже на первом этапе судьба Онегина совершает резкий, не запрограммированный поворот в сторону:

Но был ли счастлив мой Евгений,

Свободный, в цвете лучших лет,

Среди блистательных побед,

Среди вседневных наслаждений?

Ответ на заданный вопрос дается отрицательный…

Адекватно прорисовывается отношение к герою людей его окружения. Когда Онегин «как все», он принят благосклонно: «Свет решил, / Что он умен и очень мил». В деревне он не как все, соответственно получает прозвание «фармазон». При возвращении в свет Онегин «безмолвный и туманный», «для всех он кажется чужим». Онегин мог быть в глазах света «прекрасным человеком», но реально был им только в начальном звене самостоятельной жизни.

Соотношение общего и частного – предмет размышлений поэта: «Достойна высокой оценки судьба человека, нарушающего общую норму. Онегин, на которого Пушкин перенес слова Вяземского “и жить торопится, и чувствовать спешит”, Татьяна, которая “в семье своей родной казалась девочкой чужой”, – вот подлинные герои произведений Пушкина этого времени. Следование общим законам жизни, конечно, приносит счастье, но подлинной ценностью обладает судьба необычного человека»[11].

Вот теперь попробуем окинуть взглядом начальный этап духовных поисков Онегина. Старт его самостоятельного жизненного пути (который обычно воспринимается опорной основой понимания героя) уместно определить всего лишь как его предысторию.

Онегин тороплив, только хватает он то, что поближе, и уходит время на осознание и разочарование; так что герой оказывается человеком позднего духовного развития. Обезличенность начального портрета героя отнесем к материалу, которым оперирует поэт: обезличенность – норма жизни, утверждаемая светом; ее представляет «прекрасный человек» N.N. Но для Онегина наступает отрезвление. Только в этот момент он рождается как герой пушкинского романа.

Проблема героя и обстоятельств вполне применима к пониманию Онегина, только ее нельзя понимать упрощенно, вульгарно, механистически. Человек – не воск, мягкий и податливый. Человек неизбежно испытывает давление обстоятельств, но он же обладает возможностями активного самоопределения. Было бы неверным полагать, что личность проявляет себя только в сопротивлении обстоятельствам. Есть наследие многовековой культуры человечества: зачем ее отбрасывать, заново изобретая велосипеды? Человек, входя в самостоятельную жизнь, ориентирует себя в мире накопленных духовных ценностей, принимая одни, отвергая другие.

Онегин начинает с приятия не самых высших, а потребительских установлений общества, и общество принимает его с полной любезностью. Спустя (не уточняем сейчас – какое) время герой перерастает средний уровень общества, тянется к идеалу, не находя его, наконец, добровольно покидает свет. Не будем спешить с утверждением, что Онегин теперь не просто «на свободе», а обретает действительную свободу; это требует проверки; но можно говорить о наступлении поры, когда обстоятельства перестают управлять характером, а жизненную энергию определяют внутренние здоровые силы личности. Процесс развития не завершен, многое, в том числе и смутная тоска по идеалу, протекает еще интуитивно. В Онегине нет основательности, согласно которой внутренняя жизнь искала бы упорядоченности, строгой осмысленности. В нем много внутренней терпеливости, подспудной надежды, что и так все образуется, нечто вроде расчета на осмеянный Пушкиным русский «авось» – «шиболет народный». Онегин избалован тем, что как будто все складывается само собой («Судьба Евгения хранила…»). По смерти отца он пассивен перед напором заимодавцев, словно «предузнав издалека / Кончину дяди-старика», охотно поселяется в деревне, которую не искал; в этом смысле Онегин весьма зависим от обстоятельств – даже в момент наибольшей внешней независимости от них. Пассивность натуры Онегина подтачивает его сопротивляемость обстоятельствам. И все-таки герой оказывается способным сделать решительный шаг.

В чем смысл жизни Онегина в начале его самоопределения? В той самой жизни, которую ведет герой. Между целью и ее достижением самая малая дистанция. Вероятно, Онегин был счастлив, «сколько мог».

Нет ничего удивительного в начальном образе жизни Онегина, удивительнее его разочарование. «Блестящий юноша, он был увлечен светом, подобно многим, но скоро наскучил им и оставил его, как это делают слишком немногие» (VII, 457)[12], – писал Белинский.

Г.А. Гуковский полагал, что Онегин «типичен как порождение среды, а не как борец против нее»[13]. Он, конечно, не борец против «света». Но он уже в первой главе «отступник бурных наслаждений». Это – разрыв героя со своей средой, разрыв устойчивый и основательный. Явно вопреки пушкинскому тексту идет утверждение, что Онегин «не противоречит своей узкой “светской” среде». Напротив, он ведет себя так, как и подобает именно романтическому герою, – бунтует! Протест скрыт, поскольку Онегин, бунтуя, никуда не бежит, становясь затворником своей столичной модной кельи. Иначе говоря, романтический конфликт ищет внешнего выражения, здесь он носит внутренний характер. Но самоизоляция Онегина, «отступника» света, не менее значительна, чем бегство романтических героев «на природу». Кстати, и Онегин попадает «на природу» (а позже на экзотический юг), но он отчужден и в новой среде; это подчеркивает глубину его конфликта с обществом. «…Пушкин преодолевает самые корни романтического решения этой коллизии. Осознание противоречий героя, того, что убежав от общества, он не может убежать от самого себя, вернуло творческую мысль поэта к “брегам Невы”»[14].

Итак, сформированный по образу и подобию среды, герой поднимает против нее бунт. «Сохраняя верность тем или иным принципам социального строя, герой оказывается человеком, бесконечно более широким, чем это следует из комплекса среды и воспитания»[15].

О причине недуга

Среда объясняет в Онегине очень многое, однако нисколько не объясняет самое главное – причину его разочарования в удачно (по виду) начатой светской жизни. Можно видеть психологическую мотивировку разрыва Онегина со светом: это «резкий, охлажденный ум», образованность Онегина, добытая, разумеется, не в результате поверхностного домашнего обучения, а в результате систематического самостоятельного чтения («Чтение – вот лучшее учение», – напутствовал Пушкин младшего брата), наконец, безошибочное понимание людей как своеобразный дар Онегина, свидетельствующий об умении героя извлекать позитивный опыт даже из бесплодной «науки страсти нежной».

Труднее ответить на вопрос, какова в разрыве со светом роль идейных убеждений. Именно тут особенно велика опасность подмены понимания художественного изображения пониманием исторической ситуации. В предисловии к публикации первой главы (вышла в свет 15 февраля 1825 года) поэт датировал основное событие главы концом 1819 года, годом (в его тогдашнем понимании) обыкновенного течения жизни. Это задним числом, для просвещенных читателей, время обрело историческую значимость: тогда, легально и нелегально, активно действовали декабристы. Только вот какая ситуация: сами декабристы еще не знали, что они декабристы. Название им дало событие 14 декабря 1825 года. Знания, полученные задним числом, могут сильно модернизировать понимание предшествующих событий. Пушкин, общаясь с будущими декабристами, не знал, что они – декабристы. В ту пору только изнутри можно было судить о масштабах и общественном значении этого движения. Справедливо замечает Л.Г. Фризман: «…Место декабристов в русской литературе определилось лишь после 1825 года. Только после восстания стало возможно осмыслить их историческую роль, дать целостную характеристику декабризма как общественного движения»[16]. То, что раньше было на виду, получило у Пушкина точное определение: «…уж эта мне цензура! Жаль мне, что слово вольнолюбивый ей не нравится: оно так хорошо выражает libéral, оно прямо русское, и верно почтенный А.С. Шишков даст ему право гражданства в своем словаре, вместе с шаротыком и с топталищем» (Н.И. Гречу, 21 сентября 1821 года).

В первой главе вводящие политическую тему имена Каверина и Чаадаева почти демонстративно избыточны, периферийны. Исторические детали дразнят воображение читателя – и не слишком доступны рациональному толкованию.

В модном ресторане Онегин встречается с Кавериным: вымышленное пересекается с реальным. Встреча условленная, что предполагает между персонажами приятельские отношения. Но за крупицей знания развертывается широкая сфера неизвестного, неопределенного. Для показанной приязни достаточно простой человеческой симпатии на почве умения «сыпать острые слова». Но Каверин – член Союза благоденствия; и вот непростой вопрос: приобщен ли Онегин (если да, в какой степени приобщен) к высшим духовным интересам своего приятеля? А все ли знает о своем друге Пушкин?

Вслед за тем по педантизму в одежде Онегин будет назван вторым Чадаевым. В полемике с Руссо поэт утверждает: «Быть можно дельным человеком / И думать о красе ногтей…»; тем самым строфа безусловно оправдывает щегольство Чаадаева. Но «дельный» ли человек Онегин? Он педант в одежде, потому что боится «ревнивых осуждений»; стало быть, он просто зависит от светского мнения; «дельный» ли он человек – надо заключать с опорой на другие факты. Но зачем же в данный контекст включено имя Чаадаева? Невероятно, чтобы случайно. А между тем опять возможен широкий разброс значений: с одной стороны, имя Чаадаева излучает интеллектуальность, бросая и на внешне подражающего ему Онегина оттенок дельности; с другой – не исключено, что сравнение контрастно: подражание значительному в сугубо поверхностном может быть средством комического развенчания (это Пушкиным откровенно и делается на примере Зарецкого).

Все-таки изображение дружеской встречи с Кавериным можно считать свидетельством, что Онегин был причастен к политическим разговорам своего времени, надо полагать – в легальной форме.

Удивительна переакцентировка значений многих деталей в романе. Исторические реалии в первой главе последовательно включаются в бытовой план – и вдруг начинают жить своей жизнью, обнаруживают многогранность, получают возможность восприниматься под другим углом зрения, включаться в иные системы. Они отрешаются от быта и становятся историей.

Попробовали бы мы, увлеченные изображением Онегина как приверженца «науки страсти нежной», игнорировать его дружбу с петербургскими вольнодумцами – и мы не сможем объяснить реформу в пользу крестьян, которую проведет Онегин в своей усадьбе[17]. Впрочем, В.В. Набоков поступок героя воспринимает просто как индивидуальный акт человеколюбия. Так ли? Онегин не расположен к эмоциональным порывам, он человек рационального склада. Это идейный герой, и без внимания к его убеждениям представления о нем будут явно неполными.

Результат общения героя с вольнодумцами тоже проявляется как-то неожиданно, в момент общего духовного кризиса, который начинается на личной почве («Причудницы большого света! / Всех прежде вас оставил он…»), но приводит к разрыву всех связей: герой становится скептиком и затворником. И все-таки след общения с вольнодумцами в душе Онегина не стирается; духовная жизнь героя весьма динамична; в ней постоянно происходит смена акцентов.

Сделана попытка найти объяснение отказу Онегина от стереотипа светской жизни, исходя из представления о личности героя и его поступках. Событие-то уж очень важное. Хотелось бы получить ответ из уст поэта, приятеля героя. Кажется, он готов пойти навстречу естественному любопытству читателя.

Недуг, которого причину

Давно бы отыскать пора…

Браво, браво! Поэт как будто подслушал наш вопрос и готов дать прямой ответ; слово «причина» вынесено в рифму и звучит звонко, запоминается. Но что это? Речь поэта становится затрудненной, почти косноязычной:

Подобный английскому сплину,

Короче: русская хандра

Им овладела понемногу…

Но на ходу упрощая громоздкую фразу, поэт… меняет тему разговора! Обещано отыскать причину – но автор демонстративно сворачивает в сторону, ограничивается констатацией явления.

Без преувеличения, перед нами уникальный фрагмент пушкинской поэзии. Одно дело – черновики: там стремительная пушкинская мысль далеко не всегда сразу ловит нужное слово; но далее наступает этап кропотливой обработки черновика. Здесь же перед нами не черновик (хотя композиционное построение рассуждения найдено уже в черновике), а беловой текст: он-то зачем имитирует сырой текст, с поправками на ходу?

Пушкин, конечно, демонстрирует не косноязычие, а виртуозность своей поэтической мысли. Он четко обозначает проблему, но не желает давать простой и ясный ответ. Зачем поэту лишать героя загадки? Правда, отпал бы повод многих споров о герое. Только вместе с поводом съежился бы и интерес к герою… «…Не надобно всё высказывать – это есть тайна занимательности», – писал Пушкин Вяземскому 6 февраля 1823 года (в канун работы над «Онегиным»). Так что творческая сдержанность поэта – принцип осмысленный.

Мы вышли на явление, которое требует обоснованного понимания. Вот как пушкинскую сдержанность трактует В.С. Непомнящий: «…в основе у него – как раз наличие “пустоты” в том месте, где у других писателей – психологический анализ, описание, подробности и нюансы. …мы обнаруживаем, что и детали, и нюансы здесь есть ‹?›, но – не “заданные” нам автором, а возникшие сами, возникшие у нас в процессе нашего личного вживания в обстоятельства героя – вживания, для которого автор, так сказать, “оставил место”. Сопереживая герою, мы таким образом и его постигаем, и спускаемся в “потемки” собственной души, получая тем самым возможность познать самих себя…»[18]. Столь откровенный субъективизм не часто встретишь. Но исследователь не стесняется заявить: «“Мой Пушкин” есть прежде всего мой автопортрет» (с. 43). Но если возникает желание автопортретироваться, для этого есть прямые публицистические жанры. Коли взялся осмысливать деяния поэта и его творения, то и занимайся этим. Встречаются авторские недоговоренности (у Пушкина оставленные сознательно) – не спеши заполнять «пустоты» штрихами своего автопортрета, не набивайся к поэту в соавторы. У Гоголя была совершенно авантюрная попытка продолжить «Мертвые души» в соавторстве с читателями, но затея ожидаемо закончилась полнейшим провалом. Пушкин в соавторы читателей не зовет, но претендентов на эту роль – изобилие. Не о соавторстве тут речь надо вести, а о возможностях понять автора. Но такую задачу легко ставить и отнюдь нелегко исполнить.

Образ автора

Образ автора, даже по косвенным признакам, можно усмотреть в любом произведении, но немало таких, где автор выводится непосредственно. «Онегин» начинается строфой, передающей внутренний монолог героя. А уже во второй строфе становится ясно, что перед читателем рассказываемое произведение, и лицо рассказчика узнаваемо. Демонстративно выставляются на вид автобиографические детали: звучит обращение к «друзьям Людмилы и Руслана», дается намек на ссылку и делается примечание: «Писано в Бессарабии». Запев решителен и, казалось бы, достоин того, чтобы стать определяющим в понимании образа автора в романе.

Огромное значение авторского начала в «Евгении Онегине» первым отметил Белинский: «“Онегин” есть самое задушевное произведение Пушкина, самое любимое дитя его фантазии, и можно указать слишком на немногие творения, в которых личность поэта отразилась бы с такою полнотою, светло и ясно, как отразилась в “Онегине” личность Пушкина. Здесь вся жизнь, вся душа, вся любовь его; здесь его чувства, понятия, идеалы» (VII, 431). Это классическая формула и по содержательности, и по изяществу. Если личностный опыт в широком значении слова чрезвычайно существен в художественном творчестве, то в «Евгении Онегине» личностное начало пронизывает буквально каждую строку. Автобиографическая основа образа автора отмечалась многократно; ограничусь одной отсылкой: «Мы… нигде – ни в каком-нибудь отдельном пушкинском стихотворении, ни даже во всех них, вместе взятых, – не узнаем о Пушкине так много житейских подробностей, даже почти интимных обстоятельств, как именно в “Онегине”»[19].

Но нередко акцент расставляется по-другому. В.В. Набоков выявляет автобиографический подтекст многих строф, но конечный вывод склоняет в иную сторону: «…В романе стилизованный, а значит вымышленный Пушкин…»[20]. Категоричен В.С. Баевский: «Убедительно обоснованно мнение, что Автор, от чьего лица ведется повествование, написаны лирические и автобиографические отступления, нетождествен Пушкину, то приближается к нему, то удаляется от него. Мы можем сказать, что Пушкин – прототип образа Автора, созданного в романе. Как и обычно, в чем-то персонаж совпадает со своим прототипом, в чем-то расходится с ним. Благодаря этому возникает иллюзия ‹?›, что в несколько условных литературных формах изображаются события, действительно имевшие место в жизни. Подвижность границы между Пушкиным и Автором делает иллюзию необыкновенно убедительной»[21]. Сходную мысль высказывает Г.Г. Красухин: для него автор в «Онегине» – «не реальный поэт Александр Сергеевич Пушкин, а его романный образ»[22].

При внешней убедительности такой позиции она не решает проблему, а лишь затуманивает ее, поскольку не дает ответа на коренной вопрос: какова же связь между личностью А.С. Пушкина и его романным образом? Излишне подчеркивать нетождественность поэта и образа: это само собой разумеется; тождества нет в «Онегине», но его просто не может быть ни в одном художественном произведении; тождество исключает один только перевод из материала жизни в формы искусства, ибо одно дело – явление жизни, совсем другое – виртуальное подобие его. Художественный образ по самой своей сути не может быть «равным», «тождественным» живому человеку. След души поэта остается в его «заветной лире», где сохраняется на все время его востребованности (для гениев оно может быть весьма протяженным), но плоть бессмертием не обладает. Можно видеть различную степень условности, которой обладают вымышленный образ, или образ на основе прототипа, или «документальный» образ на реальной био- или автобиографической основе, – тем не менее любой образ несет на себе печать и условности, и обобщенности, и того или иного несоответствия «живому» прототипу. При этом условность образа – не препятствие правде образа. Зато крен на условную сторону образа порождает определенную неловкость: Пушкин ли автор романа – или он пишет его в соавторстве с неким Автором (который нередко обозначается как имя собственное). На деле Пушкин – единоличный автор своего произведения, хотя и создает его действительно с соавтором – самой жизнью.

«Документальный» образ обладает лишь тем отличием от вымышленного, что сам «расшифровывает» свое реальное жизненное содержание. Возникает возможность увлекательных сопоставлений. В нашем случае перед нами жизненная и творческая биография Пушкина, известная по широкому кругу источников, – и ее же творческая трансформация, выполненная самим поэтом на страницах его любимого произведения.

Не возникает проблемы атрибуции биографического материала, когда встречаются прямые, хорошо известные автобиографические факты. С опорой на условность образа автора просто невозможно читать многие фрагменты романа – не таким же, к примеру, варварским способом: «Друзья Людмилы и Руслана! (поэмы Пушкина) / С героем (теперь уже) моего (а не пушкинского) романа / Без предисловий, сей же час, / Позвольте познакомить вас…» Или: «Старик Державин нас (т. е. не А.С. Пушкина и его музу, а поэта и вместе с ним меня) заметил / И, в гроб сходя, благословил». Расцветавшие в садах Лицея известны поименно; какого-то безымянного «Автора» среди них не значится. Совершенно однозначно, что и в этих, и многих других подобных случаях мы имеем дело с достоверными фактами пушкинской биографии. Стало быть, ответ: Пушкин (реальный автор «Евгения Онегина») говорит от имени своего «я» и в тексте романа – вполне оправдан, поскольку подтверждается многими фактами.

Но как с такой позиции воспринимать многие другие места в романе? К примеру, такую зарисовку в совместном портрете автора и героя:

Я был озлоблен, он угрюм;

Страстей игру мы знали оба:

Томила жизнь обоих нас;

В обоих сердца жар угас…

Похоже ли это изображение на реальный облик двадцатилетнего Пушкина, Сверчка из «Арзамаса», участника заседаний «Зеленой лампы», завзятого театрала, заводилу дружеских компаний, наставлявшего друга: «Будь молод в юности твоей!» («Стансы Толстому»)? Решительно не похоже.

Но тут вступает в силу такая закономерность: если мы понимаем причину или повод отступления автора от биографических фактов, то и эти отступления сохраняют биографическое значение! Пониманию отмеченное явление доступно в той степени, в какой оно диктуется объективными (и разными) обстоятельствами.

Человеческие свойства образа автора оказывают самое непосредственное влияние на содержательную сторону произведения. В романе в стихах автор не просто наблюдатель и информатор: он включен в сюжетное действие как приятель заглавного героя! Даже больше: сюжет романа каким-то образом соотнесен с биографией поэта! Разлука автора с героем получает двойную мотивировку: герой едет в деревню к умирающему дяде (что с историческим временем не связано) – поэт отправлен в необъявленную ссылку на юг (6 или 9 мая 1820 года[23]). А в путешествии своем Онегин навестит поэта в Одессе, причем опять перед разлукой с двойной мотивировкой:

Онегин, очень охлажденный

И тем, что видел, насыщенный,

Пустился к невским берегам.

А я от милых южных дам,

От жирных устриц черноморских,

От оперы, от темных лож

И, слава богу, от вельмож

Уехал в тень лесов тригорских,

В далекий северный уезд…

Но поэт не окован связкой сюжета и своей биографии, к внесюжетному материалу он обращается с полной свободой.

На страницах «Евгения Онегина» автопортрет раздваивается, как и в жизни: перед нами человек – и поэт. Поскольку автор в романе выступает как персонаж, наряду с другими персонажами, поскольку он же является творцом своего произведения, обозначая свое непосредственное присутствие и вновь исчезая из поля зрения читателя, размывая контур лица, можно говорить о лирическом авторе-персонаже в «Онегине», об эпическом незримом и вездесущем повествователе и о переходных лиро-эпических формах выражения авторского присутствия, с совмещением личностных и условно-обобщенных черт. Вычленяясь и обосабливаясь, авторское «я» иногда остается повествовательной условностью, чаще же обретает личностные черты, и перед нами живой образ, поэт и человек. Многофункциональность этого образа несколько притеняет человеческое содержание образа, тем не менее оно вызывает особый интерес. Здесь тоже особую важность сохраняет соотношение автобиографического и условного. Можно вычленить личностное, автобиографическое в образе автора, обособив эти черты от условно-обобщенных, если воспользоваться тем же критерием, каким обычно поверяется правдивость художественного воспроизведения жизни, – критерием практики.

Роман в стихах выпукло показывает нам не только человеческие пушкинские обыкновения, но и формирование творческих принципов. В романе много рассуждений на литературные темы. Они носят характер поэтических деклараций, программны и в силу этого в значении своем далеко выходят за рамки личного опыта. Однако заслуживает внимания, что эти декларации обычно оформлены подчеркнуто личностно, чаще всего именно от лица биографического «я»: «Описывать мое же дело»; «Я думал уж о форме плана…»; «…но я молчу; / Два века ссорить не хочу»; «Но я бороться не намерен / Ни с ним покамест, ни с тобой…»; «Иные нужны мне картины…»; «Таков ли был я, расцветая?» и т. п. Вот еще признание: бывает, что сильное чувство трудно высказать («А я, любя, был глуп и нем»). Даже когда встречается множественная форма «мы», авторское присутствие ощущается весьма резко: «Как будто нам уж невозможно / Писать поэмы о другом…»; «А нынче все умы в тумане, / Мораль на нас наводит сон…» и т. п. В силу данного обстоятельства самые широкие поэтические декларации не теряют личного значения и тем самым выступают в качестве штрихов к характеристике самого поэта, в качестве формы лепки образа автора.

Не все заслуживающие внимания творческие принципы формулирует поэт в романе. Чрезвычайно существенную особенность пушкинской манеры выделил Л.В. Пумпянский: «Уметь анализировать и перечислять есть главное дело ума. Глупость, опуская все возможные причины, прямо попадается в единственно верную и на вопрос: почему пир в Питербурге? – прямо отвечает: потому что царь мирится с Меншиковым. Это примитивизм. У Пушкина 7 возможных причин и 8-я верная. Почему это так? Потому что размышление должно учесть все причинные обертоны – без этого у решения этиологической темы нет тембра»[24]. Отмеченный принцип художественного мышления Пушкина Л.В. Пумпянский называет принципом исчерпывающего деления, а я предпочитаю именовать альтернативным (художнику нет надобности «исчерпывать» деление, да и не нужны остановки для проверки, в какой степени исчерпаны перечни); намечается не единственное (даже если это реальное, истинное) объяснение, но, рядом с ним, еще серия объяснений возможных, даже если они менее вероятны. Открывается путь увлекательных раздумий, которые вооружают читателя знанием души человеческой; размышления о судьбе героя обогащают опыт, превращаются в способ самопознания. Итоговые решения не декларируются, путь к истине читатель приглашается проделать самостоятельно.

Многофункциональный характер образа автора накладывает на воспринимающего дополнительные обязательства: на виду то, что происходит, а важно понимать, как об этом сообщается. Необходимо учитывать, чей голос мы слышим, – личное мнение поэта, общую сентенцию, с которой он солидарен, или даже чужое суждение, подаваемое со скрытой иронией.

Приведу для пояснения ситуации прозрачный пример. Вторая строфа романа заканчивается таким двустишием: «Там ‹на невских берегах› некогда гулял и я: / Но вреден север для меня». Всего две строки – а они дают синтез контрастных стилевых манер. Первую строку пронизывает лирический пафос дорогих сердцу воспоминаний. Заключительная строка пропитана горькой иронией; по форме это мысль автора – «вреден север для меня», но по содержанию (смыслу) – не мироощущение автора: это кто-то иной (из власть предержащих) счел север вредным для поэта и отправил его в южные края – вроде как в творческую командировку. Прочитаем двустишие под одним углом зрения – увидим во второй строке согласие автора с решением властей. Такой ошибки не делается, поскольку хорошо известны и обстоятельства ссылки, и отношение к ней поэта. Именно поэтому я и назвал этот пример прозрачным. Но не единично встретятся случаи, когда грань между своим и чужим бывает не слишком очевидной. Маркировка «я» еще не выдает гарантий! Вот такой перед нами автор, которому нужен не просто поглощающий написанное, а размышляющий читатель.

Чем своим автор поделился с героем?

В предисловие поэта к отдельной публикации первой главы включено очень странное размышление, оно содержит прогноз: «Станут осуждать и антипоэтический характер главного лица, сбивающегося на Кавказского Пленника…» Глава еще только отправляется к читателю, еще неизвестно, будет ли замечено сходство героев, а поэт пишет об этом сам; это «сбивается» на прямую подсказку. Исследователи ею воспользовались, преемственные связи «Евгения Онегина» с первой южной поэмой отмечались многократно. «От “Кавказского Пленника” расходятся лучи, с одной стороны, к “Цыганам”, где будет поставлена, но иначе решена та же философская проблематика, а с другой – к “Евгению Онегину”, где тот же в принципе характер получит социально-историческое освещение»[25]. «В реалистическом романе характер героя будет показан с куда большей глубиной, от его истоков и в движении, в окружении социальных обстоятельств. Но в основе своей это будет тот же характер (“Людей и свет изведал он, и знал неверной жизни цену…”). Так же как будущий сюжет “Онегина” уже смутно прорисован в “Пленнике”, хоть и на условном экзотическом фоне»[26]. Пленник – «смутный и наивный прототип Онегина»[27].

Однако сходство героев двух произведений обычно лишь констатируется, для чего авторского указания было более чем достаточно. Пушкинское удостоверение непререкаемо авторитетно, но его требуется развернуть, конкретизировать, тем более что тип героя в «Евгении Онегине» не просто повторялся: он осмысливался и разрабатывался заново и во многом по-другому.

Впрочем, кажется, что и отсылка к поэме «Кавказский пленник» не слишком внятно объясняет Онегина, поскольку разочарованность Пленника, а особенно его холодность перед пылкой любовью черкешенки и смутная тоска по прежней жизни, в которой вроде бы не на что опереться, показаны весьма неотчетливо. Пушкин сам был неудовлетворен обрисовкой героя: «…Кого займет изображение молодого человека, потерявшего чувствительность сердца в несчастиях, неизвестных читателю…» (черновик письма Гнедичу 29 апреля 1822 года).

И все-таки характер Пленника объяснен Пушкиным прямо и четко, пусть не в поэме, а в письме В.П. Горчакову: «Я в нем хотел изобразить это равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевременную старость души, которые сделались отличительными чертами молодежи 19-го века». Кризис не слишком и объяснен, поскольку противоестествен и потому загадочен. Очень важно, что ранняя хандра воспринимается не индивидуальной причудой: Пушкин видит здесь явление, характерное «для молодежи 19-го века», может быть, даже преувеличивая распространенность такой странности.

Вот истинное истолкование причины хандры Онегина. Ответ неполон, поскольку возбудитель болезни и здесь не указан; зато диагноз поставлен предельно четко. Яснее о причинах сказать и затруднительно, поскольку речь идет о явлении как будто самозарождающемся и в силу этого беспричинном, внезапном. А вот источник явления ранее не был отмечен, и он неожиданный: это личный опыт юного поэта! Вот для чего мне понадобилось отвлечение с переключением внимания с образа героя на образ автора.

Постоянное внимание поэт уделяет соответствию поведения человека его возрасту. Можно даже выделить сквозной поэтический мотив с широким диапазоном значений.

В озорном стихотворении «Телега жизни» четко, со всей полнотой определены этапы человеческой жизни: «С утра садимся мы в телегу…» – «Но в полдень нет уж той отваги… – «под вечер…» Два рубежа из трех конкретны и универсальны: «утро», возраст совершеннолетия, – восемнадцать лет, «полдень» – тридцать лет; «вечер» типового значения не имеет, наступает индивидуально – для кого раньше, для кого позже (ныне в регионах высчитывается средний срок продолжительности жизни его жителей).

Поэт по крайней мере уважительно относится ко всем этапам жизни, поскольку ни один не обделен своими духовными ценностями: «Зевес, балуя смертных чад, / Всем возрастам дает игрушки…» («Стансы Толстому»). Их и надобно ценить; следование возрастной норме – поведение достойное:

Всё чередой идет определенной,

Всему пора, всему свой миг;

Смешон и ветреный старик,

Смешон и юноша степенный…

К Каверину.

Выделена юность как пора, наделенная радостями жизни наиболее щедро.

Но поэта интересуют и всяческие отклонения от нормы. В Лицее, когда многие впечатления доступны ему еще только умозрительно, приходит на выручку литературный опыт. В стихи лицеиста приходит миф об Анакреоне, когда великий сладострастник и в старости не желает расставаться с привычками юности: «Он у времени скупого / Крадет несколько минут» («Гроб Анакреона»). Многого нельзя – но хоть что-нибудь!

Эта ситуация психологически более понятна, когда человек держится за прежние привычки, от которых возраст повелевает отвыкать. Но Пушкину ведом и поступательный ход, когда человек упреждающим образом отказывается от насущных радостей, предпочитая ценности еще предстоящего этапа. Таков адресат «Стансов Толстому»: «Философ ранний, ты бежишь / Пиров и наслаждений жизни…» Вот наставление ему:

До капли наслажденье пей,

Живи беспечен, равнодушен!

Мгновенью жизни будь послушен,

Будь молод в юности твоей!

Но бывают ситуации еще сложнее, когда декларируется одно, а сердце слушается не деклараций, а своего произвола. Такое приключилось с Пушкиным перед выпуском из Лицея, с осени 1816 по весну 1817 года. В основе – обыкновенное взросление, Пушкин на пороге восемнадцатилетия, подросток становится юношей. Но этот природой установленный переход, который чаще проходит в спокойных эволюционных формах, в импульсивном Пушкине принял взрывоопасный характер. Можно ли сказать открытым текстом: мне очень хочется иметь подругу, но при казарменном образе жизни ее просто нет? Да над тобой только посмеются. Но юноша уже умеет мыслить поэтически, ему помогает воображение. Да есть у меня подруга! Только мы в разлуке. Неважно, по какой причине; мало ли их бывает в жизни? А разлука – чувство тягостное…

Нужно подчеркнуть: внешне жизнь Пушкина не переменилась; даже чуткий Пущин, его сосед по нумеру, никаких перемен в поведении друга не замечает. Но заканчивается по общему лицейскому ритуалу день, Пушкин уединяется в своем 14-м нумере – и текут элегии.

Тоже характерная деталь: Пушкин уже активно печатается в журналах, но очень редкие стихи из элегического цикла были опубликованы при жизни поэта: он выговаривается для самого себя!

Только один раз (и в самом начале) поэт обозначил срок разлуки – «до сладостной весны». Но чем дальше, тем отчетливее разлука воспринимается бессрочной. В лицейских стихах уже проигрывался вариант – клин вышибается клином: не получается одна любовь, можно попробовать другую. Но так могли поступать герои стихов поэта, себя он проверяет единственной любовью.

Движение поэтической мысли можно уподобить колебанию большого маятника, ход которого отсчитывает не просто бытовое время, но время жизни. Движется маятник, теряя скорость, к верхней точке – и кажется, силы иссякают; еще чуть-чуть – и маятник сломается, пресечется жизнь. В песне поэта начинают звучать жалобы.

Счастлив, кто в страсти сам себе

Без ужаса признаться смеет…

Элегия.

Страшно слышать такие слова из уст влюбленного, который сам не может воспринимать свою страсть «без ужаса». А как не ужасаться, если «цвет жизни сохнет от мучений!» Источник ужаса не внешний (недосягаемость объекта любви), а внутренний, поскольку неутоленная страсть воспринимается разрушительной. И тогда возникает надежда уже не на счастье – хотя бы на то, чтобы «в сердце злых страстей умолкнул глас мятежный». Надежда несбыточна, и в резерве остается только упование на смерть-избавление.

Но маятник начинает обратное движение, набирается скорость – и сквозь жалобы прорывается ликование:

Мне дорого любви моей мученье –

Пускай умру, но пусть умру любя!

Желание.

Потому и пришла ассоциация с маятником, что в элегическом цикле колебания между восторгами и отчаянием ритмичны и повторяются многократно. Но восторги призрачны, а отчаяние реально. Наблюдения над прожитой жизнью, размышления над ее перспективами безотрадны.

Происходит нечто неожиданное и страшное. В сознании молодого человека исчезает средняя часть жизни, начальная с конечной соединяется напрямую!

Ты мне велишь пылать душою:

Отдай же мне минувши дни,

И мой рассвет соедини

С моей вечернею зарею!

Стансы (Из Вольтера).

А вот восклицание в послании «Князю А.М. Горчакову» (1817): «Твоя заря – заря весны прекрасной; / Моя ж, мой друг, – осенняя заря».

Я сделал это отступление ради того, чтобы лучше понять Онегина. Если его (через сходство с Пленником) Пушкин назвал человеком с преждевременной старостью души, то мне и захотелось представить изображение такого героя: такое состояние придумал себе сам поэт!

Накапливаясь, отчаяние разряжается в послании «Князю А.М. Горчакову» серией предельно заостренных вопросов:

Ужель моя пройдет пустынно младость?

Иль мне чужда счастливая любовь?

Ужель умру, не ведая, что радость?

Зачем же жизнь дана мне от богов?

Такие вопросы какое-то время можно носить в сердце, но беспредельно – нельзя. Слишком они жгучи. Тут действительно выбор всего лишь из двух: или сердце разорвется от перенапряжения, либо вопросы надо решить.

Пушкин решил вопросы. Преодоление кризиса, как и его возникновение, произошло не на путях творческого поиска, а на путях биографической жизни. Пока поэт ломал голову над сложнейшими вопросами, умозрительно решить которые было бы чрезвычайно трудно, вплотную приблизились два тесно взаимосвязанные события: заканчивался срок обучения в Лицее, открывалась перспектива самостоятельной жизни. Приближение выпуска, предстоящее расставание с лицейскими товарищами вывело Пушкина из состояния психологического шока.

Но пережитое (пусть чисто умозрительно) поэт будет помнить; это все всерьез, не литературная игра. Даже происходит своеобразная рокировка. Поэт как будто запрещает себе мыслить в том же направлении, создав автопародию в послании «Мечтателю» (1818). Здесь упреки адресованы недальновидному поэту, кто находит «наслаждение» «в страсти горестной», кому «приятно слезы лить»: страдания оставляют слишком глубокий след. Но преждевременная старость души как явление не перестает волновать Пушкина, и он наделяет ею вымышленных героев, сначала Пленника, а потом и Онегина.

Когда к Онегину прицепилась хандра?

Возвратимся к Онегину, поставим простенький (и очень непростой) вопрос: «Каков возраст героя?» Первая глава дает внятный ответ: «Всё украшало кабинет / Философа в осьмнадцать лет». Правда, это указание стертое: помечен типовой возраст совершеннолетия, когда юноша выходил «на свободу» (и обустраивал свой кабинет). Это старт самостоятельной жизни, которая у Онегина началась вполне удачно. Удельный вес указания повысится, если мы найдем ответ на уточняющий вопрос: как долго продолжалась светская жизнь Онегина от ее начала до момента, когда героем овладела хандра?

(Тут я слышу недовольный голос знатоков: зачем задавать пустые вопросы? Надо открыть четвертую главу, там сказано… До четвертой главы доберемся. Но мы еще не все в первой главе разглядели).

Первая глава дает неожиданный ответ; разочарование настигает Онегина очень быстро: «рано чувства в нем остыли», «Красавицы не долго были / Предмет его привычных дум…»; поэта и его приятеля-героя «ожидала злоба / Слепой Фортуны и людей / На самом утре наших дней». Последняя метафора особенно красноречива. Уподобление человеческой жизни дневному циклу – поэтическая традиция; я уже давал ее расшифровку. Вот и оценим экспрессию онегинской метафоры: тут не просто «на утре», а с усилением – «на самом утре». Получается, что хандра привязалась к герою в те же восемнадцать, когда он оказался «на свободе».

Подчеркнутая в первой главе молодость Онегина – важнейшая предпосылка для сравнения его с Кавказским пленником. Именно на этом фоне отчетливо проступает главная черта, типологически сближающая его с Пленником – ранняя разочарованность Онегина в обыкновенном светском образе жизни. Она тем неожиданнее, поскольку ничто не предвещает крутых перемен в его судьбе.

Непосредственное сопоставление поэмы и романа заставляет говорить как о сходстве, так и о различии, не столь явном в психологическом облике героя, но демонстративно резком в способах его изображения. У романтических героев предыстории нет; разочарованность Пленника выведена за рамки сюжетного повествования, дана в форме предельно сжатой и обобщенной ретроспекции. И в романе в стихах предыстория героя выведена за рамки сюжета, который начинается отъездом Онегина в деревню! Но предыстория занимает основной объем главы. Рассказ о герое берет истоки буквально от его рождения. Неторопливое романное повествование с обилием (сравнительно с поэмой) подробностей оказалось необходимым, чтобы многосторонне обозначить нестандартный характер.

Мотивировка разочарованности Онегина в светской жизни отнюдь не менее туманна, чем и разочарованности Пленника. Фактически читатель сам пробует объяснить Онегина условиями его воспитания и бытия: это действительно объясняет в нем многое, кроме важнейшего – причины его хандры; в первой главе она романтически не мотивирована.

Зато Пушкин уже в первой главе делает попытку обрисовать характер сложный, неоднозначный. И если романтическая «загадочность» является компонентом этого характера, то для изображения Онегина (в отличие от романтического Пленника) это не доминанта. Сопоставим две сцены, в романе находящиеся в близком соседстве. Вот Онегин вместе с поэтом погружен в воспоминания: оба «чувствительны». Вскоре герой попадает в деревню, отнесясь к ней весьма прозаически. Все-таки есть основание воспринимать данный факт не столько как противоречие, сколько как пусть еще не вполне органично явленное многообразие души, что можно рассматривать как важный аванс именно реалистического изображения героя.

Об Онегине мы получаем представление преимущественно по описаниям того, чем он занят, какие предметы его окружают. Второй содержательно важный источник – система оценок и суждений из уст приятеля-поэта. Одно с другим связано пока еще не слишком органично.

Главная причина онегинской хандры по первому решению – это немотивированная, неожиданная в молодом человеке «преждевременная старость души». Однако обертонами идет целая серия попутных, дополнительных замечаний, которые создают о герое существенно иное впечатление.

Понимание ряда эпизодов зависит от читательских акцентов. Вот авторское свидетельство: «Как он умел казаться новым, / Шутя невинность изумлять…» Названное действо предполагает определенный опыт, формируемый временем. Еще резче: «Как рано мог уж он тревожить / Сердца кокеток записных!» Подчеркнем в этой фразе «кокеток записных» – и вновь получаем отсылку к существенному жизненному опыту героя. Правда, строго говоря, в авторской логике больше оснований подчеркнуть «Как рано…»: выясняется, что Онегин пользуется не благоприобретенным опытом, а своим природным даром, «счастливым талантом». И все-таки, несмотря на то, что в авторской логике эпизод должен прочитываться как преуспеяние в «науке страсти нежной» со стороны талантливого новичка, обертоны, побочные мотивы повествования не теряют своего значения, они накапливаются и готовят контрастную мотивировку: онегинская хандра – результат неспешного опыта, пресыщенности. Авторские замечания не отвергают эту версию, а работают на нее. Похождений героя оказывается много: они предполагают трату времени. И хандра овладевает героем не вдруг, не внезапно, а «понемногу».

И поэт идет на прямое уточнение! Он пишет: «Измены утомить успели; / Друзья и дружба надоели…» А ведь это принципиально иная мотивировка хандры героя – указание на пресыщенность.

Поэт прибегает даже к «физиологическим» мотивировкам:

Затем, что не всегда же мог

Beef-steaks и стразбургский пирог

Шампанской обливать бутылкой

И сыпать острые слова,

Когда болела голова…

Тут к пресыщенности добавляется простое переедание. Желудок (позже) будет назван «верный наш брегет»; здесь он выступает барьером на пути чрезмерных плотских увлечений.

В свете молодости героя эти мельком брошенные замечания нельзя не признать курьезными. Курьез состоит в том, что пресыщенность наступает внезапно, по существу в те же осьмнадцать лет, когда Онегин оказался «на свободе», для пресыщенности просто никакого времени нет. На поверку авторское суждение оказывается перспективным и становится основой реалистической мотивировки эволюции героя, что и будет развито, но много позже – в четвертой главе (об этом – в свое время). В таком своем содержании данный принцип (отнюдь не единично применяемый на страницах «Евгения Онегина») может быть определен как принцип опережающей психологической мотивировки. Роль его в неторопливом композиционном развертывании «свободного романа» велика: развитие сюжета получает возможность идти не по жесткому, от начала до конца заданному направлению, но – редкий случай – существенно менять это направление, опробовать не предусматривавшийся ранее вариант, учитывать изменение замысла поэта.

Таков «онегинский» вариант использования стилевого приема альтернативного мышления: он виртуозен, гибок, широк, поучителен и как литературный прием, и как путь познания человека.

Парный портрет автора и героя

При чтении романа возникает устойчивое впечатление, что Онегин настолько погружен в собственный внутренний мир, что вовсе не замечает окружающего его мира.

Вот пример.

Покамест в утреннем уборе,

Надев широкий боливар,

Онегин едет на бульвар,

И там гуляет на просторе,

Пока недремлющий брегет

Не прозвонит ему обед.

«Гуляет на просторе…»[28]. Воистину, ему просторно на бульваре: как будто он тут один-одинешенек; ни встреч, ни наблюдений, ни эмоций – ничего[29]. Пушкинский герой, если опереться на понятия современных психологов, – типичный интраверт.

Онегин на самом деле замкнут в себе и не любопытен. Но многое зависит и от манеры авторского повествования: необычайно широкая по своему диапазону (и в эпизодах весьма разнообразная), авторская речь не ставит задачей передать процесс мышления героев, воспроизвести непосредственную диалектику души, с комплексом переживаний. В повествовательной манере романа гибкой и подвижной является прежде всего авторская интонация.

Но Онегин (он же ведет светскую жизнь) часто рисуется и на фоне других лиц, впрочем, чаще обозначенных лишь силуэтно. Исключение составляет образ автора: тут показано общение духовное. Выделим сцену сближения автора и героя, их прогулки белыми петербургскими ночами по набережной Невы.

Воспомня прежних лет романы,

Воспомня прежнюю любовь,

Чувствительны, беспечны вновь,

Дыханьем ночи благосклонной

Безмолвно упивались мы!

Как в лес зеленый из тюрьмы

Перенесен колодник сонный,

Так уносились мы мечтой

К началу жизни молодой.

Велик соблазн иронично воспринимать указание, что поэт и его герой «мечтой» уносятся «к началу жизни молодой»: оба от этого самого начала ушли совсем не далеко. Парадокс еще и в том, что жизнь Онегина от самого рождения перед нами как на ладони: в этой жизни нет отрадной полосы, куда можно было бы погружаться воспоминаниями; в «начале жизни» Онегина «не было ничего мечтательного и поэтического»[30]. Но ведь перед нами не портрет героя, а парный портрет поэта и героя: у поэта было за плечами нечто неизгладимо вечное (несколько позже Пушкин и «каторжную нору» Пущина осветит «лучом лицейских ясных дней»). И еще: здесь требуется пренебречь бытовыми деталями и «начало жизни» понимать в философском плане (можно ведь обдумывать неиспользованные – соответственно, в романе не обозначенные – варианты).

Остается признать, что авторское указание на сходство Онегина с Кавказским пленником – по первому замыслу – вполне основательно. В исходном моменте Онегин представляет собой тот же самый типаж, что и Пленник: человек с «преждевременной старостью души», охваченный немотивированной романтической разочарованностью в жизни (и тем оба близки поэту, пережившему нечто подобное). Онегин похож на Пленника и тогда, когда устремляется «мечтой / К началу жизни молодой»: у Пленника вроде бы в истоках тоже нет ничего отрадного, а поди ж ты – воспоминания довлеют даже над живым чувством!

Посмотрим еще раз на аспект изображения героев – автобиографический. Отношение поэта к его первой южной поэме неоднозначное: поэма начинает цикл южных романтических поэм, во многом носит новаторский характер – Пушкин любил ее («…отеческая нежность не ослепляет меня насчет “Кавказского пленника”, но, признаюсь, люблю его сам, не зная за что; в нем есть стихи моего сердца…», – говорится в черновике письма Гнедичу 29 апреля 1822 года) и в то же время судил о недостатках поэмы едва ли не резче, чем его друзья, высказывавшие критические замечания. В письме к В.П. Горчакову (1822) мнение выражалось категорично: «Характер Пленника неудачен; доказывает это, что я не гожусь в герои романтического стихотворения». Неожиданным здесь является удостоверение автобиографического характера героя поэмы. Выясняется: даже при почти полном отсутствии внешних совпадений в биографиях автора и героя между ними может возникнуть тайная внутренняя близость.

Должное надо отдать и автобиографическим краскам в портрете Онегина. Это ведь не просто акварель (за отсутствием еще в ту пору фотографии) себе на память. Герой сам по себе или в духовном родстве с автором – это обобщение типических явлений в жизни (лично близких поэту). Преждевременное взросление ведомо Пушкину (элегический цикл поэта-лицеиста конца 1816 – начала 1817 годов), это явление, им наблюдаемое («Стансы Толстому», 1819). Начало взросления переживается Пушкиным вовремя и реально (1821: «Кокетке», «Алексееву», «Приятелю»). В письме Дельвигу 23 марта 1821 года поэт придумывает своеобразнейшую метафору: «под старость нашей молодости».

Онегин нарочито дан человеком со своей особенной судьбой, не повторяющей судьбу поэта. Их объединяет только в самом широком смысле общность среды, принадлежность к одному поколению. Они родились в разных местах, и семьи у них разные, и воспитание иное и т. д. Все основания оговорить «разность» между Онегиным и автором.

А наряду с этим какая удивительная общность героя и автора! Об органической связи автора и героя в первой главе очень верно писал Е.Е. Соллертинский: первая «глава лишь внешне посвящена Онегину, внутренне же в ней идет параллельное развитие персонажа, пожалуй, не менее важного, чем Онегин, – автора романа, рассказчика, современника и в какой-то мере участника событий. Площадь этой главы не распределена между ними поровну или как-либо еще. Вовсе нет – они оба развиваются друг в друге: то Онегин вдруг приоткроется в каком-то сокровенном размышлении автора, то автор мелькнет на фоне бала, разделив чувства своего героя, то протянется прямая параллель между ними в как будто невзначай брошенном «мы», порой очень значительном»[31].

Картина будет более рельефной, если мы, увидев сходство изображаемых, отметим и их различие. Решения подобной задачи в пушкиноведении мне не встречалось. Возможно, подсознательно ощущалась неэтичность самой задачи: как можно углубляться в сопоставление несопоставимого? С одной стороны тут первый поэт России, с другой – не очень щедро наделенный талантами виртуальный персонаж… Боюсь, что именно такое восприятие, даже и неосознанное, влияло на формирование негативного отношения к Онегину. Между тем с полным основанием мы можем сопоставлять изображение персонажей, имея в виду не биографического Пушкина, а включенный в повествование образ автора, «я» текста.

Тут нас встретит неожиданность: герой оказывается решительнее, чем поэт. Разочаровавшись в светском способе прожигания жизни, Онегин последователен в разрыве с подобным образом жизни. Этого не видят, соответственно не признают многие исследователи.

Несколько обгоняя сюжетные события, хочу поддержать М.Л. Гаспарова в его проницательном противопоставлении авторского решения читательским ожиданиям: «Вот Евгений Онегин получил письмо от Татьяны. Чего ждали первые пушкинские читатели? “Вот сейчас этот светский сердцеед погубит простодушную девушку, как байронический герой, которому ничего и никого не жаль, а мы будем следить, как это страшно и красиво”. Вместо этого он вдруг ведет себя на свидании не как байронический герой, а как обычный порядочный человек – и вдруг оказывается, что этот нравственный поступок на фоне безнравственных ожиданий так же поэтичен, как поэтичен был лютый романтизм на фоне скучного морализма. Нравственность становится поэзией – разве это нам не важно?

А теперь – внимание! Пушкин не подчеркивает, а затушевывает свое открытие, он пишет так, что читатель не столько уважает Онегина, сколько сочувствует Татьяне, с которой холодно обошлись. И в конце романа восхищается только нравственностью Татьяны (“Я вас люблю… но я другому отдана”), забывая, что она научилась этому у Онегина. А зачем и какими средствами добивается Пушкин такого впечатления – об этом пусть каждый подумает сам, если ему это интересно…»[32].

В этом замечательном размышлении есть одна серьезная неточность. Пушкин отнюдь не затушевывает свою позицию, а прямо ее выставляет на вид, поскольку четвертой главе романа предпосылает эпиграф (из Неккера): «Нравственность в природе вещей» (подлинник по-французски). Более того, он сам провоцирует отношение к Онегину как к безжалостному байроническому герою:

Татьяна, милая Татьяна!

С тобой теперь я слезы лью;

Ты в руки модного тирана

Уж отдала судьбу свою.

Погибнешь, милая…

Открываясь Онегину, Татьяна серьезно рисковала. Она могла погибнуть, и если не погибла, то потому, что перед ней ее кумир не был соблазнителем.

Так что главное наблюдение М.Л. Гаспарова не только не слабеет, а увеличивает свою силу: читатели не просто поддаются своему своеволию, но якобы следуют подсказке автора, а фактически нарушают его волю. В основе такого читательского (и распространенного исследовательского!) субъективизма – недооценка решительности Онегина в его разрыве со светским образом жизни. В сознании многих в деревню приезжает все тот же светский лев. Нравственность героя остается незамеченной!

А почему Пушкину понадобилось оговаривать своего героя, именуя его «модным тираном»? Потому что ему нужен вдумчивый читатель, который автору только на слово не верит. Доверяй – но размышляй!

Поэт «подружился» именно с разочарованным героем – и неспроста: началу работы над романом аккомпанирует «Демон», декларация самого острого и продолжительного духовного кризиса Пушкина, когда подверглись строгой проверке все духовные ценности его поэзии. В результате к веселому, подчас озорному повествовательному тону первой главы – именно в обрисовке образа автора – отчетливо примешиваются элегические настроения. Они и в грусти по Петербургу, который кем-то сочтен «вредным» для поэта. Они и в грустном расставании с театром, увлечением поэта. На каком-то душевном сломе строится заключительная строфа воспоминаний о театре. Первые семь строк – целая серия набегающих друг на друга вопросов, исполненных темпераментного пафоса, взволнованных восклицаний:

Мои богини! что вы? где вы?

Внемлите мой печальный глас:

Всё те же ль вы? другие ль девы,

Сменив, не заменили вас?

Услышу ль вновь я ваши хоры?

Узрю ли русской Терпсихоры

Душой исполненный полет?

В сущности, ничто не мешало ответить если не на все, то на многие вопросы утвердительно. Никто (и сам поэт) не считал ссылку вечной. Надежда на возвращение в Петербург была неясной во времени, но не прерывалась. Следовательно, новая встреча с театром была несомненной. А между тем какая грусть овевает мечту поэта! Последующие семь строк строфы заполняет единственный вопрос, обращенный к самому себе. Но откуда тут усталая, онегинская интонация?

Иль взор унылый не найдет

Знакомых лиц на сцене скучной,

И, устремив на чуждый свет

Разочарованный лорнет,

Веселья зритель равнодушный,

Безмолвно буду я зевать

И о былом воспоминать?

Пожалуй, дело не в том, что изменятся лица на сцене. Новое артистическое поколение вовсе не обязательно должно быть хуже старого. Пушкин спокойно относился к мысли о смене поколений. Во второй главе поэт свяжет ее с судьбой своего поколения: «Придет, придет и наше время…» Поэт принимает это как должное, без всякого злорадства по адресу внуков, вытесняющих стариков. Таким образом, конечно же, грусть поэта объясняется не столько тем, что переменится сцена, но преимущественно тем, что переменится он сам: именно эта перемена лишит, угадывает поэт, театральные встречи былого очарования.

То, что предполагалось, – осуществилось. В седьмой главе, где рассказывается о холодном приеме Татьяны в московском обществе, появляется новая строфа о театре; здесь замечанием в скобках «(Что было также в прежни леты, / Во время ваше и мое)» поэт удостоверяет: театр тот же. Поэт стал другим. Он предчувствовал это и об этом в первой главе грустил.

А вслед за элегией расставания с театром идет элегия расставания с балами и светскими красавицами. Наконец, все вершится итоговой элегией:

Погасший пепел уж не вспыхнет,

Я всё грущу; но слез уж нет,

И скоро, скоро бури след

В душе моей совсем утихнет…

Итак, целая цепочка утрат и расставаний. Отчасти это возрастное. Поэт проходит определенный рубеж и остро чувствует, что возврата к прошлому нет и не будет. Перед нами двадцатичетырехлетний Пушкин, по-прежнему молодой, но тем не менее прощающийся со своей юностью. Возрастное возмужание совпало со ссылкой и расставанием с родными местами – отсюда на страницах не только грусть, но и горечь. И выпала полоса духовного кризиса, когда идет переоценка ценностей.

И вновь встретим неожиданность! В своем повествовании поэт следует за героем по пятам: это его голос, его интонации мы слышим в повествовании. При этом «страсти» автора нельзя назвать «необузданными»; они как раз усмиренные и отчасти перегоревшие; но темперамент поэта неудержим. Онегин дан в одном состоянии, уже утомленным, накануне полного разочарования. Он равнодушно читает в постели записочки-приглашения, бесстрастно гуляет по бульвару и обедает в ресторане, зевает в театре и… но автор не уточняет, как чувствует себя Онегин на бале. Следуя за своим героем, автор все время остается как бы в его тени. И как раз именно это постоянное прикрытие героем позволяет автору строить свой исключительно темпераментный рассказ. Онегин равнодушен, но «Стразбурга пирог нетленный / Меж сыром лимбургским живым / И ананасом золотым» объективно прекрасен.

Перед померкшими домами

Вдоль сонной улицы рядами

Двойные фонари карет

Beселый изливают свет

И радуги на снег наводят:

Усеян плошками кругом,

Блестит великолепный дом… –

эта картина пленительна.

Первая глава омрачена острым столкновением поэта со светским обществом, клеветой «друзей», усугубившей драматизм ссылки. Конфликт носит универсальный характер. Исключение делается для узкого круга избранных лиц. Кстати, таков же Онегин, с кем автор «подружился» в пору его резкого отступничества от всяких, в том числе и лучших, проявлений светской жизни.

Но элегия разочарования неожиданно совместилась с элегией расставания. К 1823 году, к началу работы над «Онегиным», острота обиды сглаживалась, зато чувство утраты обострялось. «Писано в Бессарабии», «писано в Одессе» – напоминает поэт читателям, подчеркивая свое разъединение с Петербургом, о котором пишет. Впрочем, конфликтные отношения не забыты; тем не менее решающее значение принадлежит не самому факту конфликта, но тону, которым об этом повествуется.

Увы, на разные забавы

Я много жизни погубил!

Но если б не страдали нравы,

Я балы б до сих пор любил.

В «увы» – открытый вздох сожаления. Но тут же через сослагательное наклонение, через оговорку происходит смягчение разочарования. И вдруг внезапный взрыв. Уже не в прошедшем, а в настоящем времени:

Люблю я бешеную младость,

И тесноту, и блеск, и радость,

И дам обдуманный наряд;

Люблю их ножки…

А потом снова возвратится мотив и утрат, и разочарования. Но потому, что и разговор ведется на далекой дистанции, которая скрадывает противоречия предмета и добавляет ему очарования, и потому, что автор в известной степени «шутя» говорит о своей разочарованности и охладелости, авторская ирония в первой главе больше озорна, чем сокрушительна; Пушкин пожалеет, что назвал себя в предисловии к первой главе сатирическим писателем.

Вот такой парадокс: герой оказывается решительнее поэта! Необычную ситуацию необходимо осмыслить. Впрочем, поэт хотя бы в мягкой форме отдает дань традиции: на романтического героя, личность крупную и своевольную, было принято смотреть взглядом снизу вверх. Есть такой ракурс и в изображении Онегина:

Сперва Онегина язык

Меня смущал; но я привык

К его язвительному спору,

И к шутке с желчью пополам,

И злости мрачных эпиграмм.

Привычка уравняла отношения автора и героя!

Как сказывается на восприятии героев обстоятельство, что они предстают перед читателем не на равных? Единственный источник наших сведений о вымышленном Онегине – текст романа и авторские суждения о герое за его пределами. Автор, помимо того, что он создатель произведения, еще и явлен в нем как персонаж. Тут он сопоставим с героем. Но он же – человек с биографией, создатель многих других произведений. Невозможно забыть об этом! И не надо забывать: что такое преждевременная старость души, нагляднее показано в пушкинской лирике. Противопоказано только подменять иными материалами изображение романа.

С учетом этих соображений все-таки приходится признать, что изображение героя, каким бы оно ни было широким, все равно оказывается несколько сплюснутым в сравнении с изображением персонажа, который еще известен нам и по жизни. Не отсюда ли идет бόльшая резкость и категоричность в отречении от соблазнов светской жизни у Онегина, чем у автора, который декларирует отречение, но продолжает многим любоваться?

Тут выяснится, что известную нерешительность отречений можно наблюдать и в лирике Пушкина. Уже в 1818 году поэт публикует послание «Прелестнице» с самым решительным осуждением героини, а позднее (хотя и с оговорками) расточает похвалы героиням того же типа («Дорида», «Дориде»). Стало быть, «онегинский» автопортрет всего-навсего правдив! Разница между поведением автора и героя обретает психологический характер.

Еще важное обстоятельство: и герой, и автор изображены находящимися в зоне кризиса. И тут сходство рука об руку с различием. Начало работы Пушкина над «Евгением Онегиным» состоялось практически одновременно с «Демоном», манифестом периода кризиса. Кровь юного поэта сильно волновали «возвышенные чувства, / Свобода, слава, и любовь, / И вдохновенные искусства». Демон «ничего во всей природе» благословить не хотел. Но Пушкин уже убедился, что поэт не может творить при потере идеала. Поэтому он не отрекается механически от былых духовных ценностей, но каждую подвергает строгому разбору. Чувствительнее всего удар пришелся по кумиру свободы. Пушкин (на эту пору политический ссыльный) остро переживает неуспех выступлений за свободу и национальную независимость в Западной Европе[33]. В результате свобода сохраняет для Пушкина свою ценность, но, гордая и широкая, редуцируется до представления о личной независимости; свободолюбивые мотивы в лирике на время угасают.

Кумир любви Пушкин от нападок Демона уберег. Даже больше! Поэт не меняет образ жизни, оставаясь убежденным холостяком. Соответственно он не ищет подруги жизни, довольствуясь временной близостью, «краденой» любовью. Он пробует одухотворить плотские отношения, хотя они не выходят из круга «науки страсти нежной». Проступает двусмысленность в самом начале описания этого занятия. С легкой иронией поэт перечисляет успехи Онегина в усвоении опыта светской жизни. По инерции ждешь иронии и тогда, когда речь заходит о его главном интересе, а он и заключается в этой самой науке. Но тут нас ждет резкая перемена интонации:

Которую воспел Назон,

За что страдальцем кончил он

Свой век блестящий и мятежный

В Молдавии, в глуши степей,

Вдали Италии своей.

Вот так: «наука», которую заранее хотелось бы назвать бесплодной, вдруг, освященная именем Овидия, предстает достойной воспевания, того, чтобы ей посвящать жизнь, даже рискуя благополучием.

Известный этюд о ножках кончается мотивом разочарования («Но полно прославлять надменных…»); этюд построен по закону антитезы, и решительное «но», ее знак, взгляд на предмет с другой стороны, как и полагается, врывается не мотивированным, не подготовленным, внезапным. Внутренняя разработка темы динамична. Мотиву разочарования отведено полстрофы, тогда как мотиву упоения – четыре строфы (три полных и две неполных). Начало этюда элегично: это воспоминание об утраченных (причина не поясняется) ценностях.

Исчезло счастье юных лет –

Как на лугах ваш легкий след.

И – первый эмоциональный взрыв: уже не в прошедшем времени, в настоящем бурная вспышка страсти.

Дианы грудь, ланиты Флоры

Прелестны, милые друзья!

Однако ножка Терпсихоры

Прелестней чем-то для меня.

Она, пророчествуя взгляду

Неоценимую награду,

Влечет условною красой

Желаний своевольный рой.

Люблю ее, мой друг Эльвина,

Под длинной скатертью столов,

Весной на мураве лугов,

Зимой на чугуне камина,

На зеркальном паркете зал,

У моря на граните скал.

Описание предмета раздвигается вширь. Если начало своей конкретностью, избирательностью могло подтолкнуть к поиску адресата, теперь нарочитая обобщенность исключает персонификацию героини (героинь). Встретившееся имя собственное – имя литературное (оно бытовало и в лирике поэта), и можно определить лишь тип героини: это прелестница. Чувство, которое испытывает к ней поэт, названо словом: «Опять тоска, опять любовь!..» Получается: первая глава «Онегина» не противостоит, а примыкает к «Кавказскому пленнику» и «Бахчисарайскому фонтану» установкой на одухотворение чувственного.

Финал этюда усугубляет игру временами. Вновь подчеркивается, что речь идет о воспоминании.

Я помню море пред грозою:

Как я завидовал волнам,

Бегущим бурной чередою

С любовью лечь к ее ногам!

Стало быть, снова напоминается об утраченных ценностях. Но дело в том, что утрата лишь распаляет огонь страстей.

Нет, никогда средь пылких дней

Кипящей младости моей

Я не желал с таким мученьем

Лобзать уста младых Армид…

‹…›

Нет, никогда порыв страстей

Так не терзал души моей!

Далее все-таки будет сказано об «увядшем сердце», только кровь в нем способна зажигаться, выходит, что никакого увядания на деле нет, если кровь кипит, если страсти терзают душу. Герой разочарован в игре страстей («рано чувства в нем остыли…»), поэт принужденно солидаризируется с ним, говорит о своем разочаровании – и сохраняет силу страсти.

Хандра

Онегин последователен в своих решениях. За разочарованием следует поступок: «Причудницы большого света! / Всех прежде вас оставил он».

После XXXVI строфы, после авторского вопроса: «Но был ли счастлив мой Евгений..?» – перед нами «новый» Онегин, точнее сказать – собственно Онегин.

Опять возникает вопрос: в чем теперь смысл жизни Онегина? Ответ может быть кратким, по контрасту: если раньше смысл жизни составляла сама эта жизнь, в полном ее объеме, то теперь все прежнее отвергнуто, а нового ничего не обретено. Наступил период разочарования, горький и мучительный.

Такова первая глава («быстрое введение»), довольно странная в том смысле, что действие ее замыкается на круг, не тая почти никаких завязей на будущее. Онегин вырастает, выходит «на свободу», обретает смысл и цель жизни – и терпит полный крах. Вялые попытки нового самоопределения («хотел писать», «читал, читал») ни к чему не приводят. Даже непреходящие ценности – ум, образованность, превосходное знание людей – парализуются, нейтрализуются непреходящими утратами: бесперспективностью, «душевной пустотой». Незаурядный светский юноша, Онегин прошел путь «бурных заблуждений»; острый ум открыл ему призрачность счастья бездуховных наслаждений; его жизненные позиции начисто разрушены.

Но содержательный круг первой главы «Онегина» замкнут на красивое композиционное кольцо. Начинается глава сообщением о рождении героя «на брегах Невы», а кончается напутствием идти «к невским берегам» «новорожденному творенью»: Онегин как будто рожден дважды: сначала физически, потом как образ художественно. Поэт демонстративно, вопреки царской немилости, возвращал себя, пусть только виртуально, в неласковую столицу. Для поэта адресация к времени, что за окном, неуклонна и регулярна.

Первая глава дает лишь чисто сюжетную завязку: по стечению обстоятельств Онегин получает богатое наследство и поселяется в деревне. Не Онегин выбрал деревню, она его выбрала. Такой сюжетный ход ровным счетом ничего в себе не таит, он может лишь дразнить воображение неопределенностью и загадочностью, тем более что никакого духовного обновления, по первым деревенским впечатлениям, деревня Онегину не обещает.

Вторая глава раздвигает круг героев: в повествование входят Ленский и Ларины, в том числе Татьяна. «Линия Онегина отделяется от линии автора-поэта, возрастает роль эпического начала произведения»[34]. Образ Онегина оттесняется и новыми героями: в плане-оглавлении (1830) вторая глава названа (в честь Ленского) «Поэт», третья (в честь Татьяны) – «Барышня».

Примечательное явление: Ленский и Татьяна – герои с характерным романтическим мировосприятием. Не очередной ли парадокс: для реалистического произведения – не слишком ли много романтиков? Но, во-первых, реалистическому изображению подвластно все, что встречается в жизни, а романтический стиль поведения знаков не только для литературных героев, он бытует в жизни, во-вторых, романтики не на одно лицо, каждый индивидуален.

Не менее примечательно, что в канун пополнения романа новой группой романтиков их круг покидает Онегин. Он несет явные черты романтического сознания, когда в конце первой главы включен в групповой портрет вместе с автором, когда мы видим его в белую ночь на невской набережной «с душою, полной сожалений». Но буквально на третий день пребывания героя в деревне в его мировосприятии происходят значительные перемены. Возникает дополнительный контраст: обычно лоно природы – органичная питательная среда мировосприятия романтиков, здесь же она выявляет антиромантический настрой души героя. Впрочем, онегинский «резкий, охлажденный ум» прокламировался ранее; здесь мы видим его проявление.

Два дня ему казались новы

Уединенные поля,

Прохлада сумрачной дубровы,

Журчанье тихого ручья…

Описание дано как бы из-за плеча Онегина, передано его состояние («ему казались»), но состояние героя изображено слогом автора: это его стилистика, его эпитеты («уединенные», «сумрачной»), его оксюморон (журчанье – «тихого» ручья). И тут же интонация меняется:

На третий роща, холм и поле

Его не занимали боле…

Исчезает стилистически окрашенное слово, появляется «простое и прямое, “голое” слово»[35]. Повествование отражает онегинский практический склад ума.

Описание онегинской усадьбы в начале второй главы также дается авторским романтизированным взглядом; в первой строфе оно завершается картиной запущенного сада, названного приютом задумчивых дриад. Можно с уверенностью сказать, что сознание Онегина, чисто практическое сознание, воспринимает мир без поэтических украшений; никаких дриад, ни, мягче, их приюта в своем саду он, конечно, не находит. Таким образом, одна и та же действительность по-разному воспринимается в зависимости от внутреннего психологического склада героя и автора. М.М. Бахтин указывал на характерные для романа зоны «диалогического контакта» автора с героем: «Автор видит ограниченность и неполноту еще модного онегинского языка-мировоззрения… но в то же время целый ряд существенных мыслей и наблюдений он может выразить только с помощью этого “языка”, несмотря на его историческую обреченность как целого»[36]. Приведенные здесь факты раздвигают зону «диалогического контакта», выявляют и такую возможность, когда онегинский практицизм судится с позиции оставленного (или оставляемого) романтического сознания.

Переход от романтического к реалистическому мировосприятию в сознании Онегина, показанный в конце первой главы, оказывается бесповоротным. Намеченные перемены делают возможной контрастность изображения Онегина в сопоставлении с Ленским, что оговорено особо: «Волна и камень, / Стихи и проза, лед и пламень / Не столь различны меж собой». На фоне Ленского особенно заметны произошедшие с Онегиным метаморфозы. Совсем исчезает романтическая мечтательность, на первый план выходит обозначенный еще в первой главе скептический (трезвый, практический, т. е. антиромантический) склад ума. Стремительно нарастает душевный опыт героя: рядом с Ленским Онегин выглядит и возрастом старше его (хотя – по первому счету – они почти ровесники; Ленскому «без малого» осьмнадцать лет, Онегину, можно было бы предполагать, недалеко за восемнадцать). Роль онегинской антитезы романтическому сознанию приобретает исключительное значение.

Возрастание реалистической характерности героя не означает разрыва генетических связей его с романтическими предшественниками. Пушкиным разрабатывается по существу основная ситуация романтической поэмы: герой из цивилизованного мира перед лицом «естественного» человека. Романтическая поэма заостряет противостояние героя и героини, роман в стихах – сглаживает, но общая суть сохраняется. «Инерцию романтических приемов в обрисовке характера главного героя»[37] С.А. Фомичев отмечает в некоторых черновых вариантах исповеди Онегина. В сцене свидания не только в черновом, но и в окончательном виде можно наблюдать не умозрительно косвенное, а непосредственно текстуальное подтверждение сходства Онегина с Пленником.

Онегинская речь индивидуальна, а вместе с тем создается впечатление, будто герой подслушал монолог своего предшественника и пользуется им как конспектом, очень близко, иногда почти буквально повторяя целый ряд его аргументов.

Оба героя уступают пальму духовного первенства женщине:

Пленник Онегин

Забудь меня: твоей любви, Напрасны ваши совершенства:

Твоих восторгов я не стою. Их вовсе недостоин я.

Дублируется признание, что встреча с героинями произошла не вовремя, опоздала: ее исход мог быть иным:

Несчастный друг, зачем не прежде Скажу без блесток мадригальных:

Явилась ты моим очам, Нашед мой прежний идеал,

В те дни, как верил я надежде Я верно б вас одну избрал!

И упоительным мечтам! В подруги дней моих печальных…

Оба героя констатируют омертвение души:

Но поздно: умер я для счастья Мечтам и годам нет возврата;

Надежды призрак улетел… Не обновлю души моей…

Следствие тоже одинаково: перед наполненными огнем страсти героинями герои ощущают себя живыми мертвецами, и это ощущение для них мучительно. Есть и разница: Пленник говорит о реально испытываемых чувствах, опыта Онегина достаточно, чтобы прогнозировать нежелательную ситуацию:

Как тяжко мертвыми устами Поверьте (совесть в том порукой),

Живым лобзаньям отвечать Супружество нам будет мукой.

И очи, полные слезами,

Улыбкой хладною встречать! Начнете плакать: ваши слезы

Не тронут сердца моего,

А будут лишь бесить его.

Наконец, оба героя демонстрируют плохое, по крайней мере – одностороннее знание женской души, пророча влюбленным в них женщинам новую любовь и забвение прежней; оба прогноза не сбываются:

Не долго женскую любовь Сменит не раз младая дева

Печалит хладная разлука; Мечтами легкие мечты…

Пройдет любовь, настанет скука,

Красавица полюбит вновь. Полюбите вы снова…

Прямое сходство ряда моментов в двух исповедях – последний знак генетического родства героев поэмы и романа в стихах. Продолжение параллелей невозможно: исповедь Пленника – кульминационный финал, за которым следует быстрая развязка, и это типично для романтической поэмы. Вопрос: «Что сталось с Пленником потом?» – сугубо умозрительный, это не предмет повествования (в поэме слишком мало данных и для читательского прогноза). Развитие Онегина продолжается – и идет непроторенными путями. Нет полного совпадения и в основах исповедей. Оба героя отравлены первыми уроками любви-сладострастья. Но Пленник не может вырваться из тесных рамок этого опыта, воспоминаниями героя повелевает «тайный призрак» – и добивает его душу окончательно. Тяжким оказывается груз первого опыта и для Онегина, но герой предстает более жизнестойким, его душа не очерствела окончательно, не потеряла способности к возрождению. Исповедь Пленника сбивчива и мало объясняет импульсы его поведения. Исповедь Онегина психологически мотивирована. Кроме того, сам внутренний мир Онегина неизмеримо более широк, кроме интересов любви он вбирает в себя и иные ценности.

Для понимания Онегина становится важным не столько событийный ряд его жизни, сколько содержание его внутреннего мира; возникает необходимость продолжить установление этапов его духовной эволюции.

Четвертая глава как рубеж творческой истории романа

Важный рубеж творческой истории «Евгения Онегина» приходится на михайловскую осень 1824 года, когда поэт приступает к работе над четвертой главой.

2 октября 1824 года Пушкин окончил в черновике третью главу «Евгения Онегина», а 10 октября – «Цыганы». Он тут же начинает четвертую главу. В конце октября принимается ответственное решение: Пушкин посылает Плетневу первую главу романа для напечатания. В психологическом отношении октябрь 1824 года предельно напряжен, вызрела ссора с отцом. Но поэт несгибаем. Он активно работает, и работа греет душу.

В романтических поэмах для выпуклой обрисовки сталкиваются типологически резко различные герои (это требует и расширения пространства, поскольку кто-то из героев перемещается из привычной в экзотическую среду). У Пушкина «Цыганы» исчерпали подобную ситуацию («Но счастья нет и между вами, / Природы бедные сыны…»). Теряет смысл внешняя антитеза героев. Поэт осознал, что движение художественной мысли может быть направлено внутрь героя. Мир человека предстает неисчерпаемым, непредсказуемым. Роман в стихах дал блестящую возможность реализовать новый поворот творческого замысла. Полная обрисовка судеб романтических героев (в поэмах) составила в романе лишь его большую экспозицию.

Роман в стихах четвертой главой виртуозно принял эстафету от романтической поэмы. В финале «Цыган» поэт выходит на острую психологическую проблему: знает ли человек сам себя? Вопрос кажется излишним: если от других людей человек может в душе своей таить какие-то секреты, то от самого себя у него не может быть секретов; для себя человек прозрачен, секреты просто некуда спрятать. Знает человек свою душу насквозь; однако возможны ошибки самопознания. Так получилось с Алеко. На худший случай герой твердо припасает компенсацию – наслаждение местью. Он и поступил, как было предрешено, но насладился ли мщением? В финале мы видим Алеко в состоянии шока: он ужаснулся содеянным.

Избирательная структура романтической поэмы не вместила изображение прозревшего героя; роман в стихах успешно решил такую задачу. Допускает ли ошибку самопознания Онегин? Но уже сказано: «В любви считая-сь ‹себя считая› инвалидом…» Что станется с этим «инвалидом»? Как человеку угадать свои потенциальные возможности, которые неведомые ему обстоятельства окажутся способствующими реализовать?

Мы привыкли воспринимать четвертую главу романа в стихах в том виде, в каком она напечатана. Здесь она начинается солидным рядом цифр, означающих пропущенные строфы. Строфы эти известны, а четыре из них были даже поэтом напечатаны в журнале именно как отрывок из «Евгения Онегина». Это – авторский монолог, обличающий легковесные нравы светского общества; VII строфа, текстуально начинающая главу, – его завершение. Удостоверив солидарность героя с этими размышлениями, поэт вторично (в сжатой форме) излагает предысторию Онегина, отмечает волнение, охватившее героя при получении письма Татьяны, и приглашает читателя в сад, где произошла встреча героев.

VI том Большого академического издания, где собраны все сохранившиеся варианты и где есть раздел «Варианты черновых рукописей», искажает композиционную структуру начального текста. В томе напечатан «вариант», которого не было в тетрадях Пушкина: это сконструированная на основе черновика первичная (созданная не автором, а издателями) беловая рукопись, ориентированная на окончательный текст (варианты представлены подстрочными сносками). Этот произвол редакторов особенно чувствителен именно в подаче главы четвертой.

Знание творческой истории четвертой главы очень многое добавит к пониманию ее, да и романа в целом.

Закончив черновик третьей главы, поэт на том же листе (ПД 835, л. 20 об.) набрасывает полторы строки для главы четвертой:

[Я знаю: ] {вы ко мне} писали

[Не отпирайтесь – ]

Без особой паузы приступив непосредственно к четвертой главе, Пушкин начинает работу, как задумал, с сюжетного эпизода, со сцены свидания. Монолог Онегина в печатном тексте начинается только XII строфой. Именно эта (ставшая потом двенадцатой!) строфа начинает черновик главы.

Но излагается эпизод не повествовательный, он содержит исповедь героя. Эпизод оказался очень трудным для исполнения. В окончательном тексте монолог Онегина состоит из пяти строф. В черновике таких (необработанных) строф много больше, текстуальные различия весьма велики.

Описательный текст, который (в обработанном виде) в печатном тексте открывает четвертую главу, первоначально был фрагментами исповеди Онегина: он подавался как мотивировка полного разочарования героя в любви. В черновике субъект речи обозначен непоследовательно. Встречается обращение к друзьям, характерное для слога автора («Сказал я только-то друзья» – VI, 335). Но в конце обширного фрагмента вновь оказывается очевидным, что излагается монолог Онегина: герой после язвительных выпадов против женщин как будто спохватывается, что говорит это не по адресу, и делает оговорку – возможны исключения («И вы живой тому пример» – VI, 342). Оговорка не спасает: Татьяне совсем ни к чему выслушивать пространный рассказ о былых «подвигах» ее кумира.

В исповеди героя дается прямое объяснение охлажденности (потери чувствительности), общей в Онегине с Кавказским пленником. Онегин откровеннее Пленника, он даже заявляет: «Я жертва долгих заблуждений / Разврата пламенных ‹?› страстей» (VI, 342). Психологически это тоже не убедительно: неприлично форсить, представляя себя жертвой разврата, перед скромной девушкой.

Ценное замечание делает С.А. Фомичев: «Прояснить творческую историю четвертой главы отчасти помогает смазанная помета на левом поле л. 52: «Sottise et Impertinence» (Глупость и Нахальство). Это, по всей вероятности, авторская оценка получившейся у него вначале исповеди героя»[38]. Это так, а подтверждение тому – даже продолжая сюжетное повествование, поэт параллельно заново создает монолог Онегина.

Вслед за сценой в саду поэт сразу же ставит вопрос, что было следствием свиданья. Уныние Татьяны замечено матерью и соседями, тут же между ними возникает идея о ярмарке невест; эпизод слишком форсирован, он будет сохранен, но перенесен в главу седьмую (в печатном тексте четвертой главы о желаемом замужестве Татьяны соседи толкуют «меж собою»). План поездки зимний, что дает толчок к написанию предшествующих осенних картин; в окончательном тексте эти строфы сдвинуты, перестают быть автономными зарисовками, срастаются с бытом Онегина. После пейзажных картин поэт, чтоб душу успокоить, заглядывает, как проводит дни счастливая парочка.

Влекомый сюжетом, Пушкин продолжает обдумывать монолог Онегина, вклинивая для него еще несколько строф, на этот раз близких к окончательному тексту.

И вдруг, совершенно неожиданно, в рукописи появляется значительный по объему автобиографический фрагмент о жизни поэта в Одессе. До сих пор ассоциативная связь авторских «отступлений» с сюжетным повествованием была весьма ощутимой. Здесь связи с сюжетом нет. Прямой связи нет. Связь есть, но иная.

Непосредственно после «одесских» строф Пушкин не возвращается к сюжетному повествованию (оно уже доведено до картины «трудов» Ленского над страницами Ольгина альбома и дополнено строфами исповеди Онегина с угадываемыми контурами печатного текста), а записывает композиционный план начала главы. Поэт нумерует одиннадцать строф, к некоторым делая лишь отсылки («Чем меньше…», «В начале жизни…»), обрывая записи значком etc ‹и т. д.›. Некоторые записи подробнее. Они переходят в заново создаваемые строфы исповеди Онегина. Любопытно, что в этот поэтический текст вклинивается вставка в прозе: это программа монолога героя, которая следом будет реализована (так поэт поступил и в работе над заключительной частью письма Татьяны). Поэтический текст будет еще дорабатываться, превращаясь в беловик, но композиционное решение (и только теперь!) определилось вполне.

Начальный черновик при обработке получает серьезные изменения. Открывавший главу мотив очарования женщинами и разочарования в них из монолога героя теперь четко переадресован автору (хотя по содержанию своему воззрения типологичны; будет помечено, что их разделял и герой). Наиболее резкие откровения героя («жертва разврата») поэт перенес в предваряющую авторскую характеристику приятеля, смягчая их: «Он в первой юности своей / Был жертвой бурных заблуждений / И необузданных страстей». Сходство Онегина с Пленником оставлено, но в итоге выполнено мягко, не декларативно, не броско; его заметит только внимательный взгляд.

Когда в конце октября 1824 года Пушкин отсылает в столицу первую главу для публикации, четвертая глава уже пишется: в рабочей тетради четыре страницы заполнены набросками исповеди Онегина (после чего вклинивается черновик стихотворной вставки в письмо к Плетневу). Близкое соседство этих событий (начала работы над четвертой главой и отсылки в печать главы первой) таит загадку. Четвертая глава образует крутой поворот в творческой истории романа, дает новый облик, казалось бы, уже четко прорисованному герою: в какой степени осознанным на этом этапе было это решение?

В первой главе (и в первом замысле) Пушкину был нужен молодой герой с преждевременной старостью души, которая обозначилась «на самом утре» его дней. Но рядом с новыми (оговоренно молодыми) героями, Ленским и Татьяной, Онегин выглядит старше их. И Пушкин делает такую поправку! Но как и когда?

Уже вторая строфа четвертой главы в начале черновика начинается утверждением: «Я жертва долгих заблуждений», а концовка ее содержит обобщение: «[Убил я]», «{Провел я много много} дней», «Так [я провел] [дней]»; «дней» тут же поправлено: «лет» (ПД 835, л. 29 об.). «Много дней» – это одно, «много лет» – совсем другое. Этот фрагмент свидетельствует: Пушкин начинает четвертую главу уже с намерением прибавить возраста главному герою, но намерение это пока еще неотчетливое, не обрело уточнения (формы решения).

Решение принято при обновлении композиционного плана главы. Здесь (под цифрой 6) дается такой текст:

Так точно думал, мой Евгений

Он в [первой] бурной юности своей

Был жертва долгих забл‹уждений›

И необ‹узданных› –

Так погубил он [10] 8 лет –

Утратя – (ПД 835, л. 70 об.)

Это решение окончательное, оно закрепляется в печатном тексте: «Вот как убил он восемь лет, / Утратя жизни лучший цвет». (Указание будет учтено, когда придет пора позднейшей пометы: «Дожив без цели, без трудов / До двадцати шести годов…»; таким Онегин предстает к началу путешествия). «Восемь лет» – это совсем не то, что «не долго» в первой главе. В четвертой главе – не случайная обмолвка, а результат серьезного переосмысления всей биографии героя. Фактически дана новая мотивировка хандры Онегина. Две мотивировки первой главы исключают друг друга: «рано чувства в нем остыли» – «друзья и дружба надоели»; они несовместимы, стало быть, они даны на выбор. В атмосфере первой главы акцент приходился на раннюю (преждевременную) старость души. Теперь получается, что хандра настигла Онегина в двадцать пять (около двадцати шести) лет; это ближе не к «утру» («самому утру»!), а к «полудню» жизни. Из мотивировок первой главы по-прежнему приходится выбирать. Теперь акцент переносится на более естественный, долгий путь развития героя, финалом которого становится пресыщенность.

Когда Пушкин отсылает первую главу для публикации, он не поправляет «устаревшие» детали ее, хотя, вероятно, уже знает, но еще «не ясно», интуитивно, что роман получает новое направление, другую перспективу развития героя. Но от читателей-педантов уже в первой главе был воздвигнут заслон: «Пересмотрел всё это строго: / Противоречий очень много, / Но их исправить не хочу». В очередной раз поэту оказала добрую услугу альтернативность его художественного мышления: стремление дать явлению не единственное объяснение, а непременно несколько, на выбор. С высоты четвертой главы в предыстории Онегина на первый план выдвигается пресыщенность героя. И выясняется, что брошенное когда-то на этот счет как будто мельком замечание вдруг усиливает свое значение. Оно подкрепляется и бытовыми зарисовками; похождения героя не мимолетны; корректировки в обрисовке характера потребовало как будто даже и бытовое правдоподобие. Указание на раннюю разочарованность героя осталось в тексте, но оказалось затертым; кто обращал на это внимание? На заложенном (как оказалось – с запасом прочности!) фундаменте выстраивается здание фактически с новым архитектурным замыслом. Сколько лет изучается творческая история романа, а такое принципиальное решение поэта остается незамеченным.

Сохранилась исходная ситуация: герой, по виду счастливо начавший желанную для него и обычную для людей его круга жизнь, разочарован в ней. Изменилась мотивировка: она стала понятной, психологически более естественной, даже более правдоподобной. Новая мотивировка не отменяет не только содержания конфликта героя со светом, но и его остроты.

Пушкин создает образ героя так, как природа создает человека – с запасом сил, с большими потенциальными возможностями, которые – все – реализоваться не могут, непредсказуемо – какие именно реализуются. Конечный результат зависит от выбора промежуточных решений. Данные на выбор, детали получают возможность переакцентировки своего значения; так открывается возможность существенной корректировки первоначального замысла.

Почему Онегин не ответил на любовь Татьяны?

Тут мы вторгаемся в область, где много интуитивного и нет места рационализму. Любовь – это не брак по расчету, а чувство, оно проявляется непроизвольно; об этом писал еще Белинский: «Во-первых, вопрос, почему влюбился, или почему не влюбился, или почему в то время не влюбился, – такой вопрос мы считаем немного слишком диктаторским… Кто в любви отвергает элемент чисто непосредственный, влечение инстинктуальное, невольное, прихоть сердца… тот не понимает любви. Если б выбор в любви решался только волею и разумом, тогда бы любовь не была бы чувством и страстью» (VII, 460). Вот если вызревает конфликтность отношений, наступает и пора размышлений; они могут распространяться во всю ширь, им нет запрета задним числом выходить и в область зарождения чувств. Именно такие узловые моменты в отношениях героев более всего влекут к себе исследователей.

В своей отповеди Татьяна ситуацию явно упрощает: «Я вам не нравилась…» Героиня ошибается (или нарочита, поскольку это не признание, а отповедь). Нравилась, и не слегка, а в высокой степени!

Начать со странной оговорки. Возвращаясь после визита к Лариным, Онегин спрашивает Ленского: «Скажи: которая Татьяна?» Надо было спрашивать, которая Ольга, или, в прежней стилистике, которая Филлида: он, чтобы на нее посмотреть, и к соседкам ездил. (Вопрос повергает Ленского в недоумение: «Да та…»; поэт-романтик романтичной Татьяны не замечает). Онегин даже хоть и чисто умозрительный, но и решительный выбор делает: «Я выбрал бы другую…»[39].

И вдруг – письмо! «…получив посланье Тани, / Онегин живо тронут был…», «в сладостный, безгрешный сон / Душою погрузился он». Воображение Онегина в сильной степени задето Татьяной. В «минуты две» молчания на свидании вместилось не только смятение Татьяны, но и волнение Онегина. Подмечает Р.М. Миркина: «Евгений говорит свое “нет”, но он отнюдь не равнодушен». «Через весь монолог Онегина проступает признание, что встреча и для него серьезна и значительна» (с. 21). Онегин не мог удержаться и от сердечных признаний:

Когда б семейственной картиной

Пленился я хоть миг единой, –

То верно б, кроме вас одной,

Невесты не искал иной.

‹…›

Нашед мой прежний идеал,

Я верно б вас одну избрал

В подруги дней моих печальных…

Его слова: «Я вас люблю любовью брата / И, может быть, еще нежней», – вряд ли кокетство перед влюбленной девушкой. Гораздо вероятнее, что это не приготовленное заранее, а невольно, под влиянием обстановки свидания и обаяния Татьяны вырвавшееся признание (которое противоречит его же максиме «учитесь властвовать собою»)[40]. И чуть позже, на именинах, «девы томный вид, / Ее смущение, усталость / В его душе родили жалость…»

Не хватило самой малости: «Привычке милой не дал ходу…», а то бы тлеющий огонек заполыхал жарким пламенем. Но ходу привычке не было дано – самым категорическим образом. Сладостный сон души развеялся.

Здесь хочется в параллель привести творческий эпизод из лирики Пушкина в пору, когда он душой уже склонился к семейному образу жизни, но еще не определился с избранницей. В альбомной записи «Ек. Н. Ушаковой» (1827) вспоминается заклинание, прогонявшее бесов, – и применяется по неожиданному адресу:

Но ты, мой злой иль добрый гений,

Когда я вижу пред собой

Твой профиль, и глаза, и кудри золотые,

Когда я слышу голос твой

И речи резвые, живые,

Я очарован, я горю

И содрогаюсь пред тобою

И сердца пылкого мечтою

«Аминь, аминь, рассыпься» говорю.

Почему же заклинанием нужно прогонять не наваждение, а живое, искреннее очарование? Но его более чем достаточно для любовной игры – и (нам не поясняется – почему) чего-то не хватает, чтобы чувству дать разгон. Тогда поэт становится ответственным за свое поведение и считает за благо отступить.

Не прописано, какими словами сдерживал себя Онегин, но автор в своей жизни поступает аналогично тому, как раньше его поступил его герой.

Неожиданно и странно, что «следствие свиданья» существенно и для Онегина, хотя Татьяне он говорит решительное «нет». Понять это позволяет простенький вопрос: кому принадлежит «автограф» письма Татьяны? В романе встретятся два взаимоисключающие ответа. В третьей главе: «Письмо Татьяны предо мною; / Его я свято берегу…» В восьмой главе утверждается иное. Онегин узнает – и не узнает Татьяну: «Ужель та самая Татьяна, / ‹…› / Та, от которой он хранит / Письмо…» Это разночтение – еще один пример «противоречий» из числа тех, которые видит поэт, но исправлять не желает; тем самым выявляется свойство романа в стихах, когда каждое из несовместимых утверждений хорошо на своем месте, но они не стыкуются.

А проведем мысленный эксперимент, устраним утверждение, которое сочтем лишним. Начнем с авторского. В конце концов, письму Татьяны посвящено не только четверостишие, а целых десять строф, существенная часть третьей главы, которая несколько короче остальных. Что выиграем? Устраним одно противоречие. Что потеряем? Самое пылкое признание поэта в любви к своей героине. Потеря вопиет против эксперимента.

А «онегинский» фрагмент (кроме восстановления истины факта) добавляет существенную психологическую деталь. Неожиданным письмом Онегин взволнован, «живо тронут был». Но письмо, как и свидание, не привело к перелому его жизни. Когда Онегин покидал деревню, он брал с собою самое необходимое: письмо вполне могло быть просто забыто или отправлено в камин – а вот не сожжено, хранится. Теплая деталь! Она помогает понять позднюю влюбленность Онегина, которая, оказывается, не вдруг, нечаянно-негаданно охватывает героя. И выявляет нарочитость предположения Татьяны, что ухаживанием за дамой высокого положения Онегин добивается «соблазнительной чести».

Фактов теплого отношения Онегина к Татьяне так много, к тому же они весьма значительны, что вполне закономерен наш вопрос: почему Онегин «привычке милой не дал ходу»? Ведь, по преобладающему мнению, он скучает, хандрит, а тут судьба посылает ему такой редкостный подарок – любовь явно незаурядной девушки, обаяние которой ему ведомо. «…Осуществившийся между героями драматический сюжет, в котором они потеряли друг друга, как бы взят в кольцо неосуществившимся идеальным возможным сюжетом их отношений»[41].

Онегину предстояла нелегкая необходимость объяснить свою холодность перед Татьяной. Первоначально (в черновике) герой был откровенен до цинизма. Но уже на стадии черновика монолог создается заново. Теперь Онегин сдержан, сух, только излагает факты, констатация преобладает над объяснением: я не таков, кого вы искали; я ни на миг не пленяюсь семейственной картиной; я не создан для блаженства; он больше отрицает, чем утверждает. А кто же он такой? Над этим вопросом еще предстоит мучиться Татьяне.

Почему Онегин, – будучи с Татьяной правдивым, честным, – не пожелал развеять вокруг себя ореол таинственности? Не объяснил, почему он не создан для блаженства? Вроде как стремление к блаженству происходит само собой, возникает самым естественным образом; у всех по-своему, но у всех! Онегин отчасти вынужденно лукавит. А как сказать правду, что-то вроде «Я жертва разврата»? В черновике подобное даже пробовалось, но вымолвить такое перед влюбленной девушкой немыслимо. И Онегин остается загадкой для Татьяны. Но прибавим еще неожиданное предположение: сам Онегин пока не знает, как именуется то состояние, которое он реально переживает. Не знает потому, что и для поэта еще не настал момент, когда будет «слово найдено».

Второй этап духовного обновления героя

Четвертая глава предстала весьма насыщенной и сюжетными эпизодами, и авторскими размышлениями. Начинается она этюдом о женщинах: в основном тексте сразу дается его итог, пропущенные строфы печатаются в приложении. К этюду примыкает вторичное изложение предыстории героя с важной поправкой: Онегин внезапно повзрослел на восемь лет. Далее поэт приглашает читателей в сад, где уже (в концовке третьей главы) герои встретились. Следует исповедь, в трактовке героя, или проповедь, в трактовке автора (да и героини). Паузу между описаниями встречи героев и следствием свидания уместно заполняет авторское размышление на тему «Кого ж любить?» – о трудностях встретить человека, родного по душе. Картина сердечных страданий героини подталкивает поэта к описанию «счастливой любви». Но любовь Ленского к сестрице-пустышке обретает едва ли не пародийные черты, равно как и его творчество, не покидающее страниц Ольгина альбома. Однако последнее позволяет Пушкину откликнуться на статью Кюхельбекера о лирических жанрах.

Тут поэт как будто спохватывается: что-то он своего приятеля совсем забыл.

А что ж Онегин? Кстати, братья!

Терпенья вашего прошу:

Его вседневные занятья

Я вам подробно опишу.

Повторяется прием, опробованный в первой главе: описывается один взятый на выбор день, но сюда помещается то, что позволяет судить о его вседневных занятиях. Добавлю: и настроение этого дня надо понимать как устойчивое состояние героя.

Я приведу пушкинское описание, а к моим читателям (буде такие найдутся) обращусь с просьбой. Хоть я не сомневаюсь, что поэтический текст читан-перечитан, но попытайтесь прочитать его снова со всем вниманием, как будто в первый раз.

Онегин жил анахоретом;

В седьмом часу вставал он летом

И отправлялся налегке

К бегущей под рекой реке;

Певцу Гюльнары подражая,

Сей Геллеспонт переплывал,

Потом свой кофе выпивал,

Плохой журнал перебирая,

И одевался…

Прогулки, чтенье, сон глубокий,

Лесная тень, журчанье струй,

Порой белянки черноокой

Младой и свежий поцелуй,

Узде послушный конь ретивый,

Обед довольно прихотливый,

Бутылка светлого вина,

Уединенье, тишина:

Вот жизнь Онегина святая;

И нечувствительно он ей

Предался, красных летних дней

В беспечной неге не считая,

Забыв и город, и друзей,

И скуку праздничных затей.

Когда описание завершается обобщением, как тут не споткнуться о совершенно неожиданные заявления: жизнь Онегина – «святая» (не в религиозном значении, имеется в виду достойный земной смысл), он предается ей «нечувствительно», «в беспечной неге» (т. е. хандра не томит). Очень интересно замечание насчет скуки праздничных затей. Будни – постоянные, праздники – изредка. На фоне однообразных будней праздники и воспринимаются как нечто яркое. Тут это яркое зачеркнуто как несущественное. О тусклых буднях и речи нет. Но это означает, что найдено что-то такое, что превосходит примитивные радости и, отменяя праздники, наполняет будни чем-то высоким, придающим жизни смысл.

Достойно удивления, что важное пушкинское представление героя в четвертой главе очень редко привлекало внимание исследователей, да и у них удостаивалось лишь беглых замечаний. Новое состояние Онегина заметил Г.П. Макогоненко, но объяснил его всего лишь как обретение «радости понимания природы» и приобщение героя к идее народности[42]. Обновление героя увидел В.И. Глухов, но объяснил его вовсе наивно: «Онегин должен был ‹?› увлечься… жизнью на лоне природы» под влиянием прочитанных книг[43]; но тогда неясно, почему Онегин прошел через начальный этап скуки в деревне: ведь книги, привезенные в деревню, читаны и ранее. А ведь уже было сказано, как отрезано: «На третий роща, холм и поле / Его не волновали боле». Это – если любование пейзажами самоцельно. Другое дело, если, бродя ставшими знакомыми тропинками, погружаться в свои мысли. Когда находится какая-то дельная, то и окружающие картины выглядят приятнее.

Необходимо заявить решительнее. Эмоциональный знак состояния Онегина кардинально изменен! Само слово-спутник «скука» демонстративно изгоняется. А как же быть с целым потоком сообщений? Пометы о скуке героя щедро рассыпаны на пространстве первой, второй и третьей глав романа, которые энергично писались в 1823–1824 годах, в зените духовного кризиса поэта. Уже в конце первой главы сказано, что новизны деревенских впечатлений Онегину хватило только на два дня, «Потом увидел ясно он, / Что и в деревне скука та же…» И вторая глава подхватывает заявленный мотив: «Деревня, где скучал Евгений…» Героя не смущает убогость наследуемой усадьбы, «Затем что он равно зевал / Средь модных и старинных зал». Сакраментальное слово произносит сам герой, удивляясь, что находит Ленский у Лариных: «Да скука, вот беда, мой друг». Не скучает ли Онегин больше обычного, осведомляется у него Ленский при возвращении от Лариных («Нет, равно», – следует равнодушный ответ)[44]. Слухи о скуке Онегина доходят до Татьяны: «Но говорят, вы нелюдим; / В глуши, в деревне всё вам скучно…» Картина получается однозначная и более чем определенная. Назойливые упоминания о скуке отшельника отменить нельзя, но их, в свете обновления души героя в четвертой главе, достаточно плотнее сдвинуть туда, где им и место, – в самое начало поселения Онегина в наследуемой усадьбе.

Активность внутренней жизни – вот средство преодоления кризиса в душе героя. Деревня становится новым этапом в жизни Онегина не с первых дней, а чуть позже, после появления нового соседа, Ленского, который в свою деревню из туманной Германии «в ту же пору» прискакал. Беседы с новым приятелем и дают мощный толчок внутренней жизни Онегина. Вновь плодотворно срабатывает привычный перу поэта принцип альтернативного мышления. С высоты четвертой главы вдруг засияла путеводными лучами первоначально промелькнувшая без особого следа строфа XVI второй главы. «Меж ими всё рождало споры / И к размышлению влекло…» – отмечает поэт. Далее темы бесед перечисляются. «Племен минувших договоры…»: всеобщий интерес к истории в те годы активно стимулировался выходом в свет томов «Истории государства Российского» Карамзина. «Плоды наук…» – безгранично широкое понятие; к тому же частные вопросы легко переходят и в проблему возможностей просвещения вообще, острую в эти годы для самого поэта. «Добро и зло…» – основные понятия этики; они важны сами по себе, но не менее важны на стыке с другими сферами – науки, политики, хозяйственной деятельности; обрести критерии разграничения добра и зла – решить важнейшую мировоззренческую проблему. «И предрассудки вековые…»: романтическое искусство (Ленский – поэт-романтик) установило эстетическую ценность народного творчества, проявило интерес к преданиям, легендам, обрядам, суевериям старины. «И гроба тайны роковые…»: вопросы смертности человека или бессмертия его души связаны с широким кругом вопросов религии и атеизма. «Судьба и жизнь…»: кто хозяин человеческой жизни – сам человек или некая вне его находящаяся сила? Это те же вопросы, что и в размышлениях о роковых тайнах гроба, только не по «ту», а по «эту» сторону. Наконец, Пушкин заканчивает универсальным обозначением: «Всё подвергалось их суду». «Тематика… бесед полностью совпадает с кругом тех вопросов, которые стояли перед наиболее передовыми людьми того времени»[45], – утверждает Н.Л. Бродский. Прибавлю: исчислен круг так называемых «вечных» вопросов, на которые просто обязан искать ответы каждый думающий человек. И дело не в содержании ответов: таковые будут индивидуально варьироваться. Само размышление на подобные темы, когда возникает к ним подлинный интерес, – нескучное дело.

Достойно внимания, что отсекаются побочные обстоятельства, которые могли бы дополнительно скрашивать жизнь героя. Изменение состояния Онегина происходит на фоне «красных летних дней». Но тут же поэт фиксирует, что «наше северное лето» быстротечно, «мелькнет и нет», переходит к описанию осени и нарочито сгущает краски. Пушкинские признания в любви к осени ведомы даже не слишком эрудированным читателям; не на слуху, что случилось это не изначально. «Весной, при кликах лебединых, ‹…› Являться муза стала мне». Зато осенние ассоциации долгое время были печальными. Четвертая глава романа отразила первоначальную тенденцию. Осень здесь удостоена восклицаний: «довольно скучная пора», «в глуши что делать в эту пору?» На целую строфу развернута серия откровенно ироничных советов «кой-как» заполнить однообразное медленное время. (Впрочем, это барская проблема; кому круглый год дел невпроворот ‹как и поэту!›, скучать некогда: «На нивах шум работ умолк» – «В избушке распевая, дева / Прядет, и, зимних друг ночей, / Трещит лучинка перед ней»). Тем показательнее, что Онегин не скучает даже глухой осенью, когда «приближалась / Довольно скучная пора». Именно после авторского восклицания: «В глуши что делать в эту пору?» – следует описание умиротворенного состояния Онегина.

Прямым Онегин Чильд Гарольдом

Вдался в задумчивую лень:

Со сна садится в ванну со льдом,

И после, дома целый день,

Один, в расчеты погруженный,

Тупым кием вооруженный,

Он на бильярде в два шара

Играет с самого утра.

Правда, тут еще акценты нужно верно расставить. Если на бильярде – скука Онегина получает гротесковое выражение. Но кий в руках героя – просто небольшой стимулятор внутренней энергии. Это не спортивное увлечение: Онегин вряд ли считает, сколько шаров он забил сегодня в сравнении с тем, сколько забил вчера. Главным надо, конечно, признать первое: «в расчеты погруженный». И это, в свою очередь, не означает буквальное (один из ироничных советов – «проверяй расход»); расчеты – надо читать: раздумья. Указание на сосредоточенную духовную жизнь героя – факт чрезвычайной важности.

Но и здесь поэт как будто специально не делает изображение слишком ясным. Там, где много сказано, он притеняет сокровенное иронией. Само сближение соседей предварено ироничным замечанием автора, что их дружба возникает «от делать нечего», и к авторской иронии должно отнестись с доверием (она прогнозирует драматический финал недолгой дружбы героев). Зазвучало звонкой нотой исчисление идеологических споров Онегина и Ленского – тут же следует ограничительное понижение: «Но чаще занимали страсти / Умы пустынников моих». Там, где легко можно было бы сделать уточняющий акцент, поэт уводит повествование в сторону: в четвертой главе непосредственная картина встречи героев дана в сниженном плане; разговор минует высокие материи, носит сугубо бытовой характер, Ленский замкнут на мыслях об Ольге. (Этот фрагмент писался уж точно после вести о 14 декабря; для разговоров о высоких материях время наступало явно неподходящее. Впрочем, надо считаться и с повествовательными возможностями жанра. Исчисление тематики разговоров уместилось в строфу – и благо. Но невозможно представить себе целую главу, состоящую из философского разговора).

Читая «Евгения Онегина» и обдумывая прочитанное, надо очень многое держать в памяти, оценивать каждую деталь с разных сторон, пытаясь вписать эти детали в цельное представление; неизбежна корректировка первоначальных впечатлений. Давайте воспользуемся доверием поэта, который связующие узлы оставил на осмысление читателя. Учтем и своеобразие работы Пушкина над романом: многое обдумывалось в самом процессе создания произведения, все акценты заранее расставить было невозможно, а задним числом давать слишком внятные разъяснения поэту не захотелось.

Подчеркнем: деревня – чрезвычайно важный этап в жизни Онегина. Здесь герой в полный рост: и в блеске скептического ума, и с душевной черствостью. Здесь он наиболее естествен и, пожалуй, наиболее счастлив, по крайней мере – находит замену счастью.

Хронологически деревенский период жизни Онегина весьма краток, менее года. Сюжетно же это самый пространный эпизод, вся сердцевина повествования, со второй по шестую главу, и даже седьмая глава, без Онегина, продолжает рисовать деревенского Онегина. И заявку на «деревенскую» тему содержит уже экспозиционная первая глава. Но тем самым понять героя центральных глав, основного объема романа, не просто привычно скучающим и хандрящим, а живущим полнокровной и внутренне насыщенной духовной жизнью означает качественно иное представление о пушкинском герое и общем рисунке его эволюции.

В четвертой главе перед нами новый герой, на новом этапе своих поисков. Главное – вытеснена и отторгнута хандра. Герой занялся осмыслением важнейших мировоззренческих проблем.

А как объяснить частный вопрос: обновление духовных поисков Онегина началось с его споров с Ленским, почему же вторая глава показывает героя в зените его деревенской хандры? Ну, мировоззренческие подвижки не одномоментно происходят. Есть и более серьезная причина: Онегин преодолевает свой духовный кризис тогда, когда свой затяжной кризис (1823 – лето 1825) преодолевает Пушкин!

…В конце 1823 года Пушкин получает от А.И. Тургенева просьбу прислать ему оду на смерть Наполеона. 1 декабря поэт с неохотой выписывает «самые сносные» строфы оды, в том числе завершающую, объясняя: «Эта строфа ныне не имеет смысла, но она писана в начале 1821 года – впрочем это мой последний либеральный бред, я закаялся и написал на днях подражание басне умеренного демократа Иисуса Христа (Изыде сеятель сеяти семена своя)…» Приводимая евангельская строка взята Пушкиным в качестве эпиграфа к стихотворению «Свободы сеятель пустынный…»

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды;

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя –

Но потерял я только время,

Благие мысли и труды…

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

Во всем пушкинском поэтическом наследии вряд ли найдется другое стихотворение с таким суровым, даже мстительным отрицанием. Такова реакция на прозрение, что благородный порыв наткнулся на глухую стену не просто непонимания, но отчуждения, прямой враждебности. С предельной ясностью выражено отношение к своим вольнолюбивым стихам, «либеральному бреду»: поэт зарекается их писать, «чести клич», как ему кажется, более не прозвучит. К тому, что сделано, отношение двоякое: поэт не отказывается от своих порывов по существу, они в его восприятии по-прежнему «живительное семя». Но они осознаются несвоевременными, преждевременными, тем самым, при всем их обаянии, обреченными на гибель.

Европа – при активном воздействии России – входила в полосу политической реакции: это прочитывалось со всей определенностью. Чем же мучительны для поэта его свидетельские показания? Тем, что понижение общественного тонуса размывает критерии ценностей. Политическое слагаемое, вызвавшее цепную реакцию проверки всех утверждавшихся духовных ценностей, для Пушкина, политического ссыльного, было самым острым.

А к лету 1825 года пишется элегия «Андрей Шенье».

Павший в бурях французской революции поэт показан человеком твердым, непреклонным. Таков он, сам излагающий свое кредо.

Приветствую тебя, мое светило!

Я славил твой небесный лик,

Когда он искрою возник,

Когда ты в буре восходило.

Перед мысленным взором Шенье проходят эпизоды борьбы за свободу. Его не смущает жалкий, даже обратный результат истраченных усилий, он верит в конечное торжество справедливости. Шенье видит искажение мечты о свободе, но предрекает неизбежность ее грядущей победы. Впрочем, скажем определеннее: противостоят не позиции французского и русского поэтов, противостоит позиция Пушкина 1825 года его же позиции 1823 года. Потому Пушкин и пишет о Шенье, что сочувствует ему, и воображаемые мысли героя разделяет сам.

Всякое сравнение хромает, говорит пословица (что не уменьшает огромной роли сравнений и скрытой формы сравнений, метафор, в художественном творчестве). Чтобы они хромали меньше, полезно видеть не только сходство сравниваемых предметов, но и их различие. Метафоры «Сеятеля» выявили свою ограниченность. У семян злаков одноразовая всхожесть, начавшийся процесс нельзя застопорить, тем более повернуть вспять, проросшие не вовремя, в неподходящей среде семена гибнут. У многоразово всхожих семян свободы иная судьба: они могут гибнуть, они могут даже дать уродливый плод – но они могут оставаться живительными и возрождаться многократно.

Подлинная книга становится достоянием многих поколений. Увы, среди них повторяются и «потерянные поколения», но вновь явятся люди, чьи сердца распахнутся навстречу призывам поэта. В этом смысле не имеет значения, когда сеять, – можно и «до звезды», потому что настанет срок – и она взойдет, и тогда в ее лучах казавшиеся безжизненными зерна засверкают алмазными гранями. Мертвое возродится в живом, и эта череда бесконечна.

Историческая элегия Пушкина стала самым отчетливым актом преодоления длительного кризиса: именно здесь кризис не просто отодвигался, вытеснялся за счет обретения иных ценностей, но в полном смысле преодолевался, поскольку рушились сомнения на самом болезненном направлении мировоззренческих поисков. Преображающая сила искусства, дающая опору преодолевать все невзгоды, – это та сила, которая помогла Пушкину разорвать путы своего (по обстоятельствам) затянувшегося кризиса.

Подтверждение нашей гипотезе найдем в неожиданном месте, в лирическом «Я помню чудное мгновенье…» Женский образ здесь прикрыт романтическими формулами («мимолетное виденье», «гений чистой красоты»). Авторское «я» прописано весьма рельефно, Пушкин выделил три этапа своей творческой биографии: «бурь порыв мятежный» – «в глуши, во мраке заточенья» – «душе настало пробужденье». Последнее – твердый знак преодоления кризиса.

Как соотносится пробуждение души поэта с работой над романом в стихах? Четвертая глава начата в середине октября 1824 года, закончена в черновике 3 января 1826 года, т. е. находилась в работе четырнадцать с половиной месяцев: это долго. Но простоя не было, а Онегина оттеснил Годунов.

«Евгений Онегин» отразил перемены в духовном состоянии Пушкина едва ли не с оперативностью лирического стихотворения. В поле нашего зрения уже попадал (поскольку он там есть) неожиданный фрагмент черновика четвертой главы – описание жизни поэта в Одессе. Теперь появляется возможность осмыслить его: он сразу же попросился на бумагу как знак преодоления поэтом его затяжного кризиса! В этом все его значение, а потому можно признать второстепенным вопрос об оптимальном месте фрагмента в композиции романа.

Композиционное построение отрывка – подробное описание дня из жизни автора. «…“День” интересен сам по себе, но содержательность эпизода значительно повышается при сопоставлении с “Днем Онегина” из первой главы»[46], замечает исследователь; добавим, что в четвертой главе дано – и сделано это позже – обстоятельное описание дня (даже в двух разновидностях – летней и осенней) деревенской жизни Онегина. Тем самым сопоставление образа жизни автора и героя делается необходимым.

Вызывает интерес чрезвычайно широкое повторение однотипных деталей. Любопытно, что городской (одесский) быт автора включает черты как городского, так и деревенского быта героя. Тем примечательнее разница: она в атмосфере самого описания, в характере авторской иронии. В первой главе был важен общий мотив разочарования, готовивший принципиальный вопрос: «Но был ли счастлив мой Евгений..?» – с отрицательным ответом на него. «Одесские» строфы несут просветленный характер, полны жизнерадостностью, беззаботностью юности. То, что раньше подавалось с оттенком разочарованности, теперь предстает в дымке пленительного очарования. Роман в стихах создается с непосредственностью лирического стихотворения. Пушкин «воскрес душой», преодолев кризис – и не стал ждать, когда сюжет романа даст удобный случай выразить свое новое состояние: он выразил его тотчас, без внешней связи с сюжетным повествованием. Только ведь умиротворенное состояние Онегина даже в глухую осеннюю пору – явление того же самого порядка.

Хочется привести совсем маленькую деталь. Строфа, начинающая описание летнего дня Онегина, в беловой рукописи имела такую концовку:

И одевался – только вряд

Вы носите такой наряд.

В черновике первоначально поэт написал:

И одевался [но уже]

[Не как в местечке Париже]

Эти полторы строки он сразу же вычеркнул и заменил. Понимал, что заменит их, а созоровал и написал, просто для себя, для минутной усмешки. Своим хорошим настроением поэт и с героем поделился.

Для поэта его герой интересен по-прежнему как психологический тип, не как герой времени. Но при этом выясняется, что путешествие в глубины человеческой души оказывается увлекательным и нескончаемым. Усиление и углубление психологизма – самое существенное завоевание средних глав романа в стихах.

Хотя в средних главах романа сохраняется приоритет психологического изображения героев, просто за счет свойственной реализму полноты и определенности усиливается, начинает проясняться социальный аспект характеристики. В беседах Онегина и Ленского вполне можно видеть процесс становления мировоззрения, несомненно, оппозиционного официальному. Откровенный скептицизм героя не служит препятствием, чтобы считать Онегина оппозиционером. Оппозиционность и Ленского и Онегина в предисловии к нелегальному сборнику «Русская потаенная литература» отметил Огарев: «…Чувствуется, что эти люди прежде всего – не друзья правительства и представляют – один вдохновенно, другой скептически – протест против существующего правительственного порядка вещей»[47].

Внешняя сдержанность Онегина ничуть не оставляет праздным его ум. Деревенскую жизнь героя никак нельзя назвать бессодержательной. Этому он обязан напряженной работе мысли.

Не будем переоценивать значения новой онегинской позиции. Сам Пушкин, повинуясь голосу правды, не преувеличивает суть умозрительной оппозиции героев. Во-первых, она прервана внезапной (хотя по-своему закономерной) ссорой друзей и ее трагическим исходом. Во-вторых, она не получает какого-нибудь существенного выхода и закрепления. «Праздные» разговоры Онегина остались разговорами, не превратившись в статьи или книги. Автор лишь однократно подвел героя к намерению писать, так-таки и «не позволив» ему реализовать намерение. Оценим даже нереализованную попытку – хотя бы как указание на существенный жизненный опыт, воспринимаемый достойным внимания других людей. Отметим и то, что редко кому удается выразить общественное мнение, зато среда, где бродит это мнение, всегда значительно шире. Онегин – массовидный жизненный тип, и не будь подобных ему людей в жизни, труднее было бы понимать смысл происходящего выдающимся мыслителям и художникам эпохи. Вот почему, подходя к пушкинскому роману конкретно-исторически, мы должны по достоинству оценить, казалось бы, отвлеченное умствование его героев.

Преодоление Онегиным духовного кризиса не означает ослабления драматизма повествования, которое уже усложнилось, обрело несколько линий. Благодушие Онегина лишь контрастно усиливает и подчеркивает терзания Татьяны: неизменная любовь поэта к своей героине, его пылкое сочувствие ей определяет эмоциональный тон повествования. А в последующих главах обретает драматизм и сюжет романа.

Когда слово было найдено

Нет ничего странного в том, что осознанию предшествует изображение. Но здесь можно видеть и особенность работы поэта над романом в стихах – без предварительного плана: не просто записывается заранее придуманное, а происходит неостановимое познание героя и углубление в его характер. Завершающий штрих сделан поздно, в тексте письма Онегина к Татьяне, написанном 5 октября 1831 года (это последняя документированная дата в работе над завершением романа; прежде в беловой рукописи было лишь сообщение об онегинских письмах).

Онегину перед Татьяной пришлось дважды раскрывать смысл своей деревенской жизни, объясняя, что он поставил выше предлагаемой ему любви. Ко второй встрече он лишился ценностей, которыми обладал, и свою деревенскую позицию осознает ошибочной.

Я думал: вольность и покой

Замена счастью. Боже мой!

Как я ошибся, как наказан!

Тут весьма любопытно то, что в деревне Онегин не знал, как именуются ценности, которые сделались его духовной опорой.

Между тем сама формула на правах романтической эмблемы широко бытовала в русской поэзии. В усеченном виде («покой») она активна уже в творчестве поэтов XVIII века, означая состояние, когда человек в ладу сам с собой, когда совесть санкционирует дела и поступки. «Покой» – утверждаемая ценность в лицейской лирике Пушкина. В полном виде формула впервые возникает у поэта в знаменитой оде «Вольность», в итоговом обращении к владыкам; здесь она имеет акцентированно высокое общественное содержание:

Склонитесь первые главой

Под сень надежную Закона,

И станут вечной стражей трона

Народов вольность и покой.

Рылеев («Пустыня») пишет об уединенной жизни юного поэта:

С ним вместе обитают

Свобода и покой.

Та же формула встречается у Языкова. Например, в девятой из цикла «Песни»:

Бродя по городу гурьбой

Поем и вольность и покой.

Тот же мотив варьируется Языковым в послании Н.Д. Киселеву:

Младый воспитанник науки и забавы

Бродя в ночной тиши, торжественно поет

И вольность, и покой, которыми живет.

А в послании «Е.А. Баратынскому» Языков даже обобщает: «Свобода и покой, хранители поэта…»

Формула переходит и к преемнику Пушкина Лермонтову; но здесь она обозначает не обретенное состояние, а только цель, мечту о нем:

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!

Да и Пушкин на последнем отрезке своей жизни написал: «На свете счастья нет, но есть покой и воля» – когда у него уже не было ни покоя, ни воли.

Онегинское жизненное кредо не лишено чисто эгоистического содержания, однако им не ограничивается. Предполагается главное: духовный поиск, критическая переоценка ценностей, напряженная работа ума. Столь широкий контекст онегинской формулы придает вес духовным поискам героя, уточняет их общественное русло.

Но почему «вольность и покой» провозглашается заменой счастью? Неужели нельзя объединить: вольность и покой – да еще и счастье в придачу? Тогда проблема выбора отпадает, а жизнь получается прямо райская…

Что ж, попробуем нафантазировать розовую картинку. Одним свадебным поездом наши герои, Онегин с Татьяной и Ленский с Ольгой, едут венчаться, а далее на той же тройке чалых лошадей Ленский приезжает к Онегину не один, а с молодой женой. Сестры нашли бы меж собой общий язык, и кто бы мешал породнившимся мужчинам попивать свое винцо да беседовать о важных материях? Красиво? Только неизбежны накладки. Холостой Онегин отвадил от себя всех соседей (кроме Ленского); семейному человеку не избежать визитов соседского многолюдья. Что останется от вольности и покоя?

Природа бывает щедра к человеку, но что-то даст, а другое отымет (по пословице: кто много хочет, тот мало получит). Проблема выбора неизбежна.

Приходилось выбирать и Пушкину. Выбор не был легким. В письме Плетневу перед отъездом в Болдино поэт сетует на уже сделанный выбор: «Чёрт меня догадал бредить о счастии, как будто я для него создан. Должно было мне довольствоваться независимостию, которой я был обязан богу и тебе». (Богу – за талант, другу – за прибыльное для автора издание его трудов). Но – решение было принято, и Пушкин прошел свой путь мужественно, наперед зная о терниях на этом пути.

Умиротворенный образ жизни был обретен Онегиным, как оказалось, весьма не надолго (если уточнять – на полгода). Конец душевному покою Онегина положила ссора и следом дуэль с Ленским. Обычно Онегину (и ему одному!) ставится в вину, что он спасовал перед «общественным мнением». Мысль бесспорная, только очень уж легко тут впасть в примитивизм, а следовательно, исказить содержание пушкинского романа.

Надо признать, что мысль Онегина – по привычке – просто ленива, герою (исключая этап увлечения «наукой страсти нежной») не свойственна быстрота реакции. Дуэль отнюдь не была фатально неизбежной. Сам Онегин отдает себе отчет в том, что «мог бы чувства обнаружить, / А не щетиниться, как зверь», что «должен был обезоружить / Младое сердце». И Ленский не исключал отказа Онегина от дуэли: «Он всё боялся, чтоб проказник / Не отшутился как-нибудь, / Уловку выдумав и грудь / Отворотив от пистолета». Даже когда дуэлянты сошлись за мельницей, альтернатива еще была: «Не засмеяться ль им, пока / Не обагрилась их рука, / Не разойтись ли полюбовно?..» Именно потому, что Онегин мог бы не убивать Ленского, но убил, Пушкин и назовет его «убийцей».

Онегин свое невольное преступление переживает очень тяжко. Растревоженная совесть гонит его из деревни.

Оставил он свое селенье,

Лесов и нив уединенье,

Где окровавленная тень

Ему являлась каждый день…

Даже в письме к Татьяне Онегин не может не упомянуть о трагическом событии. Фразы тут, конечно, обтекаемые, выдержан тон светской вежливости, но суть дела не меняется: Онегин понимает, что дуэльная история его не красит, но промолчать о ней он чувствует себя не вправе.

Дуэльная история встает перед его глазами, когда «перед ним воображенье / Свой пестрый мечет фараон».

Не будет преувеличением сказать, что на дуэли Онегин получил свою тяжелую рану. Эта рана не физическая, а духовная; герою от этого не легче. Дуэль положила конец короткому, но самому комфортному периоду исканий Онегина. Понятно, что происходит. Формула «вольность и покой» хороша в полном ее объеме. Но разрушен покой – и вольность вырождается в «постылую свободу». Описывая момент прозрения в Онегине, поэт роняет прогнозирующую фразу: «В тоске сердечных угрызений…» Слову «тоска» суждено отныне (но только с этого момента) стать спутником героя.

Тут для нас может быть интересной такая ситуация. Высший этап духовных поисков Онегина приходится на деревню. Наиболее точное и глубокое осмысление сути обретений, выведение их на уровень мировоззренческой формулы сделано задним числом (что вполне оправдано психологически). Возможно ли для многократно читавших роман использование формулы для понимания «деревенского» Онегина, когда состояние им уже было обретено, но емкое слово для его определения еще не применялось?

Попробуем взять пример автора! Опорой для понимания героя формула сделана поэтом поздно, при подготовке к печати последней, восьмой главы. Вводить ее в ранее опубликованный текст поэту было не с руки. Зато в рукописи восьмой главы появилось значимое изменение. Вот Онегин на первом визите к Татьяне-княгине.

Упрямо смотрит он: она

Сидит покойна и вольна.

Пока в беловую рукопись еще не было вставлено письмо Онегина (было только упоминание о его письмах), строка читалась иначе: «Сидит небрежна и вольна»[48]. Несомненно, что поправка внесена под влиянием формулы, включенной в текст письма. Но по ходу повествования Татьяна письма еще не получала! Поэт знает, что получит. Зато в состояние Онегина героиня вникала. А что поняла? Об этом особый разговор.

Онегин глазами Татьяны

Любовь Татьяны к Онегину подается как чувство самое естественное, неизбежное. Выросшая на французских книжках про любовь, она ждала встречи с подобным героем.

И дождалась… Открылись очи;

Она сказала: это он!

Любовь героини скопирована – и уникальна в том смысле, что зарождается только на основе эмоций и интуиции. Сюжетный узел романа на время и образует попытка героини понять своего кумира. Познание героя проходит три этапа: от вопроса письма «Кто ты…», где ответ дается только наугад, к пониманию его «яснее» и к завершающей констатации «ей внятно всё».

Письмо Татьяны написано в экстремальной ситуации, после единственного визита героя. Татьяна не знает, что поводом для визита был не интерес познакомиться с соседями, а всего лишь желание увидеть ее сестру, подругу Ленского. Увидел. Не понравилась. Более в этом доме и не появляется.

Намерения Татьяны чисты и благородны, но она очень мало знает своего героя. Неоткуда взяться знанию: окольные слухи да одна мимолетная встреча – вот, до поры, и все источники этого знания. И в письме своем она почти с равным вероятием спрашивает: «Кто ты, мой ангел ли хранитель, / Или коварный искуситель…» Конечно, она всей душой надеется на первое и гонит страшную мысль о втором, уповая на защиту: «Но мне порукой ваша честь…» Конечно, Татьяна сильно рискует: у искусителя нет заботы о чести. (Онегин ей попеняет: «Не всякий вас, как я, поймет…»). Но кроме непосредственного (минимального) знания есть и опосредованное. Об этом можно судить по реплике: «Ты чуть вошел, я вмиг узнала…» Совершается чудесное превращение: перед нею оживший герой ее любимых книг! Увы, поэт поясняет для читателей, но не имеет возможности объяснить это героине: «Но наш герой, кто б ни был он, / Уж верно был не Грандисон». Онегин – не копия таких героев, но он – фигура значительная, он и стал героем пушкинского романа! Татьяне не хватает знания, но развита интуиция, обнаруживаются достоинства «стихийной» жизни. В письме Татьяны «сердце говорит», оно не застраховано от промаха, но в главном не ошибается.

Поступок Татьяны, ее письмо к Онегину, своей смелостью исключителен. Не шутка – сметь объявить: «То в вышнем суждено совете… / То воля неба: я твоя…» Безмолвно вздыхать можно и на расстоянии; Татьяна идет навстречу любимому.

Еще неожиданное: письмо Татьяны придумано прежде, вычитано прежде, чем написано; в «опасной книге» мечтательница находит

Свой тайный жар, свои мечты,

Плоды сердечной полноты,

Вздыхает и, себе присвоя

Чужой восторг, чужую грусть,

В забвенье шепчет наизусть

Письмо для милого героя…

Совершенно изумителен этот сплав «своего» и «чужого», когда в «чужом» видится «свое», но и «свое» даже не ищет собственного проявления, а довольствуется «чужим». Но получается так: канва задана, а узор по ней вышивается индивидуальный.

Онегин замечает и выделяет ум девушки: «…с такою простотой, / С таким умом ко мне писали…» Незаурядный ум Татьяны выявляется уже в том, что она осознает свою оторванность от реального мира; этим вызвано ее признание Онегину: «Вообрази: я здесь одна, / Никто меня не понимает…» Немудрено: в ее окружении действительно нет подобных ей книжников, бытовых контактов с родными ей явно мало, ей холодно в ее надзвездном одиночестве.

Что особенно важно, ум Татьяны предчувствует невозможность длительного существования в одиноком мире воображения и необходимость возвращения на землю. Вот почему письмо отразило вполне практичные желанья:

Души неопытной волненья

Смирив со временем (как знать?),

По сердцу я нашла бы друга,

Была бы верная супруга

И добродетельная мать.

В сущности, здесь предугадан реальный дальнейший путь. Но только лишь обозначился такой вариант, он торопливо и решительно отвергается: «Другой!.. Нет, никому на свете / Не отдала бы сердца я!» Можно видеть: Татьяна произносит слова клятвы и, хотя клятве назначено быть невостребованной, остается ей верна. Для других вход в ее сердце замурован.

Сознание Татьяны показывается открыто религиозным: она молитвой услаждает «тоску волнуемой души», помогает бедным. В таком ореоле воспринимается избранник; в своем письме Татьяна приходит к этому постепенно, поначалу предпочитая эвфемизмы: «То в высшем суждено совете…», «То воля неба: я твоя…»; наконец – прямо: «Я знаю, ты мне послан богом…» Татьяна послушна воле Бога, но напрямую Бог с человеком не общается; остается читать знаки его повеления. Татьяна это и делает: «Судьбу мою / Отныне я тебе вручаю…» Это все равно, что уповать на Бога, ведь Татьяна видит в Онегине его посланца. Возможна ли ошибка в таком прочтении знака судьбы? Конечно. Татьяна принимает решение по неполным данным, о герое у нее смутное представление. Отсюда сомнение. Хочется, чтобы избранник оказался ангелом…

Но вот какая метаморфоза. Вера не требует доказательств или хотя бы подтверждений. Тут вера и знание – синонимы («Я знаю, ты мне послан…»). Если человек, не лукавя, говорит, что он верит, – что здесь истинно? То, что человек верит, и это неопровержимо. Что же касается содержания веры, оно, пока не получило подтверждения (или опровержения) практикой, остается субъективным. Человеку хочется подкрепить свое слабое субъективное: так легко сделать это посредством упования на волю Бога. Но получается, что это человек озвучивает волю Непостижимого…

В положении Татьяны мало выбора, и все-таки она пытается выбор осуществить. Ее сознание отнюдь не лишено практичности, она вынуждена считаться с тем, что наиболее вероятное для нее – безропотно исполнить долг, т. е. быть верной супругой и добродетельной матерью – вне зависимости от того, кто и при каких обстоятельствах станет ее супругом. Однако девичье воображение Татьяны заполнено иной мечтой, разбуженной французскими книжками, но питаемой силой и страстью поэтической души. Юная Татьяна поры своей встречи с Онегиным живет как раз не по «народной правде», совсем наоборот! Она бунтует, она вопреки бытовым правилам приличия (зато в подражание героиням «своих возлюбленных творцов») первая пишет письмо Онегину.

Собственно «история» Татьяны целиком определяется любовью к Онегину; любовь лишь выявляет все дремавшие качества героини.

Роль героя в духовном выявлении Татьяны трудно переоценить. В эпилоге княгиня задает Онегину очень непростой вопрос: «Не правда ль? Вам была не новость / Смиренной девочки любовь?» В позднем укоре героини звучит нотка уязвленной гордости: Татьяна знает, что она и была, не то что стала, богаче, нежели только смиренная девочка. И все-таки в этой фразе если не вся правда, то большая доля правды. До встречи с Онегиным Татьяна (извне) воспринимается лишь смиренной девочкой. Конечно, она выделяется в среде своих сверстниц, это отнюдь не заурядная уездная барышня, вроде своей младшей сестры. Но само богатство ее натуры таится еще в потенциальном виде. Духовные задатки героини реализованы именно благодаря герою. Именно встреча с Онегиным позволила выявиться и развиться свойствам натуры Татьяны, которые, запрятанные в глубинах души, могли бы там и заглохнуть под воздействием бытовых жизненных обстоятельств и под добровольным усилием смирить души неопытной волненья. Как Онегин начинается не с успехов в «науке страсти нежной», а с отступничества от светских развлечений, так Татьяна начинается не с сопереживания рассветам и французским романам, а с любви к герою.

«Следствие свиданья» затрагивает Татьяну чрезвычайно чувствительно. На протяжении четвертой и пятой глав Татьяна не раз попадает в поле зрения читателя. Но ее душевные страдания изображены приглушенно, в полном соответствии с последующей авторской характеристикой: «Татьяна изнывала тайно…» Тем не менее четко дано понять: любовь героини неугасима, хотя никаких надежд на ответное чувство она не питает.

Что было следствием свиданья?

Увы, не трудно угадать!

Любви безумные страданья

Не перестали волновать

Младой души, печали жадной;

Нет, пуще страстью безотрадной[49]

Татьяна бедная горит…

Татьяна смиряется с горестным ощущением, что ее любовь к Онегину – безответна. У нее нет никакой иллюзии, никакой сознательной надежды. Но сила любви, полностью бескорыстной любви такова, что даже отсутствие надежды на взаимность не может не только убить, но даже ослабить эту любовь.

«Нежданное» появление Онегина на ее именинах перевернуло Татьяне всю душу. Какие контрастные впечатления! Тут бесценный ей подарок:

Он молча поклонился ей,

Но как-то взор его очей

Был чудно нежен. Оттого ли,

Что он и вправду тронут был,

Иль он, кокетствуя, шалил,

Невольно ль иль из доброй воли,

Но взор сей нежность изъявил:

Он сердце Тани оживил.

Онегин как будто напрямую откликается на ее письменную просьбу: «Я жду тебя: единым взором / Надежды сердца оживи…»

А вслед за тем Онегин расточает знаки внимания ее сестрице…

У Татьяны уже была бессонная ночь, отданная ее письму. Такой же выдалась ночь после злосчастных именин. Как связать поведение Онегина воедино?

Его нежданным появленьем,

Мгновенной нежностью очей

И странным с Ольгой поведеньем

До глубины души своей

Она проникнута; не может

Никак понять его; тревожит

Ее ревнивая тоска…

Татьяне очень трудно сделать выбор, и все-таки загадочное поведение Онегина на ее именинах побуждает несчастную видеть в своем кумире коварного искусителя: это же серьезный толчок к разочарованию в нем. Любовь Татьяны слишком горяча, чтобы остыть от первого же удара. Но следом Онегин предстал убийцей жениха ее сестры: ко всему прочему это исключило возможность видеться (да вскоре он вообще покинул деревню). Время тут могло выполнить разрушительную для любви роль.

Однако Татьяна упускает повод для разочарования в своем кумире: сила любви героини такова, что она не может противиться своему чувству и приемлет Онегина даже оступившимся! «То воля неба: я твоя…» – писала она. Только что он вновь блеснул своим неотразимым обаянием, но обнажил и коварство. Татьяна не отвергает героя, а подтверждает признание!

«Погибну, – Таня говорит, –

Но гибель от него любезна.

Я не ропщу: зачем роптать?

Не может он мне счастья дать».

Интересно: Татьяна будто услышала голос человека, который больше всех ее любит, голос поэта, еще в первую пору влюбленности героини (я уже цитировал этот фрагмент со страшными словами: «Погибнешь, милая…»).

О том, что авторское сопереживание принадлежит к разряду не сбывающихся прогнозов, писал Л.С. Выготский: «…Пушкин дает ложное направление своему роману, когда оплакивает Татьяну, которая отдала свою судьбу в руки модного тирана и погибла. На самом деле погибнет от любви Онегин»[50]. Однако извлечем из наблюдаемой ситуации максимум. Да, прогноз не сбывающийся, Татьяна не погибла. Но прогноз должен быть правдоподобным. В чем это подобие правды (а лучше – часть правды)? Татьяна могла погибнуть, была готова погибнуть, и если не погибла, то потому, что Онегин (перед Татьяной) не был ни искусителем, ни развратителем. И опять: где тут «народная правда»? Это правда героинь сентиментальной литературы…

Неожиданно произошло событие, которое любовь Татьяны укрепило. Важнейший рубеж духовного развития Татьяны – школа, пройденная в усадьбе ее кумира[51].

И начинает понемногу

Моя Татьяна понимать

Теперь яснее – слава богу –

Того, по ком она вздыхать

Осуждена судьбою властной…

Фраза «понимать яснее» действует гипнотически. Что парадоксально – она полностью соответствует действительности. Вот только уточнения исследователи отправляются искать на неверном пути.

Сравним. В письме Татьяны: «Кто ты, мой ангел ли хранитель, / Или коварный искуситель…» В обобщающем размышлении (по форме от автора): «Сей ангел, сей надменный бес, / Что ж он?» Заменено только личное местоимение адресата; все остальное – чистый перифраз, с сохранением вопросительной интонации. Где же добавление ясности?

Правда, следом идет обширный перечень определений героя (все они недоброжелательны по отношению к Онегину), но все – в форме вопросов, а не утверждений.

Ужели подражанье,

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье,

Слов модных полный лексикон?..

Уж не пародия ли он?

В пушкиноведении очень сильна тенденция нравоучительного противопоставления Татьяны Онегину. Ю.М. Лотман вовсе снял пушкинский знак вопроса и все предположения включил со знаком плюс: «Онегин – “подражанье”, “пародия”, “ничтожный призрак”, “Москвич в Гарольдовом плаще”»[52]. На вопрос, поставленный в романе: «Уж не пародия ли он?», И.М. Дьяконов отвечает торопливо и безапелляционно: «разумеется: “Да, пародия”»[53]; аргументы при этом почитаются излишними.

А тут легко допустить ошибку! В данном эпизоде автор предстает просто повествователем (которому – в том числе и здесь – приходится излагать и чужие мнения), и это маркировано: «Москвич в Гарольдовом плаще». Почему – москвич? Онегин «родился на брегах Невы», на этих же берегах «гулял» с приятелем-автором; поэту ли об этом забыть? Это связи Лариных тяготеют к Москве, в их «зоне» и Онегин, как всякий горожанин, попадает в москвичи. Между прочим, наличие в перечне даже одной заведомо неточной детали не понуждает и все остальные подозревать в неточности, но наличие хотя бы одной неточной детали – знак, что и весь перечень бездумно, без проверки принимать не следует.

Надобно считаться с тем, что откровенно неточная деталь перечня маркирует: хотя перечень дается в форме авторской речи, излагается не авторское, а чужое мнение. Авторское отношение к герою совпадает с отношением героини – и выражено в описании героини (строфой ранее!). Можно утверждать вполне уверенно то, что в пушкиноведении принимается реже. Лучше узнав Онегина, Татьяна не разочаровалась в нем: если бы разочаровалась, значит, разлюбила бы, а она продолжает любить его. «Яснее понимать» означает для нее не разъединение, а сближение с ее героем.

Несмотря на прямое признание Татьяны-княгини в сохраняющейся ее любви к Онегину в пушкиноведении активна гипотеза о ее разочаровании в герое. Основа гипотезы – неприязнь исследователей к персонажам представленных в кабинете Онегина книг.

Отталкивание от собственных размышлений, даже если они разумны сами по себе, рискованны: они могут плохо накладываться на анализируемый текст. С.М. Бонди пишет о роковой ошибке Татьяны, которая делает «неверный, скороспелый вывод о причине сходства Онегина с героями прочитанных ею поэм и романов. Она решает, что Онегин просто в своих чувствах и действиях копирует этих героев, подражает им, строит свою жизнь по литературным образцам»[54]. Я не принимаю это предположение, хотя чувствую его силу: человеку свойственно экстраполировать на других собственные обыкновения, и если Татьяна живет по нормам книжных героев, почему бы ей не допустить, что и Онегин берет в пример – только других героев из других книг. Пушкин, продолжает ученый, иного мнения о герое. «Между тем Татьяна твердо убеждена в правильности своего вывода, и это делает ее положение совершенно безнадежным: она не может разлюбить Онегина и в то же время знает, что это человек, недостойный ее любви, ничтожный подражатель литературных образцов, пародирующий в своем поведении героев модных романов…» (с. 34). Но последнее суждение и делает всю гипотезу нереальной. Татьяна – идейный человек, и у нее ум с сердцем в ладу. Невероятно, чтобы Татьяна любила, если бы ум ее это запрещал.

Среди исследователей много людей любопытствующих, которые помеченные книги сами читали и неприязнь к их героям испытали непосредственно. А как быть современным молодым читателям, которые вряд ли потянутся к таким вышедшим из активного круга чтения книгам? Им надо верить поэту: по пушкинскому изложению эти герои не могут нравиться людям с позитивными ценностями жизни.

А теперь вопрос самый естественный: Онегину нравились ли герои читанных им книг? Предполагаю, что вопрос мог не возникать из-за очевидности ответа: конечно, нравились; иначе зачем их надо было привозить с собой и держать в кабинете[55]? Но возможна иная оценка: книги могли иметь свой вес – за постановку важных проблем, и это не индульгенция их героям.

Между тем основы такого понимания заложены еще в критике Белинского, писавшего по поводу осознания Онегиным своего сходства с героями любимых книг: «Это еще более говорит в пользу нравственного превосходства Онегина, потому что он узнал себя в портрете, который, как две капли воды, похож на столь многих, но в котором узнают себя столь немногие, а большая часть “украдкою кивает на Петра”. Онегин не любовался самолюбиво этим портретом, но глухо страдал от его поразительного сходства с детьми нынешнего века. Не натура, не страсти, не заблуждения личные сделали Онегина похожим на этот портрет, а век» (VII, 454–455). Кстати, тут содержится и ответ на вопрос, почему Онегин – не подражатель книжным героям. Подражать можно тогда, когда тянешься за героем, как за идеалом. Онегин угадывает свое сходство с героями, подражать которым ему – по размышлении – не хочется (он и порвал с таким образом жизни); уловить с ними объективное сходство – значит обнаружить свойства глубокого, честного ума.

Татьяна, конечно, с азартом читает сами онегинские книги. Но она находит не косвенный, а прямой путь к возможности видеть душу манящего и загадочного для нее человека! «Хранили многие страницы / Отметку резкую ногтей»; на полях «она встречает / Черты его карандаша».

Везде Онегина душа

Себя невольно выражает

То кратким словом, то крестом,

То вопросительным крючком.

У Онегина репутация неважная по многим параметрам, не исключение – и читательский. Был эпизод, когда герой пробовал превратить чтение в способ борьбы с хандрой. Результат? «Отрядом книг уставил полку, / Читал, читал, а все без толку…» В самоцельном чтении толку мало, но и то поэт будет вынужден внести поправку: «несколько творений / Он из опалы исключил…» И далее Онегин предстает читателем систематическим. Свидетельствует ключница, показывая Татьяне барский кабинет: «Здесь почивал он, кофей кушал, / Приказчика доклады слушал / И книжку поутру читал…» Онегин не только перечитывал любимые книги. Можно судить о его разведочном чтении! Летом герой начинал день купаньем, «Потом свой кофе выпивал, / Плохой журнал перебирая…» Так что онегинские пометы в книгах драгоценны для Татьяны.

Татьяной, думается, верно было понято главное. И новый – уже не романтизированный, а реальный – Онегин не мог ее разочаровать, он стал для нее проще и понятнее. «Идеализация героя кончилась, но вера в его человеческое достоинство осталась, осталась и любовь»[56].

Привычная интуиция Татьяны (человеческое свойство, не дар небесный) идет впереди ее рассудка – и в очередной раз не обманывает ее… «Не может он мне счастья дать». Вот и сказаны героиней уже в ночь после именин очень важные слова. Емкая фраза позволяет по-разному расставить акценты. Выделим ключевое слово «счастье». Оно понималось Татьяной как высшая награда жизни, но за недоступностью теряет теперь значение цели жизни. Это ведет к ослаблению волевого импульса. Тогда начинает звучать: он не может дать… К чему это приведет? «…я другому отдана».

Пушкин сохраняет верность принципам своего повествования. Он не желает давать готовые решения, оставляет ответы на возникающие вопросы на додумывание и выбор читателей.

Заранее неизвестно, какие потенциальные способности в человеке разовьются, а какие заглохнут: это зависит от сопутствующих обстоятельств, от непредсказуемых промежуточных шагов. В романе в стихах ситуация усугубляется. Самопознание персонажей не может обгонять авторские решения, а поэт начал обширное повествование без предварительно обдуманного плана, на доверии к жизни, способной скорректировать план. Не просто записывается заранее придуманное – происходит неостановимое познание автором героя, углубление в его характер.

Мудрено было Татьяне «ясно» понять Онегина, если сам герой еще не знал, как именуется состояние, которое он переживал.

Татьяна (конечно же, надеясь на лучшее) в своем письме все-таки учитывала возможность двойной реакции героя:

Надежды сердца оживи,

Иль сон тяжелый перерви,

Увы, заслуженным укором!

Но скорее это акция вежливости. Онегин предстал перед ней в его обаянии – и не порадовал взаимностью. Умом она понимает: он поступил с нею «благородно»; тем не менее считает его выбор несправедливым. Сердце страдает, но поправить этим ничего нельзя. Довольно абстрактные объяснения героя вряд ли были ею поняты. Душа Онегина открылась ей (хотя бы приоткрылась) в его покинутом кабинете. Нет надобности преувеличивать это знание. Татьяна, конечно, не могла узреть онегинской формулы (была ли она в ту пору в сознании героя?). Но дело не в словах, а в сути. Она, для которой любовь была главной ценностью жизни, поняла, что любовь – не единственная (вершинная!) ценность в духовном мире каждого человека, бывают иные предпочтения.

Значение онегинской школы для героини абсолютно точно определено Белинским: «Итак, в Татьяне, наконец, совершился акт сознания; ум ее проснулся. Она поняла наконец, что есть для человека интересы, есть страдания и скорби, кроме интереса страданий и скорби любви» (VII, 497).

Именно так! Вот теперь Татьяне станут понятны онегинские слова: «Но я не создан для блаженства; / Ему чужда душа моя…» – раньше они не могли восприниматься иначе, как нелепость, фраза. Выходит, герой перед ней не лукавил: иерархия ценностей индивидуальна и разнообразна. Духовное, хотя и заочное общение Татьяны с Онегиным преобразовало ее любовь. Теперь Татьяна не только поймет, но и примет образ мыслей Онегина – другие «страдания и скорби, кроме интереса страданий и скорби любви», а иначе, по-онегински, «вольность и покой» и опять-таки, по-пушкински, как замену счастью. Образ мыслей героя излагается здесь с помощью последующих авторских уточнений; Татьяна могла об этом думать другими словами; дело не в форме, а в сути.

Если раньше, до этого момента, Татьяна в глубине души, вопреки прямому отказу Онегина от ее любви, даже самой себе боясь признаться в этом, все еще на что-то надеялась (в ночь после именин эта надежда даже выплеснулась наружу), готовая погибнуть, считая гибель от него любезной, то теперь она сознательно и отрешенно переступает черту. Она становится одновременно близкой Онегину и бесконечно далекой от него. Онегин и не подозревал, какую трагическую пропасть между ними он разверзает, предлагая Татьяне любовь брата. Она и стала его сестрой. Но теперь другие отношения между ними невозможны. Татьяна по-прежнему продолжает любить Онегина, но эта любовь задвигается в тайники души, чтобы существовать для нее одной; отныне она исключительно духовна и будет избегать даже малейшего выражения в поступке.

Признав право Онегина на вольность и покой, последовав сама этому завету, Татьяна освобождает себя от нравственных обязательств перед Онегиным. Теперь, и только теперь, и только поэтому перестает осознаваться как измена любимому брак с другим. Татьяна изменилась не тогда, когда вышла замуж и стала княгиней: это перемены внешние. Их бы тоже не было, если бы в Татьяне перед тем не произошли перемены внутренние. В сознании Татьяны брак без любви не являлся нарушением нравственной нормы: это закрепленное традицией выполнение долга. Но для этого надо иметь сердце спокойное, а если в нем любовь к другому! Правда, Онегин сам отказался от этой любви и даже советовал полюбить «снова». Татьяну не связывают обязательства перед Онегиным, но тут нужно переступить через собственный внутренний запрет. Теперь смирение «души неопытной волненья» становится возможным. Как Онегин, она будет искать интересы жизни вне любви; будет помнить и завет няни: «Так, видно, бог велел». «Посещения дома Онегина и чтение его книг приготовили Татьяну к перерождению из деревенской девочки в светскую даму, которое так удивило и поразило Онегина» (Белинский, VII, 498).

Татьяна предчувствовала несовместимость идеала и практической жизни. Появление Онегина внесло смятение в ее жизнь, поманило надеждой жить по книжному идеалу, но герой не поддержал ее надежду. Татьяна, обновив идеал, ушла в обычную жизнь, не обольщаясь на ее счет; прежнюю половинку идеала она сохранила в душе своей как согревающий ее огонек.

Если Татьяна идет от книжного идеала к «живой жизни», то Онегин, пресыщенный прозой жизни, мечтает об идеале (но нечаянно успевает найти идеал в другой сфере); главным образом героев разделяет содержание их поисков, но имеет свое значение и побочное обстоятельство – что счастью героев помешало отсутствие синхронности целей в поисках. Татьяна (любя Онегина!) не ответила на его возвышенную любовь. Любовь Онегина опоздала не только потому, что Татьяна вышла замуж, а еще и потому, что Татьяна изменила свои убеждения.

Что происходит во внутреннем мире Татьяны в то время, когда девушка усваивает новую часть идеала (еще не зная, что она именуется «вольностью и покоем») и которое отмечено резким внешним переходом от провинциальной барышни к знатной даме? Натура Татьяны обнаруживает высокую цельность. Главное – сохраняется ее «двоемирие», только перестраиваются его компоненты.

Значительно раздвигает рамки и тем увеличивает свое значение реально-практический мир. Татьяне-княгине надо выезжать в свет, принимать у себя светских знакомых. Если в деревне Татьяна связана с реальным миром минимально и (применяя к Татьяне авторское словцо об Онегине) «нечувствительно», то теперь бытовая жизнь тяжела для нее, «постылой жизни мишура» ее томит. И все-таки Татьяна идет на компромисс и без видимых усилий выполняет пунктуально и безупречно все свои светские и семейные обязанности. Что дает ей силы для такого самообладания, понять нетрудно.

Татьяна осталась человеком романтического мироощущения, ее прежний романтический мир потеснен в объеме, но не разрушен. Когда «младые грации Москвы» «в отплату лепетанья» про свои и чужие сердечные тайны требуют ответного признанья, Татьяна

…тайну сердца своего,

Заветный клад и слез и счастья,

Хранит безмолвно между тем

И им не делится ни с кем.

«Клад и слез и счастья»? Значит, счастье и в безответной любви имеется! Это – по пушкински: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». А безмятежное счастье – сыщи-ка его…

Значение потаенного клада Татьяны огромно. Устроился дорогой уголок души, где она полновластно хозяйничала, на который никто не имел права посягнуть. Там хранилась и ее девичья любовь к Онегину, и няня, и полка книг, и дикий сад, и бедное жилище. Именно этот клад давал Татьяне ту поражавшую всех окружающих внутреннюю силу и стойкость в ее безупречном светском поведении: здесь Татьяна получала целительный отдых души, зарядку энергии для утомительных практических обязанностей.

В жизни Татьяны всегда большое место принадлежало иллюзорному миру. Трудно сказать, как сложилась бы ее жизнь, если бы в деревне Онегин ответил на ее любовь: процесс обнаружения реального в идеальном не исключал бы драматически конфликтных моментов. Но жизнь сложилась иначе. Идеальное и реальное сохранились в мире Татьяны, они только изменили соотношение в пользу реального. И все-таки силу и стойкость Татьяны укреплял ее тайный идеальный мир.

Романтический мир Татьяны не только обладает светлым обаянием идеала, он обнаруживает и свою неизбежную слабость. Опыт Татьяны свидетельствует, что жизнь вторгается даже в тщательно охраняемые уголки. Обычно выпадает из поля зрения драматизм финального положения Татьяны. Между тем «минута злая» для Онегина ничуть не менее зла и для Татьяны. В самой близкой перспективе предстояли бы неизбежные и тягостные объяснения Онегина, а следом Татьяны с ее генералом. Вообще говоря, возникает дуэльная ситуация. Ей вовсе не обязательно завершаться дуэлью, но она неизбежно поколеблет внутренний мир Татьяны. Ее заповедный «заветный клад» «слез и счастья» обнаружен и раскрыт, и это неважно, что он не получит широкой огласки (ай, он же широко растиражирован в литературном произведении!), а стал достоянием только самых близких людей: тайник имел смысл только до тех пор, пока о нем не знал никто.

Татьяну мы оставляем в момент острого духовного кризиса, выход из которого предугадать нелегко. Сколь велика для Татьяны потеря ее «заветного клада и слез и счастья»? Может быть, она сможет освоиться уже полностью на почве реального мира. Но, может быть, потеря окажется столь значительной, что подорвет ее физические и духовные силы. А может быть, Татьяна не сможет отказаться от мира иллюзий и на замену разграбленного клада устроит какой-то новый тайник? Не будем гадать, какой вариант реальнее.

Романтический мир Татьяны изображен таким обаятельным и поэтичным, что даже неловко указывать на его несостоятельность. И все-таки приходится признать: подмена реального мира воображаемым опасна; она может служить лишь временной формой жизненного компромисса, но таит в себе более или менее острую конфликтную ситуацию и чаще всего оборачивается катастрофой.

Ответ на вопрос, изменилась ли Татьяна, предпочтительнее дифференцированный. Нет, не изменилась, потому что осталась, как и была, человеком романтического склада. Романтическое мировосприятие сохраняется на всех этапах эволюции героини как доминанта. Татьяна и есть тип романтика, человека романтического сознания, мировосприятия (особый вопрос, что тип романтика дан средствами не романтического, а реалистического воспроизведения). Да, изменилась – и очень. Прежде всего, романтизм совсем ушел из ее практической жизни, оказался запрятанным в тайниках ее души. Впрочем, тайну (для всех) представляло содержание внутренней жизни Татьяны; само наличие скрытой ото всех внутренней жизни было доступно внимательному взору; оно придавало пушкинской героине известную загадочность и безусловное обаяние.

Почему же Татьяна (любя Онегина!) не ответила на его возвышенную любовь?

Нельзя не отметить, что через сознание Пушкина проходил вариант решительного разрыва Татьяны с Онегиным. Первый вариант концовки монолога-отповеди Татьяны заканчивался резко[57]: «Подите… полно – я молчу – / Я вас и видеть не хочу!». Но такие категоричные решения не в пушкинской (альтернативной!) манере. Разрыв с героем происходит, но он смягчен признанием в сохраняющейся любви Татьяны. Не сам факт, который очевиден, нам интересен, а его психологическое объяснение.

Тем существеннее такой подход, что он завершает своеобразную триаду понимания Татьяной внутреннего мира героя; предположение (в письме) – «яснее понимать» (в опустевшем кабинете Онегина) – «ей внятно всё» (на последней встрече).

Кажется, третье звено цепочки этапов понимания героини смутившего ее покой сулит переакцентировку приемов изображения. Чего же более: бери готовенькое у автора! Если «ей внятно всё», значит, и нам будет внятно всё? Но радоваться рано. Самое главное обозначение («внятно всё») выражено местоимением, которое лишь указывает на предмет, имя которому мы, читатели, должны дать сами (это имя существительное, если хотим добраться до сути).

Так и поступают исследователи, а в результате на вопрос, почему Татьяна отвергла любовь Онегина, ответов-предположений – на любой вкус! Из-за страха перед общественным мнением, утверждал Белинский (VII, 500). Потому что все упирается в вопрос «Как изменилася Татьяна!» – «кардинальный для понимания финала романа»[58], – полагает Г.П. Макогоненко. Здесь просто недоразумение непонимания, считает Г.А. Гуковский: в деревне Онегин не понял любви Татьяны, теперь она платит той же монетой[59]. Татьяну «оскорбляет некоторый преднамеренный расчет Онегина в запоздалом ухаживании за ней»[60], – утверждает В.И. Кулешов. Татьяна хорошо понимает Онегина, еще резче судит Г.Н. Поспелов; она видит, что герой охвачен всего лишь «любовной прихотью» и «предлагает ей слишком мало»[61]. Дело не в Татьяне, а в Онегине, который в ее глазах уже не тот герой, – точка зрения Б.С. Мейлаха[62]. Дело в самой натуре Татьяны, пишет С.М. Бонди, в ее сильно развитом чувстве долга, «которое берет у нее верх над самыми сильными ее чувствами»[63]. Недостатка в предположениях, как видим, нет. Ничего удивительного! Ведь перед нами сложнейший – при внешней скупости – образец пушкинского психологического анализа. Речь Татьяны, обращенная к Онегину, отмечает С.М. Бонди, «представляет собой в художественном отношении одну из вершин пушкинского творчества, да, пожалуй, и всей русской литературы» (с. 36).

В.С. Непомнящий утверждает категорически, в полной уверенности, что ему «внятно всё»; но внятно ему то, что сложилось в его воображении, а на деле идет поперек пушкинского текста: «Ведь она видит, что Евгений ничего не понял в собственной своей любви, что он стоит на той же нравственной ступени, что и тогда, при их объяснении в саду… все обернулось бы очередным для нашего героя любовным приключением»; у Онегина «страсть поставлена выше совести и любви»[64]. Но в саду Онегин ни мало не склонял Татьяну к любовным приключениям! А что сейчас видит Татьяна?

И на Онегина глядит

Без удивления, без гнева…

Его больной, угасший взор,

Молящий вид, немой укор,

Ей внятно всё.

За два года светской жизни Татьяна уж как-нибудь выучилась различать искреннее от поддельного. Вид Онегина исключает возможность полагать героя соблазнителем. Прикажете воспринимать это как лукавство, игру – по восстановленным обыкновениям «науки страсти нежной»? А он проходит по княжескому дому (не встречая никого – стало быть, не позируя ни перед кем) – «на мертвеца похожий». Перед Татьяной совсем другой герой, и она понимает это. Такой герой заслуживает ее любви, которая только крепнет, а не идет на убыль. Но такая любовь – не для эпизодических встреч, ей место в семье. И тут колоссально вырастет препятствие: Татьяна уже замужем, хоть и не по любви, потому что по примеру Онегина в иерархии ценностей любовь вытеснена ценностями другими.

Монолог Татьяны емкий по содержанию. Он включает обиду на героя, заслуженную им. Но злое чувство вспыхнуло и погасло; эмоции не подконтрольны; вот далее натура человека принимает и лелеет одни и отторгает другие. Функция судьи противопоказана мягкой натуре Татьяны.

Монолог включает «лукавое» подозрение, что герой добивается интрижки ради (для себя) соблазнительной чести. Подозрение не всерьез. Просто за неимением лучших аргументов делается попытка хоть как-нибудь подавить то огромное, что обоих наполняет.

И будет признание без лукавства.

Превыше всего поставлен принцип чести.

Своеобразие художественного времени

Чтобы выйти на уровень окончательных выводов, понадобится развернутое отступление. Оно из серии, захватывающей связь искусства и жизни. Главный парадокс тут в том и состоит, что искусство держится на вымысле, а служит средством познания жизни.

Пока Земля наматывает свои круги вокруг Солнца, объективное время для планеты течет неостановимо и равномерно (предполагая какие-то необозримые протяженности и в прошлом, и в будущем). В художественном произведении время обязательно дозировано, хотя вмещает разное – и всю жизнь человека (в «Онегине» от рождения героя до решения автора, даже согласованного с мнением читателя: «За ним / Довольно мы путем одним / Бродили по свету»), и, бывает, всего лишь один эпизод из жизни. «Лишнее» время, когда не происходит чего-то для художника примечательного, спокойно вырезается. Время пульсирует, убыстряется и замедляется; психологическая подоплека понятная: в сознании опаздывающего человека время мчится стремительно, но в ожидании тянется томительно медленно. Память позволяет пережитое повторить заново; тут исправить ничего нельзя, но по-новому расставить оценочные акценты вполне можно.

Особый интерес может представлять, осуществляется или нет какой-либо контакт вымышленного повествования с реальной жизнью, само собой текущею за его пределами. В зависимости от такого выбора художника Д.С. Лихачев различает произведения с «открытым» или «закрытым» временем[65].

У Пушкина можно наблюдать интересные случаи преодоления «закрытого» характера времени даже в произведениях с замкнутым в себе сюжетом. Так, в «Кавказском пленнике» в рамках сюжетного повествования время остается «закрытым», несмотря на то, что действие происходит в исторически активном времени и пространстве. Однако кавказскую поэму завершает эпилог – и он вписывает (а не дописывает, как принято!) вымышленный и замкнутый в себе сюжет в историческое время.

«Евгений Онегин» – произведение с «открытым» временем с самого начала, буквально со второй строфы, и до конца: и параллельно с сюжетным временем, и с пересечением с ним включаются исторические детали – «гулял» на берегах Невы автор, развертывал свою пеструю панораму волшебный край реального столичного театра и т. д. С самого начала проявляется исторический фон. Одно впечатление, если бы изображению героя сопутствовало суммарно-обобщенное (пусть даже и с отдельными индивидуальными штрихами) воспроизведение фона: кокетки записные, блаженные мужья (супруг лукавый, недоверчивый старик, рогоносец величавый), модные жены и модные чудаки, причудницы большого света и т. п. Другое впечатление, когда этот фон конкретизируется: брега Невы, Летний сад, Невский проспект (бульвар), Охта, Мильонная; Чаадаев и Каверин; Фонвизин, Княжнин и Шаховской; Озеров и Семенова; Истомина и Дидло; Дельвиг и Вяземский. Многочисленные имена собственные задают определенный тон повествованию, благодаря которому становится конкретным, «историчным» и бытовой фон: белые ночи Петербурга, белокаменная Москва со стаями галок на крестах, пыльная Одесса, пейзажи всех времен года северных районов среднерусской полосы, Волга, Кавказ и Крым – все это изображено с полной определенностью и (потом!) послужит компонентом реалистической природы пушкинского романа.

Видимо, на первых порах Пушкина увлекла сама нарочитая легкость перехода явлений жизни на страницы произведения, да еще и создаваемого в стихах. Вот начало второй строфы романа:

Так думал молодой повеса,

Летя в пыли на почтовых,

Всевышней волею Зевеса

Наследник всех своих родных.

Друзья Людмилы и Руслана!

С героем моего романа

Без предисловий, сей же час

Позвольте познакомить вас:

Онегин, добрый мой приятель…

С кем же и нам выпадает очередь знакомиться? После первой строфы еще не ясно, о ком речь. Тут может быть и некий вымышленный повеса, о котором намерен что-то рассказать анонимный незримый эпический писатель, которому совсем не обязательно представать обозначенным лицом, который все про все знает о своем герое, не удостаивая нас сообщением, откуда взялось это знание? Но автор сразу открывает свое лицо: никакой это не аноним, а уже известный читателю поэт. А с кем он нас знакомит: с героем романа или приятелем (по жизни), когда приятель становится документальным героем? Выбор не нужен: здесь не что-то из этого, а и то, и то. Причем это не для экзотики начала романа: демонстрируется прием, который будет устойчив: предметы, почерпнутые из реальной жизни, легко и свободно переходят в вымышленный мир произведения и возвращаются в жизнь уже художественными деталями.

Совмещение разнородного материала (виртуального и принадлежащего реальной жизни) рискованно: исходный материал тянет за собой свои природные признаки. Пушкинский персонаж сетовал:

В одну телегу впрячь неможно

Коня и трепетную лань.

У поэта и такая странная парочка (реальность и воображение) везет дружно.

С.Г. Бочаров отметил «сдвоенный мир» пушкинского творения, в котором парадоксально сходятся разноплановые явления – Романа и Жизни: «действительность, в которой встречаются автор, герой и читатель, – …гибрид: мир, в котором пишут роман и читают его, смешался с миром романа; исчезла рама, граница миров, изображение жизни смешалось с жизнью»[66]. В конце первой главы поэт описывает свои прогулки с героем по невской набережной в питерские белые ночи. Тут смещения особенно демонстративны: «живой» А.С. Пушкин сам становится литературным героем, а литературный герой перемещается в реальное время и пространство.

Так кто же Онегин? Приятель поэта в жизни – или герой литературного произведения, романа? Конечно, как вариант, пишутся и произведения о реальных героях жизни, но перед нами вымышленный герой, даже не имеющий единичного прототипа, однако представлен он как герой жизни.

Это не единственный случай, есть и другие, не менее красноречивые:

Ужель та самая Татьяна,

Которой он наедине,

В начале нашего романа,

В глухой, далекой стороне,

В благом пылу нравоученья,

Читал когда-то наставленья…

Снова такой же вопрос: где происходило свидание: в романе – или в далекой стороне (т. е. в жизни)?

Так – с перемещениями героев из литературной сферы в жизнь и обратно. Но так же строятся и повествовательные картины. Вот начало главы пятой:

В тот год осенняя погода

Стояла долго на дворе,

Зимы ждала, ждала природа.

Снег выпал только в январе

На третье в ночь. Проснувшись рано,

В окно увидела Татьяна…

Что увидела, далее перечисляется. Тут полная иллюзия конкретности, включая своеобразие погодных условий «того года». Картина утеплена присутствием героини. Автор и тут принимает эстафету от героини и раздвигает рамки изображения, которые сковывал бы взгляд одного человека, к тому же из окна. Набрасывается ставшая хрестоматийной картинка зимы, опять-таки с поглощающим впечатлением, что рисуется пейзажно-жанровый этюд с натуры. И снова перемена ракурса:

Но, может быть, такого рода

Картины вас не привлекут:

Всё это низкая природа;

Изящного не много тут.

Мы погрузились в атмосферу жизни, а поэт снова зовет нас в литературную сферу, где сочиняется, а следом комментируется эксперимент новаторского литературного описания.

Для Пушкина Роман и Жизнь – единый предмет, лишь представляемый то одной, то другой гранью. Приведены примеры, когда обнажение обеих граней особенно явственно, однако сдвоенный и совмещенный мир «Евгения Онегина» в отдельных эпизодах демонстрируется, а в сущности определяет саму манеру повествования.

Но если автор все-таки реален, а его герои виртуальны, сотворены им, то автор (не скрывая, а обнажая это обстоятельство) строит свои отношения с героями как с живыми лицами. «…У персонажей “Евгения Онегина” складывается уже собственная судьба и именно как таковая самому создателю их она не может быть наперед и вполне доступна. Пушкин… словно бы настаивает на том, что многое в его героях, им же на наших глазах сотворяемых, ему не открыто, ибо, сотворенные, они обретают реальность, подобную реальности самой жизни, и становятся как бы независимы от автора. … Пушкин… подчеркивал подвластность созданного им мира объективному движению жизни, объемлющего и самого поэта. …Здесь – начало русского романа XIX в. с его широким, не предусмотренным самоосуществлением жизни возникших в писательском воображении и получающих уже собственную историю персонажей»[67].

Когда прием совмещения входит в систему, не может не почувствоваться, что детали жизни прочнее связаны с фактором времени. Собственно, все события вокруг нас датированы. Отправной фактор, что художественное время «Евгения Онегина» берет курс на время «открытое», был задан сразу связкой сюжетного времени с биографией поэта. Объявлением, что такой выбор сделан осознанно, а не стихийно, послужила датировка основных картин светской жизни героя (проще сказать – описания дня из жизни Онегина) концом 1819 года в предисловии к публикации первой главы (февраль 1825 года).

Первое полное издание романа (1833) включило восемь глав, примечания, «Отрывки из путешествия Онегина». Довольно странно выглядит 17-е примечание. Оно содержит сетование поэта на то, что «в прежнем издании, вместо домой летят, было ошибкою напечатано зимой летят (что не имело никакого смысла)». Да уж, мудрено было предположить, что друзья-соседи, приехав к Лариным на колесах, возвращались тем же вечером в санях. Пушкин иногда сердился на опечатки, иногда обреченно терпел их как неизбежность. Но выпадом против опечаток пушкинское замечание воспринимать нельзя (оно превращалось бы в минус-прием; опечатки исправляют – и дело с концом; пушкинское примечание увековечило бы одну из них вместо того, чтобы всего лишь оставить ее в ныне раритетном издании). Поэт прямо адресует свою поправку критикам, которые явную нелепость приняли за истину, обвинив автора в анахронизме. Примитивный уровень критики отмечен и еще в некоторых примечаниях и других пушкинских репликах.

Однако выпадом против прямолинейных критиков 17-е примечание не ограничивается, а завершается утверждением принципиальным и емким: «Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю». Это уже демонстративное признание времени «Евгения Онегина» «открытым»: виртуальное повествование заявляет о своей ориентации на время реальное.

Сознательно или нечаянно получилось, но поэт по началу не уточняет, сколько времени продолжалась светская жизнь Онегина: это ведь предыстория героя; сюжет романа начинается его отъездом в деревню. Описание его времяпрепровождения в свете отнесено к концу 1819 года. Герой изображен уже усталым, накануне полного разочарования, которое следом и наступит. Датировка остальных сюжетных событий уже производна и устанавливается легко, что и проделали исследователи (Р.В. Иванов-Разумник, Н.Л. Бродский, С.М. Бонди, Ю.М. Лотман). Летом 1820 года Онегин поселяется в деревне. Вскоре он знакомится с Ленским, вместе с ним посещает Лариных, получает письмо от Татьяны, происходит их свидание (в сезон сбора ягод). В конце четвертой главы изображена затянувшаяся осень того же 1820 года. Именины Татьяны – 12 января, дуэль с Ленским – 14 января 1821 года. Вскоре Онегин уезжает в Петербург, а «июля третьего числа» отправляется в трехлетнее путешествие по России, финал которого – посещение Пушкина в Одессе в 1824 году[68]. Без Онегина летом 1821 года Татьяна посещает его усадьбу. В начале января 1822 года (это единственная слегка варьируемая исследователями дата: конец декабря – начало января) Ларины уезжают в Москву, осенью 1822 или в начале 1823 года Татьяна выходит замуж. Примерно в августе 1824 года происходит встреча Онегина с Татьяной-княгиней. Зиму 1824–1825 года Онегин проводит взаперти у себя дома. Действие романа завершается свиданием Онегина с Татьяной, на которое герой едет еще в санях, но уже по талому снегу (это конец марта – начало апреля 1825 года).

Вроде бы все складно получается, но благостность этой картины нарушает целая серия анахронизмов.

В конце первой главы Пушкин счел возможным открыть читателю тайные мечты о побеге за границу: «Придет ли час моей свободы?» (Пример многозначности текста. Строки пишет «ссылочный невольник», задумывающий побег; перед властями он мог бы оправдаться: мечтаю о законном окончании ссылки). Это – действительные переживания поэта, но они возникли в ссылке на юге; Пушкин этого обстоятельства не только не прячет, но специально его подчеркивает, оговаривая в примечании к этим строкам: «Писано в Одессе». Мечты о побеге не были оставлены в Михайловском, где жил поэт, когда печатал первую главу; в романе же они отнесены к моменту разлуки автора и героя:

Онегин был готов со мною

Увидеть чуждые страны;

Но скоро были мы судьбою

На долгий срок разведены.

Мотивировка этой разлуки двойная: с одной стороны, условно-сюжетная (Онегин едет к умирающему дяде в деревню), с другой – реально-биографическая (поэту выпадает на долю ссылка); по второму факту (поскольку они синхронизированы) датировка эпизода строго обязательная, однозначная: это 1820 год. И получается: писано в Одессе, пережито в Одессе, но в тексте романа реальное чувство поэта смещено во времени, перенесено в финал его петербургского периода жизни.

Маленькое, почти незаметное хронологическое смещение допущено и в описании встреч поэта и героя, которым сопутствует летний пейзаж, что подчеркнуто: «Как часто летнею порою…» Однако летом 1820 года встречи поэта и героя невозможны: Пушкин отправлен в ссылку в начале мая, накануне лета.

В первой главе М. Филин ряд подлинных исторических реалий относит не к 1819 году, но к году пушкинского появления «на свободе» – к 1817-му. Именно тогда вошли в моду «двойные лорнеты» и «боливар», именно в сезонах 1816 и 1817 годов блистала Истомина (тогда как в 1819 году она оказалась в тени). Любопытна и такая подробность: зимой 1819 года Каверина не было в Петербурге. Колорит Коломны, где поселился после Лицея Пушкин, исследователь отмечает в таких повествовательных деталях, как «васисдас» и «барабаном пробужден». По поводу сдвига реалий с 1817 на 1819 год автор делает обоснованный вывод: «Нехитрая мистификация (коих множество в творчестве поэта) была призвана смягчить автобиографические краски полотна»[69].

Анахронизмы не только в первой главе. А.Е. Тархов приводит интересный факт, что Татьянин день (как все твердые даты, он «кочует» по дням недели) приходился на субботу в 1824 году и, согласно метеорологическим сообщениям тех лет, именно осень 1823 года была затянувшейся: снег выпал только в январе![70] Кстати, Ю.М. Лотман приводит встречный факт: «Реальная погода осенью 1820 – зимой 1821 года не совпадала с пушкинским описанием: снег выпал исключительно рано, 28 сентября 1820 г.»[71]. Факт красноречив, но не уникален, он – один из аналогичных и свидетельствует лишь об одном: по причинам, важным для автора, а не для публики, Пушкин перенес реалии 1823–1824 года на 1820–1821 год по сюжетному построению романа.

Н.Л. Бродский отмечал, что Онегину приписано чтение романа Манзони, вышедшего в 1827 году (во французском переводе – в 1828 году)[72]. Ю.М. Лотман указывает на анахронизм детали «С послом испанским говорит»: посол Испании прибыл в Петербург в 1825 году, а не в 1824, по хронологии эпизода. Отмечая ориентацию седьмой главы на типологическую персоналию «Горя от ума», Ю.М. Лотман подчеркивает изменение тона: «это Москва после 14 декабря 1825 г., опустевшая и утратившая блестящих представителей умственной жизни»[73]. Можно добавить, что еще острее эта тенденция проявилась в заключительной восьмой главе: «цвет столицы» в салоне Татьяны-княгини, из-за обмельчания духовных интересов, поэт показывает резко сатирически.

Когда совокупными усилиями исследователей накопилось много фактов, своей массой они стали колебать традиционную «конкретно-историческую» концепцию. В.С. Баевский счел невозможным «представлять время в “Евгении Онегине” в виде темпоральной стрелы, равномерно градуированной, которую можно приложить к стреле большого исторического времени между 1795 и 1825 гг…»[74]. Но позиция исследователя, при всей ее категоричности, непоследовательна, поскольку автор признает «поразительную конкретность, настойчивость исторического мышления Пушкина в “Евгении Онегине”» (с. 213). С другой стороны, отвергая «традиционный подход», исследователь не предлагает завершенную новую концепцию времени в романе.

В.С. Баевский как факт временнόго противоречия рассматривает стыковку в движении времени в конце четвертой и начале пятой глав. Здесь картина «красных летних дней» меняется наступлением ранней, затем поздней осени; строфа XLII рисует приход зимы. А потом внезапное начало пятой главы: «В тот год осенняя погода / Стояла долго на дворе…» Исследователь полагает, что если понимать картины четвертой главы «как изображение определенного отрезка “естественного” времени, противоречие с началом следующей главы примирить без величайших натяжек невозможно» (с. 212).

На мой взгляд, исследователь напрасно драматизирует анализируемое явление: «Исследователи хронологии романа обычно видят здесь лишь один виток, полагают между приездом Онегина “в деревню дяди” и отъездом его в путешествие один год. Но строфы “идиллического” цикла главы IV могут обозначать и более нежели один годовой круг» (с. 213). Явно преувеличиваются «противоречия» в стыковке четвертой и пятой глав: «вроде бы сперва настала зима со снегом и морозами, а потом “осенняя погода Стояла долго на дворе”» (с. 212). У Пушкина иное: «И вот уже трещат морозы / И серебрятся средь полей…» Обрывая фразу каламбуром, поэт недорисовывает картину, но смысл ее ясен: морозы нешуточные, трещат, но снега нет; серебрятся предметы, покрытые инеем. В конце строфы еще одна деталь: «Мелькает, вьется первый снег[75], / Звездами падая на брег». Первые снежинки, «звездами», порознь различимые, – это, конечно, не «зима со снегом». В четвертой главе дан не многократный, а единый цикл, в один круг. Изображается лето, потом осень – с пометой «стоял ноябрь уж у двора». Будет назван январь – «третье в ночь»: это звенья одной цепи. Что морозы в свой срок сковали воду и голую землю – в том нет ничего исключительного. Но межсезонье затянулось: морозы пришли, а снега нет; и осень уже не осень, и зима еще не зима. Вот когда снег (не мелькающие в воздухе снежинки – настоящий) выпадет, тогда и вырывается торжествующее: «Зима!» (Татьяна видит «поутру побелевший двор»; накануне он не был белым). Не рядовые погодные условия изображены на стыке четвертой и пятой глав, но «величайших натяжек» в возможности видеть здесь единый цикл, конечно, нет.

Непростителен просчет, когда отождествляются время физическое, реальное и время художественное. По этой причине не годится в качестве опоры для пересчета хронологии нагрузка на снег, выпавший только в январе. Пушкин очень широко использует детали, почерпнутые в жизни, но он не копирует жизнь. Реальная осень 1823 года, поинтересовались исследователи, была неустойчивой: заморозки долго чередовались с оттепелями. Пушкин воспользовался только одной реальной деталью, датой установления снежного покрова. Но межсезонье у него изображено литературно, вымышленно. Поэт рисует устойчивые морозы, на оттепели и намеков нет. Литературный характер описания понижает его роль как опорного хронологического факта[76].

И все-таки стоило В.С. Баевскому выпустить джина из бутылки и усомниться в традиционном времяисчислении, как запестрели попытки расчислить внутреннюю хронологию романа по-новому. В.А. Кожевников поступил последовательно, он выстроил новую хронологическую канву сюжета романа – по новым данным[77]. Почин подхвачен![78] А результат неожиданный: за успех выдается провал.

Для расчисления хронологии нужна какая-то устойчивая опорная отправная дата. Для сторонников традиционной версии это авторское отнесение действия первой главы к концу 1819 года. Для «реформаторов» самая безусловная дата – именины Татьяны 12 января «в субботу», в обозримые годы приходившуюся на 1824 год. По версии В.А. Кожевникова, Онегин родился в 1798 или 1799 году, «на свободу» выходит в 1815 году. (В этом году правительство запретило иезуитские пансионы, чем исследователь и объясняет резкое слово поэта: «Monsieur прогнали со двора»; правда, Онегин воспитывался не в пансионе, а на дому, и мотивировка у Пушкина иная, мягкая: «юности мятежной / Пришла Евгению пора…»; выросло дитя, учителя-воспитатели ему более не требуются). После восьми лет светских развлечений Онегин (решением исследователя – летом 1823 года) поселяется в деревне. Именины Татьяны – в субботу 12 января 1824 года. Путешествие Онегина (чтобы он с декабристами не пересекался) исследователю пришлось затянуть: он отправляет туда героя летом 1824 года, а возвращает только в 1830 году. Исследователь к концу совершенно снимает дистанцию между временем действия и временем повествования о нем.

Работы В.А. Кожевникова могли бы восприниматься как исторический комментарий. Исследователь выделил много колоритных реалий, использованных Пушкиным в восьмой главе. Но растяжка сюжетного времени с 1815 до 1830 года ни к чему хорошему не приводит. Досадно, что она разрушает особую интимность, сохраняющую правдоподобие, в отношениях поэта и его героя. Герой и автор объединены в парном портрете первой главы – и разлучены судьбою. В разлуке они не общаются (хоть Онегин и умел «в конце письма поставить vale», но в сохранившихся черновых строфах «Странствия» сказано: «Онегин никогда со мною / Не хвастал дружбой почтовою…»). В выпущенной восьмой главе намечалась и новая встреча – в 1824 году, в Одессе. Что-то нет никаких намеков на встречи автора и героя в столице в 1830 году. Какие же они приятели, если бы не возобновили общение! Равно как не обозначено и личное знакомство поэта с его любимой героиней: ужели бы Пушкин не засвидетельствовал личное уважение доброй «законодательнице зал», если бы то позволили его биографические обстоятельства? В отношении к бедной Татьяне Кожевников вообще безжалостен. Мать вывезла дочку на один сезон, а исследователь растянул Татьянину «ярмарку» аж на три сезона. В этом случае «слезы заклинания», с которыми Ларина молит упрямую дочь, получают непривлекательный оттенок: «Ты что, дочка, совсем разорить нас хочешь?» И Татьяне приходится соглашаться на брак…

Получается так: у исследователя самые добрые намерения защитить писательское реноме Пушкина, заслонить поэта от упреков за анахронизмы, переходящие в прямые ошибки, а на деле – увы – взамен «исправленных» противоречий добавляются свои, более острые противоречия, которые компрометируют новую концепцию. А нельзя расчисление хронологии превращать в самоцель, отрывая от вопросов характерологии, системы образов, психологизма и пр. Даже жанр статьи, по определению избирательный, не способный претендовать на универсальность, нельзя выставлять помехой: дельная пушкиноведческая статья должна быть подобна айсбергу; видимой его части противопоказано противоречить его незримой, подспудной части – вопросам, которые ставит сам анализируемый текст.

Проблема художественного времени в «Евгении Онегине» обозначилась остро, но, полагаю, решается она просто. Для этого нет надобности отвергать старую конкретно-историческую концепцию времени в романе, возможно уточнить и дополнить ее.

Анахронизмы, взятые порознь, смущают, обескураживают. Анахронизмы, взятые в совокупности, позволяют видеть закономерность. Пушкин нигде, ни в чем не отступает от реальности, подлинной действительности; поэт историчен даже в изображении быта. Вместе с тем исторические реалии неуклонно, систематически смещаются.

Детали хронологического смещения мы можем объяснить только предположительно. Почему, например, фоном встреч автора и героя в первой главе выбраны белые ночи? Может быть, просто потому, что это таило больше личных воспоминаний. В конце концов, белые ночи – своеобразная визитная карточка северной столицы, по которой тосковал ссыльный поэт. В некоторых случаях можно судить определеннее: анахронизмы первой главы выявляют, что Онегину отдано много личных впечатлений Пушкина, вышедшего после Лицея «на свободу». Пушкин показывает свою духовную близость к герою, но в то же время подчеркивает свою с ним «разность»; для того и понадобилась датировка действия главы 1819 годом, чтобы «развести» по срокам для себя и для героя начало самостоятельной светской жизни и тем самым притенить слишком явный автобиографизм образа Онегина. Но и неявное можно и нужно замечать!

Любопытно, что анахронизмы, рассеянные по всему роману, наиболее густы в первой и последней главах. Обе главы, по месту действия, столичные. Не тут ли и разгадка: дается отсылка к фактам, которые на виду у множества людей, только так они и становятся заметными. Самый броский «деревенский» (по сюжету) анахронизм («снег выпал только в январе») – не местечковый, погодная аномалия случилась широкой.

Воспринимая анахронизмы в целом как творческий принцип поэта в работе над романом, мы должны включить их в осознанно выбранный способ повествования, когда взор поэта охватывает разом два времени – время сюжетного действия и время повествования о нем.

Есть «уступчивая» поговорка: «Назови хоть горшком, только в печь не ставь». А не лучше ли нечто, не являющееся горшком, и не называть горшком? А не лучше ли в понимании художественного времени в пушкинском романе обойтись без понятия «анахронизмы»? Какие это анахронизмы? Есть два ряда отсылок к реалиям; один ряд обслуживает ход сюжетного времени, другой – время авторского рассказа о героях. Противопоказано лишь по датировке реалий датировать сюжетные события. Пушкин широко черпает детали жизни и считает себя вправе разместить их по исторической канве повествования, как ему удобно.

Сюжетное и авторское («лирическое») время романа не совпадают. Соответственно образ героя надо воспринимать в рамках конкретно-исторического времени 1819–1825 годов, позицию же поэта необходимо брать в рамках иного отрезка времени, 1823–1830 годов. Даже близлежащие 1819 и 1823 годы принадлежат разным этапам духовного развития Пушкина. Проблема сохраняет свою остроту и для финала романа: сюжетное время не пересекает исторического рубежа 14 декабря, хотя и остановлено в дразнящей близости к нему, но Пушкин полромана пишет уже в последекабрьское время.

Это не частного значения факты: вне учета отмеченных обстоятельств невозможно верное понимание и образа героя, и образа автора, а значит, и всего содержания романа.

«Евгений Онегин» – произведение с «открытым» временем. Судьба вымышленного героя проецируется на реальное историческое время, сюжетно начиная, по авторскому указанию, с 1819 года. Роман стал актом творческой работы с мая 1823 года, включив как активную фигуру образ автора. Чего бы требовала логика критика-педанта? Если ты берешься конкретно-исторически изображать героя, изволь таким же изобразить и автора, коли этот образ автобиографичен. Чего бы такое условие потребовало? Пушкину понадобилось бы вспоминать, каким он был когда-то, какие события его волновали, о чем он думал. Не велика дистанция между выбранным временем действия (1819) и началом работы поэта над романом (1823), но для динамично развивавшегося поэта она огромна. Пушкин жил другими интересами; вспоминать, какими (уже устаревшими!) интересами он жил относительно недавно (и не ради себя, а ради лиц, с кем общался), он предпочел в создававшихся в ту же пору автобиографических записках (к сожалению, сожженных, дабы не умножать число жертв, после трагедии 14 декабря). Роман в стихах создавался с непосредственностью лирической поэзии. У Пушкина была потребность отдаваться воспоминаниям, но постоянно отгораживаться воспоминаниями от забот современности было бы сущей нелепостью.

В сумму примет, составивших «дьявольскую разницу» между романом в стихах и прозаическим романом, входит и то существенное обстоятельство, что поэт, исторически конкретно изображая своего героя, не захотел восстанавливать собственные уже перегоревшие настроения тех лет, но взамен их – с той же самой исторической конкретностью и вместе с тем непосредственностью лирического стихотворения – воспроизвел свои переживания периода создания произведения.

Важное наблюдение сделал Г.П. Макогоненко: «Автор-поэт и герои живут в разных временных измерениях. Онегин и Татьяна – в прошлом, недавнем, правда, но все же в прошлом… Автор-поэт раскрывался прежде всего в настоящем, в момент написания романа… Важнейшей особенностью свободного романа стало раскрытие и образа автора-поэта в развитии, в динамической эволюции»[79]. Это верное в своем существе выделение двух временных потоков требует тем не менее конкретизации, дальнейшего осмысления функции времени в романе, повышения своей концептуальной роли.

Использование двух временных измерений – общее свойство литературных произведений, основанное на иллюзии, что совершается какое-то жизненное событие и после, с большим или меньшим временным промежутком, оно запечатлевается в произведении (по контрасту или в сочетании с другой манерой повествования – «репортажа», когда действие развертывается с иллюзией присутствия рассказчика – и вместе с ним читателя – на месте и во время действия).

В пушкинском романе два временных потока. С одной стороны, «расчисленная» хронология сюжетных событий. Сюжетное, или эпическое, или «онегинское» время стремится к сюжетной последовательности; основные сюжетные события приходятся на 1819–1825 годы, т. е. охватывают семь лет.

Но в романе есть и второй поток, условно говоря, авторское, или лирическое время: то время, в которое создавалось произведение, – 1823–1830 годы. Удивительное совпадение[80]: в авторском времени тоже семь лет (сверх того четыре месяца и 17 дней, по точному пушкинскому подсчету; впрочем, доработка восьмой главы в 1831 году добавляет отсылок к современным событиям).

В пушкинском романе с большой подвижностью и непринужденностью время пульсирует между двумя потоками: настоящим временем героев (для автора оно прошедшее) и настоящим временем автора. Два временных потока движутся поступательно, параллельно, с разной скоростью, попеременно убыстряясь и замедляясь. В «онегинском» времени наиболее замедлен насыщенный событиями 1820 год. В движении авторского времени есть своя последовательность: Пушкин оговорил свое пребывание в Петербурге, Кишиневе и Одессе, в деревне, возвращение в свет. Дистанция между сюжетным временем и временем работы над соответствующими эпизодами минимальна в 1823 году (три года), в 1826 году достигает шести лет, в конце работы сокращается до пяти. Всегда, естественно, авторское время опережает «онегинское». Возникает иллюзия полной осведомленности автора во всем, что происходит с героями.

Пушкин развертывает перед читателем даль свободного романа: от недавнего прошлого через свое настоящее к неясно различимому будущему. И мы забываем, что опыт автора как бы опережает опыт героев, что с высоты привычной временной дистанции автор «знает» продолжение судеб героев. Мы забываем об этом, а верим той непосредственности, с которой поэт вводит нас в свою творческую лабораторию, увлекаемся подлинностью картин русской жизни, хотя автор не скрывает, что рассказывает придуманный литературный сюжет. Эмоциональное подкрепление за счет непосредственности поведения и переживаний героев, которые – по собственному восприятию – действуют не в прошлом, а в настоящем, также помогает забыть, что «онегинское» время «отстает» от авторского.

Сюжет – привилегия эпического повествования (и драматического действия). Но сюжетные события не просто происходят, о них рассказывается; в «Онегине» функция рассказывания не просто осуществляется (снова отметим это), но афишируется и демонстрируется. Это накладывает отпечаток на структуру времени. Иллюзорно-реальное время в романе подчеркивает свою иллюзорность, литературную условность, что придает движению времени повествовательную игривость, известную свободу. Если импульсивность свойственна движению сюжета, то еще более импульсивность явлена в самой манере повествования: сюжетные паузы нередко создаются искусственно за счет включения авторских монологов; на стыках рассказа и беседы возникают замысловатое взаимодействие временных планов.

Противостояние прошлого, «онегинского» времени настоящему, авторскому – фактор объективный. Поэт это противостояние не подчеркивает, по мере возможности даже старается загладить, но с ним вынужден считаться. Вот эпизод, когда по сюжету письмо Татьяной уже написано, не перечитанное («страшно перечесть») сложено, но даже еще не запечатано (будет и запечатано: «Облатка розовая сохнет / На воспаленном языке»). Но в бытовой практике минутный эпизод тут осложнен намеком на нелегкое психологическое состояние героини, порождающее ее нерешительность. Поэт воспользовался невольно возникшей паузой и разорвал описание в сущности динамичного эпизода обширной беседой с читателем, посвященной письму героини, включив сюда сообщение: «Письмо Татьяны предо мною…» В минутную сюжетную паузу вместились годы, разделяющие событие и рассказ о нем; незаполненным пробелом остается история, каким образом адресованное герою письмо оказалось в руках автора (спишем это на то, что поэт и его герой – добрые приятели). Значительность временной паузы подчеркнута таким рассуждением: «Доныне гордый наш язык / К почтовой прозе не привык». Но четко обозначенная дистанция между временем события и временем повествования о нем тут же, рядом, неуловимым для глаза движением стирается. Воспроизведение перевода (одновременно – поэтического переложения) письма Татьяны совершенно снимает противостояние временных планов: как нечаянно еще не отправленное никуда письмо попадает в руки автора, так и от момента, когда письмо Татьяны, спустя годы, лежит перед поэтом, мы совершенно незаметно возвращаемся к моменту, когда письмо еще не отослано и не запечатано: «Татьяна то вздохнет, то охнет; / Письмо дрожит в ее руке…»

Постоянно совершая непринужденные путешествия в пространстве и во времени, поэт увлекает за собой читателя: «Мы лучше поспешим на бал…»; «Теперь мы в сад перелетим…» Время повествования охотно отъединяется от времени действия, но любит и объединяться с ним.

Очень сложные примеры взаимодействия повествовательного и циклического времен в романе встречаются.

Сюжетная линия шестой главы завершается описанием могилы Ленского. Она не на кладбище (убитого на дуэли полагали самоубийцей) – под соснами на берегу ручья. «Там пахарь любит отдыхать», жницы черпают кувшинами воду. Картина дана в форме повествовательного настоящего времени, но совершенно ясно, что эпизоды последовательно сменяют друг друга: у могилы чередой идет бессмертная жизнь. Ход этой жизни заведен задолго до появления могилы и продолжается, не смущаясь ее появлением[81]. Циклический характер времени здесь отчетлив, подчеркивается он и в следующей строфе: под памятником весной пастух плетет лапоть, здесь останавливается провождающая лето горожанка.

Начало седьмой главы ориентировано на распространенную в романе антитезу «бывало» – «ныне». Однако в отличие от типичных случаев подключения к сюжетному рассказу ретроспекций устойчивая формула имеет здесь особое наполнение. «Бывало» – не когда-то давно, а в непосредственное продолжение остановленного сюжетного действия, в первую весну по смерти юного поэта. «Ныне» – вообще многозначно: во-первых, это момент нового сюжетного эпизода, во-вторых, – момент повествования о нем. Тут-то и заключено «противоречие». Сюжетные эпизоды состыкованы плотно, пауза исключена ценою искажения смысла: следующий сюжетный эпизод, замужество Ольги, совсем недалеко отстоит от предыдущего, смерти ее первого жениха. Зато момент рассказа в концовке шестой главы нарочито отделен от события: автор пообещал досказать историю героев, «но не теперь». Вернувшись к повествованию, поэт ведет его в манере «репортажа», что предполагает присутствие автора на месте и во время действия. В конце шестой главы разрыв между событием и повествованием о нем подчеркнут (многократные круги циклического времени и укладываются в реальные рамки противостояния времени события и времени повествования о нем), в начале седьмой главы такой разрыв снят, даже притенен.

Шестая глава кончается, седьмая начинается картинами весны. На календаре героев паузы нет: для них это весна текущего года. Фактически здесь две весны: «сюжетной» весне корреспондирует «авторская» весна. Аналогичные переклички и в соседних эпизодах. Когда мы погружаемся в душевный мир Татьяны, переживаниям героини аккомпанирует летний пейзаж – к нему естественным введением воспринимается начальный весенний пейзаж, несмотря на то, что весну сюжета здесь заменяет совсем другая, «авторская» весна…

Отдадим должное композиционно определяющему, доминантному, в основном линейному потоку сюжетного времени вместе с причудливо взаимодействующим с ним потоком авторского времени; наряду с этим отметим и пересечения указанных двух потоков с временем «потока жизни». На местах пересечений возможны временные завихрения, повествовательная вязь здесь особенно затейлива. Внимательный глаз вполне может разобраться в этих хитросплетениях. Накапливаемый опыт вооружает читателя, каждая ситуация, каждый эпизод требует к себе непредвзятого, свежего отношения. Но надо соблюдать и меру: есть устойчивая основа, отклонение от нее ее не опрокидывает, свобода не перерастает в произвол.

Отметим и то, что произведение с «открытым» временем отнюдь не исключает приемы, характерные для повествования в структурах с «закрытым» временем. Какими измерениями времени пользуется Пушкин? «Тому назад одно мгновенье», «минуты две они молчали», «три часа по крайней мере», «день протек», «и дни и ночи», «утро в полночь обратя», «проснется за полдень, и снова / До утра жизнь его готова», «я каждым утром пробужден», «в час полуденный», «пора меж волка и собаки», «проводишь вечера», «и днем и вечером одна», «вечер длинный / Кой-как пройдет, и завтра тож, / И славно зиму проведешь», «два дня ему казались новы», «дней несколько», «хоть редко, хоть в неделю раз», «недели две ходила сваха», «им сулили каждый год», «как наши годы-то летят», «простим горячке юных лет», «два века[82] ссорить не хочу». Те же обозначения обретают метафорический смысл: «его минутному блаженству», «чувствий пыл старинный / Им на минуту овладел», «на миг умолкли разговоры», «час от часу плененный боле», «он вечно с ней», «в минувши дни», «и, может быть, на много дней», «промчалось много, много дней».

Наряду с конкретными мерами времени у Пушкина мы встречаем весьма многочисленные расплывчатые, неопределенные обозначения, поскольку они не имеют привязки к объективной, общезначимой шкале; счет идет от соседних событий, относительный характер времени заостряется: «давно» (добавляется вопросительная частица – и проступает относительность индивидуальной оценки пласта прожитого – «давно ль»), «недавно»; прошедшим вечером – «вечор»; «сначала», «нынче» («ныне»), «теперь», «мне пора», «тотчас», «вскоре», «рано»; отмечаются события однократные: «однажды», «впервые»; редкие: «иногда», «порой»; устойчивые: «всегда» («завсегда»); повторяющиеся: «чаще», «столь же часто»; неизменные: «вседневно»; протяженные: «до сих пор»; в связке и порознь «бывало» – «после» – «теперь»; нечто неизбежное или ожидаемое: «наконец»; параллельное другому событию: «меж тем как»; бессрочное: «навсегда»; не измеряемое: «чтоб только время проводить»; не уточненное: «некогда», «в это время», «в ту же пору», «в те дни», «когда-нибудь», «проходит время» (реально – часы). На таком размытом фоне отчетливее становятся внятные (расчисленные!) отсылки: «на самом утре наших дней», «вот как убил он восемь лет», «Ужель мне скоро тридцать лет», «дожив… до двадцати шести годов», «спустя три года, вслед за мною».

Поскольку часто задействованы звенья суточного цикла, появляется и прибор – блюститель распорядка: «недремлющий брегет» звонит Онегину обед, потом балет. В деревне ритуальные обряды приспособились к естественным потребностям: «Люблю я час / Определять обедом, чаем / И ужином. Мы время знаем / В деревне без больших сует: / Желудок – верный наш брегет…» В деревне активен еще один хронометр: «на солнце, на часы смотрел…»

Так с суточными циклами. Бытие разнообразно, так что для некоторых обыкновений важнее чисел становились дни недели. Ларина-мать «ходила в баню по субботам». Некоторые совпадения требовали корректировки обыкновения (явно не банным днем обернулась суббота, совпавшая с днем именин дочери).

Пушкину потребно время расчисленное – как привязка к конкретному историческому времени (таких опор немного, тем важнее каждая), но и время незапротоколированное, позволяющее не считать (чем стали заниматься исследователи), сколько времени тратится на то или иное действие в жизни. Как уживаются в одной упряжке конь и трепетная лань? Универсальное свойство времени – движение. Остальные подлежат конкретному уточнению.

Каким мерам отдает предпочтение поэт? Мелким и неотчетливым: они естественнее сопрягаются с бытом. Такое предпочтение можно иметь в виду, когда размышляем о выборе Пушкиным для Таниных именин дня недели. Реформаторы онегинского календаря сразу день недели проецируют на год: ага, четверг – это так, если суббота – эдак. Куда как больше оснований предположить, что, выбирая меж четвергом и субботой, Пушкин не утруждал себя расчетами, на какой год намеченные к описанию именины придутся. Так что и реформаторы зря старались.

Заметна (особенно в деревне) роль сезонных циклов. В «Онегине» представлены пейзажи всех четырех времен года. В череде лет помечаются повторяющиеся даты церковного календаря. Они – неотъемлемое явление быта, стало быть, активно включаются в поток времени героев: поэт помечает «мглу крещенских вечеров», другие обыкновения – «настали святки», «на масленице жирной», «в день Троицын». Но и авторское время не чурается таких отсылок. В ироничные размышления о «родных людях» включается напутствие «О Рождестве их навещать / Или по почте поздравлять…»

Как цикл воспринимается сама жизнь! Соответственно помечаются ее этапы: «от самых колыбельных лет», «чуть лишь из пеленок», «в глазах родителей», «чуть из младенческих одежд», «чуть отрок», исчезают предрассужденья «у девочки в тринадцать лет», «младых восторгов первый сон», «в первой юности своей», «исчезло счастье юных лет». Возникает антитеза: «ветреная младость» – «старость сквозь очки», «юным, девственным сердцам» – «в возраст поздний и бесплодный». Поскольку жизнь конечна (на бессмертие души при этом намеков нет), помечается (в стилистическом диапазоне от символа до штампа) неизбежная граница: «И отворились наконец / Перед супругом двери гроба…»; «До гроба ты хранитель мой»; в альбомах «верно клятвы вы найдете / В любви до гробовой доски…»

Сентенция 17-го примечания уже близко к двумстам лет остается предметом осмысления пушкиноведов. Но ни разу не возникал сопутствующий вопрос: если поэт уверяет, что в романе время расчислено по календарю, то когда это сделано? Возможные варианты ответа: а) изначально, при обдумывании плана задуманного произведения; б) в процессе работы; в) по завершении работы, при составлении примечаний. Первый и третий варианты ответа уместно отклонить. Первый – потому что Пушкин отправился в долгий путь без предварительно обдуманного плана: роман сам создавал (меняющуюся!) интригу, которую интересно было разрабатывать. Третий – потому что когда роман закончен, его хронологию уже поздновато расчислять, это возможно лишь зафиксировать, что и сделано в 17-м примечании.

Остается второй вариант ответа – в процессе работы; ответ четкий, но требующий уточнений, поскольку работа растянулась на многие годы, значительно больше, чем по пушкинскому подсчету, тоже не маленькому (7 лет, 4 месяца, 17 дней). Но первая помета «расчета» броская: это датировка событий первой главы концом 1819 года, с привязкой к историческому времени. Последуют другие отсылки: «убил он восемь лет, / Утратя жизни лучший цвет», «дожив» (к началу путешествия) «до двадцати шести годов», в Бахчисарае «спустя три года, вслед за мною… Онегин вспомнил обо мне». Отсылок немного, но их достаточно, чтобы подтвердить уведомление 17-го примечания. Только давайте оставаться на реальной почве, чуждаясь карикатуры, к которой невольно сползают реформаторы онегинского времени. Пушкин пишет роман в стихах, а не хронику семи лет. Он не окружал себя набором календарей, на листах которых делал просчитанные пометки о каждом (большом и малом) событии своего романа. Несколько отсылок необходимы, чтобы установить связь художественного (вымышленного) повествования с историческим временем, а в основном повествование вполне комфортно держится на относительных, неотчетливых отсылках.

Потоки авторского и сюжетного времени в романе образуют весьма прихотливое сплетение. Мерой времени, шкалой отсчета времени выступает хронологическая канва онегинского сюжета: «Когда же юности мятежной / Пришла Евгению пора…»; «С ним подружился я в то время»; «Но скоро были мы судьбою / На долгий срок разведены. / Отец его тогда скончался»; «В свою деревню в ту же пору / Помещик новый прискакал…»; «Меж тем Онегина явленье / У Лариных произвело / На всех большое впечатленье…» и т. п. – вплоть до последней строки: «Итак, я жил тогда в Одессе…» Тут автор даже свою жизнь как будто привязывает к вымышленному сюжетному времени; с другой стороны, жесткое авторское время, которое не подвинешь, дает четкую отсылку сюжетного времени к времени историческому.

А Пушкин не сюжетное событие привязывает к историческому – наоборот, историческое к сюжетному. Наиболее выразительный пример встречается в «славной хронике» так называемой десятой главы: «Властитель слабый и лукавый… / Над нами царствовал тогда» (царствовал – когда Онегин путешествовал).

Параллельно сюжетному времени мерой отсчета может выступать и авторское время: «Там некогда гулял и я…»; «В те дни, когда в садах Лицея…» Эти косвенные хронологические пометы могут соотноситься с сюжетом (на берегах Невы автор «гулял» в том числе и вместе с героем) и быть безотносительными к нему («в садах Лицея…»).

Сюжетное – доминантное – время движется поступательно и последовательно, оно корреспондирует времени историческому. Апелляция сюжетного, условно-художественного времени (литературной абстракции) к времени историческому ощущается даже там, где нет надобности искать конкретных связей художественного с историческим; даже в обобщениях не утрачивается присутствие реального.

Однако, как и везде в «Онегине», здесь нельзя довольствоваться истиной в первом приближении. При вглядывании в предмет обнаруживаются отклонения от правил. Не синхронизирован темп сюжетного и естественного времени в эпизоде путешествия Онегина: не потому ли в печатном тексте и даны лишь его «отрывки»? Здесь время стремительно, герой нигде длительно не задерживается, картины перед ним мелькают, томительные для героя три года в авторском изложении спрессованы (даны только летние впечатления, нет смены времен года; впрочем, на юге эта смена не очень колоритна). Есть другие несогласованности темпа разных потоков времени.

В движении авторского, лирического времени значительно больше свободы, непринужденности, прихотливости. Авторские рассуждения развертываются чаще всего как непосредственное, «сиюминутное» переживание, однако тут надо разбираться: форма не прямо выражает содержание; состояние, отнесенное к прошлому, может передавать непосредственное состояние поэта (такова первая глава), в формах настоящего времени может воплощаться лишь творческое, но не «биографическое» переживание поэта; переходы между реальным и воображаемым, между пережитым и переживаемым необозримы.

Время авторского бытия когда сливается, когда обособляется и противостоит сюжетному. Например, в пятой главе поэт отмечает единство своего и героев деревенского уклада жизни («Мы время знаем / В деревне без больших сует»), а в концовке шестой главы, «оставляя» героев в деревне, он говорит об омуте светской жизни, в котором ему доводится купаться.

Там, где главенствует авторское время, возникает ощущение пространственности, исторической перспективы. Отобранные из минувшего, высвеченные прожектором художественной мысли, события частной жизни героев предстают как существенные проявления духовной жизни общества. «Забегание» опыта автора особенно существенно тем, что авторское время, в отличие от сюжетного, перешло рубеж 14 декабря. По этой причине в последних главах «Евгения Онегина» нарастает трагизм; роман нередко и по праву сопоставляется с произведениями эпохи безвременья, а его главный герой рассматривается в ряду «лишних людей» 30–40-х годов. (Отметим и такой парадокс. Сюжетно роман завершен ранней весной 1825 года, но герой-то остается жив – и за рамками повествования делается современником героев безвременья!).

Но чаще авторское время стремится так или иначе, в том числе не прямым, а косвенным образом, слиться с сюжетным временем; «чужому», давнему сообщается «свое», близкое. В результате возникает удивительная конкретность романа. Достигается она разными путями. В начале работы Пушкин был оторван от Петербурга, о котором писал в первой главе, и от деревни, о которой писал во второй. А Петербурга – очень хотелось. Не этим ли объясняется особая элегическая тональность первой главы? «Вдруг изменилось всё кругом». Авторское время стало удивительно перекликаться с онегинским[83]. «Деревенские» главы романа, с третьей (частично) по шестую, создавались в деревне же, в Михайловском. Седьмая глава, наполненная расставаньем с деревней и переносящая повествование в Москву, написана по обновленным московским впечатлениям (не потому ли так свежо звучит: «Но в них не видно перемены…»). Путешествие Онегина вобрало в себя и странствия автора. Дописанная в Болдине последняя глава напитана свежими петербургскими наблюдениями и переживаниями. И создается своеобразная бытовая онегинская топография, включающая, например, онегинскую скамью в Тригорском. Интереснейшие установления совершенно неожиданных реалий восьмой главы, вроде малинового берета Татьяны, сделаны в работах Анны Ахматовой. Обаятельное ощущение непосредственности повествования – важное свойство сближения авторского времени с историческим временем и с онегинским.

Значимого наполнения противостояние сюжетного и авторского времен не имеет; напротив, важна устремленность настоящего, где объединяются онегинское и авторское время, в неясно различимое (и для героев, и для автора) будущее. Характерностью повествования делается перспектива, незавершенность. Пушкин пишет свободный роман – «с открытым и неизвестным будущим равно как для автора, так и для героев романа…»[84].

И совершенно оправданным становится неожиданный обрыв повествования «в минуту, злую» для героя, накануне очень важных для эпохи общественных событий. Образ Онегина остался недорисованным. Он всегда будет таить в себе загадку. На нее возможны разные ответы, но однозначность ответа исключается. Даль свободного романа осталась разомкнутой. Да и такой ли уж ясной представлялась судьба героя автору?

С выдвижением новой, релятивистской концепции времени спешить нет надобности. Признаем, что время в романе автором расчислено по календарю даже иногда в буквальном смысле слова (таков пакет январских чисел – на третье в ночь, 12-е и 14-е), что выделена опорная дата, связующая сюжетное и историческое время (1819), что есть метафорические, но общепонятные отсылки («утро» и «полдень» жизни), что есть разметка онегинской биографии (философ «в осьмнадцать лет», «убил он восемь лет», «дожив… до двадцати шести годов»), что опорной вехой выступает и пушкинская биография («спустя три года, вслед за мною»). Но расчисление времени для поэта отнюдь не самоцель, и поэт охотно использует неуточненные обозначения времени. Признаем и то, что жизненный опыт героев нарастает стремительнее, чем то диктует средний темп хода времени. Наконец, очень важно видеть, что самый замысел уточнялся. Разграничение двух временных потоков способно стать существенным элементом обновления концепции времени.

Особое значение «открытое» время в «Евгении Онегине» получает потому, что оно устанавливает связь вымышленного повествования не просто с реалиями жизни, а с событиями, исторически важными для России.

Роман о современности становится историческим романом о современности

Заключительные седьмая и восьмая главы романа образуют принципиально важный рубеж творческой истории произведения: в пушкинском творчестве углубляются принципы историзма. Онегин показан как исторически конкретный человек.

Что не позволило сделать это с самого начала?

Пушкин воспитывался в Лицее, где избранным юношам внушалась идея высокого государственного служения. Идея прорастала в их душах по-разному: из лицейских пушкинского выпуска вышли и верноподданные чиновники, и вольнодумцы. Мысль о высоком предназначении человека в жизни глубоко вошла в сознание Пушкина; тут не обойтись без знаменитых строк, обращенных к Чаадаеву: «И на обломках самовластья / Напишут наши имена!» Это еще не свершение, это лишь мечта, но она громко заявлена.

Чувство причастности к истории людей пушкинского поколения будет оформляться постепенно. Они чуть-чуть опоздали родиться к великому историческому событию:

Вы помните: текла за ратью рать,

Со старшими мы братьями прощались

И в сень наук с досадой возвращались,

Завидуя тому, кто умирать

Шел мимо нас…

Умирать – обретая бессмертие: пример, достойный подражанья.

Пушкинское поколение исторически мужало довольно быстро. Не прошел бесследно пример старших братьев в событиях 1812 года. А вскоре настал час творить историю самим. Исключительная роль в установлении исторической миссии людей, с кем раньше Пушкина связывал быт, принадлежит 14 декабря 1825 года, к которому оказались причастны многие современники, сверстники, личные друзья поэта. К этому движению причастен и сам Пушкин – не личным участием в заговоре, но, что объективно даже более важно, своим поэтическим словом. «Простые» современники, и среди них люди собственного поколения поэта, стали историческими деятелями. Осознание этого факта в принципе укрупнило историческое значение современного в глазах Пушкина. Участие в 14 декабря людей, с кем Пушкин поддерживал бытовые отношения, помогло поэту преодолеть контраст истории и быта, увидеть взаимосвязь исторического и бытового. Казавшаяся с точки зрения романтиков непреодолимой грань между историей и бытом разрушилась.

В 1821–1825 годах Пушкин регулярно и основательно писал автобиографические записки. После трагедии 14 декабря поэт вынужден был труд ряда лет сжечь: попади этот документ в руки полиции, он мог бы увеличить число жертв. О своих записках Пушкин вспоминает в «Начале автобиографии» (1834): «Не могу не сожалеть об их потере; я в них говорил о людях, которые после сделались историческими лицами, с откровенностию дружбы или короткого знакомства». Какое бесценное свидетельство! Записки (и к пушкинскому, и к нашему величайшему сожалению) безвозвратно утрачены, но первая глава «Онегина», писавшаяся в ту же пору, осталась. И, надо полагать, позиция автора в романе та жe самая, что и в записках. Упоминание Чаадаева и Каверина в бытовом контексте – это знак короткого знакомства поэта с людьми, которые «после» (именно после!) «сделались историческими лицами». Пушкин мог предполагать это: духовные возможности Чаадаева он еще с Лицея оценивал очень высоко. На выпуске из Лицея Пушкин создает надпись к портрету Чаадаева:

Он вышней волею небес

Рожден в оковах службы царской;

Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,

А здесь он офицер гусарской.

Ощущается явный контраст между возможностями личности, которые, как теперь говорят, на уровне мировых стандартов, и реальностью, которая пока что скромна. Чтобы реализовать свои богатые возможности, надо еще отчизне посвятить души прекрасные порывы (к чему Пушкин друга и призывал). В 1823 году, в глазах Пушкина, Чаадаев по-прежнему может стать, но еще не стал исторической личностью. (Сравним: мы воспринимаем Чаадаева исторической личностью, но по конечному результату; Пушкин судит о друге еще по результату промежуточному).

Вот теперь можно уточнить, что означает подражание Онегина щегольству Чаадаева (в первой главе). Только это, и ничего более! Нет ничего дурного в подражании изысканным манерам. Но в нашем представлении только упоминание имени друга Пушкина – уже знак интеллектуала. И мы допускаем анахронизм: в описываемое время Чаадаев еще далеко не тот, каким он станет как автор философических писем.

Согласно романтическим представлениям, быт – не почва вхождения в историю; причастность к истории – удел исключительных личностей. Вот красноречивый пушкинский отзыв (1821): «Первый шаг Александра Ипсиланти прекрасен и блистателен. Он счастливо начал – отныне и мертвый или победитель принадлежит истории – 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! – завидная участь». Принадлежать истории – «завидная участь», но это участь немногих, таких, как «персонажи» пушкинских стихов этой поры Овидий, Наполеон, Байрон. Убеждение, что «исторический процесс совершается благодаря усилиям отдельных личностей, благодаря проявлению индивидуальных воль», В.И. Коровин считает «ведущим романтическим тезисом»[85]. «При таком типе осознания действительности о подлинном историзме говорить нельзя»[86], – утверждал Б.В. Томашевский.

К усвоению уроков 14 декабря Пушкин оказался внутренне подготовленным вскоре, еще накануне восстания. Это связано с преодолением духовного кризиса к лету 1825 года, с мировоззренческим опытом работы над «Борисом Годуновым». «Борис Годунов» и стал первым произведением, где историзм явлен уже в зрелом виде: непосредственным предметом художнического рассмотрения здесь взяты именно движущие силы истории.

14-е декабря помогло Пушкину взглянуть на свое поколение глазами истории. Этот шаг оказался плодотворен: он привел к возможности осознать литературного героя как исторического человека. Важен на этом пути опыт «Полтавы». Поэма завершается эпилогом, где задается чрезвычайно существенный вопрос:

Прошло сто лет – и что ж осталось

От сильных, гордых сих мужей,

Столь полных волею страстей?

Новизна подхода состоит в том, что на весах истории взвешивается судьба каждого героя поэмы. Ответ отнюдь не автоматичен и не задан, напротив – он дифференцирован. Особое место занимает фигура Петра, царя-преобразователя, чьими усилиями государство шагнуло в будущее: эту заслугу признало потомство («Лишь ты воздвиг, герой Полтавы, / Огромный памятник себе»). Другие действующие лица оставили свой след в истории, заслужив добрую славу (Кочубей) или недобрую память (Мазепа). Мария – не исторический деятель, но и ее имя становится бессмертным в песнях слепого бандуриста, входит в нетленную память народа. Этот последний случай особенно показателен. Пушкин вырабатывает новую позицию, согласно которой можно воспринимать как исторического человека любого человека, независимо от его положения. Такая позиция не предполагает уравниловки, не умаляет заслуг крупных исторических личностей. Она не льстит самолюбию человека (все мы, дескать, исторические личности); напротив, она весьма требовательна, ибо придирчиво оценивает реальность исторических заслуг. Наконец, непереоценимое достоинство такой позиции в том, что она универсальна, она может быть использована для оценок людей, которые не имеют претензий (и объективных оснований) считаться историческими людьми. Дело в том, что отрицательный ответ в познании – это тоже ответ! Романтиками такой вопрос и не задавался: их привлекали только признанные фигуры исторических деятелей. Реализм – искусство широкого аналитического подхода, для него представляют интерес корневые, всеобщие связи. Вот почему есть своя польза и в отрицательных ответах на вопрос об историческом уровне жизни «обыкновенных» литературных героев. Дело и в том, что если сам ответ получается легким и быстрым, то он ведет к новой серии вопросов о причинах незначительного результата, и здесь весь смысл размышлений на эту тему.

«Евгений Онегин» – произведение с «открытым» временем с самого начала: отсылки к историческому времени, идущему параллельно с временем сюжетным, здесь ощутимы. Исторические реалии вошли в повествование буквально со второй строфы романа; история как предмет авторских раздумий появляется именно в седьмой главе: панорама Москвы вызывает важные исторические воспоминания. Вместе с картиной великого московского пожара в седьмую главу «Онегина» входит обновленный принцип историзма. «Новое время пришло с ощущением истории как закономерного процесса, в котором действуют причинно-следственные связи, что породило исторический подход и к современной действительности…»[87].

Работу над седьмой главой Пушкин начал в августе – сентябре 1827 года в Михайловском, причем со сцены приезда Лариных в Москву, и описание Москвы поэт напечатал уже в январе 1828 года в журнале «Московский вестник». В 1827 году исполнялось 15-летие Бородинской битвы. Не это ли событие подтолкнуло Пушкина поспешить и с написанием, и с публикацией фрагмента?

Почему этому повествовательному эпизоду принадлежит столь важное значение? Не потому, что он существен по объему (этюд о ножках в первой главе объемнее), даже не потому, что он дает отсылку к твердой дате, тогда как многие отсылки подвижны (т. е. имеют, пусть небольшие, рамки диапазона, когда год на год похож), но потому, что в роман включается не рядовое, но эпохальное событие, на многие годы определившее главное, доминирующее содержание духовной жизни общества.

Пушкин начинает работу над седьмой главой с такого фрагмента:

Но вот уж близко. Перед ними

Уж белокаменной Москвы,

Как жар, крестами золотыми

Горят старинные главы.

«Вот уж близко» – это восклицание можно воспринимать и как несобственно-прямую речь героев, утомленных долгим путешествием, и как речь автора, сочувствующего – в связи с тем же обстоятельством – своим героям. Выражение «перед ними» конкретизирует точку обзора: картина как будто дана взглядом из возка Лариных. Но повествование идет в форме авторского монолога, почему и можно говорить о соединении точек зрения автора и героев.

Возникшее единение, однако, весьма непрочно. Неожиданно и резко происходит обособление авторского голоса:

Ах, братцы! как я был доволен

Когда церквей и колоколен,

Садов, чертогов полукруг

Открылся предо мною вдруг!

Поворот совершается существеннейший.

Предполагалось, что картина дана общая, доступная взорам всех приезжавших в Москву (с северо-запада) и «утепленная» присутствием героев («перед ними»), однако эмоции выражены подчеркнуто личностным образом («предо мною»). Это голос лирического автора, самого поэта, который именно в Москве получил свободу после шести лет затворничества «ссылочного невольника».

Благодаря порыву авторского чувства и сам по себе реальный московский пейзаж на время отстраняется, пространственные ограничения уничтожаются, Москва из реального объекта созерцания превращается в объект раздумий, не зависимый от места восприятия:

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе!

Переходя от созерцания к обобщению, поэт ощущает сковывающую ограниченность личного голоса, и в финале строфы лирический автор передает эстафету автору лиро-эпическому:

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!

А и непросто далась поэту эта замена: колеблются на весах как равновеликие личное и обобщенное. В черновике было написано: «все чувства рускаго». Поправлено: «для сердца моего». По размышлении, взят за основу начальный вариант[88]. Дорого поэту то и другое! Но личное отношение уже выражено, еще будет выражено, так что здесь голос автора становится выразителем широкого патриотического чувства.

И следует ключевая строфа:

Вот, окружен своей дубравой,

Петровский замок. Мрачно он

Недавнею гордится славой.

Напрасно ждал Наполеон,

Последним счастьем упоенный,

Москвы коленопреклоненной

С ключами старого Кремля:

Нет, не пошла Москва моя

К нему с поникшей головою,

Не праздник, не приемный дар,

Она готовила пожар

Нетерпеливому герою.

Отселе, в думу погружен,

Смотрел на грозный пламень он.

В конкретном описании проступает лик самой Истории: именно она картиной памятного московского пожара вступает на страницы романа. И как душевно это сделано: Москва – моя. Вот и личное общему не помеха. Еще важнее – личное может становиться историческим; «Евгений Онегин», роман о современности, становится историческим романом о современности.

Стремительно нарастал исторический материал в финале «Евгения Онегина», особенно в строфах, относимых к так называемой десятой главе. Сохранившиеся фрагменты наглядно свидетельствуют о том, как сюжету могла бы аккомпанировать история:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.

«Грозе двенадцатого года», в «Евгении Онегине» впервые возникшей в потоке авторского времени при включении в роман сюжетного московского эпизода, предназначалось повториться, вновь в потоке авторского времени. Сейчас не будем уточнять, в каком месте это предполагалось сделать. Хотя бы фрагменты крамольных строф, по счастью, сохранились: они дают представление о том, как стремительно нарастала роль исторического фона в концовке романа. Вяземский, которому поэт прочел не обрывки строф, а сами строфы, назвал этот материал «славной хроникой». Хроника эта замечательна: она не констатационная, а аналитическая.

Гроза двенадцатого года

Настала – кто тут нам помог?

Остервенение народа,

Барклай, зима иль русский бог?

Но бог помог – стал ропот ниже,

И скоро силою вещей

Мы очутилися в Париже,

А русский царь главой царей.

Любопытно: во втором фрагменте интонация меняется с вариантно-вопросительной на утвердительную, а альтернативность мышления поэта сохраняется: мы очутились в Париже – божьей помощью или «силою вещей»?

А главное – поставлено в прямую связь одушевление людей от защиты Отечества к жажде перемен.

Россия присмирела снова,

И пуще царь пошел кутить,

Но искра пламени иного

Уже издавна, может быть…

Для включения в сюжет изображения этого события была невозможность абсолютная, но оно включено не только в рукописные варианты – даже и в печатный текст романа: увидим и эту косвенную дань уважения «грозе двенадцатого года», породившей и это движение.

Связь двух значимых дат (1812 – 1825) Пушкин осознавал исключительно остро. Поэт не удаляется в прошлое. Он впервые показал, как современность становится историей. С наибольшей очевидностью черты исторического романа придает произведению декабристский финал.

Декабристская проблема «Евгения Онегина»

Отдаю отчет, что только постановка такой проблемы ныне вызовет бурю возмущения. Современному пушкиноведению «надоело» обращаться к декабристской теме в «Евгении Онегине»: это реакция на перегибы пушкиноведения советской поры. У меня нет намерения возрождать догмы советского времени (равно как нет и предубеждения против дельных наблюдений только потому, что они сделаны в советское время). В наше время отношение к революциям приобрело негативный характер в широком диапазоне от скептицизма до резкого неприятия, так что и порицающие оценки движения декабристов сейчас не новость. В ходу мысли о том, каких потрясений России удалось избежать благодаря тому, что Пестеля не допустили до государственного управления.

Я не вхожу в оценку декабризма как явления, мне интересно только отношение Пушкина к его участникам, а оно устойчиво. Историческая оценка?

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

Поэт умеет отличать поправимое от непоправимого: «надеюсь на коронацию: повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна». В итоговом «Памятнике» в число своих заслуг, обеспечивающих ему долгую память в народе, поэт включает: «милость падшим призывал». Это о чем? О том, что всеми силами до конца ратовал за амнистию каторжникам.

Ныне стало модным писать о благодеяниях царей. Вот и тут. Ну, смутьянов – в Сибирь, зато поэту простили его «нехорошие» стихи, вернули из затянувшейся ссылки. Правда, тут же (в попутный подарок?) запретили чтения «Бориса Годунова». А еще (в проверку, насколько исправился?) дали поручение написать записку о народном воспитании. Бенкендорф комментировал царское поручение: «…вам предоставляется совершенная и полная свобода, когда и как представить ваши мысли и соображения»; но особо подчеркивалось: «на опыте видели совершенно все пагубные последствия ложной системы воспитания». Каково: «совершенная и полная свобода» – осудить «пагубные последствия»… Это ли не прямое издевательство?

А что Пушкин? Выделю неделовую деталь. Когда поэт называет каторжников друзьями, братьями, товарищами, он делает это в письме к близкому другу, Вяземскому; все естественно, доверительно. Но та же фраза – в тексте для царя! «Вероятно, братья, друзья, товарищи погибших успокоятся временем и размышлением, поймут необходимость и простят оной в душе своей». Текст перевернут. Теперь фраза о тех, кто здесь. Но ведь это значимо! Участников движения правительство распределило по разрядам и соответственно наказало. Проблема исчерпана? Ничуть, считает поэт, ибо дело в идеях. А у пострадавших есть родные и близкие. Поэт уповает на их благоразумие, но и умению рассуждать надобно учить, а это как раз сфера воспитания и образования. Служить и не рассуждать: такова установка царя. Так что записка поэта удостоилась фраз казенного одобрения, а по сути ему «вымыли голову».

Преобразование романа о современности в исторический роман о современности оказалось задачей невероятной сложности. Она была успешно решена ценой колоссального напряжения.

Роман в стихах дописала жизнь. Разгром декабристов стал исторической вехой, сама жизнь поделилась на до и после 14 декабря. Поначалу роман в стихах создавался как психологическое произведение о странном герое с преждевременной старостью души. Соответственно выделенный Пушкиным как рубежный для героя 1819 год воспринимался просто как реальная и ничем особо не примечательная («теплая» личными воспоминаниями поэта) веха. Теперь выяснилось, что «Евгений Онегин» попал в хронологические рамки исторически важной эпохи, ознаменованной широким общественным движением как следствием патриотического единения нации в Отечественной войне 1812 года; тайные общества декабристов предстали лишь его вершиной; легальный околодекабристский слой был широким и мощным.

Декабристская тема романа в стихах – реальность, и нет оснований ее игнорировать. Онегин дорисован «без них», но – с думами поэта о них. Если есть проблема, ее надо изучать! Если мы хотим понять Пушкина, без темы декабристов не обойтись. «Мысли о декабристах, то есть об их судьбе и об их конце, неотступно преследовали Пушкина. ‹…› Пушкину не надо было их вспоминать: он просто их не забывал, ни живых, ни мертвых»[89], – писала Анна Ахматова. «После казней и ссылок в 1826 году Пушкин остро пережил новую вспышку чувства солидарности с декабристами»[90], – выделяет Ю.М. Лотман.

Произошло необычное. Предполагаемая, привычная для Пушкина альтернативность (вариативность), так характерная для манеры поэта, для финала романа внезапно сузилась, предстала безальтернативной, именно декабристской: тут сама история представила свой выбор, и сработала ориентация романа на «открытое» время.

Такое решение оказывалось слишком терпким в реальной общественной ситуации, а поэт не может от него отказаться: оценим мужество художника. Но Пушкину приходится разграничить общий содержательный пафос романа, его стратегическую установку – и конкретные пути, формы реализации замысла, тактический выбор. Первое выбрано твердо, неуклонно. Второе вынуждено считаться с обстоятельствами, характер которых поэту еще предстояло уяснить. В итоге (при сохранении единства содержательной установки!) можно говорить, как минимум, о четырех вариантах окончания романа.

До поры до времени неясность «дали свободного романа» не томила Пушкина. Поэт сразу же приступал к созданию очередной главы, даже без беловой обработки черновика предыдущей. С февраля 1825 года роман подвигался уже двумя поступательными потоками: поэт (имея солидный творческий задел) приступил к печатанию романа отдельными главами. Оставаясь актом творческого сознания поэта, «Онегин» постепенно становился достоянием читательской публики, актом общественного сознания.

Настало и такое время, когда дорисовка судеб героев оказалась невозможной без ориентации на общий финал романа. Когда же в воображении поэта, хотя бы и смутно, замаячил тот самый «берег», с которым, в конце концов, Пушкин поздравит и себя, и читателя?

Первый факт на пути к обозначившемуся финалу – косвенный – относится к началу 1828 года. 28 марта вышла из печати шестая глава «Онегина» с послетекстовой пометой: «Конец первой части». После шестой главы дорисовка судеб героев оказалась невозможной без ориентации на общий финал романа. Высказывалось обоснованное предположение, что в силу характерной для Пушкина композиционной стройности вторая часть равнялась бы по объему первой, следовательно, был замысел завершить роман двенадцатой главой[91]. Предположение, что за второй могла бы последовать третья (и т. д.?) часть, сугубо умозрительное. В 1835 году Пушкин создает ряд стихотворных набросков как ответ друзьям на просьбу продолжать роман. Хотя прямого отказа на эту просьбу наброски не содержат, ироничный тон изложения просьбы предвосхищает только такой характер авторского решения. Пушкин простился с героем «надолго… навсегда…»

По всей вероятности, на содержание замысла построения романа в двенадцати главах проливают свет известные воспоминания М.В. Юзефовича, восходящие к беседам Пушкина летом 1829 года. По этим сведениям, Онегин попадал в число декабристов или (логичнее не «или», а вследствие чего, ссыльным) погибал на Кавказе[92]; предпочтительнее видеть тут не два варианта судьбы героя, а два этапа одного.

С.Г. Бочаров с явной неохотой упоминает о свидетельстве Юзефовича, но старается преуменьшить его значение. «Декабристские возможности» Онегина исследователь оценивает весьма скептически: если бы Онегин и примкнул к движению, то не более, как «праздный человек». Скептически автор относится и к версии Юзефовича – «если верить единственному свидетельству…»[93]. Что значит – «если верить»? Одно дело, если бы излагалось мнение безвестного Юзефовича, но тут излагается факт, исходящий от Пушкина. Неверно, что излагается «единственное» свидетельство. Вот основательное подкрепление этой гипотезы. 16 сентября 1827 года Алексей Вульф, тригорский и тверской знакомый Пушкина, делает в дневнике запись о том, как он накануне, 15 сентября, был на обеде у Пушкина в Михайловском. После обеда играли на бильярде. Вульф записывает бесценное суждение Пушкина: «Непременно должно описывать современные происшествия, чтобы могли на нас ссылаться. Теперь уже можно писать и царствование Николая, и об 14-м декабря»[94].

Юзефович писал свои воспоминания в глубокой старости, точности их некоторые исследователи не доверяют. Запись Вульфа сделана по горячему следу. Разумеется, думы Пушкина о возможности писать о 14 декабря не ограничиваются творческими планами «Евгения Онегина»[95], но не приходится сомневаться, что поэт не упустил бы случая использовать декабристский сюжет в историческом романе о современности. В свете записи Вульфа можно относиться как к факту, что осенью 1827 года у Пушкина возник замысел «Онегина» в двенадцати главах с включением в сюжет романа декабрьских событий.

Искусство любит парадоксы; но на парадоксы щедра сама жизнь. Именно в сентябре 1827 года, когда Пушкин столь простодушно высказался о возможности писать «об 14-м декабря», закрутилось секретное делопроизводство под таким заголовком: «Дело № 335, первой экспедиции III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1827 года, – “О стихах на 14 декабря, находившихся у студента Леопольдова, и прикосновенных к сему делу 14-го класса Коноплеве и штабс-капитане Алексееве”». Колесо секретной переписки, отвлекаясь на выяснение побочных обстоятельств, двигалось неспешно. Прошел почти год, когда в августе 1828 года было принято определение правительствующего сената. Здесь отмечалось, что вызванный в суд Пушкин пояснил, что заголовок «На 14-е декабря» произвольно дан тому отрывку из его опубликованной в 1825 году элегии «Андрей Шенье», который не был пропущен цензурой; стихи, воспроизводящие эпизод французской революции, написаны ранее 14 декабря и не могут иметь отношения к этому событию. Власти приняли разъяснение к сведению, однако было записано: «Правительствующий сенат, соображая дух сего творения с тем временем, в которое выпущено оное в публику, не может не признать сего сочинения соблазнительным… к распространению в неблагонадежных людях… пагубного духа… Избавя его, Пушкина, от суда и следствия, обязать подпискою, дабы впредь никаких своих творений, без рассмотрения и пропуска цензуры, не осмеливался выпускать в публику под опасением строгого по законам взыскания»[96]. Как видим, на вопрос о возможности писать о 14 декабря ответ со стороны властей был дан более чем красноречивый. К лету 1829 года «первоначальный» план-максимум с намерением включить в финал романа декабристский сюжет окончательно отвергнут, превратился лишь в воспоминание.

Вторым вариантом финала стала реальная рукопись, завершенная в Болдине, – с прибавлением к опубликованным двух последних глав, восьмой и девятой: этот вариант нам известен частично, поскольку полным (более полным) текстом первоначальной восьмой главы мы не располагаем. 26 сентября 1830 года Пушкин составил оглавление романа в составе трех частей и девяти глав. Поэт счел работу над своим любимым детищем законченной.

Однако раздумья о судьбе финала, не исключавшие колебаний и сомнений, продолжали тревожить Пушкина. В проекте предисловия к последним главам (28 ноября 1830 года) он отмечал: «Вот еще две главы “Евгения Онегина” – последние, по крайней мере для печати…» Получается, что роман самим поэтом воспринимается не вполне законченным: не исключалось его продолжение. Но зачем в печати – предисловие жанр публичный – объявлять о варианте «не для печати»? Впрочем, перед нами черновик: каким бы ему быть перед отправлением в печать? А может – под видом предисловия это именно посыл читателям будущих поколений?

В наброске предисловия есть и другие неожиданности. Отметим главную. Пушкин пишет: «Осьмую главу я хотел было вовсе уничтожить и заменить одной римской цыфрою, но побоялся критики». Тут уже просматривается своеобразный конспект предисловия, которое будет предпослано отдельному изданию последней, восьмой главы и с добавлением – «Отрывкам из путешествия Онегина» в полном издании романа. Иначе говоря, высказывается воистину пророческая мысль, предвосхитившая реальную судьбу финала. И может быть, потому она пророческая, что уже содержит решение, пусть пока неокончательное.

«Осьмая глава» («Странствие») таит загадку: была ли она написана полностью или только частично. Ю.М. Лотман, основываясь на изучении рукописей и рассмотрении «самих сохранившихся строф», усомнился в наличии завершенного текста восьмой главы («Путешествия»). Исследователь полагает: «Видимо, у Пушкина был какой-то обширный, но вряд ли завершенный окончательно текст главы, когда он отказался от мысли о ее полном включении и прекратил работу над ней»[97]. В пользу такого соображения можно добавить ряд аргументов. Прежде всего, это вызывающая удивление легкая готовность Пушкина «осьмую главу… вовсе уничтожить и заменить одной римской цыфрою…» уже в ноябре 1830 года. Настораживает сам параллелизм в работе поэта над двумя главами, восьмой и девятой. Наконец, никто из современников Пушкина восьмой главы в полном виде не читал или в чтении поэта не слышал. Катенин, которому мы обязаны сообщением о факте посещения Онегиным аракчеевских военных поселений, сам соответствующих строф не читал: он лишь «слышал… от покойного в 1832-м году»[98] пересказ эпизода, информацию о его содержании – не более того. А.И. Тургенев в письме к брату Николаю от 11 августа 1832 года ссылается на поэтический текст, но оговаривает, что поэт читал ему «только отрывки».

Всего этого так много, что гипотеза о незавершенном характере восьмой главы приобретала бы очертания факта, однако есть и противоречащие ей данные. Во-первых, это упоминавшееся оглавление романа в составе девяти глав. На том же листе Пушкин обозначил даты начала и завершения работы, счел нужным подсчитать, что писал «Онегина» 7 лет, 4 месяца, 17 дней. Скурпулезность подсчета гарантирует, что поэт считал включенное в оглавление «Странствие» завершенной главой. Но обе последние главы были в тот момент в черновике; все онегинские черновики еще очень далеки от завершенного текста. Во-вторых, здравица роману в составе девяти глав содержится в одной из заключительных строф, опущенной и частично восстановленной в предисловии к «Отрывкам из путешествия Онегина»: «Я девять песен написал», «Хвала вам, девяти Каменам…» Но этот аргумент не вполне надежный: в черновиках девятой главы этой строфы нет. Не написаны ли эти строки позднее – специально для предисловия к «Отрывкам…»?

Можно не сомневаться в существовании полного текста «Странствия», но в черновом (значит, в недоработанном) виде; вот полная беловая рукопись главы вряд ли была создана. Можно констатировать, что в Болдине Пушкин достиг желанного берега; в то же время судьба финала романа оставалась неясной. Уже в Болдине начались колебания в возможности и необходимости публикации «Странствия».

Третий вариант, который Пушкин начал обдумывать еще в Болдине, – это финал с исключением восьмой главы и с добавлением главы десятой (вариант «не для печати»). Вяземский записал в дневнике, что Пушкин девятой главой роман «кончает», но «из 10-й, предполагаемой, читал… строфы о 1812 годе и следующих. Славная хроника»[99]. Явное противоречие записи снимается лишь предположением, что Пушкин девятой главой «кончает» роман для публики, а десятую предполагает написать (уже начал писать) «не для печати».

Судьбу так называемой десятой главы романа нужно проследить особо. Материалы для нее дошли до нас (хотя бы частично) в основном в пушкинской криптограмме. Она вполне подтверждает определение Вяземского – «славная хроника».

История гипотезы с датировкой сожжения Пушкиным десятой главы «Евгения Онегина» подробно изложена в комментариях Ю.М. Лотмана к «Евгению Онегину». В известной пушкинской записи «19 окт‹ября› сожж‹ена› X песнь» год не указан. Аргумент в пользу датировки 1830 годом единственный: запись сделана в черновике «Метели»; повесть писалась в те же дни; 20-м октября датируется беловик повести.

Надо отметить, что для первых истолкователей десятой главы проблема даты сожжения ее не была существенной, потому что главные усилия были направлены на расшифровку текста. Между тем гипотеза не осталась частным мнением исследователей: она включена в академические издания сочинений Пушкина и авторитетом таких изданий узаконена. Однако есть все основания признать данную датировку ошибочной.

Во-первых, такая датировка ничего не дает для понимания творческой истории финала пушкинского романа в стихах. Вот что говорится Б.В. Томашевским: «Помета относится, конечно, к 1830 г. Что это было за “сожжение”, трудно теперь догадаться. Во всяком случае какие-то копии этой главы оставались у Пушкина после 1830 г.»[100]. Зачем же сжигать что-то, оставляя об этом памятную запись, и сохранять копии сожженного? Подчистка в архиве памятной записи не заслуживает.

Во-вторых, поэт выражает еще только намерение писать новую главу (проект предисловия – 28 ноября, запись Вяземского – декабрь) – после того, как уже якобы сжег эту главу (19 октября), – но исследователи этот важнейший факт игнорируют, чем ставят телегу впереди лошади. Между тем получить вразумительный ответ на поставленный вопрос вполне можно, если попытаться вписать частный факт в реальную творческую историю произведения.

Одна неясность взаимосвязана с другой, судьба восьмой главы – с судьбой главы десятой. Поворот творческой истории романа (предвосхищенный еще наброском предисловия от 28 ноября 1830 года) оставляет открытым вопрос, писалась ли десятая глава заново, или поэт воспользовался для нее готовыми фрагментами. Отсутствие полной рукописи восьмой главы («Странствие»), огорчительное само по себе, не дает возможности установить генетические связи между восьмой и десятой главами. Сомневаться в наличии таких связей не приходится: фрагмент рукописи «Странствия» сохранил помету «в Х песнь». Вопрос состоит в том, сколь обширны изъятия из «Странствия» для десятой главы.

Надо полагать, они были значительными. Судя по упоминавшемуся письму А.И. Тургенева, глава «Странствие» вбирала материал, ныне печатаемый под названием десятой главы: «Александр Пушкин не мог издать одной части своего Онегина, где он описывает путешествие его по России, возмущение 1825 г. и упоминает, между прочим, и о тебе».

Наиболее решительную гипотезу о заключительной стадии работы Пушкина над финалом романа выдвинул И.М. Дьяконов[101], – что десятой главы как таковой не существовало: материалом для нее послужила нецензурная часть главы восьмой. Эта гипотеза представляется резонной.

Дело в том, что все имеющиеся сведения о восьмой и десятой главах перекрывают друг друга. Сообщение Вяземского – по широте материала – не выходит за пределы сохранившейся пушкинской криптограммы (другой вопрос, что мы располагаем только фрагментами строф, а Вяземскому довелось выслушать их в полном виде). Сообщение Тургенева отчетливо связывает материал криптограммы с путешествием Онегина. При этом выражение «возмущение 1825 г.» совершенно не обязательно понимать как сюжетное повествование о событиях 14 декабря; оно вполне может быть отнесено к той авторской хронике, которую и цитирует мемуарист, тем более что рассуждение о царствовании «плешивого щеголя» хронологически вполне увязывается с временем путешествия Онегина.

Писалась ли десятая глава специально или (вернее) представляла собой заготовки на основе фрагментов «Странствия» – очевидно, что работа далеко не пошла, была остановлена вначале. При всем том можно решительно утверждать: в Болдине у Пушкина не было ни малейшей надобности сжигать какие-то онегинские материалы как знак поворота в творческой истории романа. В конце октября – начале ноября в душе поэта вновь затеплилась надежда на освобождение сибирских узников. Толчком к этому послужил приезд царя в холерную Москву. 5 ноября Пушкин пишет Вяземскому: «Каков государь? молодец! того и гляди, что наших каторжников простит – дай бог ему здоровье».

В те же дни Пушкин посылает Погодину для анонимного напечатания стихотворение «Герой». Для нас, потомков, стихотворение интересно прежде всего философским содержанием, размышлением поэта на вечную тему, что есть истина. Историк не может пренебрегать прагматической целью, во имя которой поэт писал и оперативно напечатал «Героя». Стихотворение сопровождено пометой: «29 сентября 1830 Москва». Это дата приезда царя в перепуганную эпидемией белокаменную. В стихотворении Друг и Поэт ведут разговор о Наполеоне, было ли у него сердце. Однако для Пушкина главный и животрепещущий вопрос: есть ли сердце у Николая? Приездом царя в холерную Москву вроде бы дано подтверждение, что у него есть сердце, но подтверждение недостаточное: оно радует, вселяет надежду – и томит ожиданием. Простит царь каторжников – вот прямое доказательство, что есть сердце, и быть царю героем. Без сердца герой не герой – тиран. Стихотворение разомкнуто в перспективу; произведение опубликованное, оно оборвано на осколке фразы, потому что жизнь еще не дает ответа на томящий вопрос.

Надежда Пушкина на освобождение каторжников не угасает в нем до конца жизни. Рубеж октября и ноября 1830 года – активный всплеск этой надежды. Но ведь амнистия влекла бы за собой снятие запрета с декабристской темы или хотя бы ограничение запрета. Для «Онегина» это было бы так кстати!

Таким образом, 19 октября 1830 года у Пушкина не было ни повода, ни оснований для сожжения десятой главы. Пожалуй, в этот момент у него еще не было и определенного намерения писать такую главу.

Пушкин страстно мечтал вернуть меч пострадавшим «друзьям, братьям, товарищам». Слишком велика была ставка, чтобы терять надежду. Но Пушкин не был рабом иллюзий. Вот почему уже к концу болдинского пребывания возникает мысль о двух вариантах концовки – для печати и не для печати; проект предисловия – достаточное тому подтверждение.

Так возникает третий вариант финала – с исключением начальной восьмой главы, но с добавлением главы десятой (вариант «не для печати»).

Можно уверенно предполагать, что второй и третий вариант по материалу не слишком отличаются, в существенной степени (если не полностью) совпадают: меняется композиционный способ включения в роман этого материала. Вариант с исключением восьмой главы и обозначением ее лишь цифрою проходит в раздумьях поэта; он не слишком удобен. Еще более неудобен вариант с десятой главой, поскольку она оказалась лишенной сюжетного стержня.

Вполне вероятно, что Пушкин так или иначе пришел бы к единственному построению финала – тому, который мы и видим в итоговой, опубликованной поэтом конструкции – в составе восьми глав, но с публикацией фрагментов опущенной главы. Опубликован вариант «для печати». Но можно себе представить, что если бы жизнь Пушкина продлилась, если бы ему довелось дождаться чаемого им события – амнистии декабристам (что означало бы исключительно важное в конкретном случае снятие запрета с декабристской темы), то была бы возможна публикация «Отрывков из путешествия Онегина» в расширенном виде, с добавлением того, что пока было «не для печати». Композиционная структура романа прояснилась, поэт приступил к его завершающей отделке и публикации: место возможным добавлениям определилось, но роман – в принципиальном звучании – обошелся и без них.

Попробую аргументировать это, но прежде обратим внимание на острейший парадокс романа. Первые упоминания Пушкина о работе над новым произведением, особенно интенсивные в 1823–1824 годах, буквально пестрят замечаниями, что «Онегина» в печать цензура не пропустит. Вопреки этим опасениям, публикация семи глав романа никаких препятствий не встретила (даже когда обычное цензурное разрешение сменилось грифом «С дозволения правительства», знаком царской, или жандармской, цензуры). Получается, что вначале поэт оказался осторожнее самой цензуры.

На этом фоне особенно красноречив факт, что все варианты окончания романа объективно не для цензуры: разница только в степени политической остроты, но не в существе. Включение Онегина в число декабристов (вариант воспоминаний Юзефовича) означало бы непосредственное изображение стана декабристов – задача цензурно не разрешимая. Не цензурен вариант с десятой главой со строками про плешивого щеголя и цареубийственный кинжал. Мотивировка изъятия ряда строф первоначальной восьмой главы, по свидетельству Катенина, – «замечания, суждения, выражения, слишком резкие для обнародования…»[102], прямым словом говоря, именно цензурные соображения.

Пушкин предназначал роман для печати, и автоцензура отвергала некоторые варианты уже на стадии замысла. Но часть терпкого текста была создана просто потому, что это и так хотелось сказать; хотя бы осколки одного фрагмента дошли до нас, сохраненные в криптограмме; отбор, что можно и чего нельзя было напечатать, производился позже, с учетом складывавшейся обстановки. Все равно закономерен вопрос: почему же в пору завершения романа Пушкин так несдержан – не тактически, разумеется, поскольку острые варианты поэт в цензуру не представлял, но хотя бы поэтически, творчески?

Ответ надо искать в самом содержании финала романа: все его варианты носят декабристский характер, разница опять-таки только в степени развернутости и прямоты реализации темы. Вне того или иного освещения декабристской ситуации Пушкин концовки романа не представлял – поэтому он так настойчив, непреклонен, попросту неосторожен. Декабристской темой поэт дорожит, надо полагать, по совокупности причин: по велению долга – как памятью о пострадавших во имя общего блага близких друзьях и по закону художественности: тема декабристов прочно привязывает «исторический» роман о современности к этапному событию новейшей истории. Очень может быть, что упорство поэта подогревается чувством вины перед декабристами за холод строки «Стансов» насчет мятежей и казней. «Стансы» не отменяются: их пафос обращен в будущее, а не в прошлое. Все равно упомянутая строка оскорбительна для декабристского братства. Онегинский финал компенсирует холод «Стансов»: обращенные к пострадавшим друзьям строфы пропитаны живым чувством.

Есть необходимость настаивать: в четвертом, окончательном варианте финала с неизбежным ущербом, но поэт сохранил тему, без которой нельзя было обойтись. Сработала «дьявольская разница» между романом и романом в стихах: роль поэтической темы неизмеримо возрастает. В печатном тексте ту тяжесть, которую несла острая в политическом отношении первоначальная восьмая глава, приняла, пусть в ослабленном виде, итоговая восьмая глава.

Если сюжетно «Евгений Онегин» развертывается как драматическая история любви героев, то содержательно он развертывается как роман идей. В идейном отношении не герой, хотя бы и заглавный, но автор завершает роман и завершает его не в каком-либо ином, но именно в декабристском духе.

Восьмая глава открывается обстоятельным автопортретом, развернутым на шесть строф: Пушкин сам определяет вехи своего творческого пути. Сделано это с исключительной обстоятельностью. Поэт блестяще воспользовался находкой своего уже давнего стихотворения «Наперсница волшебной старины…» (1822), где муза изображалась добрым пестуном и к ребенку являлась в облике веселой старушки-няни, а к отроку – обаятельной прелестницей. Теперь дается развернутый ряд, где муза последовательно принимает облик героинь пушкинской поэзии.

Отношения поэта с музой не однозначны. В восьмой главе они предстают и нейтрально, когда не различить, кто ведущий, а кто ведомый: «муза в ней ‹студенческой келье› / Открыла…»; «в саду моем / Явилась…» Обернувшись Ленорой, единственный раз навязывает свою волю: «Она меня… / Водила слушать…» В иных случаях поэт проявляет свою активность: «Я музу резвую привел…»; «И ныне музу я впервые / На светский раут привожу…» У поэта нет конфликта с его музой, так что обозначения его отношений с музой варьируются или нейтрализуются, но даже у «ведомого» поэта нет отказа от своей воли, насильственного подчинения воле со стороны.

И я особо хочу выделить очень важное в плане нашего разговора звено автопортрета, строфу III, куда поэт за собой (не наоборот) ведет свою музу.

И я, в закон себе вменяя

Страстей единый произвол,

С толпою чувства разделяя,

Я музу резвую привел

На шум пиров и буйных споров,

Грозы полуночных дозоров:

И к ним в безумные пиры

Она несла свои дары

И как вакханочка резвилась,

За чашей пела для гостей,

И молодежь минувших дней

За нею буйно волочилась,

А я гордился меж друзей

Подругой ветреной моей.

Давайте сравним содержание того, что Пушкин героически провел в печать, с тем, что он не смог напечатать. Приведенную здесь строфу печатного текста и сохранившуюся в полном виде «декабристскую» XV строфу из так называемой десятой главы, где Пушкин самого себя изобразил на сходке заговорщиков.

Друг Марса, Вакха и Венеры,

Тут Лунин дерзко предлагал

Свои решительные меры

И вдохновенно бормотал.

Читал свои Ноэли Пушкин,

Меланхолический Якушкин,

Казалось, молча обнажал

Цареубийственный кинжал.

Одну Россию в мире видя,

Преследуя свой идеал,

Хромой Тургенев им внимал

И, плети рабства ненавидя,

Предвидел в сей толпе дворян

Освободителей крестьян.

Смысл обеих строф чрезвычайно близок. Пушкин печатно сказал и о своем единомыслии с декабристами («С толпою чувства разделяя»), и о широкой популярности своей вольнолюбивой музы («И молодежь минувших дней / За нею буйно волочилась»), и о чувстве полного удовлетворения тем, что в стихах воплотил общие устремления («А я гордился меж друзей / Подругой ветреной моей»): это было давно, да говорится-то об этом на рубеже 1830 года! Вопреки всяким цензурным притеснениям Пушкин прямо и дерзко высказал то, что переполняло его душу и что не высказать он не мог.

Конечно, «потаенная» строфа конкретнее, а печатная – условнее, обобщеннее. Конечно, оба отрывка подходят к одному и тому же событию с разных сторон: в одном случае мы встречаем объективную, конкретную картину действительности, сам поэт вписан сюда как объект, в третьем лице; строфа печатного текста личностная, сказано прежде всего о чувствах поэта, действительность преломляется через индивидуальное восприятие. Конечно, неизбежно ослаблено само звучание: в то, что могли слышать любые уши, теперь надо вслушиваться. И все-таки поражает упорство, с каким Пушкин добился сохранения принципиально для него важного.

Сравнивая «потаенную» строфу и строфу печатного текста, отметим не только превосходство первой над второй, но и взаимное превосходство второй над первой. Дело в том, что «потаенная» строфа иронична, причем ирония ее направлена на объект изображения. Лучше всего об этом свидетельствует факт, что когда А.И. Тургенев сообщил брату-эмигранту, «хромому Тургеневу», персонажу пушкинского описания, посвященные ему строки, тот воспринял именно иронию строфы и обиделся на поэта. Ироничен оксюморон «вдохновенно бормотал». Само представление Лунина «друг Марса, Вакха и Венеры» для современного читателя закрыто «высоким» слогом античных имен, но, если разобраться, бытовой эквивалент характеристики не слишком комплиментарен: служака, пьяница и бабник…

Столь явная ирония строфы объясняется просто. Пушкин ведет речь о раннем этапе декабристского движения и начальное либеральное брожение (к которому был сам причастен) оценивает откровенно невысоко. В черновых набросках, относимых исследователями к десятой главе, об этом сказано прямее. «Сначала»

…не входила глубоко

В сердца мятежная наука,

Всё это было только скука,

Безделье молодых умов,

Забавы взрослых шалунов…

Пушкин намечал и переход к изображению нового, высшего этапа декабристского движения: «Дела иные уж пошли»; «И постепенно сетью тайной / Россия…»; «узлы к узлам». Однако картина гребня декабристского движения (которая оправдала бы его пророчество «Не пропадет ваш скорбный труд / И дум высокое стремленье») то ли до нас не дошла, то ли и не была создана Пушкиным. Поэтому, оценивая «потаенную» строфу, надо учитывать ее фрагментарность и факт, что фрагмент не дает полного представления о целом – и более: он заведомо односторонен.

В отличие от «потаенной» строфы строфа печатного текста дает суммарное, итоговое отношение поэта к движению декабристов. В ней тоже можно видеть иронию. Но более всего ирония адресована музе поэта и служит средством самозащиты на случай упреков в хвастовстве. Сохраняется и ирония в адрес объекта, но будет правильным, если оценим ее только как чисто словесную форму неизбежного компромисса: в условиях цензурного гнета поэт вынужден был прибегать к осторожным, уклончивым перифразам. Поэт заявляет: «С толпою чувства разделяя…» – учтем, что слово «толпа» в языке Пушкина многозначно; в данном контексте оно не несет пренебрежительного оттенка (сравним: «Толпа мазуркой занята» – «Предвидел в сей толпе дворян / Освободителей крестьян»). Вроде бы отчетлив негативный смысл в эпитете «безумные пиры»; но поэт лишь восстанавливает ситуацию, когда его муза (в оде «Вольность») имела два лика – певицы Свободы и прелестницы; первая ссорилась со своей сестрой – и не могла (а, может, и не хотела) преодолеть ее влияния. (В послании «К Чаадаеву» томительное ожидание «минуты вольности святой» сопровождалось сравнением: «Как ждет любовник молодой / Минуты верного свиданья»; образ явно подсказан легкомысленной «изгнанной» музой-прелестницей). Стилистика не перечеркивает содержания. Отдадим должное пафосной интонации, взволнованному тону строфы.

Итак, в печатном тексте «Евгения Онегина» Пушкин был вынужден ограничиться констатацией причастности своей музы к революционному движению эпохи. По мере стяжения способов разработки декабристской темы личный мотив вышел на первый план. Но он сохранил поэтическую тему, и в этом его принципиальное значение.

Чем поэт счел возможным поступиться? Во-первых, сюжетным продолжением романа за 14 декабря 1825 года и – соответственно – сюжетно закрепленной декабристской судьбой заглавного героя[103]. Такое продолжение создавало бы и чисто художественные трудности. Показать Онегина (задуманного иначе) в числе декабристов означало бы существенную натяжку, заданность типизировать нетипичное (хотя, в порядке исключения, возможное).

Во-вторых, значительной частью хроники. С этой точки зрения роману, развертывавшемуся как энциклопедия русской жизни, нанесен чрезвычайно серьезный ущерб. Однако сужение или расширение хроники не отменяет самой по себе хроникальной струи повествования (в восьмой главе она приняла более личный характер), и на частные (хотя и большие) потери поэт мог пойти, не поступаясь главным.

Пушкин постарался компенсировать урон. Он счел необходимым оставить зашифрованный текст (по крайней мере – начала) наиболее острых политических строф, как бы демонстрируя будущему читателю не возможный сюжетный финал, но раскрепощенный вариант изображения общественного фона финала романа. Возможно, что это лишь запись начала строф для себя: при случае цепкая память поэта восстановила бы полный объем строф. Торопливый, даже небрежный характер криптограммы не позволяет видеть в ней рукопись, предназначенную для опубликования в качестве финала в иные времена. Поэт отказался от варианта «не для печати», самое главное сумев опубликовать. (От гипотезы, что у Пушкина в перспективе могло быть намерение расширенного опубликования «Отрывков из путешествия Онегина», я не отказываюсь, но на нем поставила крест трагическая судьба поэта).

В печатном же, итоговом тексте поэт не мог пойти и не пошел на снятие политической и даже конкретнее – декабристской темы. Она включена в роман через декабристское звено автопортрета. После этого декабристский вариант судьбы героя (с ощущением его известной случайности к тому же) становился совершенно не обязательным.

Продолжение автопортрета после третьей строфы весьма знаменательно: «Но я отстал от их союза / И вдаль бежал…» Причем рукописный вариант этих строк был принципиально иным: «Но Рок мне бросил взоры гнева / И вдаль занес» (VI, 622). Печатный текст острее, исповедально драматичнее. Пушкин восстанавливает действительно пережитое состояние добровольного бегства, а не насильственной ссылки и – мужественно напоминает о периоде кризиса, о тактических разногласиях с декабристами; поэт и в данном случае «строк печальных» не смывает.

Однако не зачеркивает ли строка «Но я отстал от их союза» самый пафос строфы третьей? Может быть, она свидетельствует о преходящем характере вольнолюбивых настроений поэта? Дескать, был период, когда поэт общался с молодежью минувших дней и даже гордился выражавшей их общие идеи музой, но теперь это состояние безвозвратно прошло? Может быть, эта гордость теперь вспоминается иронически – как наивность, которую в зрелые годы необходимо преодолевать? Нет, мужественная и честная строка IV строфы не дает оснований для таких далеко идущих выводов; она воссоздает реальный факт биографии – все, как было в жизни, без ретуши. Доказывает это третье звено – в концовке главы: в нем не было бы надобности, если бы близость с декабристами осталась только в прошлом.

Восьмая глава симметрично заключена в кольцевую рамку авторских размышлений. Начинаясь развернутым поэтическим автопортретом, глава заканчивается теплым лирическим прощанием Пушкина и с читателями, и героями, и любимым литературным трудом. Особо поэт вспоминает сибирских узников:

Но те, которым в дружной встрече

Я строфы первые читал…

Прерву покамест цитату. Строго говоря, поэт нарушает историческую правду: «дружной встречи» не было! И простое дружеское общение по условиям ссылки было невозможно, и переписка отнюдь не идиллична. Рылеев и Бестужев восприняли первую главу более чем сдержанно. Пущин писал поэту об успехе главы, но и это было формой критики, поскольку речь шла об успехе «Онегина» у московских Фамусовых! С какой целью Пушкин отступает от истины? Единственно для того, чтобы в 1830 году сказать о своей приязни к тем, с кем был в сложных отношениях в 1823–1825 годах. В последующих строках эта приязнь явлена еще отчетливее:

Иных уж нет, а те далече,

Как Сади некогда сказал.

Без них Онегин дорисован.

Ссылка на Саади имеет свою историю; приписанная персидскому поэту фраза выносилась Пушкиным эпиграфом к поэме «Бахчисарайский фонтан»: «Многие, так же как и я, посещали сей фонтан; но иных уже нет, другие странствуют далече. Сади». При обработке фразы в поэтическом тексте «Евгения Онегина» произошли существенные изменения: «странствуют» не просто не поместилось в поэтической строке; данный глагол импонировал «странствовавшему» Пушкину поры «Бахчисарайского фонтана» и отброшен как утративший смысл в последекабристскую эпоху. Эпиграф конкретен; онегинский вариант принципиально меняет его содержание. Теперь он читается не иначе, как именно декабристский намек: «Меланхолическое изречение Сади… проникается современной политической трагедией и напоминает о кронверке Петропавловской крепости и нерчинских рудниках»[104].

Именно этот прозрачный намек – «иных уж нет, а те далече» – особенно важен. Он прямым образом перекликается с опущенным в автопортрете первой главы и демонстративно (в неподходящих условиях!) восстановленным звеном автопортрета – с описанием «резвой» музы, за которой буйно волочилась «молодежь минувших дней» и которой «гордился» (и продолжает гордиться!) сам поэт. Так все становится на свои места; начальный мотив слегка поколеблен строкой «Но я отстал от их союза» и теперь возрожден как нечто непреходящее.

Декабристский смысл строки «Иных уж нет, а те далече» в новом свете предстал в исследовании В.Е. Ветловской; онегинская редакция приблизилась к оригиналу: цитируется не Саади, а Цицерон, что в новых условиях усиливало политическое звучание, намекая и на трагизм положения человека, уцелевшего в бурных потрясениях времени, но чья судьба зависит от каприза кесаря[105].

Снятие декабристской темы временным интервалом зачисляют себе в заслугу сторонники нового онегинского календаря. Пушкину приписывается прямая боязнь декабристской темы. На самом деле уроки 14 декабря осмыслены поэтом совершенно иначе. Декабристы (пусть не в полном объеме Пушкин разделяет их воззрения и поступки) до конца останутся для него «друзья, братья, товарищи». Он не устанет умолять об амнистии для каторжников, поставив эту, казалось бы, частность себе в заслугу в «Памятнике».

Не ради конъюнктуры поднимаю я эту тему (какая уж тут конъюнктура в наше время). Не потому, что прикипел к теме в советское время. Не отдаю дани зловредной привычке писать наперекор современной моде. Не на косвенных данных строится моя концепция. Стремлюсь адекватно понять произведение Пушкина. В печатном тексте романа есть строки: «Иных уж нет, а те далече…», «Без них Онегин дорисован». Кто «иные», «те»? Без «кого» дорисован Онегин? На эти вопросы исследователю надлежит дать прямой ответ, независимо от личных взглядов и симпатий.

А что, если сопоставить совершенно одинаково построенные утверждения, к тому же включенные в одну строфу? «Но те, которым в дружной встрече…» – «А та, с которой образован / Татьяны милый идеал…» Фразы по форме абсолютно идентичны, а по содержанию контрастно противоположны. Основа связки – в частях речи. Существительные дают предметам имена. Местоимения – вместо имен, они на предмет только указывают. Первая фраза ведет нас, как воспоминание, «на шум пиров и буйных споров»; ныне за нею просвечивают кронверк Петропавловской крепости и сибирские рудники. Вторая совпадает только заданным импульсом движения, но вектор движения решительно не определен. Забавно, конечно, что находились современницы Пушкина, сами себя позиционировавшие на роль прототипа Татьяны (блажен, кто верует). Полагаю, любой ответ тут обречен оставаться мнением, он не может быть успешно атрибутирован. Нарочитая неопределенность отсылки к прототипу Татьяны (вероятнее всего, как и у Онегина, отсутствовавшего) подтягивает к себе и хотя бы слегка маскирует слишком определенные и откровенные признания поэта в первом обозначении. Да ведь Пушкин проводит в печать запретную тему: должен же он был соблюдать хотя бы минимальную осторожность!

Декабристская ситуация в «Онегине» отнюдь не сводится к личным отношениям поэта с пострадавшими на междуцарствии. Драма 14 декабря изменила взгляд Пушкина на человека и историю. Романтический историзм признавал исторические заслуги только исключительных личностей, «властителей дум». Теперь обрушился барьер между человеком просто и исторической личностью.

Декабристы вошли в роман вместе с судьбой автора: политическая окраска его творчества выделена, подчеркнута в заключительном автопортрете. Включение – с чувством полного удовлетворения – в автопортрет восьмой главы упоминания вольнолюбивой музы, а также трогательное прощание с друзьями-декабристами в последней строфе – эти решающие акценты и являются неопровержимыми аргументами в пользу декабристской ориентации печатного текста романа.

Прямые факты воплощения декабристской темы в авторских монологах восьмой главы дополняются косвенными. С.М. Громбах видит декабристский намек в 17-м примечании: «Утверждая, что в его романе “время расчислено по календарю”, Пушкин как бы призывает читателя повторить этот расчет. А расчет неминуемо привел бы к установлению даты заключительной сцены романа – весна 1825 года – года декабрьского восстания»[106]. Действительно, здесь можно видеть (но при добросовестном отношении к фактам!) объяснение, почему декабристская тема не включена в сюжет романа.

Ряд декабристских ассоциаций (некоторые с натяжкой) обнаруживает Н.Н. Фатов. Выделю несомненную, эпиграф к шестой главе: «Там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому умирать не трудно» (имя автора, Петрарки, написано сокращенно – Петр., что дает возможность совсем иной отсылки – Петроград). Слова Петрарки (именно в пушкинской редакции) Герцен предпосылает своему мартирологу русской литературы: «…Герцен понял эпиграф к 6-й главе “Онегина” как непосредственно относящийся к декабристам и другим жертвам николаевского режима…»[107].

В ряд косвенных отголосков декабристской темы можно поставить сожаленье об утраченных идеалах молодости:

Что наши лучшие желанья,

Что наши свежие мечтанья

Истлели быстрой чередой,

Как листья осенью гнилой.

Нет надобности искать здесь прямую декабристскую аллюзию; есть полное основание видеть эмоциональное созвучие. Тема конкретных утрат легко и непринужденно переходит в более широкую философскую тему потерь; но это родственные темы, и связь их не вызывает сомнения.

Политический характер выделенных здесь мест отмечается (к сожалению, порознь) многими исследователями, декабристский их смысл также воспринимается вполне очевидным. Но очевидное почему-то не вызывает удивления! А ведь это факт концептуального значения: на рубеже 30-х годов, вроде бы в пору лояльного отношения к царю, Пушкин отдает глубокий уважительный поклон уходящей в историю эпохе.

Самое поразительное, как это Пушкин, с осени 1826 года связанный по рукам личной царской цензурой, пусть не очень многое, но абсолютно крамольное сумел опубликовать! Неужели жандармы допустили беспечность и не разобрались в пушкинских намеках? Вникая в подробности творческой истории финала, А.И. Гербстман подчеркнул: поэт ослушался царской воли и опубликовал восьмую главу «Онегина» минуя опеку III отделения[108]. Исследователь установил также, что Пушкин через посредство А.О. Россет представлял на досмотр царю какую-то онегинскую рукопись под названием десятой главы.

Обстановка, в которой Пушкину приходилось принимать окончательное решение о судьбе финала, воспринималась поэтом неустойчивой, подобной «вешней погоде». Ожидание освобождения царем каторжников колебалось между уверенностью и разной степенью надежды; надежда никогда не покидала душу поэта. Но Пушкин не был рабом иллюзий. Не в последнюю очередь именно этим обстоятельством объясняется и многовариантность (но в русле единой, декабристской ориентации!) финала романа. Может быть, сама неустойчивость обстановки питала надежду на поворот событий к лучшему. В сложной борьбе надежд и разочарований, иллюзий и скептицизма побеждает непреклонность Пушкина, скорректированная реализмом его мышления.

Судя по решительности и энергичности действий Пушкина, можно заключить, что окончательное и твердое решение он принял летом 1831 года. Он виртуозно проводит в жизнь свое решение: у него в запасе несколько вариантов, он делает пробные шаги, оценивая обстановку, он готов идти на жертвы, но не поступается принципиально для него важным. Он полностью владеет инициативой.

Пушкин вполне ясно понял, что декабристские строфы готовящейся к изданию восьмой главы крамольны, нецензурны. Поэт рискнул нарушить царскую волю и проводит последнюю главу «Онегина» в печать в обход царской цензуры. Действует он осмотрительно и прежде в качестве пробы публикует в обход личной цензуры царя «Повести Белкина». В письмах к другу-издателю Плетневу он совершенно твердо, неизменно принял решение провести их через «цензуру земскую, не удельную» (11 июля), «простую» (около 15 августа).

Плетнев виртуозно выполнил решение поэта. 5 сентября он информировал Пушкина: «Повести Ивана Петровича Белкина из цензуры получены. Ни перемен, ни откидок не воспоследовало по милости Никиты Ивановича Бутырского». Плетнев изобретательно воспользовался ситуацией: в состав цензурного комитета входили не только (самые свирепые) штатные цензоры, но и профессора университета, к их числу относился и Н.И. Бутырский. Выбирая цензора, Плетнев действовал рискованно и демонстративно. Сведения о Бутырском довольно скупы, но позволяют судить о том, что почтенный профессор вряд ли сочувствовал новаторским исканиям Пушкина и важную услугу ему оказал, вероятнее всего, не ради него самого, но, надо полагать, ради личных отношений с Плетневым (который вел аналогичные курсы в педагогическом институте).

Вероятнее всего, после того как было принято решение идти в обход личной цензуры царя, поздним летом или ранней осенью 1831 года была создана особая экспериментальная рукопись под названием десятой главы и представлена на прочтение царю. Поэт доводил до сведения царя не то, что собирался печатать (иначе глава была бы представлена официальным путем через Бенкендорфа), а то, от публикации чего добровольно отказывался. Развертывая – хотя бы частично – перед царем программу-максимум, демонстрируя готовность идти на уступки, снимая главу восьмую, отказываясь от главы десятой (скорее демонстративно, чем фактически, поскольку главу как таковую он вряд ли писал), поэт тем самым выводил из-под придирчивого контроля главу девятую (ставшую восьмой и последней), а следовательно, сохранял программу-минимум. Игра стоила свеч: девятая глава (ставшая восьмой) декабристскую тему, пусть в ослабленном виде, воплощала.

(Опыт неофициального общения с царем, с сообщением не предназначенных к публикации материалов, повторен Пушкиным, когда он вслед за одобренной «Историей Пугачевского бунта» представил – для сведения царя – «Замечания о бунте». Судьба «Замечаний» счастливее: они сохранились и ныне печатаются; об онегинских материалах остается довольствоваться гипотезами).

В содержании реакции царя сомневаться не приходится: царь и не собирался прощать каторжников, он не мог позволить о них писать. Если поэт демонстрировал сдержанность, она могла быть воспринята благосклонно. Пушкин предвидел (должен был предвидеть!) возможность такой ситуации, на нее и рассчитывал, для того и предпринял встречные шаги.

Поэт достиг цели демаршем с представлением царю условно названной десятой главы: глава восьмая и последняя не вызвала полицейских доносов. А.И. Гербстман обратил внимание на необычную для Булгарина похвалу Пушкину в «Северной пчеле» (что просто демонстративно на фоне пренебрежительного отзыва о седьмой главе): «Это окончание Онегина примирит всякого с автором». Исследователь комментирует эту фразу весьма проницательно: «Значит, Булгарину было известно о замысле такого окончания, которое не примирило бы его с автором! Это вполне вероятно: если о декабристском замысле “Онегина” было известно Николаю и Третьему отделению, то и его непременный сотрудник по литературной части Булгарин также должен был находиться в курсе дела» (с. 121).

Восьмая (в печатном тексте) глава отличается концентрированностью сюжетного действия. Здесь суммарный итог трехлетнего отсутствия героя, встреча его с Татьяной, влюбленность, письмо к героине, затворничество, наконец, финальное объяснение. «Зеркало» этих событий, те же действия с инициативой героини, развернуты на площади двух глав, третьей и четвертой (в восьмую главу еще добавлены аналогии эпизодов из главы первой). Такая напряженность повествования в восьмой главе притеняет важные политические мотивы, которые мы пометили. Но внешне камерный, интимный характер сюжета главы (в сравнении с иным, хотя бы намеком нам известным содержанием финала) на деле увел ее от официальных нареканий.

Еще не зная, будет ли властями замечено его своеволие, поэт делает следующий шаг – пытается узаконить свое уклонение от жандармской цензуры. В середине октября (когда еще только на выходе были «Повести Белкина») Пушкин ультимативно написал Бенкендорфу: «В 1829 году Ваше высокопревосходительство изволили мне сообщить, что государю императору угодно было впредь положиться на меня в издании моих сочинений. Высочайшая доверенность налагает на меня обязанность быть к самому себе строжайшим цензором, и после того было бы для меня нескромностию вновь подвергать мои сочинения собственному рассмотрению его императорского величества».

В ответе шефа жандармов (в письме поэта была и просьба «о дозволении издать особою книгою стихотворения… напечатанные уже в течение трех последних лет») была важная для Пушкина информация, которой он впоследствии воспользуется: «…Имею честь Вас уведомить, что никакого не может быть препятствия к изданию особою книгою тех стихов Ваших, которые уже были единожды напечатаны» (XIV, 234). На главный же вопрос Бенкендорф отвечал сухо и строго: «Считаю не излишним заметить Вам, что сколь ни удостоверен государь император в чистоте Ваших намерений и правил, но со всем тем однакоже мне не известно, чтобы его величество разрешил Вам все Ваши сочинения печатать под одною только Вашею ответственностью. Упоминаемое в письме Вашем сообщение мое к Вам 1829-го года относилось к одной лишь трагедии Вашей под названием Годунов, а потому Вам надлежит по-прежнему испрашивать всякий раз высочайшее его величества соизволение на напечатание Ваших сочинений» (далее горькую пилюлю золотит концовка официальной вежливости) «и естьли Вам угодно будет делать сие чрез посредство мое, то я готов всегда Вам в сем случае содействовать» (XIV, 234–235). Адресуясь к Бенкендорфу с фактическим прошением об отмене личной царской цензуры, Пушкин пытается легализовать уже допущенное своеволие, но еще более зондирует возможность издания «Онегина»: только что, 5 октября 1831 года написан текст письма Онегина к Татьяне, нынешняя заключительная глава обрела законченный вид. Поэту особенно теперь нужна была хотя бы относительная свобода действий. Но от представителя власти он получил категорический отказ.

Обратим внимание на такую деталь. Письмо Бенкендорфа датировано 19 октября 1831 года. Вполне основательно предположение, что оно и доставлено курьером в тот же день. Тогда резонно предположить дальнейшее, что именно с ним связана известная пушкинская запись: «19 октября сожжена Х песнь». Как уже отмечалось, в 1830 году у Пушкина не было ни повода, ни оснований для сожжения главы (вероятнее всего, в это время она еще и не существовала). Именно в 1831 году для этого были и основания, и даже повод.

Разумеется, по-прежнему трудно сказать, какие бумаги в день лицейской годовщины сжег поэт. Может быть, всего лишь ту рукопись, которую он предоставлял на просмотр царю. Может, вместе с ней и еще какие-нибудь материалы. Неизвестно, когда была составлена криптограмма так называемой десятой главы; судя по всему вскоре, но позже: А.И. Тургеневу в декабре 1831 года читались фрагменты главы «Странствие» с включением зашифрованных строф… Сохраним за пушкинской записью ее символическое значение: она означает принятие Пушкиным окончательного решения о составе романа и отказ от его продолжения, равно как и от варианта «не для печати».

Гипотезу о том, что пушкинская запись относится к 1831 году, высказывал А.И. Гербстман[109], но лишь в форме беглой, попутной заметки; гипотеза осталась самоцельной, без концептуальных выводов: опубликованная в периферийной печати, она осталась незамеченной. Показательно, что к логически обоснованному выводу исследователя привело основательное изучение истории публикации финала романа.

Предложим и ответ на вопрос, почему памятная запись сделана на странице прошлогодней рукописи. В 20-е годы Пушкин не вел дневника (соответственно, для того не было и особой тетради); но он оставлял для себя памятные записи, рассеянные по его рукописям. Запись о сожжении сделана на черновике «Метели». Но «Повести Белкина» готовились к изданию летом 1831 года; книга еще не вышла в свет; почему не допустить, что рукописи еще оставались под рукой поэта?

Пушкин потерпел поражение, пытаясь условиться с правительством, добиться от него уступок. Но поэт преуспел в своих обходных маневрах. Он получил нужную для себя информацию от Бенкендорфа. Он довел до сведения царя не то, что собирался печатать (иначе глава была бы представлена через Бенкендорфа), а то, от публикации чего добровольно отказывался. Развертывая – хотя бы частично – перед царем программу-максимум, демонстрируя готовность идти на уступки, снимая главу восьмую, отказываясь от главы десятой (скорее демонстративно, чем фактически, поскольку работа далеко не пошла), поэт тем самым выводил из-под придирчивого и подозрительного контроля главу девятую (ставшую восьмой и последней), а следовательно, сохранял программу-минимум. Игра стоила свеч: девятая глава (ставшая восьмой) декабристскую тему, пусть в ослабленном виде, воплощала.

Поэт отважился на огромный риск и сделал воистину героический шаг: лишенный возможности издать главу «Странствие», Пушкин делает восьмой и последней девятую главу и отдает ее не в царскую, а в «земскую» цензуру. Визу на издание 16 ноября 1831 года вновь дает Н. Бутырский. В январе 1832 года глава увидела свет.

Беспримерное мужество поэта, степень его своеволия позволяет оценить факт, что даже в 1854 году, в связи с подготовкой анненковского издания собрания сочинений Пушкина, уже много лет спустя после смерти художника, возникла переписка между министерством просвещения и III отделением императорской канцелярии, в ходе которой было подчеркнуто, что «Высочайшее повеление 1826 г., о рассмотрении сочинений» поэта «Самим Государем Императором, не было отменяемо»; переписка закончилась высочайшей собственноручной резолюцией: «Согласен, но в точности исполнить, не дозволяя отнюдь неуместных замечаний или прибавок редактора»[110]. Какой же силой воли и духа нужно было обладать поэту, чтобы пренебречь «неотменяемым» (о чем прямо объявил поэту Бенкендорф 19 октября 1831 года) царским распоряжением! Могучей была потребность Пушкина видеть окончание любимого произведения только таким, которое отвечало бы и внутренней логике, и идейным устремлениям поэта.

В 1833 году вышло первое полное издание «Евгения Онегина»: оно помечено грифом «С дозволения правительства», знаком личной царской (равнозначно: III Отделения) цензуры; но для восьмой главы, уже однажды напечатанной, жандармская опека была уже не страшна.

Итак, финал «Евгения Онегина» носит последовательно декабристский характер. Пушкин сделал несколько шагов к ограничению замысла, первоначально включавшего непосредственную картину движения. Этот вариант отклонен именно на стадии замысла. В процессе работы над завершением романа Пушкин создал открыто декабристский финал – уже не в плане включения в сюжет картины движения, но в плане авторской оценки выдающегося события современной поэту истории: следы этой работы зафиксированы в дошедшей до нас криптограмме (или ее части). Дальнейшее зависело от обстоятельств и обстановки. Пушкин надеялся на смягчение политического климата, на амнистию каторжникам. Он питал иллюзии в отношении царя – и был трезвым мыслителем, не позволял иллюзиям восторжествовать над реальным восприятием людей и фактов. Отсюда колебания в выборе финала. Пушкин предусматривал даже возможность двойной концовки – для печати и не для печати. В этом он, поэт-пророк, даже не ошибся в сути, хотя и не угадал деталей: обстановка оказалась более суровой; «не для печати» стала «совсем готовая в печать» глава «Странствие». Все-таки это лишь факты творческой истории романа, не больше. Художник сделал выбор, отказался от варианта «не для печати» – и дал читателю законченный текст произведения. Он выполнен не без оглядки на цензуру, но поэт сделал не только все возможное, но даже и невозможное, чтобы игнорировать цензуру, чтобы суметь обойти «удельную» цензуру. Если бы Пушкина не удовлетворял этот вариант, он не спешил бы с публикацией концовки: «Годунова» он предпочел четыре года держать под спудом, ожидая лучших времен (или удобной ситуации), но не стал переделывать текст в неприемлемом для себя духе. «Медного всадника» Пушкин очень хотел видеть напечатанным и даже взялся за переделку рукописи по царским замечаниям, но оставил эту работу, почувствовав, что наносит поэме ущерб чрезмерный. Если бы Пушкина не удовлетворял (не вполне бы удовлетворял) итоговый вариант концовки «Онегина», он сумел бы оставить иной, «не для печати», – для опубликования в другие времена. Такая возможность обдумывалась поэтом, но была им отклонена. Пушкин был художником и законы искусства ставил выше посторонних соображений. Роман в стихах, любимое детище поэта, вполне соответствует и убеждениям, и художественному вкусу Пушкина.

В окончательном, печатном тексте, который поэт сумел опубликовать в обход «удельной» цензуры, декабристская тема все-таки сохранена – в принципиально важном звене автопортрета и в отдельном прощании с друзьями-декабристами. Несколько фрагментов: строфа III, полторы строки в IV строфе, заключительная строфа восьмой главы… Еще – намеки эпиграфа к шестой главе и 17-го примечания, некоторые другие, менее явные и броские ассоциации. Совсем немногое в сравнении с задуманным и отчасти даже написанным. И все-таки дело в принципе. Зафиксированы три этапа, вся история отношений Пушкина к декабристам. Без скупых декабристских строк концовка «Онегина» выглядела бы совершенно иначе. Наличие их означает реализацию начального замысла финала в полном объеме – пусть с неизбежными потерями, пусть не в том виде, чем предполагалось и даже пробовалось. Пушкин сумел провести в печать то, что объективно было не для печати. Опубликование в подцензурной печати, под пристальным контролем III Отделения объективно нецензурных фрагментов – гражданский подвиг поэта.

Третий этап духовного обновления героя

Как видим, судьба героя – не единственный способ воплощения общественно-политической проблемы. В сюжете декабристской темы нет – и все-таки Пушкин нашел возможность реализовать ее в печатном тексте романа. Но и с проблемой, как крупнейшие события истории все-таки связаны с судьбой заглавного героя романа, нужно основательно разбираться.

Между прочим, и Пушкин (не только его исследователи) попал в затруднительное положение, когда сделал временную подвижку в произведении с «открытым» временем. По первому замыслу поэта, жизнь Онегина никак не проецировалась на события Отечественной войны. Именно поэтому к событию вначале и нет никаких отсылок: для понимания героя они не имели бы значения. В контексте первой главы герой просто молод, возраст его указан точно: «Всё украшало кабинет / Философа в осьмнадцать лет», так что и год его рождения нетрудно вычислить: 1819 – 18 = 1801. Онегин не мог бы участвовать в войне по малолетству; но никакой возраст не препятствовал, чтобы историческое событие формировало личность; воспитанный на преданиях об Отечественной войне Герцен был ее ровесником, воспевший героев Бородина (и поставивший их в укор новому поколению) Лермонтов был двумя годами моложе события. Но этой темы нет в начальных главах романа Пушкина, потому что герой был задуман не как общественный человек, но только как психологический тип, и герою с преждевременной старостью души было как-то безразлично, какое время на дворе.

В четвертой главе биография героя (естественно, за счет отбрасывания старта светской жизни героя в прошлое) удлиняется. Теперь, если исходить из бытового правдоподобия, героический 1812 год входит в зону сознательной жизни героя: получается, что Онегин начал светскую жизнь в 1811 году (в 1812 году, «очевидно, осенью, после изгнания Наполеона из России»[111], полагает С.М. Бонди, щадя репутацию героя). Ю.М. Лотман приводит факты, когда будущие декабристы вступали в армию семнадцати, шестнадцати и даже пятнадцати лет. Однако Онегин, замечает исследователь, «не похож на такую молодежь»[112].

Пробел в биографии героя[113], как он реагировал на события войны, заполнить невозможно: никаких пушкинских знаков для этого нет, любые гипотезы были бы нашим дописыванием романа. Но все-таки, учитывая степень вероятности, не будем делать предположений, роняющих престиж Онегина, такого типа: начиная самостоятельную светскую жизнь в зоне исторического 1812 года, Онегин проявляет себя не как патриот, но всего лишь как паркетный шаркун. Надо полагать, Пушкин, удлиняя биографию героя в четвертой главе, по-прежнему исходил исключительно из психологических мотивировок; проекция судьбы героя на реально-историческое время, конкретно – на 1812 год никак не входила в творческую задачу поэта, близость начала светской жизни героя к событиям Отечественной войны оказалась случайной и не имеет маркирующего характера (в этом эпизоде – и в это время – нет сверки с календарем). К тому же Онегин – не устроитель, а всего лишь участник светской жизни, а само изображение ее в романе соответствует устойчивому, обыкновенному, «мирному» характеру, ничуть не корректируется особенностями исторического (в данном случае – военного или предвоенного) времени.

С не меньшей уверенностью можно утверждать, что такая задача встала перед Пушкиным, когда он оканчивал роман. Вводя в повествование тему героической Москвы 1812 года, Пушкин делает это от своего лица, в форме ассоциативного так называемого «лирического отступления». С судьбой героя авторское рассуждение никак не связано. Вносить какие-то изменения в биографию героя было бы не очень удобно: это означало бы возвращение к предыстории Онегина, поправляя ее, уже в третий раз. К слову, в черновиках седьмой главы пробовалась форма, в принципе позволявшая решить эту проблему, – Альбом Онегина. Но сохранившийся текст – это в основном лирический интимный дневник одного любовного романа героя. Размышлений на общие темы немного, приведу самое любопытное:

В Коране много мыслей здравых,

Вот, например, пред каждым сном

Молись, беги путей лукавых,

Чти бога и не спорь с глупцом.

Апелляция к здравому смыслу не подталкивает героя к активным действиям.

В повествовательном плане включение в роман декабристской темы легче всего достигалось бы сюжетно. Соответствовал ли этому назначению герой? Об этом будет надобность размышлять, но раньше выяснилось, что этот вариант, возникавший тем не менее в сознании поэта, оказался абсолютно невозможен по цензурным условиям.

Что тут делать, как быть? В идейном плане поэт сделал упор на перекличку эпох. Он воспел героическую Москву 1812 года. Не обязательно было прорисовывать следствие, если показана причина; следствие 1812 года – 1825 год. В личном плане аналогия не годилась. Пушкин пошел другим путем, не оглядываясь на (в общем-то, неприглядное в этом плане) прошлое героя. Но вновь подчеркнем: пушкинский герой – не баловень успехов в вихре света, не человек с преждевременной старостью души, он отступник света, сделавший себя сам. После трагедии 14 декабря и обнаружения предшествовавшего заговора, завершая роман, дорисовывая героя, Пушкин дает возможность ответить на вопрос, кто же теперь Онегин как тип русской жизни. Онегин в финале романа – это человек околодекабристского круга.

Духовная близость Онегина к декабристам – это и не гипотеза вовсе, а реальность. «…Главный герой – словно бы наперекор усилиям автора – предстает в романе как личность незаурядная и крупномасштабная, как человек декабристского круга, а сам роман – как произведение острозлободневное, политически окрашенное»[114]. Онегина никуда не нужно двигать (на пределе – задним числом – зачислять его в декабристы): он реально принадлежит к кругу околодекабристской молодежи. Общественное движение эпохи, завершившейся 14 декабря, было широким: оно включало отнюдь не только сотню с небольшим непосредственных участников тайных обществ. «Легальных вольнодумцев» было много больше, и среди них – сам Пушкин, его друг Вяземский (названный красноречиво «декабрист без декабря»), Грибоедов. Онегин – фигура не столь крупная, это тип массовидный, и тем не менее это личность незаурядная. Куда он качнется, что с ним станется – все это вопросы большой важности: это показатель общественного тонуса.

Между «новаторами» и контрастными по отношению к ним «консерваторами» позиция этого типа людей средняя и потому открытая для критики с обеих сторон. Для «новаторов» они нерешительные «новаторы», для «консерваторов» – не замшелые «консерваторы». И все-таки это люди околодекабристского круга, по эту сторону.

В советские годы исследователям очень хотелось видеть в романе реализованный план-максимум. Высказывалось убеждение, что только цензура воспрепятствовала поэту в реализации такого плана. Но увлеченность максимумом помешала по достоинству оценить действительно реализованный план-минимум. Соображения, что декабристская судьба героя обдумывалась поэтом, но в роман не включена, недостаточно, чтобы снять проблему «герой и декабристы». Если поэт свой автопортрет дополнил существенной деталью духовной близости с ними, он не мог совсем отодвинуть в сторону героя-приятеля.

Само прямое заявление: «Без них Онегин дорисован» – пример поразительной емкости пушкинского текста. Прежде всего строка означает буквальное: «без них» – без присутствия в повествовании Рылеева и «ста двадцати друзей, братьев, товарищей». Но (не взамен буквального смысла, а в добавление к нему) строка характеризует и особенность внезапной концовки романа в «минуту, злую» для героя: «без них» – без продолжения романа с захватом 14 декабря 1825 года, без десятой главы и даже без последующих (если учесть оставленный замысел построения романа в составе двенадцати глав); Пушкин здесь прощается и со своими нереализованными задумками.

Но ведь применительно к герою сказано и то, что становится реальным и главным: «без них» Онегин дорисован. Это так. Но не потому, что Онегин где-то прогулял событие или идеологически «не дозрел» до декабристов. Потому, что ход сюжетного времени романа остановлен ранней весной 1825 года. Событие истории (по сюжетному календарю романа) еще не произошло! Вот после 14 декабря ответ получился бы однозначный. У Онегина еще полгода, чтобы осмотреться и определиться. Обрывом повествования в канун важного исторического события Пушкин реализует свой принцип недосказанности как тайны занимательности.

Размышления о не прорисованной судьбе Онегина не должны замыкаться на гадании, попадет или не попадет герой в число декабристов (утвердительный вариант маловероятен, что и расхолаживает многих думать на эту тему). Но мы должны оценить потенциальные возможности его души. На политические взгляды, на характер Онегина есть надобность взглянуть через призму декабризма: так мы точнее поймем масштаб личности героя. Не завышая его, мы все равно должны будем признать его значительным. Наш ответ не означает попытку дописывания романа за Пушкина, но представление о гипотетической судьбе героя позволяет явственнее увидеть изображенное в тексте, более четко расставить акценты, разглядеть, за что и ратует поэт, еще не проявленные потенциальные возможности героя.

Чтобы стать декабристом, нужно было иметь многое, а по крайней мере – определенные политические убеждения, деятельную силу характера, осознанность цели. Имелось ли все это в Онегине?

На первую часть вопроса ответим утвердительно. Даже несмотря на скептицизм Онегина налицо близость его к либеральным политическим идеям своего времени. Было бы слишком опрометчиво смотреть на Онегина как на определившегося декабриста по убеждениям, но вместе с тем в герое нет ничего, что в идейном отношении непримиримо разделяло бы его и декабристов; потенциально он мог сблизиться с ними.

Сложнее ответить на вторую часть вопроса. Очень уж он русский барин, Онегин. «…Труд упорный / Ему был тошен…» Он может зевать целый день, испытывая от этого некоторые неудобства, но не испытывая страданий. Есть у него и такая психологическая особенность: «необузданные страсти» сжигают его изнутри, внешне Онегин малоактивен. От апатичного и вялого Онегина трудно ждать решительных действий.

И все-таки дальнейшая судьба Онегина представляется не безусловной, а именно обусловленной. Перед конечными точками есть еще промежуточные, и от выбора промежуточных зависит тот или иной результат. Путь обновления характера тем более не заказан Онегину, поскольку мы порою и на страницах романа видим героя весьма жизнедеятельным. Даже в светской жизни он стремителен, хотя эта стремительность и автоматизирована: «К Talon помчался», «Онегин полетел к театру», сравнительно медленно «домой одеться едет он», зато на бал снова скачет «стремглав в ямской карете». Онегин стремителен не только с помощью извозчиков: «Швейцара мимо он стрелой / Взлетел по мраморным ступеням…» Наконец, вяло, полусонный, «в постелю с бала едет он». Но как оживает, наполняется энергией поведение Онегина, когда он обретает цель! Каким разным показан Онегин в пределах одной строфы:

Онегин вновь часы считает,

Вновь не дождется дню конца.

Но десять бьет; он выезжает,

Он полетел, он у крыльца,

Он с трепетом к княгине входит;

Татьяну он одну находит,

И вместе несколько минут

Они сидят. Слова нейдут

Из уст Онегина. Угрюмый,

Неловкий, он едва, едва

Ей отвечает. Голова

Его полна упрямой думой.

Состояние Онегина здесь великолепно передано самим ритмическим движением строфы. Замедленное первое двустишие. Затем стремительность; энергия подчеркнута лаконизмом фраз: только повторяющееся местоимение-подлежащее – и глагол действия (потом даже и с пропуском его): он выезжает – он полетел – он у крыльца. Потом снова с замедлением: «Он с трепетом к княгине входит…» И – резкий слом ритма. Обилие переносов затрудняет речь и гармонирует с драматизмом содержания строфы. Этот угрюмый и неловкий Онегин разительно отличается от гения в науке страсти нежной. А с каким упорством, темпераментом, страстью он преследует Татьяну! Вот строки из строфы беловой рукописи, опущенной в печатном тексте: «За ней он гонится, как тень, / Куда его девалась лень» (VI, 631). Поведение Онегина весьма различно в зависимости от того, видит он перед собой цель или она отсутствует.

Эту психологическую особенность Онегина (только по двум главам!) почувствовал Веневитинов: «…Для такого характера все решают обстоятельства. Если они пробудят в Онегине сильные чувства, мы не удивимся: он способен быть минутным энтузиастом и повиноваться порывам души. Если жизнь его будет без приключения, он проживет спокойно, рассуждая умно, а действуя лениво»[115].

Есть необходимость различать темперамент, натуру – и состояние Онегина, увлеченность, настроение. Приступая к изображению последнего испытания героя, поэт ставит вопрос: «Что шевельнулось в глубине / Души холодной и ленивой?» Что и говорить, замечание важное: душа Онегина – «холодная и ленивая»! Но в ней может что-то «шевельнуться» – и герой становится иным! Взлеты и падения в судьбе Онегина связаны прежде всего с внешними обстоятельствами и вызваны ими, но они необходимо опираются на психологические особенности личности. Деятельность и праздность, чередуясь, свойственны Онегину. Но первое функционально, а второе фундаментально. Из этого – не в пользу героя – соотношения можно вывести некоторое следствие. Противоречия натуры Онегина чреваты драматическим результатом: он остается пассивным в тот момент, когда обстоятельства требуют действия. Но доводить такое состояние героя до обреченности нет оснований.

Видимо, условие – обретет ли Онегин цель высокую, гражданскую или она окажется недосягаемой для него – и станет решающим на гипотетическом этапе духовной эволюции героя. Но этот важнейший вопрос навсегда оставлен открытым. Утвердительный ответ не исключается, но не гарантируется. Что из того? Сама возможность поставить данный вопрос – задача увлекательная, рождающая чувство признательности поэту за его великолепное понимание души человеческой и умение легким штрихом обозначить «бездну пространства» этой души.

Не будем подражать исследователям, которые высокомерно относятся к отброшенным черновым и предполагавшимся вариантам, рассуждая: мало ли что могло проходить через сознание автора, но что отброшено, то забраковано. Очень верно оценил движение романа и его сюжетный итог С.Г. Бочаров: «На его свершившийся сюжет мы можем посмотреть как на свершившуюся возможность, которая не исчерпывает всей реальности. Герои больше своей судьбы, и не сбывшееся между ними – это тоже какая-то особая и ценная реальность. И это несбывшееся тоже входит в смысловой итог романа. Оно присутствует здесь как особая тема, как прерывистая “другая линия”…»[116]. И еще важное заключение: «Реальность, включающая в себя богатство возможностей – как иного хода действия и судьбы героев, так и возможностей будущего романа, литературного развития, – вот что такое “Евгений Онегин”» (с. 42).

Логика сторонников перерасчета онегинского календаря (нет события как факта – нет проблемы) – не пушкинская логика. Об этом можно судить, опираясь на непосредственные мысли поэта. В «Путешествие в Арзрум» Пушкин включает размышление, которое чем необычнее, тем интереснее: «Люди верят только славе и не понимают, что между ими может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерской ротою, или другой Декарт, не напечатавший ни одной строчки в “Московском телеграфе”. Впрочем, уважение наше к славе происходит, может быть, от самолюбия: в состав славы входит ведь и наш голос». Скажем так, что поэт выдвигает очень трудную проблему. Возникают вопросы. Оставляет ли поэт весьма нелегкую задачу на перспективу новым поколениям художников или опирается на свой уже опробованный опыт? Как угадать непроявленные способности человека? И это тогда, когда и явленные способности далеко не всегда находят признание! Но таков максималистский принцип поэта, яркое проявление его гуманизма, если угодно – плохо воспринимаемый потомками урок.

Для Пушкина и необычное предстает закономерным. Здесь налицо закрепление перехода от юношеского романтического историзма (с интересом только к признанным историческим личностям) к реалистическому историзму, с определением общественного потенциала любого человека. В «Путешествии в Арзрум» Пушкин доводит эту позицию до предельного заострения, призывая оценивать даже нереализованный потенциал личности.

А сам поэт уже продемонстрировал и художественный образец решения подобной проблемы, когда, расставаясь с погибшим Ленским (из которого уж точно не будет ничего), начертал два резко контрастных варианта гипотетической судьбы героя, «героический» и «обыкновенный». Такой подход возводится в принцип. К слову, в черновике «героический» вариант был прописан конкретнее:

Он совершить мог грозный путь,

Дабы последний раз дохнуть

В виду торжественных трофеев,

Как наш Кутузов иль Нельсон,

Иль в ссылке, как Наполеон,

Иль быть повешен, как Рылеев.

Тут даже и имя Наполеона, и судьба Рылеева задействованы.

Попутные вопросы: а Пушкину – все равно, какой выбор сделает читатель? А у него самого есть свой выбор?

Потянем за тоненькую ниточку… Строфа с героическим вариантом судьбы Ленского трижды включает выражение «быть может». Контрастная строфа начинается: «А может быть и то…» По смыслу, по модальности оба суждения совершенно одинаковы (высказываются лишь умозрительные предположения; в случае с Ленским только таковые уместны), но в первом случае фраза – вводные слова, т. е. не член предложения. Во втором случае та же фраза переводится в сказуемое, т. е. в главный член предложения: по смыслу – то же самое, теми же словами, но по форме – много крепче. Не подсказка ли тут о выборе поэта?

Заглавный герой романа в стихах остается жить, его судьба предполагает жизненное продолжение: каково оно? И мы выходим на интересную проблему, которая имеет набор конкретных толкований, но нуждается и в принципиальном решении: надо или не надо таковую проблему ставить? Категорично как о факте, но неодобрительно высказывался Ю.М. Лотман: «…Вся история читательского (и исследовательского) осмысления произведения Пушкина, в значительной мере, сводится к додумыванию “конца” романа. Без этого наше воображение просто не в силах примириться с романом»[117]. Вполне закономерным воспринимает такой подход С.Г. Бочаров: «Произведение, до наших дней “завершаемое” активностью читателей, это “Евгений Онегин”»[118]. Исследователь уточняет: «Несомненно, не внешняя незавершенность “Онегина”, которой нет, а внутренняя его структура провоцирует на эту работу воображения» (с. 19).

В будущее Онегина пытался заглянуть еще Белинский: «Что сталось с Онегиным потом? Воскресила ли его страсть для нового, более сообразного с человеческим достоинством страдания? Или убила она все силы души его, и безотрадная тоска его обратилась в мертвую, холодную апатию?» Это замечательно точная постановка проблемы, но есть возможность заменить подцензурные намеки критика прямой характеристикой, а также задействовать понятие, появившееся позже: «воскресший» духовно Онегин – это декабрист, убитый безотрадной тоской Онегин – «лишний человек». Белинский внешне отказался отвечать на свои вопросы, но фактически сделал вполне внятный выбор: «Не знаем, да и на что нам знать это, когда мы знаем, что силы этой богатой натуры остались без приложения, жизнь без смысла, а роман без конца? Довольно и этого знать, чтоб не захотелось больше ничего знать…» (VII, 469).

В советские годы роман «дописывали» особенно старательно, поскольку это давало возможность подключить декабристскую тему (с опорой на не реализованное). Ныне с не меньшим старанием эту тему обходят. В.С. Непомнящий, увы, руководствуется двойной бухгалтерией. Фразу поэта из предисловия к первой главе о том, что «большое стихотворение», «вероятно, не будет окончено», исследователь считает «достаточным основанием для того, чтобы исключить из научного рассмотрения домыслы относительно того, “как должен был окончиться роман”, о дальнейшей судьбе героя и пр.»[119]. Но это – категорический заслон для постановки декабристской темы. Зато исследователь ничуть не избегает предположений, которые его по смыслу устраивают; он даже считает обязательным заполнять «пустоты», которые якобы специально для этого оставляет поэт. В.С. Непомнящий в частности проецирует на Онегина, без какой-либо альтернативы, то, что поэт представлял как «обыкновенный» вариант гипотетического пути Ленского: «То, что в шестой главе сказано о мертвом Ленском, – “А может быть и то: поэта Обыкновенный ждал удел… Пил, ел, скучал, толстел, хирел…” – ведь все это можно ‹?› отнести к живому Онегину. У него “обыкновенный удел” – пить, есть, скучать, хиреть в хандре, ждать смерти – и самому сеять смерть: ведь это не безобидный онегинский дядя, это – кипящая “в действии пустом” и склонная выплескиваться через край “великая праздная сила”, если говорить словами Достоевского…» (с. 159–160). Безрадостная перспектива. Но исследователь игнорирует, во-первых, пушкинское отношение к Онегину как к приятелю, во-вторых, пушкинское же изображение двух персонажей как людей контрастных, фактически антиподов (в силу чего Онегин просто психологически не мог копировать Ленского). Опять же пошловатый тон в изображении смерти вполне уместен в сатирическом умозрительном рассуждении, но совершенно не приемлем в применении к «живому» персонажу (который отнюдь не одних насмешек заслуживает).

На мой взгляд, в решении этой проблемы на первый план выходит оценка альтернатив. Анализ вариантов остается важнее предстоящего выбора. В жизни (= в сюжете) дело может решить подвернувшийся случай, а случай невозможно предусмотреть.

Но у нас еще есть возможность оценить очень важный фрагмент романа: вопреки всем обыкновениям, уже после примечаний ‹!›, в печатный текст романа добавляются «Отрывки из путешествия Онегина».

Путешествие Онегина в советское время чаще всего трактовалось как плодотворное для героя: здесь усматривали основу его духовного возрождения. Такое заключение выводилось умозрительно, желательное выдавалось за реальное.

Совсем недавно Онегин обрел, казалось бы, устойчивую жизненную позицию: «вольность и покой» заменой счастью. Но убийство друга лишило его покоя, и вольность превратилась в идейно-эмоциональную противоположность, стала «постылой свободой».

Таково психологическое состояние героя периода его путешествия. Но это – лишь одна грань его жизни. Есть и другая: мы же видели, что в центр его интересов была выдвинута общественная, мировоззренческая позиция.

В начале восьмой главы, возвращаясь к Онегину после трехлетнего отсутствия его в повествовании, Пушкин сдержан и даже ироничен:

Убив на поединке друга,

Дожив без дела, без трудов

До двадцати шести годов,

Томясь в бездействии досуга

Без службы, без жены, без дел,

Ничем заняться не умел.

Получается, что и в путешествие он отправился «от делать нечего». Значит, и толкового результата ждать не приходится. Только давайте учитывать, что в восьмой главе и без того слишком много острого для подозрительного глаза; зачем уточнения, усугубляющие опасность? В сохранившихся строфах «Путешествия» об этом сказано иначе:

Наскуча или слыть Мельмотом

Иль маской щеголять иной,

Проснулся раз он патриотом

Дождливой, скучною порой.

Россия, господа, мгновенно

Ему понравилась отменно,

И решено. Уж он влюблен,

Уж Русью только бредит он,

Уж он Европу ненавидит

С ее политикой сухой,

С ее развратной суетой.

Онегин едет; он увидит

Святую Русь: ее поля,

Пустыни, грады и моря.

К такой строфе какая цензура могла бы предъявить претензии? К ней самой – так. А в контексте?

Онегина повела в путешествие цель великая! Он сам отрешается или пытается отрешиться от духовной спячки: «Проснулся раз он патриотом ‹!›…» Вот когда – в духовном плане – пересеклась жизнь Онегина с Отечественной войной да и другими подвигами Отечества. Желание увидеть «святую Русь» повело его в путешествие – а насмотрелся… Не все благополучно в окружающем мире!

«…Маршрут, выбранный Онегиным, не случаен и примечателен. В нем ясно видна цель, просматривается определенный умысел. Это путешествие по “горячим точкам” русской истории, по ее героическим страницам, продиктованное желанием увидеть собственными глазами современное состояние России и оценить ее перспективы»[120]. Особенно это заметно в начале путешествия: Великий Новгород, символ вольнолюбия, Москва, не склонившая гордой головы перед грозным завоевателем, Нижний Новгород, поднимавший народное ополчение во спасение отечества, разинские Волга и Астрахань. Современные картины этих знаменитых мест подаются с контрастным эмоциональным знаком. Великий Новгород: мятежный колокол давно утих. Москва, развенчавшая Наполеона: прения о каше и сплетни. Нижний Новгород, вотчина Минина: меркантильный дух. Волга: Разин жив в песнях бурлаков, да поют-то про удалого атамана рабы, запряженные в бечеву, поют «унывным голосом». В разинской Астрахани Онегин пытается углубиться «в воспоминанья прошлых дней», но… атакован совсем иной ватагой – тучей нахальных комаров и спасается бегством. Итак, все картины эмоционально однозначны.

В том-то и дело, что патриотические чувства отнюдь не укрепляются в Онегине во время путешествия, а как раз подпадают под сокрушающий удар! Порыв героя не только не подкрепляется, но буквально парализуется общественной пассивностью. Онегин надломлен изнутри, психологически, но наблюдаемые обстоятельства не исцеляют, но усугубляют его душевный дискомфорт. Познавательное значение путешествия огромно: герой имеет возможность заключить, что жизнь в исторически активных местах России переменилась – и к худшему: на местах былого величия торжествующе разрастается пошлость. Вот почему роману понадобился дисгармоничный довесок в виде отрывков из путешествия.

Краткую эмоциональную вспышку в герое вызвала-таки экзотика Кавказа, что было помечено черновой строкой: «Онегин тронут в первый раз». Только ведь не любоваться пейзажами отправился Онегин: ему смысл жизни очередной раз понадобилось скорректировать. Виноват ли он, что жизнь обделила его на вдохновляющие впечатления? На невосприимчивость героя сетовать не приходится: он объективно угодил на темную полоску жизни (призывов «Живи на яркой стороне» не услышал).

Подавленным выглядит Онегин и в единственной строфе, подробно передающей его состояние в эпизодах путешествия: во внутреннем монологе Онегина на целебных кавказских водах даже заметна нотка ревности; видимые всем и вызывающие сочувствие страдания ранения, или старости, или паралича, или хотя бы ревматизма уступают его «непризнанным мученьям», хотя он еще только на пороге зрелых лет (Пушкин характеризует его восклицанием «молод») и внешне здоров. Нет оснований видеть героя открытым к сочувствию народной жизни: Онегин слишком замкнут в собственных страданиях, чтобы обращать внимание, кроме ревнивого, на чужие.

Путешествие Онегина заканчивается в Одессе посещением поэта. Возникает еще одна «рифма ситуации»: когда-то герой и автор гуляли на брегах Невы, теперь снова они побродили «по берегам эвксинских вод». И новая разлука, вновь по обстоятельствам поэта, которому был назначен «далекий северный уезд». К невским берегам отправился Онегин, «очень охлажденный, / И тем, что видел, насыщенный…» («охлажденный», не воспламененный).

В восьмой главе итог путешествия подан иронично:

И начал странствия без цели,

Доступный чувству одному;

И путешествия ему,

Как всё на свете, надоели…

Непосредственное описание дает иную мотивировку: в путешествие Онегина повела именно цель, цель высокая, гражданская, патриотическая. Результат противоположный? Но в том повинен не герой, не его слепота, а покривившаяся жизнь; в оценке ее Онегин (в подаче Пушкина!) объективен. И не пресыщенность, а покрепче – отвращение в итоге.

Может, это и есть вполне явственная пушкинская подсказка относительно гипотетической судьбы Онегина (или даже наметка пушкинского решения этой проблемы)? И такая позиция поэта представлена не только в «Отрывках из путешествия», но и в последней главе.

Когда поэт обращается к «дорисовке» героя, он приводит его на светский раут после долгого отсутствия в свете. Следует серия предположений – ответов на вопрос: «Чем ныне явится?» Перечень странный. Суждения об Онегине в основном недоброжелательные, потому и зачеркнуты встречным авторским вопросом: «Зачем же так неблагосклонно / Вы отзываетесь о нем?» Но в перечень включены и определения (патриот, Гарольд), которые ранее встречались в авторской речи. Развернутое пушкинское заступничество за героя заканчивается утверждением:

Предметом став суждений шумных,

Несносно (согласитесь в том)

Среди людей благоразумных

Прослыть притворным чудаком,

Или печальным сумасбродом

Иль сатаническим уродом,

Иль даже Демоном моим.

Из негативного перечня повторены (типологически) и даже усилены самые терпкие определения, они выстроены с нарастанием, причем обрушена вся адская субординация: после подобия Сатаны (это вроде бы низшая точка падения) – с неожиданным усилением «даже Демоном моим». Опять в чужие голоса внезапно врывается личное, выстраданное признание: где ж ему еще и быть, как не в завершении перечня (в такой логике понятно и усиление, на первый взгляд странное).

Попробуем понять странности перечня, когда чужое вбирает исповедально пронзительное личное. Начнем с художественного компонента. Ряд исследователей (В.В. Набоков, М.Л. Нольман, Ю.Н. Чумаков) отметили художественную закругленность романа в стихах, когда в финале повествования (а завершают роман «Отрывки из путешествия Онегина») перекидывается эмоциональный мостик к его началу, к Кишиневу и Одессе, к Черному морю. Но адекватно важен и содержательный компонент. Начальный портрет Онегина вбирает в себя преждевременную старость души, состояние, ведомое Пушкину изнутри. В финале разочарования путешествия отбрасывают героя к ситуации «Демона», манифеста Пушкина периода начала работы над романом. Отсылку к «Демону» в «дорисовке» Онегина отметил Н.М. Фортунатов: «Быть в таком состоянии – значит нести тяжкий крест душевной депрессии, разрушающей личность»[121]. В заметке «О стихотворении “Демон”» Пушкин посчитал закономерным, что «мало-помалу вечные противуречия существенности» рождают в человеке сомнения.

Положение героя тяжелее тяжелого. Мой Демон – это авторская оценка. У героя нет никакого желания быть таковым, но это реальность, результат давления жизни. «Притворный чудак» – это несправедливое чужое мнение, но оно существует и потому автором упоминается: оно добавляет горечи самосознанию героя.

Надо полагать, выход из типовой ситуации кризиса индивидуален, зависит от крепости характера. В свое время Пушкин преодолел искушения Демона. У Онегина меньше шансов выстоять перед агрессией искусителя (у него сейчас нет опоры). Но этот вопрос остается открытым: как измерить неявленный потенциал души?

Не поддадимся соблазну злорадствовать над героем, против которого обернулись все обстоятельства. Напротив, будем благодарны ему: именно такой герой помог поэту разглядеть очень важное жизненное явление и художественно его воплотить.

На календаре героев еще преддекабрьское время, но Пушкин дорисовывает Онегина уже в конце 20-х годов. Задним числом поэт резче расставляет акценты, показывая общественное равнодушие как косность, противостоящую энтузиазму горстки благородных людей, вознамерившихся преобразовать Россию. Но это не анахронизм; совсем ни к чему ломать онегинский календарь, чтобы увидеть в герое тип, более четко проявленный после 14 декабря.

Пушкин мудро разглядел противоречия своей, только что оставленной позади эпохи. Неоценимый мировоззренческий урок поэта состоит в том, что любой, без исключения, момент исторического развития, взятый на выбор, нельзя красить одним цветом. В любой момент идет борьба нового со старым. Разумеется, условия бывают разные, они благоприятствуют тем или другим устремлениям; эти условия придают эпохе свой колорит, но никогда не исчерпывают оттенков жизни. Россия косная существовала и в эпоху декабристов: одних она устраивала, других подавляла, в декабристах же рождала благородный протест и жажду борьбы за обновление родины. Александр неплохо начинал («Он взял Париж, он основал Лицей»), да кончил Священным союзом и аракчеевщиной. Аракчеевской реакции противостояло мощное общественное движение, но наберется и немало акций, разрозненных, менее сплоченных и организованных, но по-своему героичных, противостоявших николаевской реакции. Между двумя соседними эпохами, как видим, можно отметить черты сходства и в их плюсах, и в их минусах, но черты сходства не мешают воспринимать эти эпохи контрастными: меняется общественный тонус, иначе расставляются акценты. На формирование личности Онегина в александровскую эпоху оказывает влияние не главная тенденция, а ее побочные тенденции. Это хуже для репутации героя, но это реальность.

Уместно предположить, что отнюдь не одна цензура повинна в том, что Онегин не показан в стане декабристов. Художник, обдумывая финал романа, хронологически оптимально завершил повествование в канун восстания. Судьба героя оставлена открытой! Допустимо думать, что поэт отказался бы от изображения декабристской судьбы героя. Такая версия, за отсутствием прямых авторских свидетельств, только гипотетична: может быть, слишком резким оказывался разрыв между начальным «бытовым» Онегиным и Онегиным – героем истории, может быть, поэт проницательно угадал потенциальную важность намечавшегося типа для последующей эпохи и не преминул воспользоваться (с поразительной оперативностью!) открывшейся возможностью (тем более что нашел другие пути для реализации декабристской темы – в печатном тексте романа, посредством авторских размышлений в связи с «декабристским» звеном своего автопортрета). Наверное, не совсем надо отбрасывать и цензурные опасения. Авторское решение прочитывается отчетливо: публикуемые «Отрывки из путешествия Онегина» лейтмотивом «тоска!» пророчат герою губительную апатию. Но это относится к гипотетическому варианту судьбы Онегина, к вопросу, что станется с ним «потом».

Потенциальная близость героя к типу «лишних людей» не должна служить препятствием для размышления о степени близости Онегина к декабристам. Цель таких размышлений, подчеркну еще раз, – не в том, чтобы вычислить процент вероятности участия Онегина в декабристском восстании (практически этот вариант маловероятен), но в том, чтобы лучше понять героя, оценить даже и нереализованные возможности его души. Задача небесполезная, поскольку отвечает пушкинской установке; в итоге мы обязаны понять героя как исторического человека, а это и означает взвесить его на декабристских весах. Совсем не требуется подгонка под утвердительный ответ. Отрицательный (или условный) ответ – тоже результат, и это повод для постановки новых вопросов: почему человек с незаурядными способностями обречен на положение «умной ненужности».

А может быть, натяжка уже в том, что для понимания Онегина используется сама декабристская мерка?

Б.Т. Удодов относительно судьбы Онегина делает такой итоговой вывод: «Сопоставляя начала и концы сложной эволюции героя, мы видим, как из типичного светского аристократа, денди, живущего чисто внешней жизнью по заранее расписанным ритуалам, рождается человек с напряженной духовной жизнью»[122]. Однако, по мысли исследователя, такой вывод снимает остроту вопроса, мог или не мог Онегин стать декабристом: «Поскольку главное в образе Онегина – его духовное рождение как человека, не столь уж, видимо, важно, станет ли он декабристом или нет, ибо не декабрист со временем становится целостным человеком, а лишь сформировавшийся человек мог стать сознательным членом тайного политического общества, декабристом» (с. 136–137). Все, что отсюда идет в пользу Онегина, – верно. Но в сопоставлении с декабристами для Онегина есть и критический элемент, его нет надобности затушевывать. Не хочется забывать, что в эпоху создания романа люди из аристократических семей пожертвовали положением в обществе, самой жизнью во имя народа, во имя общественного блага, совершив подвиг нравственного альтруизма. Может быть, это «узко», но это высоко идеально. Герцен писал о декабристах как о «фаланге героев». Вот какого рода люди – современники нашего литературного героя, вот какой высокой мерой он поверяется.

Нельзя не согласиться с Б.Т. Удодовым: стать декабристом означает прежде того стать человеком. Онегин стал человеком. Если бы он стал декабристом, он стал бы героическим человеком. Он вряд ли войдет в фалангу героев.

Обратим внимание: мы опять вторглись в сферу рассуждений о гипотетической судьбе Онегина. Пушкин окончил роман, оставив его в околодекабристском круге.

Определяя сущность заглавного героя романа, чаще всего его и относили к типу «лишних людей» (получается, что его понимали не таким, каким он был, а таким, каким в перспективе стал). Отнесение Онегина к околодекабристскому кругу и именование его «лишним человеком» – совместимые ли это определения? Совместимые, если внести поправку временной перспективы, не забывая, что здесь будущее высвечивает настоящее, а еще если отстраниться от негативного, критического отношения к «лишним людям» как к людям в определенной степени неполноценным. Нет спора, «лишние люди» – тип сложный, но при всех оговорках это тип положительного героя. В «лишних людях» из околодекабристской среды это особенно заметно.

Положение «лишних людей» отличается двойственностью: они поднимаются над стереотипом общества – и не находят форм активного самоопределения. Первый их шаг вверх достоин высокого уважения. Неспособность сделать второй, решающий шаг к действию вызывает либо сочувствие, либо порицание (первое, видимо, предпочтительнее). Но двойственность типа не может исключить и двойственного к нему отношения.

Онегин – наиболее яркая фигура, подобная персонам размышления Пушкина о непроявленном Наполеоне, не командовавшем даже егерской ротой, или Декарте, не опубликовавшем ни строчки. (Наполеоновское и картезианское начала даны на выбор; Онегин слишком штатский по своей натуре человек; картезианское начало в нем даже помечено, хотя «ничего / Не вышло из пера его»: он назван философом в осьмнадцать лет). Но чтобы стало возможным такое изображение, необходима реалистическая полнота и определенность явленного. Нет никакой опоры для размышлений, что сталось потом с Пленником, с Алеко. Декабристский потенциал Онегина – запечатленная объективность. Несостоявшийся декабрист помог поэту преобразовать в финальных главах роман о современности в исторический роман о современности.

Суммируя сказанное об Онегине, общий контур судьбы главного героя романа прорисуем таким образом: его предыстория, обычный светский образ жизни (включая, впрочем, легальное общение с петербургскими вольнодумцами); хандра как следствие разочарования, широкого и полного, и очень вялые попытки нового самоопределения; обретение вольности и покоя как замены счастью, напряженная духовная жизнь, скептическое осмысление духовных ценностей своей эпохи; разрушение покоя, постылая свобода неприкаянного странствия, глубокая тоска; отчаянная и безнадежная попытка найти ускользающие духовные ценности в любви. На этом поставлено многоточие. Онегину не заказано найти путь общественного служения, путь борьбы. Еще вероятнее апатичное угасание.

Судьба Онегина отличается резкими взлетами и спадами. Она проходит три цикла: упоение светской жизнью – и резкое разочарование в ней; умиротворение вольностью и покоем – и, в связи с разрушением покоя, тоска «постылой свободы»; порыв любви – и… Третий цикл оставлен непрописанным. Финал жизни Онегина не ясен, но он непременно обещает стать наиболее интенсивным: либо отрешение от эгоистической замкнутости, либо новый кризис, катастрофический по своим последствиям.

Сравним этот «синусоидный», со взлетами и падениями, рисунок судьбы Онегина с «линейным» рисунком в варианте В.С. Непомнящего. Исследователь собирает «трехстишие, раскинутое на весь роман:

“С душою, полной сожалений” – в первой главе;

“В тоске сердечных угрызений” – в шестой;

“В тоске безумных сожалений” – в восьмой»[123].

Вроде бы так оно и есть: приведенный текст – пушкинский. Однако исследователем линией соединены только нижние точки исканий Онегина, его падения. Но ведь каждому кризису предшествуют взлеты, обретения! На каком основании они опущены? «Урезанный» Онегин – не пушкинский Онегин.

Но ведь минорная тональность господствует в финале! Смятение Онегина, вызванное осложнением мировоззренческих поисков, дополняет сердечная рана. Ему на долю вновь выпадает состояние затворничества, симметричное состоянию затворничества первой главы.

И в молчаливом кабинете

Ему припомнилась пора,

Когда жестокая хандра

За ним гналася в шумном свете,

Поймала, за ворот взяла

И в темный угол заперла.

Очевидно, что припомниться может то, что на время забыто. Сравнение двух состояний уместно: сам герой это делает. Разница между ними существенная: скука и хандра перерастают здесь в глубокую, всепроникающую тоску, привязавшуюся к герою еще в путешествии. Хандра героя первой главы и тоска финала одинаково сменяют периоды удовлетворенно прожитой жизни. Потому и не равна поздняя тоска ранней хандре, что она знаменует разочарование в более высоких жизненных ценностях. Тоска обостряется чувством непоправимой вины за невольно совершенное преступление – убийство друга. Сверх всего – трагедия любви, на фоне осознания: «А счастье было так возможно, / Так близко…»

Мировоззренческий и сердечный аспекты нам поневоле приходилось рассматривать раздельно, поочередно. Но человек-то один, и всякие страсти в нем бушуют одновременно. Все-таки попробуем взглянуть на пушкинских героев одним взглядом. И, может быть, увидим луч надежды там, где он неожидан.

Взаимная плодотворность – вот главная характерность отношений главных героев романа. Увы, накопленный опыт не позволяет реализовать упущенные возможности.

Есть разница, прямо или косвенно реализуются духовные силы. Татьяне возвышенными порывами приходится жертвовать. Она подчиняет себя простым установлениям обычаев.

Хочется думать, что даже и в бытовом решении роль героя в духовном развитии Татьяны велика. Вспомним: в письме Татьяны явственно звучит сетование на появление героя, без которого «души неопытной волненья» смирить было бы много проще. Теперь все усложняется. Татьяна осуществляет то немногое, что остается на ее долю, становится «верной супругой», но привносит в это немногое все богатство духовности, разбуженной явлением героя.

«Как изменилася Татьяна!» А она сохранила в новой ситуации качества души, живучесть которых воспринимается неожиданной. И не только сохранила, но и развила, видоизменила их. Сохранить духовность на почве быта… Видимо, потери неизбежны (Татьяна понимает это: «Я лучше, кажется, была…»). Но твердость и стойкость натуры выявляет себя и в этом случае.

Татьяну можно назвать прилежной ученицей Онегина. Но она талантлива по натуре, а такой ученик не бывает копиистом. Ученик превзошел учителя.

Прежде всего Онегин не сумел утвердить вольность и покой заменой счастья в жизни. Презирая заслуживающих презренья окружающих его людей, он дразнит их – и остается зависимым от них. Татьяна не проповедует, она на деле «покойна и вольна». При этом она не бежит от людей, она в гуще света, но она независима. За свою независимость она платит страшную цену. Она идет на компромисс, поступаясь девичьими идеалами, но зато безоговорочно отвоевав возможность особого поведения и в обществе, и, вероятно, в семье.

Татьяна – не копиист, как сказано. Она не только усваивает чужие уроки, хотя даже их усваивает творчески. Она дописывает на знамени слово, которого никогда не было в лексиконе Онегина, – долг. Не будет преувеличением признать, что в этом и состоит урок, который она возвращает Онегину. Долг – широкое и необычайно созвучное «декабристскому» времени слово.

Человеческие чувства и духовные устремления проявляются в комплексе, во взаимосвязи. В первой главе показано, как разочарование героя в «науке страсти нежной» (в интимной сфере) приводит к всеобщему духовному кризису, отчуждение Онегина распространяется и на его отношения с петербургскими вольнодумцами. В «деревенских» главах Онегин отвергает любовь как счастье и находит ей замену, причем возрождается интенсивность его духовно-идеологической жизни; дольше остается травмированной, заторможенной та часть внутренней жизни, где острее было разочарование. Затем снова наступает универсальный духовный кризис периода странствия. После него быстрее оживает «отдохнувшее» чувство героя. В восьмой главе Онегин движим исключительно любовью. И все-таки важно брать не только самый факт, но и его перспективу. Истинная любовь оставляет глубокий след. Сама безнадежность чувства героя может стимулировать иные проявления жизнедеятельности. Нравственные обретения могут активизировать устремления общественные.

Обратимся к двум эпизодам. Свое письмо Татьяна заканчивает упованием: «мне порукой ваша честь…». Те же слова она повторит в концовке исповеди, но здесь звучат они иначе, крепче: «Я знаю: в вашем сердце есть / И гордость, и прямая честь».

Трудно выстраивать что-то на обломках несбывшегося счастья, но напутствие дорогого человека сохранить гордость может послужить необходимой опорой.

Но это уже не проблема романа, а проблема гипотетической судьбы героя.

Прощание

Восьмая глава заканчивается серией прощаний. В русском языке жест расставания словесно закреплен в двух формах, и обе в бытовом общении могут стереть значимый смысл, сохраняя лишь эмоцию, становясь междометием. Тогда обе формы практически равноправны, но порой они могут восстанавливать содержательный смысл, и разница становится ощутимой. Мы говорим «до свидания» – и (если замечаем первозданное значение) слово сулит новую встречу. Мы говорим «прощай» – и нет подобного обещания, нет надежды.

Слово «прощай» как жест расставания, когда вдумываемся в его значимый смысл, обнаруживает глубину и емкость: в этой форме синтезируются два значения – «прощание» и «прощение» (точнее – испрашивание прощения). Второй оттенок акцентируется заменой «прощай» на «прости». Попросить прощения перед разлукой, не вникая в подробности, – гуманно и благородно.

«Прощальный» характер восьмой главы задан уже эпиграфом из Байрона; в переводе он звучит: «Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай». В заключительной серии прощаний одно из главных – прощание с героями, и они не разделены, а объединены одной формой: «Прости ж и ты… и ты…» Но обозначены герои по-разному: «спутник странный» – «верный идеал». Получается: в сложном и многомерном пространстве романа герои выведены на одну плоскость, но положение Татьяны – выше. И как всегда – все не просто.

Попробуем понять, что означает для Пушкина дорисовка образа его любимой героини в предсвадебные месяцы его личной жизни. Сразу же исключим версию, что обновленный, заново прочувствованный идеал женщины служит эталоном, с которым человек сличает реальных своих знакомок. Принять подобную версию означает уподобить Пушкина его героине «с французской книжкою в руках» (с заменой французской книжки на собственное сочинение). Уже этого фантастического предположения достаточно, чтобы отвергнуть подобную версию, однако приведем и не виртуальный, а реальный аргумент: дорисовывая образ Татьяны, Пушкин прощается с ним, а не забирает его с собой в дальнейший путь.

Финал романа в стихах свидетельствует о благодарном характере пушкинской памяти, но и о решительности при расставании с прошлым.

Довольно! С ясною душою

Пускаюсь ныне в новый путь

От жизни прошлой отдохнуть.

В «новой» жизни прошлое свято, но мертвым грузом не гнетет.

Для Пушкина «жизнь» и «поэзия» не есть нечто изолированное, в жизненности – исток стойкости пушкинской поэзии перед временем. Наблюдается и обратное воздействие: поэзия, доопытно прорабатывая многие ситуации, становилась средством самовоспитания поэта. Но «жизнестроительство» для Пушкина – процесс гораздо более сложный, чем здесь схематично представленный. Остановив свой выбор на юной красавице, Пушкин не может не учитывать накопленный опыт – и пишет повесть сердца с чистого листа. Он сознательно опирается на традицию (вступает на проторенную дорогу) – и не теряет индивидуальности. Его невеста не похожа на Татьяну; но, надо полагать, поэт был бы не против, если бы невеста позаимствовала у нее одно качество – обучаемость. Поэзия интересна. Не менее интересна сама жизнь.

В первой и в последней главах романа перекликаются мотивы расставания автора с героем. Вначале это расставание носит бытовой характер: «скоро были мы судьбою / На долгий срок разведены». Многозначительно, однако, что и в бытовую тему властно вмешивается трубный глас «судьбы». В конце автор прощается с героем «надолго… навсегда…» Но перед этим пути автора и героя расходятся и содержательно: для поэта – к восстановлению идеалов молодости, к духовному обновлению, для героя – к крушению надежд, к безвременному угасанию. Не надо шутить с судьбой: «преждевременная старость души» норовит оказаться пророческой и грозит преждевременной физической смертью.

И все-таки остается фактом, что перед тем, как вместе с поэтом расстаться с героем, мы видим не предполагаемое, а реальное возрождение Онегина. Казалось бы, откуда и взяться силам души? Силы молодости потрачены впустую, пущены на ветер. «В любви считаясь инвалидом», Онегин недоверчиво, имея на то основания, воспринимает восторженность Ленского. «Нашед свой прежний идеал» в Татьяне, он не спешит вернуться к нему, предпочитая держаться иных ценностей, вне мира чувств. И вдруг любовь, которая становится единственным содержанием онегинской жизни.

В этом состоит одно из чудес искусства: сбывается то, чего не должно было быть, сверх ожидаемого и прогнозируемого. Художник показывает безграничные возможности, скрытые, таинственные резервы человеческой души.

Связанная с образом Онегина нравственно-этическая тема как бы заключена между двумя полюсами. Один полюс – в словах Татьяны, касающихся и Онегина: «А счастье было так возможно, / Так близко!..» Другой – в авторском суждении (в черновиках восьмой главы): «Все ставки жизни проиграл». Но первый остается призрачным, а второй реален. Нереализованная возможность счастья окрашивает финал судьбы Онегина, Да, итог таков, только как к этому относиться: злорадствовать – или сочувствовать?

Прискорбно, что злорадствующих над Онегиным не убывает. И.М. Дьяконов не ослабляет сарказма, даже обдумывая варианты концовки романа: «крайне трудно предположить, что в последекабристский период Пушкин отказался бы от иронически-сатирического отношения к Онегину и готовил ему героический апофеоз, вознеся его над Татьяной»[124]. Надо внимательно читать то, что поэт напечатал, а не подходить к роману с готовой заранее меркой.

Откроем концовку. Не к идеальной героине, но к странному герою в последний раз адресуется поэт. Онегин, каким он изображен в романе, неизменно дорог и близок поэту. Он представлен вначале в тонах сочувственного комизма, но уходит со страниц повествования героем трагического плана.

Давайте перечитаем последние строки восьмой главы.

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел ее романа

И вдруг умел расстаться с ним,

Как я с Онегиным моим.

Имя героя оставлено в последней строке: одно это значит так много; но вдумаемся в смысл текста: прощание с героем для Пушкина равноценно самому главному прощанию – с праздником Жизни! Можно ли представить себе более высокое и благородное расставание с приятелем? Закону дружбы Пушкин верен всегда, – и дрогнул от волненья голос поэта, когда имя героя произносится – в черновике перед характерным росчерком, означающим окончание, в печатном тексте перед словом «Конец».

Многому можно поучиться у Пушкина. Поучимся и дефицитному ныне гуманизму.

Примечания

1

Бахмутский В.Я. «Евгений Онегин» и постмодернизм // Тайны пушкинского слова. М., 1999. С. 58.

2

Чумаков Ю.Н. Поэтическое и универсальное в «Евгении Онегине» // Болдинские чтения. Горький, 1978. С. 75

3

Непомнящий В. Пушкин. Русская картина мира. М.,1999. С. 161.

4

Кошелев В.А. «“Онегина” воздушная громада…» Б. Болдино – Арзамас, 2009. С. 46

5

Здесь и далее курсив авторов, мои выделения даются полужирным шрифтом.

6

Удодов Б.Т. Пушкин: художественная антропология. Воронеж, 1999. С. 31.

7

Недзвецкий В.А. «Евгений Онегин» как стихотворный роман // Известия РАН. Серия лит. и яз. Т. 55. 1996. № 4. С. 12

8

Гуковский Г.А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957. С. 175. Ср.: «Еще в “Евгении Онегине” Пушкин обнаружил ту сложность отношений человека и среды, человека и воспитывающих его обстоятельств, которая далеко расходилась с механистическими представлениями мыслителей прошлого» (Тойбин И.М. Пушкин: Творчество 1830-х годов и вопросы историзма. Воронеж, 1976. С. 52). Механистическими представлениями, поясняет исследователь, нельзя объяснить, каким образом такие разные Татьяна и Ольга выросли в одной семье.

9

Непомнящий В. Пушкин. Русская картина мира. С. 102.

10

Удодов Б.Т. Пушкин: художественная антропология. С. 136

11

Строганов М.В. О Пушкине. Статьи разных лет. Тверь, 2004. С. 79.

12

Здесь и далее указываются том и страница по изданию: Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953–1959

13

Гуковский Г.А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 175.

14

Кулешов В.И. Литературные связи России и Западной Европы в XIX веке (первая половина): 2-е изд., испр. и дополн. М., 1977, С. 134.

15

Альми И.Л. «Евгений Онегин» и «Капитанская дочка»: Единство и полярность художественных систем // Болдинские чтения. Горький, 1987. С. 86.

16

Фризман Л.Г. Декабристы и русская литература. М., 1988. С.10.

17

«А ведь подобный шаг по тем временам был незаурядным событием, имевшим вполне определенный либеральный смысл…» (Гуревич А.М. «Евгений Онегин»: поэтика подразумеваний // Известия РАН. Серия лит. и я?.?. 58. 1999.? 3.?. 27з. Т. 58. 1999. № 3. С. 27).

18

Непомнящий В. Пушкин. Русская картина мира. С. 41.

19

Билинкис Я.С. Об авторском присутствии в «Евгении Онегине» // Известия АН СССР. Серия лит. и яз. Т. 34. 1975. № 6. С. 519

20

Набоков Владимир. Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина / Под ред. А.Н. Николюкина. М., 1999. С. 457. В дальнейшем указывается сокращенно: Комментарии.

21

Баевский В. Сквозь магический кристалл: Поэтика «Евгения Онегина», романа в стихах А. Пушкина. М., 1990. С. 8–9.

22

Красухин Г. Покой и воля: Некоторые проблемы пушкинского творчества. М., 1978. С. 29.

23

См.: Никишов Ю.М. Две неясности в биографии Пушкина // Вестник Тверского гос. ун-та. Серия «Филология». 2014. № 1.

24

Пумпянский Л.В. Об исчерпывающем делении, одном из принципов стиля Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1982. Т. Х. С. 209.

25

Коровин В.И. Романтизм в русской литературе первой половины 20-х годов XIX в. Пушкин // История романтизма в русской литературе (1790-1825). М., 1979. С. 221.

26

Лакшин В. «Спутник странный»: (Александр Раевский в судьбе Пушкина и роман «Евгений Онегин») // Лакшин В. Биография книги: Статьи, исследования, эссе. М., 1979. С.106. Еще ранее о том же писал Д.Д. Благой. См.: Благой Д.Д. Реализм Пушкина в соотношении с другими литературными направлениями и художественными методами // Реализм и его соотношения с другими творческими методами. М., 1962. С. 121.

27

Набоков В.В. Комментарии. С. 182.

28

К слову, Пушкин вычеркивает в черновике «в тесноте» (VI, 227), которое более соответствует реальности.

29

Колоритность детали многократно усиливается, если взять во внимание, что указанный бульвар – это Невский проспект. См.: Бродский Н.Л. «Евгений Онегин». Роман А.С. Пушкина: Пособие для учителя. 5-е изд. М., 1964. С. 69; Набоков В.В. Комментарии. С. 71; Кошелев В. А. «“Онегина” воздушная громада…” (2009). С. 29. Напрашивается красноречивое сравнение с повестью Гоголя.

30

Слонимский А. Мастерство Пушкина. М., 1959. С. 314.

31

Соллертинский Е.Е. Лирические отступления и их место в романе А.С. Пушкина «Евгений Онегин» // Вопросы жанра и стиля. Ученые записки / Вологодский пед. ин-т. Вологда, 1957. Т. 31. С. 61–62.

32

Гаспаров М.Л. Филология как нравственность: Статьи, интервью, заметки. М.: ФортунаЭЛ, 2012. С. 190–191.

33

Тряслися грозно Пиренеи –

Волкан Неаполя пылал,

Безрукий князь друзьям Мореи

Из Кишинева уж мигал.

34

Краснов Г.В. Пушкин. Болдинские страницы. Горький, 1984. С. 70.

35

Бочаров С.Г. Поэтика Пушкина: Очерки. М., 1974. С. 31.

36

Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 412.

37

Фомичев С.А. У истоков замысла романа в стихах «Евгений Онегин» // Болдинские чтения. Горький, 1982. С. 11.

38

Фомичев С.А. «Евгений Онегин»: Движение замысла. М., 2005. С. 78.

39

«В сущности, Онегин с первой встречи “выбрал” Татьяну» (Миркина Р.М. Образ героя-индивидуалиста в романе «Евгений Онегин» // Русская словесность. 1996. № 6. С. 20). В отношениях Онегина и Татьяны «первая завязка… идет от Онегина (что должным образом еще не оценено в исследованиях романа)…» (Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. М., 1999. С. 21).

40

Нечаянно наметилось первое звено будущей симметрии: у Онегина признание, помягче скажем, в симпатии – но следом разрыв, в финале признание Татьяны в любви – но следом просьба ее оставить.

41

Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. С. 21.

42

Макогоненко Г. «Евгений Онегин» А.С. Пушкина. М., 1971. С.160–161.

43

Глухов В.И. Первый этап работы Пушкина над «Евгением Онегиным» // Ученые записки / Липецкий гос. пед. ин-т. Вып. 3. 1963. С. 187.

44

С.Г. Бочаров сопоставляет строки романа: «“Я буду век ему верна”. Однако и у Онегина есть верная жена уже в 1-й главе – хандра. “Хандра ждала его на страже, / И бегала за ним она, / Как тень иль верная жена”. Она прибежала за ним в деревню, где сейчас он встретил Татьяну. Но ему нельзя жениться на Татьяне – он уже женат на хандре» («Сюжеты русской литературы», с. 69). Говоря красиво, нельзя грешить против смысла. Предмет можно сравнивать с чем угодно, ему от этого ни жарко, ни холодно, он остается сам собой. И холостяк Онегин – холостяком, обременительных обязательств не имея. Царевна Лебедь напоминала: “жена не рукавица: / С белой ручки не стряхнешь / Да за пояс не заткнешь”. Для Онегина хандра – рукавица. Ошибка исследователя происходит оттого, что проблематику романа он не выводит за пределы любовного конфликта: “Онегин одновременно угадывает и не узнает свою суженую, он как бы одновременно и ясновидящий и слепой…” (c. 22). Но дело не в особенностях зрения героя: круг его интересов шире интереса любви.

45

Бродский Н.Л. «Евгений Онегин». Роман А.С. Пушкина. С. 149.

46

Чумаков Ю.Н. «Отрывки из путешествия Онегина» как художественное единство. // Вопросы поэтики литературных жанров. Вып. 1. Л., 1976. С.10. См. также: Чумаков Ю.Н. «День Онегина» и «день автора» // Вопросы поэтики литературных жанров. Вып. 2. Л., 1977.

47

Огарев Н.П. Избранные произведения: В 2 т. М., 1956. Т. 2. С. 446–447.

48

Этот факт приводится в книге: Бочаров С.Г. Поэтика Пушкина. Сноска на с. 19.

49

В черновике главы (ПД 835, л. 52) строка читается четко: «Нет пуще страстью безнаградной». Где (на какой стадии обработки черновика) потерялось такое написание эпитета, я не знаю, но уже расшифровка черновика в академическом VI томе дана ошибочно: «страстью безотрадной» (VI, 355). О замене эпитета с индивидуального на штамп (сознательном ли?) приходится пожалеть; его начальная форма активна в романе: о ножке – «Она, пророчествуя взгляду / Неоценимую награду…; «Чей взор, волнуя вдохновенье, / Умильной лаской наградил / Твое задумчивое пенье?»; «Случалось ли поэтам слезным / Читать в глаза своим любезным / Свои творенья? Говорят, / Что в мире выше нет наград»; жалок тот, кто «одной любви в награду ждет…»

50

Выготский Л.С. Психология искусства. М. 1968. С. 268.

51

«Вход Татьяны в дом Онегина воспринимается как вход в его внутренний мир, в его душу» (Слонимский А. Мастерство Пушкина. С. 327]. «В кабинете Онегина… Татьяна начинает понимать своего героя не только интуитивно, но и осознанно» [Миркина Р.М. Образ героя-индивидуалиста в романе «Евгений Онегин». С. 22]. Констатация верная, но, увы, без расшифровок.

52

Лотман Ю.М. К эволюции построения характеров в романе «Евгений Онегин» // Пушкин: Исследования и материалы. Т. III. М.: Л., 1960. С. 160.

53

Дьяконов И.М. Из истории замысла «Евгения Онегина» // Пушкин: Исследования и материалы. Т. 10. Л., 1982. С. 95.

54

Бонди С.М. О романе А.С. Пушкина «Евгений Онегин» // Пушкин А.С. Евгений Онегин. М., 1973. С. 33.

55

Татьяна читала онегинские книги, «которые участвовали в формировании его взглядов на жизнь и созвучны его убеждениям» (Непомнящий В. Книга, обращенная к нам // Москва. 1999. С. 159).

56

Миркина Р.М. Образ героя-индивидуалиста в романе «Евгений Онегин». С. 23.

57

См.: Фомичев С.А. «Евгений Онегин»: Движение замысла. С. 133.

58

Макогоненко Г. «Евгений Онегин» А.С. Пушкина. С.189.

59

Гуковский Г.А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 271–272.

60

Кулешов В.И. Литературные связи России и Западной Европы в ХIX веке. С.148.

61

Поспелов Г.Н. «Евгений Онегин» как реалистический роман // Пушкин: Сборник статей. М., 1941. С.134, 135.

62

Мейлах Б. Пушкин и его эпоха. М., 1958. С. 603.

63

Бонди С. О романе А.С. Пушкина «Евгений Онегин». С. 38.

64

Непомнящий В. Книга, обращенная к нам. С. 170.

65

См.: Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. М., 1979. С. 214.

66

Бочаров С. «Форма плана»: (Некоторые вопросы поэтики Пушкина) // Вопросы литературы. 1967. № 12. С 118.

67

Билинкис Я.С. Об авторском присутствии в «Евгении Онегине». С. 517, 518.

68

Датировка эпизода вроде бы может получить двойное толкование, но другое неравноценно. Если отсылку поэта «спустя три года, вслед за мною» соотносить с биографией автора (Пушкин был в Крыму в 1820 году), то она противоречит приведенной расчисленности хронологии романа. Но речь идет об Онегине, так что и счет надо вести по фактам его биографии: «спустя три года» его путешествия. В дорогу герой отправился «июля третьего числа» 1821 года, в Крыму оказывается в 1824 году, что подтверждается деталями сохранившихся черновых строф: Онегин успевает застать поэта в Одессе.

69

Филин М. «Противоречий очень много»: (Загадки первой главы романа «Евгений Онегин») // Литература в школе. 1988. № 2. С. 16.

70

См.: Тархов А. Календарь «Евгения Онегина»: Сомнения и гипотезы // Знание – с???. 1974.? 9. ила. 1974. № 9.

71

Лотман Ю.М. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий / Пособие для учителя. Л., 1980. С. 280. (В дальнейшем указывается сокращенно: Комментарий). О том же см.: Набоков В. Комментарии. С. 489.

72

Бродский Н.Л. «Евгений Онегин». Роман А.С. Пушкина. С. 305.

73

Лотман Ю.М. Комментарий. С. 331.

74

Баевский В.С. Структура художественного времени в «Евгении Онегине» // Известия АН СССР. Серия лит. и яз. 1982. Т. 41. № 3. С. 208.

75

В черновике поэт пробовал продолжить «И покрывает…», но тут же вычеркнул эту фразу.

76

Парадокс погоды: в январе 2018 года, с поправкой на новый календарь, погода повторила пушкинское «снег выпал только в январе на третье в ночь»; перед этим оттепели и заморозки чередовались, и снег имеется в виду тот, что остался лежать.

77

См.: Кожевников В. «Время расчислено по календарю» // Литература в школе. 1984. № 6; он же. «Вся жизнь, вся душа, вся любовь…»: Перечитывая «Евгения Онегина». М., 1993.

78

См.: Аникин А.А. Суббота, 12 января 1824 года: именины Татьяны Лариной // Литература в школе. 2002. № 4; Старк Вадим. «Снег выпал только в январе»: Внутренняя хронология романа // Звезда. 2011. № 6.

79

Макогоненко Г. «Евгений Онегин» А.С. Пушкина. М., 1971. С. 131.

80

«…Примерно столько же времени длится роман, сколько он пишется». (Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. М., 1999. С. 29).

81

Изображение движения вечной жизни близ могилы героя обладает отчетливыми жанровыми признаками идиллии. См.: Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. С. 374–375.

82

Здесь угадывается цитата из Грибоедова: «Как посравнить да посмотреть / Век нынешний и век минувший…»

83

«…Начиная с четвертой главы, развитие сюжета связано с личной биографией Пушкина», – пишет об этом Б.В. Томашевский._(Томашевский Б. «Евгений Онегин» // Пушкин А. Евгений Онегин. Л., 1937. С. 256).

84

Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. С. 28.

85

История романтизма в русской литературе (1790–1825). С. 237.

86

Томашевский Б. Пушкин: Работы разных лет. М., 1990. С. 142.

87

Безносов Э.Л. Знаки разных культурных эпох в последнем лицейском стихотворении Пушкина. // Русская словесность. 2006. № 1. С. 30.

88

ПД 836, л. 22 об.

89

Ахматова Анна. О Пушкине: Статьи и заметки. Горький, 1984. С. 156, 157.

90

Лотман Ю.М. К эволюции построения характеров в романе «Евгений Онегин». С. 155.

91

См.: Гуковский Г.А. Пушкин и проблемы реалистического стиля; Бонди С. Работа Пушкина над “Евгением Онегиным” и изменения в плане романа.

92

А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 119.

93

Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. С. 161.

94

А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 450.

95

О Пушкине – историке 14 декабря см.: Невелев Г.А. «Истина сильнее царя» (А.С. Пушкин в работе над историей декабристов). М., 1985.

96

Дела III Отделения собственной его императорского величества канцелярии об Александре Сергеевиче Пушкине. СПб, 1906. С. 295.

97

Лотман Ю.М. Комментарий. С. 374.

98

А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. Сноска на с. 193.

99

Вяземский П.А. Записные книжки. М., 1963. С. 208.

100

Томашевский Б.В. Десятая глава «Евгения Онегина» (история разгадки) // Томашевский Б.В. Пушкин: Работы разных лет. С. 576–577.

101

Дьяконов И.М. О восьмой, девятой и десятой главах «Евгения Онегина // Русская литература. 1963. № 3.

102

А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. Сноска на с. 193.

103

«…До карбонария Пушкин Онегина все же не дотянул, отказался…» (Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. С. 178). Это верно, однако непременно нужно добавить, что без исторических карбонариев Пушкин в концовке печатного текста романа не обошелся.

104

Гроссман Л. Пушкин. М., 1958. С. 375.

105

См.: Ветловская В.Е. Иных уж нет, а те далече // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1986. Т. XII.

106

Громбах С.М. Примечания Пушкина к «Евгению Онегину» // Известия АН СССР: Серия лит. и яз. 1974. Т. 33. Вып. 3. С. 231.

107

Фатов Н.Н. О «Евгении Онегине» А.С. Пушкина (К вопросу об истории создания романа) // Ученые записки / Черновицкий гос. ун-т. Сер. филол. Вып. 2. Львов: Изд. Львовского ун-та. 1955. Т. XIV. С. 102.

108

См.: Гербстман А.И. Судьба десятой главы «Евгения Онегина» // Ученые записки / Казахский гос. ун-т. Т. XXV. Алма-Ата, 1957.

109

См.: Гербстман А.И. Заметки о «Евгении Онегине» // Ученые записки / Кафедра рус. и заруб. л-ры Казахского гос. ун-та. – Алма-Ата, 1958. Вып. 2.

110

Дела III Отделения об Александре Сергеевиче Пушкине. С. 230, 241.

111

Бонди С. Календарь «Евгения Онегина» // Пушкин А.С. Евгений Онегин. С. 282.

112

Лотман Ю.М. К эволюции построения характеров в романе «Евгений Онегин». С. 134.

113

В.А. Кошелев, разделяющий релятивистскую концепцию времени в пушкинском романе, выдвинутую В.С. Баевским, отмечает лакуну в прорисовке биографии героя: «О каком-либо участии Онегина в Отечественной войне в тексте первой главы прямо не сказано, – как не сказано и о его неучастии… Просто эта сторона его биографии в 1823 году была автору не интересна и ничего не добавляла в его характере». Констатация верная, чего нельзя сказать про ее объяснение: «Да и само отношение к прошедшей войне и к “защитникам Отечества” в начале 1820-х гг. еще не обросло достаточной “мифологией”». Пушкин «мифологизации» события не ждет, он сам к этой акции причастен. Далее прямая ошибка: «Сам Пушкин, как известно, в Отечественной войне не участвовал, – но поэтически осмыслил этот факт собственной биографии лишь ‹?› в 1836 г., в последнем из своих стихотворений на “лицейские годовщины”…» См.: Кошелев В.А. Онегин и «гроза двенадцатого года» // Болдинские чтения – Нижний Новгород, 2004. С. 217–218. Личные чувства совсем юного поэта выражены уже в лицейских «Воспоминаниях в Царском Селе» и «Александру».

114

Гуревич А.М. «Евгений Онегин»: поэтика подразумеваний. С. 28.

115

Веневитинов Д.В. Стихотворения. Проза. М., 1980. С. 151.

116

Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. С. 41.

117

Лотман Ю.М. Роман в стихах Пушкина «Евгений Онегин»: Спецкурс / Вводные лекции в изучение текста. Тарту, 1996. С. 79.

118

Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. С. 19.

119

Непомнящий В. Пушкин. Русская картина мира. С. 81.

120

Гуревич А. М. «Евгений Онегин»: поэтика подразумеваний. С. 28.

121

Фортунатов Николай. Филологический детектив. Пушкин: Загадки Болдинской осени. Б. Болдино; Саранск, 2011. С. 86.

122

Удодов Б.Т. Пушкин: художественная антропология. С. 136.

123

Непомнящий В. Пушкин. Русская картина мира. С. 159.

124

Дьяконов И.М. Об истории замысла «Евгения Онегина». С. 98.

Content

Ю.М. Никишов
Непонятый Онегин

Непонятый? Возможно ли такое?

Несвобода человека «на свободе»

О причине недуга

Образ автора

Чем своим автор поделился с героем?

Когда к Онегину прицепилась хандра?

Парный портрет автора и героя

Хандра

Четвертая глава как рубеж творческой истории романа

Почему Онегин не ответил на любовь Татьяны?

Второй этап духовного обновления героя

Когда слово было найдено

Онегин глазами Татьяны

Своеобразие художественного времени

Роман о современности становится историческим романом о современности

Декабристская проблема «Евгения Онегина»

Третий этап духовного обновления героя

Прощание

Примечания