Поют камни

О СКАЗАХ СЕРАФИМЫ КОНСТАНТИНОВНЫ ВЛАСОВОЙ

В жизни человека иногда бывают моменты, которые как бы заново определяют его призвание. Так произошло в судьбе Серафимы Константиновны Власовой. В зрелые годы, когда позади остались боевая комсомольская юность, гражданская война, напряженный учительский труд и партийная работа в различных городах Сибири и Урала, перед ней вдруг открылись новые горизонты…

Однажды Серафима Константиновна встретилась с писателем А. А. Фадеевым. Эта встреча помогла ей стать литератором, заставила поверить в свои силы.

В Челябинске в 1955 году она написала первый свой сказ. Затем в 1957 году вышла и первая книжка «Уральские сказы».

Имя Власовой широко известно теперь на Урале и за его пределами. Ее книги — «Голубая жемчужина», «Сугомакская легенда» и «Сказание о Щелкане и Сулее» — привлекли внимание читателя.

По своему содержанию сказы Власовой близки знаменитым бажовским рассказам из «Малахитовой шкатулки». Главное в них — судьба простого человека в старое, дореволюционное время. Трагически окрашенные песенной грустью легенды о страшных временах царизма, когда народ одинаково страдал от русских заводчиков и местных баев, оттеняют радость сегодняшней жизни, рассказ о которой ведется уже не в легендарном, а реалистическом плане.

Чаще всего сказы Власовой строятся по такому плану: автор наблюдает сцену из современной жизни, например, видит, как канашские ковровщицы ткут свои замечательные ковры-полотна («Золотая шерстинка»), как на одном из приисков празднуют свадьбу («Зеленая ящерка»). Эти картины вызывают в памяти другие времена: в поэтический рассказ о современности органически вплетается предание или легенда о былом.

Канашские ковровщицы оживили в памяти писательницы легенду о несчастной доле талантливой мастерицы-художницы Лабы и ее иноплеменной подруги Амины, погубленной жестокими мурзами. Анискин камень — александрит, блеснувший на шее невесты из сказа «Зеленая ящерка», — напомнил предание о карабашских старателях, открывших богатейшую золотую жилу и умерших в нищете. Встреча с героиней труда Мухасаной Нурихметовой, прошедшей вместе со своей бригадой весь путь газопровода от Бухары до Урала, напомнила старую сказку про голубой огонь, который в прежние времена давал людям счастье («Сказание о Вахрушкином счастье»).

И так в каждом сказе: сегодняшний день ставится рядом со вчерашним, что заставляет читателя, особенно молодого, лучше осознать и оценить завоевания Великого Октября. Эта идея выражается автором не прямолинейно, навязчиво, а с подлинным художественным тактом.

Самое интересное в сказах Власовой — это их герои. Главное место среди них занимают борцы за народное счастье и прославленные уральские мастера-умельцы: гранильщики, кузнецы, литейщики, ковровщицы и др.

Внимание читателя привлечет, конечно, образ атамана Грязнова, верного помощника Пугачева (сказ «Зузелка»). Об этом герое крестьянской войны на Урале мало кто знает, а между тем Емельян Пугачев доверял ему самые ответственные операции. Так, например, крепость Челяба была отвоевана у царских войск отрядом Грязнова.

Наряду с историческими лицами в сказах С. К. Власовой действуют вымышленные герои, в которых воплощены лучшие черты русского народа: свободолюбие, мужество, духовная и физическая сила. Таков Радион, смело вставший на защиту прав человека («Габиевка»). Таков и Самсонка («Дунькин сундук») — народный заступник, мститель, который еще не знал верных путей к освобождению, но хорошо понимал, что дальше так жить невозможно.

Герои Власовой — дети своего времени. Хотя на них и лежит печать романтизированной фантастики, обусловленной законами сказового жанра, они исторически правдивы, наделены как сильными, так и слабыми сторонами, присущими рабочему люду восемнадцатого и девятнадцатого веков. Классовый протест у них часто принимает форму или индивидуальной мести, стихийного бунтарства, или поисков неведомой страны, где все люди счастливы. Запечатлены и более зрелые формы классовой борьбы.

В «Сказании о Вахрушкином счастье» герой, добыв при помощи волшебного пера счастье для себя и своей подруги, тут же отказывается от него, ибо не может быть счастья для двоих, когда весь народ вокруг страдает от бедности и неволи.

В новом сборнике «Поют камни» Серафима Константиновна продолжает тему, очень характерную для ее творчества, — тему дружбы русского, татарского и башкирского народов. Эта дружба возникла не сразу и не вдруг, она постепенно выковывалась в огне классовых боев. Поэтому почти во всех сказах, где рисуется русский герой, народный заступник, рядом с ним живет и борется его названый брат — башкир или татарин: Касьян и Зузелка, Радион и Габий, Вахрушка и Мухасана, Ольга и Амина и т. д.

Сказы Власовой, рассказывающие о далеком прошлом, полны ужасов: хозяйка завода Турчаниниха заставляет работницу, только что родившую сына, кормить грудью щенят («Габиевка»). Крепостная женщина Арина, спасаясь от грязных ухаживаний барина, заживо хоронит себя в сундуке («Сказание о Вахрушкином счастье»). Но и в этих и подобных им описаниях нет сказочного преувеличения: такова была жизнь! К тому же все эти жуткие картины — только фон, на котором ярко и рельефно выступают героические фигуры народа. Впечатление от рассказов Власовой не угнетающее, а жизнерадостное, светлое. Почему так получается? Потому что сказительница оптимистически смотрит на историю. Она сумела показать, что каторжный труд и издевательства не сломили волю народа и не иссушили его душу.

Отсюда одна из излюбленных тем С. К. Власовой — тема творческих возможностей рабочего человека. В новом сборнике эта тема получает свое развитие в образах канашских ковровщиц («Золотая шерстинка»), каслинских мастеров художественного литья («Васяткин сапожок»), в образе легендарного богатыря-кузнеца Арала («Поют камни»). Картина величественной борьбы неба с землей (когда в ореоле молний на вершине горы стоит Арал, как господин вселенной, и восклицает: «Есть ли в горах жив-человек?») потрясает своим символическим звучанием: хозяин земли — простой человек, такой, как кузнец Арал.

Часто спрашивают: откуда Серафима Константиновна берет сюжеты и образы для своих сказов? И что такое ее сказы вообще — просто ли плод ее фантазии, или обработанные фольклорные тексты?

В первых сборниках, например в книге «Голубая жемчужина», встречаются обычные произведения народной поэзии — легенды, сказки, предания. Однако и в этом сборнике и, особенно, в последующих мы имеем дело, в основном, с творчеством самой Серафимы Константиновны. А ее творчество вырастает на богатой почве русского, татарского и башкирского фольклора. Она не собирательница народной поэзии, а писательница. Но писательница особого склада. Ее стихия — мир народных легенд и сказаний. Прожив много лет среди героев будущих произведений, она всем своим существом усвоила поэтические традиции народа — его фантазию, его язык, его думы и чаяния. С детства она слышала и горячо воспринимала рассказы о Полозе, об Огневице, о чудесных зеленых ящерках, о Марьином корне, о Пугачеве и Салавате Юлаеве, о мастерах-умельцах.

Мы побывали в местах, где собирала материал для своих сказов Серафима Константиновна — в Миассе, Тургояке, Кыштыме, Тютьнярах и др. Каждый старожил знает про ее героев, охотно рассказывает про Огневицу, про Марьин корень, объясняет названия «Увильды», «Сугомак», «Дунькин сундук», «Самсонов камень», «Золотой азямчик», помнит злодеяния уральских «миллионщиков».

Но все эти мотивы находятся, так сказать, в рассыпанном виде, в форме живой традиции. Нужна богатейшая фантазия, чтобы все это привести в систему, объединить сюжетом, подчинить определенной поэтической идее. С этой задачей С. К. Власова успешно справляется.

Все сказы, вошедшие в настоящий сборник, имеют фольклорные источники. «Сказание о Вахрушкином счастье» основано на часто встречающемся сказочном мотиве о трех подземных царствах и о целительных свойствах птичьего пера. Сказ «Поют камни» навеян местными легендами о «шайтановом городище» и о происхождении «каменных сапогов», что стоят за Юрмой. Сказ «Зузелка» открывается преданием: «Есть немало на Урале гор и горушек, хребтов и речушек, про которые в старину люди сказы сложили. К примеру сказать, есть на одном крутом берегу реки Белой большой обрыв, а на нем камень, как есть огромный стул с подлокотниками. И стоит этот стул с давних-предавних времен. Старики уверяют, будто на нем сам Емельян Пугачев сидел…»

«Зеленая ящерка» — это вариант знаменитого сюжета о полозе, указывающем герою золотую жилу…

Выше мы сказали, что Серафима Константиновна собирала материалы для своих сказов. Правильней сказать: не собирала, а впитывала, и не «материалы», а душу народной поэзии. Память у сказительницы живая, цепкая. Порой легенда, услышанная еще в детстве и, казалось, забытая, неожиданно приходит на ум и всегда кстати.

Фразеология Власовой — это фразеология народа, это вязь ярких и точных поговорок, пословиц, сравнений. Говоря о тяжелом труде старателей в старину, она пишет: «Клим, выходит, по пословице жил: «Золото моем, а голосом воем». Или еще про таких невезучих сказывали: «Золото намыл, а у ковшика дыра» («Зеленая ящерка»). Противопоставляет рабочих капиталистам-заводчикам: «Наши-то, простого люда корешки, из светлых родников пошли, не то, что господские — в мутной воде ростки пустили («Сказание о Вахрушкином счастье»). Там же: «Характер у новой жены, что кривое полено оказался — ни в какую поленницу не уложить».

Серафима Константиновна считает, что, собственно, ею придумано немного. Она сравнивает свое творчество с работой ковровщицы, соединяющей на полотне узоры, созданные за вековую историю народов.

— Чтобы писать сказы, — говорит она, — надо хорошо знать народ, его поэзию, безгранично любить свой край, ну и немножечко фантазии.

А. ЛАЗАРЕВ

ВАСЯТКИН САПОЖОК

Про наше каслинское литье да его мастеров, что своим умом и смекалкой до большого дела в литье доходили, как из чугуна не только сковородки отлить, а самонастоящие кружева сплести или такую красоту в поделке смастерить, что диво людей брало, — слава по всему миру давным-давно гуляет. К примеру сказать, ежели конь с седоком отлит, то все как живое в литье. И седок-воин или просто наездник лихой — тоже будто живой человек. И шапка на нем, и бешмет, вглядись — и пуговки даже чернеют. Кудри из-под шапки на голове видны, и улыбочка на губах играет. Да что там кудри, если чугунный наездник от беды скачет, то весь он на своем чугунном коне точно встревожен чем-то. На лице не улыбка тогда, а забота видна. Об волшебниках же, что эти поделки отливают, легенды и сказки в народе живут…

Про Васяткин сапожок тоже не одна сказка сложена. Кто говорит, будто в революцию в таком сапожке парнишка Васятка в цеха тайные бумаги носил… От большевиков к рабочим были эти бумаги, на бои с хозяевами заводов рабочие поднимались. А рождение этого чугунного сапожка вот каково:

…В старое, престарое время в дремучих лесах на горах Уральских затерялся заводишко один — Каслинским его назвали. Жил в нем вместе с другими крепостными людьми и Михаил Торокин. Какой он был из себя, не донесло до нас время, а вот то, что он мастерко был отменный по чугуну — это известно давно.

Говорят, от деда он еще слыхал, как их весь род в кузнецах век коротал, на огненной работе горел. Все редкостные кинжалы ковали, а один в их Торокинском роду отменным кольчужником был. Вот куда их родовая-то уходила.

— Не проволоку тянул, — хвастал дед Михаилу, когда тот подрос да в цех угодил, душной низенький сарай с пристройками.

Любил Михаил слушать дедовы сказки про кольчужников в их роду. И про то, как дед говорил:

— Слава-то про кузнецов издалека ведется, чисто великаны кузнецы. Они тебе и кинжал откуют, и кольчужную рубаху оплетут. Только сноровку надо иметь большую.

Но не хитроумное кольчужное мастерство занимало Михаила, с другой думой он не расставался: не чугунок для щей или топор изладить, а настоящую поделку — вроде кречета в небе или подсвечник на столе. Не враз пришло умение к Михаилу, не сразу он модель орла вылепил, а потом и отлил по этой модели птицу и такую, что сам управитель принялся пот с макушки вытирать от радости при виде такого чуда. Это тебе не из глины или воска штучка, а из чугуна отлитая. Долговекая красота.

Покрыло время, как снегом запорошило, тайну мастерства и умения Михаила Торокина, как он первым в чугун жизнь вдохнул, как в его руках чугун человеческой силой заиграл и как его орлы и кречеты в полете — вот-вот улетят.

Большие деньги Демидовы загребали от уральского железа, немало получал доходов заводчик и от литья каслинского. Во дворцы каслинские поделки князьями и графами покупались, ну а Михаиловы — на особицу.

Год от года росло мастерство Михаила, только жизнь оставалась такой же голодной и тяжелой, какой она была у прадедов и дедов его. Известно, в крепости жили. Да и не по душе было Михаилу разных драконов лепить и русалок отливать, что приказывали хозяева. К другому его сердце тянуло — что кругом в жизни было. И хотел он это в чугуне на века показать.

И вот как-то раз занемог Михаил от работы, короткий век-то был в ту пору у работных. Ну жена, как полагалось, натопила печку в избе пожарче — дело зимой было, — залез Михаил на печку, укрылся тулупом покрепче и уснул. Сколько времени проспал, неведомо нам, только вдруг среди ночи проснулся. А ночь месяшная выдалась…

Проснулся Михаил, весь в поту лежит и по избе глазами шарит. Хорошо все видать. Тут полати, и на них сын и дочь спят. Тут жена у печки сидит, согнулась у каганца, лен теребит. На залавке чернеют модели новых поделок, приказчиков наряд: для господского дворца в самом Петербурге вылепить и отлить два чудища-льва, диковинных зверя с человечьим обличьем.

Не по душе эти поделки мастерку.

«Толи дело отлить коней на скаку. Как живые, они бы стали возле дворца», — думает Михаил, но не силен он пересилить своей думой хозяйскую прихоть.

Лежал-лежал Михаил так, думал и вдруг его взгляд на старые сапожишки сына упал. У порога они стояли. Низенькие, с петельками и заплатами на боках. Защемило сердце у Михаила, глядя на сапожишки.

Вся его горестная жизнь ровно в этих сапожишках вызвездилась, с ее нуждой, горем и болезнями. Закипело сердце у Михаила, и подумал он: «Погоди, Васятка, — так сына звали, — увековечу я нашу жизнь, всю ее в твоем сапожишке покажу». И показал.

Когда оздоровил, говорят, первым делом за сапожишко чугунный принялся. Отлил такой, как настоящий Васяткин сапожок. Низенький, весь в складочках, морщинках от долгой службы. Широконосый с тремя петельками: одна позади и двумя по бокам. Двумя здоровенными заплатками — одна на носке, а другая на голенище. Хорошо их видать, ведь отец сам их латал. Носок сапожка кверху поднялся, ну все как есть, и вправду, на сапоге.

Любовались люди поделкой, сразу признав Васяткин сапожок. Только приказчику не поглянулась. Кричать поднялся на Михаила, как увидал поделку. Дескать, что это за работа — насмешка одна? Увидят господа — борони бог! Разве дозволено с простого сапога украшение отливать, хоть и сделана она руками, как полагается?

Шумел, кричал приказчик за сапожок и строго-настрого запретил чугун на безделушки переводить, не поняв так всей красоты поделки, которая в точности все передала.

Думал Михаил отлить поделки о живых людях: как сено мужики из леса возят, как лихая тройка скачет по полю зимой, а за ней бегут вдогонку волки — уж совсем настигают. Только так и не довелось ему «лбом камень прошибить», любимые поделки сделать. Не хотел под плеть ложиться, да и сиротами сынов оставлять.

Много лет спустя его племянник, тоже Василий, когда уж в силу входил как мастер по чугуну, вынул из горки чугунный сапожок и задумался. Понял, какая думка была у дяди, когда тот лепил сапожишко. Понял и в цех взял поделку. Как есть повторил из чугуна сапожок и отдал его людям.

Не только поколения Торокиных и его внуков, но и умельцы Каслей Широковы и Вихляевы, Глуховы и Гилевы — все, все сумели правду про свою жизнь через чугун рассказать, а не только волшебных драконов отливать.

Тем и славится уменье каслинских мастеров, что своей живой кровинкой сумели чугун оживить, на века его сделать…

ЗОЛОТАЯ ШЕРСТИНКА

Шерстинка не паутинка — рви не порвешь, ежели крепко спряжена. А если за шерстинкой пойдешь, то непременно в Канаши придешь. В то самое место, где волшебные ковры ткут.

На первый взгляд неприметно село Канаши. Село как село, каких немало в нашем Зауралье. Нет в нем ни Тамерлановой башни, ни древних курганов, а вот слава о селе, пожалуй, будет подлинней самой длинной шерстинки, какая когда-либо спряжена была на земле. По всему свету о Канашах гуляет молва, и все из-за золотой шерстинки. И ведет она далеко-далеко, на перекрестки старинных караванных дорог, в те места, где рождалось древнее мастерство канашских ковровщиц.

Давным-давно, лет, впрочем, кто его знает, сколько их прошло… Кто говорит при Чингисхане, кто — при Тамерлане, а кто рассказывал, будто при Ермаке все приключилось. В те времена на месте села Канашей большое кочевье стояло. Кибитки в степи и даль неоглядная. Говорят, ежели от того кочевья за вечерней зарей пойдешь, то в горы упрешься, а вздумаешь на самом резвом коне скакать навстречу утру — у большой реки остановишься. Далеко в стороне от караванных путей стояло кочевье, только малая тропа-свороток вилась змейкой в степи.

Степь есть степь. Далеко видать. Не только курган одинокий, но и цепочку каравана верблюдов сразу заприметишь, когда он появится на пути.

Вот и, бывало, как увидят люди в кочевье караван, сразу опустеют кибитки. Все поспешат навстречу гостям. Отдых купцам и верблюдам. Загорятся костры. Закипят бараны в чанах. Ночь в степь придет. Звезды зажгутся в небе — хоть рукой доставай. Хорош запах земли и свежей жирной баранины.

Хорош отдых в степи! А еще лучше, если выйдут на круг певцы! Того веселей, того лучше!

Гуляют, веселятся купцы, но они хитры. Помнят, зачем своротили о пути караванных дорог, древних, как звезды над степью. Не забывают они, что нет таких ковров и такой кошмы ни в одном из аулов и в кочевьях.

Но степная ночь коротка. Потухнут костры. Отдохнут люди и верблюды. Только купцы все еще рядятся. Когда же солнце взойдет и кругом радость жизни заиграет, запоет степь на разные голоса: и ветром, и пением птиц, и гомоном всего живого, — расстелят жители кочевья перед купцами ковры. Глядите, мол, любуйтесь! Один лучше другого. Один ковер дороже другого. Легче лебяжьего пуха они, а красоты — не опишешь. Голубые и синие моря вытканы на них, а по морям ладьи плывут, как редкостные птицы из далеких стран.

То ковер что зеленое поле, то темное, как дремучий лес в непогоду, то как весенняя трава на лугах. Хороши ковры! Дух захватывает у купцов при виде такого богатства. Но лучше всех один ковер — на поглядочку. По черному полю, ночному небу, жар-птица летит. Тысяча перышек на весь ковер, и каждое перышко золотой шерстинкой отливает.

Не могут отвести глаза купцы от ковра. Заворожила их жар-птица. Словно живая она на солнышке сверкает, радугой переливается. Но куплен ковер. Ушел караван. Только пустые чаны мертвыми глазами в небо глядят. Тоскливо в кибитках и кошах. Грустно девушкам и старым ковровщицам. Увезли их ковры, которые ткали они день и ночь при свете тусклых каганцев.

Тоскливее же других полонянке Ольге, или Лабе, как все зовут ее в кочевье за золото волос. Много привели в тот год в степь полонян. Не один набег сделал хан с визирями за Камень. В тяжелых кованых цепях полонян приводили. Пришла со всеми и Ольга-Лаба. Тяжел и страшен был ее путь, а еще страшнее жизнь в кошах мурзы Ишбирдея. И если бы не старая Амина, жена пастуха Гафура, не любоваться бы купцам ковром с жар-птицей. Не бежала бы молва о ковре до самой Бухары.

Старый Гафур гордился своей женой Аминой. Лучшие ковры она ткала. Но время шло. Ох, и коварное это время! Многих обмануло оно. Никого и ничто не щадит. Ни человеческой жизни, ни красоты, ни зверя, ни лесов. Придет пора — цветок увянет, могучий кедр превратится в пыль, а с человека время снимет красоту и силу. Старость уступит место молодому.

Потускнели со временем глаза и у Амины. Загрубели руки. Пропала живость в стане. Не могла она ткать ковры, как прежде. Потому, когда привели полонян в кочевье, посадил надсмотрщик девушек к Амине. Ткать ковры для самого хана.

Легко сказать — жить в неволе, в чужом краю. Трудиться, когда на сердце дума, скрытая от всех. Дума о любимом и о матери родной. Не ослепла ли она от горя по дочери ненаглядной? Сидит она теперь на пороге хаты и все смотрит, ждет свою дочь, глядит вдаль на горы, куда увели ее лучники мурзы.

Плачет Ольга-Лаба. Старая Амина вздыхает, жалко ей полонянку. Когда же Ольга совсем с кошмы не встала, по-матерински заныло сердце у Амины. Разметалась в жару Лаба. Тихо в юрте, тепло в ней, только доносится шум метели. Гуляет по степи непогода, мечется, рвет, хватает засохшую траву под самый корень, а то умчится, умчится куда-то вдаль.

Стонет полонянка. Глядит на нее Амина и думает: за что ей, Амине, полюбилася Ольга? За что она, Амина, стала звать Ольгу Лабой? Как родную дочь. Разве мало их, полонянок, под ее рукой, а вот эта к сердцу прикипела…

И вдруг, глядя на Ольгу, вспомнила Амина другую золотоволосую красавицу Райхану. Аж вздрогнула Амина. Шепчет, Аллаха поминает. Вот на кого похожа полонянка Ольга — на Райхану, подругу старой Амины. Она, Райхана, в памяти у Амины, как живая встала. Как она была хороша! Как была легка в танце, и как проворно работали ее руки! А какие она ткать ковры умела! Настоящие, с жар-птицей! Недаром большие деньги взял визирь, продав ее хану.

Не потухла еще память у Амины. Помнит она и не забыла, как было дальше с Райханой. «Встанет от хвори полонянка, — думает Амина, — расскажу ей про Райхану».

Помнит Амина свою жизнь с Райханой у хана. Помнит она, как в один из осенних дней, откуда ни возьмись, всадник прискакал. От соседнего хана послом он был. Богатые одежды сверкали на нем. В самоцветах сабля. Кто говорил, что это вовсе не посол, а разбойник Кудояр.

И вот поглядел гость богатый на кочевье, и а кибитки, рассыпанные, как маковки-головки, по сопкам и горам. Костры кругом горели, а вокруг них люди стояли. Подошел гость к одному костру и остановился. Двух красавиц он увидал. Одна была с черными волосами, другая будто золото на голове несла. По их одежде догадался Кудояр, что это не ханские жены были, а рабыни. Не было на них дорогих монист, колец и браслетов. Домотканые рубахи до земли, старые бешметы на девушках одеты. Но красота, что самоцвет, всегда сияет. Заговорил Кудояр с девушками, только золотоволосая отошла тут же. Сразу она поняла, посмотрев в глаза его, коварный человек он. Верно ведь говорится, что человек силен сердцем, а сердце видит раньше глаз.

Зато Фтуха, так черноволосую звали, щебетала, красотой сияла перед гостем. Хитрая она была. Давно ее сердце зависть ржавчиной ела. И за то, что золотоволосая была Райхана и ткет ковры с жар-птицей. Шептала, шептала Фтуха гостю и нашептала-таки. Не говорится дальше в сказке, то ли от шепотков Фтухи, то ли сам надумал Кудояр украсть Райхану и продать ее в Бухару… Известно лишь одно — исчезла веселая и добрая Райхана, ковровщица отменная, лихая наездница на степных скакунах. Только сказка одна осталась да золотая шерстинка, которую она так чудесно умела прясть.

Когда же вы́ходила Амина Ольгу — свою ненаглядную Лабу, то о Райхане ей рассказала, а потом из кожаного мешка с самым для нее дорогим скарбом вынула клубок с золотой шерстинкой, когда-то подаренной ей Райханой, и подала его Ольге.

Только родную мать так обнимают, как обняла Ольга Амину и тихонько ей сказала:

— Дорогая моя Амина, ведь и я умею такую прясть шерсть, которая золотом отливает!

Удивилась Амина и спросила Ольгу, кто научил ее ремеслу этому.

— Древняя моя страна Русь, — ответила Ольга. — Из века в век, от матери к дочерям это умение передается. Будем вместе ткать ковер. Ты научишь меня выткать жар-птицу, а я буду прясть золотую шерсть.

Вместе они сели за работу, ткать ковер с жар-птицей. Говорят, что человек силен сердцем, как дерево корнями. И верно. Всем сердцем старалась Ольга выткать такой ковер, чтобы порадовать Амину. И добилась своего. Даже все морщины на лице старухи распрямились, так радовалась она, глядя на ковер. Когда же загоревала Ольга о проданном ковре, Амина ей сказала:

— Не тоскуй, моя Лаба! Мы с тобой еще такой ковер выткем, что он будет лучше прежнего. И никому его не продадим!

Вновь принялись они за работу. Опять повеселела Ольга. Хорошо ей было у Амины. Надсмотрщик не тревожил, и в юрте было тепло, когда на степь ложился снег. А еще веселей, когда старый пастух Гафур был дома. Шутил он над Аминой, про свою любовь к ней говорил. Как она ловко в седле сидела и быстрее ветра скакала по степи. Хорошо Ольге! Совсем хорошо!

Но не долга была их радость и счастливая пора. Молву о ковре с жар-птицей быстро по свету купцы разнесли. И снова Бухара не потерпела. Там было решено завладеть мастерицей. Судьбу Ольги решил визирь.

И в ночь, ясную и теплую, когда отдыхала от зноя степь, а с дальних гор пришла прохлада, вдруг за кошем Амины раздался шорох. За ним шепот. Говорил один из лучников мурзы — начальника охраны самого визиря.

Тот лучник говорил, который больше и дольше других глядел на Ольгу:

— Беги, Лаба! Беги, родная! Визирь продал тебя. Большие деньги взял за тебя и за твои золотые руки. Мешком серебро брал, я сам видал. Торопись!

Услыхала Ольга шепот лучника, живо кинулась за юрту, а за ней и Амина. Джигит, предупредивший Ольгу, уж наготове держал коня за уздечку. Прижалась Ольга к Амине, все ее морщины обцеловала и в чем была, в том и на коня вскочила. Быстрее падающей звезды понеслась она туда, куда показывал попутный ветер…

Успела скрыться от погони Ольга. Как говорят, звезду не заарканить.

Старая же Амина как осталась одна, вошла в юрту, так и упала. Упала и больше не встала. С горя и тоски по ставшей ей родной Ольге — ласковой, приветливой и доброй Лабе.

К тому же, как узнал визирь о побеге Ольги, от злости приказал наказать Амину, ведь большие богатства он потерял. Наказать старуху за то, что не уберегла полонянку. Всему кочевью велено было сняться с места, Амину одну оставить. Гафура к ней так и не подпустили. Лежала Амина на кошме до тех пор, пока ее не засыпал снег вместе с кошем…

Замели степные ветры следы караванных дорог и кочевьев, где когда-то Амина трудилась, а сказка о золотой шерстинке и ковре с жар-птицей все живет и живет. И знает ее в Канашах каждый, выросший на месте древнего кочевья.

Там и теперь волшебные ткут ковры и новые сказки говорят про них. И самая большая из них о том, что Золотую медаль в Брюсселе на Международной выставке ковров чудесницы из Канашей получили. И еще одна сказка, ставшая былью, — девушки из Канашей выткали ковер волшебный: на нем «Спутник во Вселенной».

Хороша летняя ночь над степью в Зауралье. Чудесна она и в Канашах. Вдали белеют бревенчатые дома колхоза Мальцево, где живет и трудится чародей степной земли Терентий Мальцев. Это у него светится огонек в окошке. Кое-где мигают огоньки и в Канашах.

Не погас он и в доме одной из ковровщиц Нины Титовой. Легкий ветерок шевелит занавеску на открытом окне.

— Погоди, ветерок! Не мешай! Видишь, за столом сидит Нина и занимается. А, может, пишет, думает, как скорее выполнить свою думку: выткать ковер, чтобы на нем сверкала бы жар-птица в небе, а под ним — поля, покрытые созревшей пшеницей. И чтобы каждый колосок пшеницы на ковре золотой шерстинкой отливал…

ЗЕЛЕНАЯ ЯЩЕРКА

Про самоцветы и золото в старое время у нас, на Урале, много сказок, легенд и преданий люди сложили, а больше всего про тех, кто эти самоцветы добывал, кто в горах гнил, в земле рылся.

Вот в одной сказке и говорится: будто много лет назад на одном из приисков жил старатель один. Из солдат он был. Беднющий из бедных. Из себя неказистый, щупленький такой. Ходил все набочок, будто боялся, вот-вот его ударят. Звали мужика Климом, по прозвищу Кокушко; оттого его так прозвали, что голова у него была чисто скорлупка от яйца. Голенькая, только три волоска на вершинке.

А быть бы Климу в самой мужицкой поре. Четыре десятка годов над его головой прошумело, а он старик стариком казался. Вот они, двадцать-то годков царской службы, и согнули силу мужицкую. Как только выдюжил? Одним словом, был Клим молодец, да весь в солдатах остался. Так он про себя говорил: «Кудри и силу потерял, три волоска всего-навсего уцелело».

Ну, а когда со службы пришел, опять золото мыть принялся. Хотел было жениться, да куда там! Одни насмешки получались со сватанием. Поворот от ворот получал. Кто на такого обварится? Вот и стал Клим жить горюном, а жизнь горюна кому сладка? На работе тоже не шибко ему фартило. Потому и говорил: «Золото моем, а голосом воем». А то по-другому скажет: «Золото мыл, да у ковшика дыра. Прямо в хозяйский карман она вела, а хозяйский карман, известно, без дна». Такая присказулька в народе жила.

Сколько ни жил Клим горюном, но все же женился. По себе вербу срубил. Маленькую, рябенькую вековуху с куренной работы взял. Аниской звали. Про нее люди так говорили: «Была молода — лес валила, стала стареть — по миру пошла». Лет тридцать было Аниске, когда Клим ее хозяйкой в свою избу привел.

Так и зажили два горюна: Клим да Аниска. Не пустовала их изба: один за другим пять птенцов в их гнезде закопошились. Один крепче другого ребята у них родились. Чисто репы с гряды. Холодом и голодом вскормленные. Белоголовые, будто с пуговками, вместо носов, они, как и отец с матерью, смешными такими были. Смешными росли, а вот соседи не могли на них нахвалиться. За то, что не балованными росли. Как мало-мальски подросли, помогать отцу принялись.

Избушка у Клима с Аниской тоже по хозяевам была. Покривилась вся, в землю вросла. А вот птицы всякой перелетной у них во дворе было полным-полно. Диво людей брало. Как, мол, так? Хозяева двора чуть не впроголодь живут, каждый кусок на примете, а птицы столько, будто зерно рассыпано в ограде. Вот и возьми ее птицу — не человек, а понимает: зерно клевать летит по чужим дворам, а ночевать да по зорям петь — домой в свое гнездо, на Кокушкин двор. Шутили часто над Климом: «Чем ты, Клим, птиц приворожил? Ишь, как по утрам поют!» Клим тоже шуткой людям отвечал: «Приходите и вы, не обидим!»

Многие приисковые любили Клима и Аниску за их безобидный нрав и доброту сердечную. Другой бы на их месте с ума сошел от такой оравы, а Клим только радовался, будто горе не брало его, что зимой у них одна пара пимов на пятерых, один тулупишко на двоих. И домотканые рубахи из холста.

Не любил Клим своими бедами трясти перед народом, оба с женой понимали, что у каждого соседа и своих бед хватает. Богатеньким же все равно. Не ныло у них сердце за чужую беду. На людском горе они свое счастье строили.

Так и жили Клим с Аниской — бедно, да честно. И вдруг пришла беда, отворяй ворота, а у них ворот-то не было. Прямо заходи! Шла как-то раз соседка одна мимо их огорода, а стояла самая летняя пора. Дождик прошел. Земли с горы много намыло. Свернула соседка в сторонку и вдруг увидала: на земле самородок лежал. Будто в снегу в кварце золото то сжелта, то сзелена поблескивало. Подняла бабочка самородок, домой, конечно, унесла. Там свекор и муж враз определили, что самый настоящий самородок был. Словом, дошло до хозяина прииска, а тому только дай! Как узнал он про самородок, тут же шахту бить на месте Климовой избы приказал.

И такое тут золото открылось, точно нарочно, в насмешку над Климом. С горя аж плакал мужик. Не от зависти, конечно, а от обиды, будто уходило золото от него, да и нужды прибавилось. Раньше хоть огородишко был небольшой, а тут, как выгнали их из избы, уходить на другой прииск в общую балагушу пришлось, совсем стало худо им.

Известно, балагуша. Ругань, драки — всего наглядишься, а когда у какой матери, бывало, заплачет дите, куда хоть с ним иди, а покой людям дай. Такой закон, хоть нигде не записанный был. Правда, молодайки, да побойчей и лицом помоложе, языком послаще свое место на нарах отстаивали. А где было безответной Аниске с языкатыми бабами аркаться!

Вот когда их выгнали из избы, последыш их еще в зыбке качался. На диво ревливым уродился. Только пришли раз мужики с работы, Анискиного парнишку ровно прорвало. Так забозлал, чуть не всей балагушей на Аниску все поднялись. «Выйди на улку! Сразу охлынет дите! Вишь какой дух чижолый! Не продохнешь!»

Нечего было делать Аниске, как завернуть младенца и пойти с ним на улку. Вышла она на крылечко, а уж темнеть стало. К осени дело подвигалось. Ненастье рано пришло, и темнеть начинало пораньше. Страшно ей в незнакомом месте показалось. Заплакала она с горя, а когда все слезы выплакала да к темноте пригляделась, вдруг зверушку какую-то заприметила. Вроде она светится. То подпрыгнет, то убежит вперед, то у ног Аниски потрется. Перестал плакать на руках у матери парнишка, можно бы и в балагушу пойти, да уж шибко заманила зверушка Аниску.

Чем дальше бежала зверушка, тем больше светилась. Не заметила Аниска, как и прииск прошла, лес уж начался. А зверушка бежит и все норовит к Черной горе бабу заманить.

На счастье Аниски, разорвал тучи ветер, от месяца совсем светло стало, даже Черная гора посветлела. Остановилась Аниска у самой горы и разглядела зверушку. Самая настоящая ящерка это была, а она то убежит, то искорками сверкнет.

Бегала, бегала ящерка возле Анискиных ног да как вдруг подпрыгнет. Прыгнула раз, другой и из глаз пропала. Только будто что-то с нее упало. Вроде камешки сбрякали о землю.

Наклонилась Аниска к земле и ахнула: в траве на тропе два самоцвета лежали. Подняла Аниска камни и загляделась на них: как живые, они разными огоньками на свету переливались.

От радости не помнила себя Аниска: завернула камешки в тряпицу, что от платка оторвала, и домой скорее поспешила, благо, дите крепко спало у нее на руках.

Тихонько она зашла в балагушу, там уж все спали, только сосед старик на нарах кряхтел, да конюх Игнат собирался в конюшню поить лошадей.

Разбудила Аниска мужа, показала ему самоцветы, тот от радости аж побледнел, поскреб голый череп и сказал: «В тряпице бы так и спрятать подале».

Хорошо сказать — спрятать, а попробуй спрячь от людей такое диво. Один за другим поднялись люди, услыхав шепотки Клима и Аниски. Всем охота было на Анискин камень поглядеть. Словно в квашне тесто, рос ком вокруг счастливых в ту ночь Клима и Аниски. Кто ахал, кто головой качал при виде такого чуда-камней, а кто-то сказал: «Ну, солдат, привалило тебе счастье! Теперь избу новую поставишь, купишь сапоги (заветная мечта каждого мужика в те поры)». А один паренек заприметил, что по-разному играют камни. «Ишь ты, какой камешек! — сказал он. — Днем холостой, а вечером женатый. Днем одним светом горит, а ночью двумя отливает».

Так до солнышка и пролюбовались люди на Анискины камни…

В те годы говорили люди, что коротка была жизнь рабочего человека, а еще короче оказалось солдатское счастье. Только день да ночь полюбовались Клим с Аниской на дары земли уральской — редчайшие самоцветы, позднее названные «александритами».

Если бы были похитрее Клим с Аниской, то, может быть, и спрятали камни, да опять доверчивость их подвела. На другой же день, под вечер, сам управитель из Екатеринбурга прикатил. Насулил Климу и Аниске горы золотые, увидав камни в Анискиной тряпице, а на деле — дали Климу пять рублей, а Аниске на платье ситцу приказал управитель отрезать.

На том все и кончилось.

Много с той поры над Уралом ветров прошумело, когда Аниска самоцветы редкие нашла. Говорят, один только их последыш и выжил, глубоким стариком уж был, за Советскую власть пошел воевать…

Быльем поросли те места, где когда-то прииск стоял. На месте приисковой грязи и нищеты, да гнилых балагуш вырос белокаменный городок со светлыми школами и домами. А на самой высокой сопке Дворец культуры красуется. Часто он огнями сияет, когда народ в нем отдыхает.

В праздники или когда свадьбы бывают, будто еще веселей и светлей огни во дворце горят.

Недавно мне довелось там свадьбу увидать. Женился правнук Клима Кокушки, тоже Клим, демобилизованный воин — техник рудника. Женился он на учительнице местной школы.

Любопытно было глядеть: когда невеста наклонилась над столом, чтобы расписаться, на груди ее сверкнул чудесный александрит — подарок жениха.

ГАБИЕВКА

Говорят, с незапамятных времен на горе Дедюрихе лес не растет, зато на перевале великое множество людей проходило.

Гора Дедюриха не простая гора, а с зацепочкой. Потому что много дорог через нее пролегло. Тут тебе и на Карабаш, на «Черный камень», тут и тропа к веселой и буйной Сак-Ялге, и на Осиновый шихан. Недалеко и сама Юрма, «Не ходи туда». И на Кресты, откуда дороги на Пермь, Уфу и Оренбург, а дальше тракт на Златоуст и в Зауралье.

Деды в старину молву плели про Дедюриху-гору. Будто многих Дедюриха на перевале свела, многим головы кружила. Заводчика Демидова с Шайтаном свела. Помогла Демидову так припугнуть Шайтана, что тот от всех горных богатств отступился. И Данилку Семигорка увела, когда еще девкой была и Дедюркой звалась. Самонаилучшего рудознатца так околдовала, что и по сей день незнамо куда девался парень.

Свела Дедюриха и Радиона с Габием, лет за сто до «воли».

Разный люд шел в те времена на Урал. Беглых, как и много лет назад, ловили на бойких местах, где мог пройти человек. Для приискового и заводского начальства было все равно: беглый или бродяга. Лишь бы узду на него надеть и в шахту отправить. Поднимай руду, а не будешь — плеть, розги, а то и цепь к тачке и в землю, в шахты. Не видать тогда человеку леса, солнца и жизни. Верно ведь тогда говорилось: «Паук паутину плел, смотритель штрафную библию завел». Все туда заносил.

И про погонял не одна побасенка среди рудничных ходила, вроде такой: «Погоняла был у нас проворный, сам у себя жилу украл». Ну а больше всего про свою судьбину рабочие да рудничные говорили: «Хитрое золото. Кому кудри завьет, кому в кандалы ноги закует…»

Был Радион рудничным. Характером степенный, веселый человек. Лицом видный, глаз добрый, волос русый. На работе исправный. Вперед не лез, и в обиду не давал себя. Откуда он пришел на рудник, никто не знал. Только одно хорошо было известно всем — принес Радион в лохмотьях гусли, как комок родной земли, и сроду с ними не расставался. Песельник был он отменный.

Сгоношил он себе землянку с печкой и оконцем. Своего пока гнезда не свил. Жил бобылем, оттого что заноза, которую он любил, в два сердца входила. И заноза-то была небольшая — девчонка неказистая такая. Рудничные девки на подбор. Любому парню под стать. Крепкие, румяные богатырши, одна к одной. Красотой и характером — шиповник во цвету. Радионова же заноза — долгонькая, тонкая, волосом сбела, одними глазами за душу хватала — больно жарко на парней глядела. Тем и Радионово сердце взяла. И все же не с Радионом жизнь свела, а за богатством она погналась. Своя изба, а не то, что у Радиона землянка, ветром сколоченная, снегом конопаченная.

А народ на заводы и рудники всё гнали. Обживался горный край, где в лесах и тропы путней не найдешь.

В тот день, когда этот брат названый объявился у Радиона, Дедюриха словно провалилась, такая метель была. Застонали вековые сосны, завыли поземки на земле, как голодные волки. Жутко было тогда человеку одному в лесу оставаться.

Вот потому и не имел Радион привычки такой: не пустить пришлого человека, да еще в непогоду. На краю рудника стояла его землянка-балагуша.

Когда пришелец постучался в дверь Радионовой землянки, живо соскочил Радион с печки, поглядел в оконце, хоть ничего не увидал, так замело все кругом. Вышел он на мороз и в страхе отшатнулся. Человек едва на ногах держался. Застыл весь, от мороза опух.

Живо подкинул Радион дров в печурку, помог гостю снять с себя лохмотья. Дал ему тулупчик, пимы и еды.

Долго прохворал пришелец, а когда в себя пришел, навовсе у Радиона остался. И раньше в ненастье иль от хвори в пути многие к Радионовой землянке дорогу находили. Придут, бывало, отдохнут дня два и уйдут опять. Редко кто долго жил. А когда, пойдут, то кто доброе слово скажет, кто молчком поглядит в глаза Радиона и словно искорками обдаст. И уйдут туда, куда уходили другие. В далекий край, что Сибирью зовется.

Но Радиона сразу к себе Габий, так пришельца звали, привязал. А чем? За что по-родному крепко стал дорог парень Радиону?

Не мало и теперь хранит народ сказок и легенд о дружбе Радиона с Габием. И молва говорит, будто Радионова песня их сдружила.

Хоть и в долгом был пути Габий, но не огрубел от недобрых ветров и варнаков, как из дальних степей бежал.

Никто из рудничных не знал, когда Радион с Габием в одну из ночей за Дедюриху ушли. Не вздохнул даже Радион, когда землянку свою покидал, только одни гусли взял и тулупчиком у сердца покрепче их прижал.

Если бы не штейгер Назарыч, не шагать бы Радиону с Габием за перевал. Не все ведь из рудничного начальства были такие, как Проня Темерев — хуже пса цепного. На весь Урал гремел своим зверством.

Были и такие, как Назарыч. Чуть не с первых дней, как стал он на руднике работать, приисковщине к сердцу пришелся. А приисковой голытьбе поглянуться было нелегко. Одного человека, известно, можно обмануть, а всех — трудновато. Все равно кто-нибудь да догадался — где в человеке правда, а где он кривдой живет.

Видать, умел Назарыч понимать, у кого ледок и корысть в сердце, а у кого оно человеческим теплом горит. Вот и почуял Назарыч, что Радион добрый человек, а как узнал, что он пригрел беглеца-башкирина Габия, такого-же судьбою горького, каким был и сам, вовсе потянулся к Радиону. Верил ему на каждом слове. А когда от приказчика услыхал, что за Габием вот-вот из Чебаркульской крепости стражники приедут, немедля улучил минуту и Радиону подсказал, куда им обоим податься. Ведь вместе с Габием за одну веревочку потянут и Радиона, как беглеца. Душой пожалел Назарыч обоих, и Радиона и Габия.

И верно, не успели они от Дедюрихи и верст сорок отойти, как уже молодой офицерик, поглаживая беспрерывно усишки и шмыгая носом (видать, простыл давно), уже проверял в конторе списки рудничных мужиков и по казармам шарил со стражниками, искали беглеца. Уже много времени спустя, когда Радиона и Габия волна житейского моря прибила в Сысертский завод и они стали работать углежогами в лесу, стороной узнал Радион, что из-за них Назарыч покинул рудник. Как всегда, нашлись у него недруги из заводской сошки и нашептали офицерику из Чебаркуля обо всем.

Говорят, мартовский снег все недуги съедает в человеке. Видать, помог он и Габию, когда они в дремучих лесах, недалеко от безымянной реки, остановились. Огляделись. И попали в курени. Недалеко курились томилки. Приказчик беглецов оглядел, «вид на жительство» не спросил и надзирателю приказал внести обоих в список, который никогда горному начальству не объявлялся. Сами за себя оба отвечай. Таких в заводе не значилось… Радовались Радион с Габием, что от погони ушли. И балаган-землянку у самой реки поставили они. Долго ли двоим? По ночам, после работы, строили они свои «хоромы». По неписаным законам куреней — все работные помогали: кто доски тесал для пола, кто кирпич клал — печку делал. Так и осели они здесь, возле Сысерти…

Еще там, на руднике, когда раны стали на Габии подживать, после работы брал Радион гусли и тихонько пел ему свои песни. Пел он про родные места, про девку у плетня, что на заре парня провожала, а больше всего про то, о чем пел не один Радион — про волю. Самой дорогой песней она была. На глазах тогда менялся Габий. Он весь в Радионову песню уходил. Словно через песню видел парень свои родные места — без края степь и яркое голубое небо, табуны коней и жаворонков в выси. Не мог тогда Габий отличить, кто лучше пел. Жаворонок или Радион?

Рассказал раз о себе Габий Радиону, как умел:

— Большой улус, где моя кибитка был. Тархан богатый. Табун коней, большой такой, что всех джигитов посади, останется еще не один табун без седоков. Один раз черный, шибко черный разбойник приходил. Нас, табунщиков, черный разбойник связал, собак резал и коней брал. Гнал табун далеко. Ой, далеко! Сек тархан. Ой! Как сек! Плакал табунщик! — и Габий рубаху поднял.

На спине Габия и на груди двумя крестами рубцы кровоточили. Еще гневней зазвенела Радионова песня, еще печальней стали глаза у Габия.

Прошла весна, миновало лето с того дня, как Радион с другом ушли с того рудника и стали в куренях работать. Страшна была работа у «огня» в домне, но еще тяжелее на томилках. Зато заработок больше. Вот и сумели они кое-что из одежонки справить через год. Купили на базаре по портяной рубахе. Габий — себе малахай, а Радион — добрые сапоги и азям на плечи.

Повеселели у Радиона песни. Не раз он шутил над Габием, глядя в глаза его.

— Ну не боишься, брат, Шайтана-тархана? Не узнал бы он тебя — вишь, как раздобрел! Небось подумал бы, что ты джигитом богатым стал! Бешмет как влитой сидит на тебе!

— Брат Радион! И ты шибко баской стал! Сохатый! Девку любить надо! Песню петь шибче надо! — улыбаясь, говорил Габий.

И снова бураны над Уралом отшумели. Унеслись метели в дальние края. Засиял на солнце снег в марте, зашумели на горах леса.

Как-то Габий сохатого убил, много лисьих шкурок набрали, продали купцу, купили по тулупу и пимам, а Радион подарил Габию кумача на рубаху и сапоги.

Ну, а потом новая весна Радиону любовь и радость принесла.

Какое девичье сердце выдюжит от таких песен, какие пел на посиделках в заводе Радион. Стал он похаживать туда еще с зимы.

Не выдержало сердце и у Васены Бякишевой, дочки уставщика Афанасия…

Только жить бы да радоваться Радиону и Габию, глядя на тихую и работящую Васену. И собой девка была под стать Радиону, словно елочка возле доброго кедра. Весело глядел Габий на Васену, как мелькал ее сарафан по новой избе, которую они срубили и поставили на месте старой балагуши-землянки. Когда же через год Афанасию Бякишеву дочь внука показала, а названому брату Радиона Габию вроде как племянника принесла, совсем светло стало в их избе.

Не дивились углежоги такому делу, говоря про Радиона и Габия. Не в диковинку им это было. Мало ли русский о башкирином, как с родным жили.

На крестины Радиону с Васеной подарков люди надарили. Кто холста принес, что медный крестик, кто половичок на пол постелил, а кто просто пятачок медный в глиняную чашку положил.

Гуляли тут же на елани, где и жили. Под вечер развели костер и старинные уральские песни пели. А потом Радион взял гусли и заиграл. Сроду так не пел, как в тот вечер.

Спел Радион любимую народом песню про Разина и беглеца Корнея, отдавшего жизнь за волю. И вдруг оборвал песню. Будто испугался Радион. Поглядел на черные стены бора, на дымок в куренях, на Васену и запел удалую песню рудницкой голытьбы. Но и она оборвалась…

Словно чуял Радион, что недолго радоваться ему. Что беда на пороге новой избы стояла. И пришла она такая страшная, жестокая, что люди потом долго не могли забыть ее.

И принес ее не ветер или люди, а сама хозяйка завода Турчаниниха. Так за глаза народ ее звал.

И все из-за барских собачонок получилось. Не они, окаянные, может, и беды не было б вовсе.

Была Турчаниниха из какого-то знатного рода, а про знатность в те годы простые люди частенько так говорили: чем знатней, тем страшней. Дурели господа от знатности и от безделья, вот и развлекались чужим горем.

Турчаниниха была умна, хитра и своевольна. Боялась бунтов рабочих и держала целый выводок наушников и приживалок, выспрашивая их, о чем думают и говорят люди в заводе. От моды не отступала и целую свору собак имела. Одна из них в особой неге всегда жила и спала, как полагалось, на бархатной подушке в спальне.

В те времена, когда Васена Радиону сына принесла, у любимой собачки этой щенки родились. Весь господский дом был на ноги поднят. Шутка ли сказать: пять щенков. Забегали, засуетились слуги, подавая молоко, подушечки, грелки.

Любовалась барыня щенками, любовались ими и гости из Екатеринбурга. А барыня вдруг как закричит, затопает ногами — и гостей не постыдилась.

Кричит, а люди понять не могут, чего надо ей. Только когда отвизжалась она, перестала ногами топать, поняли слуги: кормилица нужна.

— Разве может такая крошка выкормить пятерых щенят? — кричала Турчаниниха на весь дом.

— Крошки все передохнут, — вторили ей приживалки и гости. Кто-то вспомнил, кто-то подсказал, что дочь уставщика Афанасия кормит сына.

И вот завертелось все, закрутилось, как крутит ветер перед грозой на дороге пыль. Без малого чуть не силком привели Васену на конный двор, в дальнюю стайку ее закрыли, подложив к ней щенят. Сама Турчаниниха, проводив гостей, явилась со всей ватагой приживалок смотреть, не обманет ли баба, и будут ли щенки сыты.

Ползала в ногах у барыни Васена, но Турчаниниха неумолима была. Без памяти свалилась Васена, а щенки уцепились за ее грудь, прильнув к ней, как к собачонке…

Вдруг за конюшней раздались крики и, расталкивая народ, в стайку Радион ворвался. Подскочил к Васене и, увидев щенят у ее груди, что есть силы схватил их и швырнул в угол. Один щенок упал на камень, от удара завизжал, других кинулись приживалки поднимать.

Со всего завода сбежались люди. Откуда ни возьмись надсмотрщики и погонялы появились. Принялись они разгонять народ. Потом связали Радиона и Васену.

Господское решение было страшно: Васену высечь принародно, Радиона — на Богословские рудники навечно. Туда, откуда никто еще никогда не ворочался. Избу сжечь.

На диво в тот год жаркое лето выдалось. Словно в кричне, солнце пекло. Жгло оно и в тот день, когда на площадь с раннего утра начали народ сгонять. Погонялы, стражники, надзиратели окружили площадь, на которой деревянный помост стоял. На помосте тот, кто должен был сечь, в плисовых черных штанах и в желтой рубахе. В руках у него двухвостая плеть трепыхалась.

Над площадью гул, пар и причитания. Кто-то крикнул: «Везут!», барабанная дробь рассыпалась над головами людей. К помосту подъехала телега, а в ней связанная Васена. Как была в кубовом сарафанишке, когда привели ее кормить щенят, так и в том привезли. На сарафане кровь запеклась, видать, шибко ее били. Лицо белее снега. На голове черный платок. Единым вздохом простонал народ, когда увидал Васену. Слезла она с телеги и на помост поднялась, чуть живая. Подошел к ней палач, но его остановил приказчик. Он развернул бумагу, на которой красная, как кровь, сургучовая печать алела. Прочитал он решение барское и махнул рукой.

Сдернул палач с Васены платок, и пригнул ее к скамейке. Привязал ремнями к доске и засвистела плеть, жутким воем запела.

Сколько бил палач Васену — не считалось, только когда с помоста кровь потекла, всего раз застонала Васена, и голова ее еще ниже наклонилась.

Никто ее стонов не слыхал, оттого что гул человеческих голосов нарастал все больше. Уже нельзя было разобрать, кто и чего кричал, только волной рев гнева людского поднимался. На помост вскочил Габий. Что-то кричал, проклиная господ. Два здоровенных погонялы тут же схватили его, кто-то кинулся отнимать, началась свалка… И снова на помосте человек оказался. Какой-то парень это был.

— Душегубы! Кровопийцы! — кричал он, тряся кулаком перед приказчиком.

— Добрые люди! — повернувшись к народу, парень прокричал: — Радиона тоже нет в живых! На конном его засекли! Не давался он цепи на себя надеть, вот и прикончили!

Парень кричал еще что-то, но его не слушал уже никто. Все кинулись на конный двор, а отец Васены поднялся на помост и наклонился над дочкой. Палач было хотел его отстранить, да Афанасий пошел прямо на него и, если бы тот не отскочил, столкнул бы его старик прямо в разъяренную толпу.

Поднял Бякишев дочь и зашагал на конный. Враз наступила такая тишина, будто никого людей на площади не было. Расступились все перед Афанасием-отцом, который нес в своих руках мертвую дочь к мертвому мужу.

И чем дальше он шел, тем больше народу шло за ним. Молча шли. Только легкий ветер и солнце играли в волосах старика. Он будто вырос и окаменел. Каждый боялся дохнуть, чтобы дыханием своим не нанести еще рану старику и его мертвой дочке.

На конном Афанасий положил Васену рядом с мужем.

К ночи тишина покрыла весь завод, хотя, говорят, никто не спал в эту ночь. Скорбь и тревога зашли в каждый дом.

Темнел господский дом, не светилось ни одно окошко. Только рвал тишину в заводе в эту ночь стук колотушек ночных сторожей и печальный звон часовых переборов на башне.

Всем заводом хоронили Радиона и Васену. Господа скрылись давно уж в Екатеринбурге. А когда поднялся бунт после похорон в заводе, то, видать, Турчаниниха поняла, что такое бунт работных. Недаром в Пермскую Берг-коллегию понеслось одно донесение за другим о бунте в Сысертском заводе. Понадобились казаки и солдаты для усмирения людей. Не скоро задымили трубы в заводе, не скоро пришел в себя народ после расправы над Радионом и Васеной.

Долгих двадцать лет прошло с того дня, когда казнили Васену. И однажды заводские на улице увидали седого незнакомого башкира.

Никто не узнал в нем Габия. Как удалось ему с рудников сбежать, не спрашивали люди. Кто-то приютил его, накормил, помог балагушу на безымянной речушке, где когда-то их балаган стоял, поставить. Кто-то принес Габию Радионовы гусли. Сумели сохранить.

Не ведали люди, как все эти двадцать лет тосковал Габий о друге. Ведь всего было двадцать лет парню, когда на нем цепи загремели и потерял он Радиона.

Никто не видел в тот вечер, холодный и печальный, как вспоминал он про свою встречу с Радионом возле Дедюрихи и как он взял в руки Радионовы гусли и стал их перебирать. А потом запел любимую Радионову песню о воле и про их нелегкую долю…

Как сложилась у него песня про Радиона и Васену, он и сам не знал, но, видать, таким гневом на господ он эту песню напоил, что потом, как огня, боялись господа Габиевых песен.

В песнях — большая сила. Самоцветная россыпь в них. Камешек самоцвет, как огонек, глаз развеселит. Так в старину говорили, а еще добавляли: «За светлой же и доброй песней пойдешь, непременно до Габия дойдешь!».

Не донесло до нас время Габиевых песен, но говорят они были жарче солнца. До глубокой старости дожил Габий, одряхлел и занемог. Тогда люди его ближе к заводу перенесли. На Бесеновой горе вырыли ему землянку, а женки работных носили ему еду. Как за родным отцом ходили. Когда же навек закрылись его глаза и Радионовы гусли вновь осиротели, в память о Габии, а вместе с ним и о Радиоие, речку, возле которой Габий жил, Габиевкой назвали.

Пытались господа позднее эту речку назвать по-другому, чтобы люди позабыли про Габия и Радиона. Называли Светлой, Черемшанкой и еще как-то, но не получилось ничего. Все эти названия, как и господ, время смыло, а Габиевка осталась.

Там же, где засекли Радиона, кто-то две елочки посадил. Теперь они старые, обросшие мохом, обнявшись стоят, а вокруг них по берегу пруда, на месте конного двора, огромный детский парк шумит.

АНДРЕЙ ЛОБАЧЕВ

— Горщик горщику рознь, — начал свой рассказ Михаил Дмитриевич Лобачев, прославленный на Урале горщик. — «Пошел в гору — знай приметы камня да иди в горы без корысти», — так нам еще деды говорили.

Коршунами кружились скупщики вокруг рудознатцев, ну а настоящий горщик или старатель дедовы наказы не забывал, крепко их помнил. Других в пример приводить не буду, а о брате расскажу. Редкостный талант брат Андрей имел на камни. Только вот грамотешки ему не хватало, как и я, самоуком до всего доходил.

Как сейчас помню. Малым я еще был, а Андрейка еще меньше. У соседа-лавочника парнишка рос — погодок со мной. Дурной такой парень был, ну чисто пенек. Примется книжкой вертеть перед Андрейкой. Вертит, а сам наговаривает: «Вот дашь светлый камень — дам книжку почитать!»

Андрей-то уж в то время вовсю работал в горах. Лет десять ему было. До страсти любил он камень, ну а книга тоже манила. Ежели, бывало, дорвется он до нее, будто самоцвет в руках держал.

Часто он отца просил купить книгу — да куда тут. Бедность нас шибко ела. Хоть и с малых лет терли бока возле камня, а от бедности, как от дождя осенью, не могли отвязаться.

Страшно вспомнить, как жили. Изба на боку. Одежа — одни ремки. Сбруи путней у лошаденки сроду не бывало, а отец покойный из копушек не выходил.

— Душу заложу, а до жилы дойду! — клялся он. — Ничего не пожалею. Жизнь отдам, а до доброго камня дойду!

Не на ветер старый горщик слова кидал. Не такой характер имел. Потверже гранита, посчитай, характеры-то были у рудознатцев.

Пошли мы, значит, с измалетства с Андреем по дедовой да отцовской тропе. Вместо книжек — кайла, вместо бумаги — горы.

Сколь хошь пиши да разгадывай знаки камня, леса и гор. Все ведь в единой силе рождено бывает. Потом уж много лет спустя довелось брату у самого Ферсмана поучиться. С ним работал Андрей. Александр Евгеньевич хвалил брата. «Неутихомирный ты наблюдатель, Андрей!» — говорил Ферсман, как сейчас помню слова эти.

Сойдутся, бывало, будто век не видались. Говорят, говорят и все о камнях. А то уйдут к самым дальним копушкам. Уйдут на день, и проходят неделю. Голодные, а довольные воротятся назад. Идут веселехонькие, только в котомках камни брякают.

Хороший был человек Ферсман. Хоть и ученый большой, а понимал мужицкую душу. Да еще как понимал!

Часто я глядел на них: на брата и Александра Евгеньевича. Один — большой ученый, а другой — босяк босяком, холщовая рубаха на нем, из понитка штаны, волосы на голове чисто помельник. А стоят эти оба человека, будто равные. Да еще спорить примутся, и Андрей частенько верх брал.

Смелый был брат, ничего и никого не боялся. Люди то лешего выдумывали, то всякие небылицы плели про старые шахты. Ради шутки. Да куда там! Андрея страхом не возьмешь.

Как-то Митьша — тоже добрый горщик был и шутник большой — вымазался чертом я ночью к шалашу Андрея подкрался. А дружки его за оврагом поджидали. Сидят и смотрят, что дальше будет. Андрей так Митьшу понужнул, что тот с горы пушинкой летел. Только один раз за всю свою жизнь Андрей испугался. Правда, молодой еще был. Как говорится, страхом не обучен.

Открыли мы корундовую жилу. А на богатимую натакались. Дело было в субботу, а суббота в старое время, известно, для горщика — светлый праздник. Разрешалось домой сходить, в бане помыться.

Ну вот. Артель-то вся в поселок ушла, а Андрея оставили жилу караулить. Известно, бобыль. Некуда податься.

Развел он костер. Сухарника в ночь заготовил. Вскипятил чаек. Прополоскал им брюхо. Кирпичный чай тогда горщики шибко уважали. От ломоты в костях хорошо и от сна воротило.

Сидит это Андрей у костра и вдруг слышит: кто-то в кустах нет-нет и шабаркнет. Будто из земли кто вылезает. А темень кругом как в забое ночью. Осенняя пора подходила.

Опять где-то кто-то шабаркнул. Приподнялся Андрей с земли и видит: на костер человек идет. Подошел. Поглядел. Но брат не сробел, оглядел гостя.

Человек Андрею сказал:

— Мир на стану, — и, не дожидаясь ответа, спросил: — Не испужал я тебя?

— А чего мне пужаться? Не в диковинку ночной гость. Садись к огоньку. Не из пужливых наш брат рудознатец, сами кого хошь испужаем, — усмехнулся Андрей.

Сам потом нам рассказывал все это.

Ну вот, говорит это он пришельцу, а все же нет-нет и скосит глаз на гостя: дескать, что за птица?

Не поглянулся он Андрею. Купец не купец, а, видать, из богатеньких был. В ухе серьга да еще золотая, цепочка на брюхе. Сам тонкий, высокий — одним словом, будто худой голик против доброго кедра. Это против Андрея-то.

Больше всего не поглянулось обличье гостя Андрею. Шея долга, голова махонькая, и то злые, то озорные глаза.

Смотрит Андрей на гостя, а сам думает: «Что-то не то. Кто ночью да еще в лес в золоте ходит. Может быть, на пушку думает меня взять? Жилка-то, она хоть кого приманит! Ежели надо, сам управитель прискачет».

Думает он про себя так, а виду гостю не кажет.

— Знать-то, ты не из здешних мест, человек? — спросил Андрей. — Откуда и куда путь держишь?

— Пыхало не прут, дыхало не голова. В Ильменях живу, траву жую. На солнышке греюсь, за камнем сплю.

Совсем не поглянулся такой ответ Андрею, но виду опять гостю не подал.

А пришелец опять за свое — новую загадку отсылал:

— Лежит тело, головы нет, а горло цело!

Вздрогнул Андрей от таких слов.

«Знать-то, разбойник. Варнак!» — в голове у Андрея пробежало, а гость в это время и говорит:

— Ну ладно. Хватит загадками тебе говорить. С докукой я к тебе. Хворь меня одолела, я кое от кого слыхал, будто есть у тебя камешек такой, всяку хворь отводит. Сглотнешь его и оздоровишь. Жар этот камень в человеке съедает. А насчет загадок — я пошутил. Люблю людей ими пужать.

Усмехнулся Андрей в ответ, но спорить не стал, только будто между прочим сказал:

— Запуги это все бабски про камень. Не верю я и тебе скажу. Не для этого рожден камень, ну а ежели ты веришь, возьми. У меня в балагане их много.

И тут же поднялся. Сходил в балаган. Подал гостю тряпицу. Тот развернул, а в ней камешек, словно льдинка застывшая лежала.

Взял камень гость в руки и принялся его вертеть, то на зуб положит, то к носу поднесет. А Андрей глядит на него и смеется.

— Ты бы лучше горилки похлебал, а то вздумал ледяной камень глотать. Кишки остудишь! — шутил он над гостем.

Но тот будто Андрея и не слыхал.

— Сколь ты возьмешь за этот камень? — спросил гость Андрея. — Красненькую мало?

Оглядел Андрей гостя и сказал:

— Камень бери, только помни, самоцвет чистый воздух любит, а от душных убегает. Как бы от тебя не убежал. Держи крепче: дух от тебя не шибко легкий идет. Не из наших мест ты, как я погляжу. Ишь золото-то налепил на себя, знать-то, из богатеньких будешь! Только у нас обычай такой: на хворь сколько дашь. А ежели нет ничего — так возьми. Оздоровишь — отдашь.

— Значит, даром отдаешь? — спросил гость. — Видать, и вправду ты не из корыстных? Оттого и ходишь в портках, а твой камень я не возьму даром. Пойдем-ка, я тебе за него одну тайность открою! — позвал гость Андрея.

Пуще прежнего удивился Андрей.

«Сам не здешний, а о каких-то тайностях говорит», — думал он про себя, но мешкать не стал и, забросав костер, зашагал за гостем.

Недолго они шли. И места все Андрею знакомы. Хоть глаза завяжи, дорогу б нашел.

Зашли они на высокий шихан одной из гор, что за Таганаем стоит. Зашли и остановились.

— Знаешь ты эту горушку? — спросил Андрея гость.

— Знаю.

— А знаешь, какие хребты за ней тянутся?

— Знаю. Хочешь, я и сам тебя хоть до Юрмы доведу, а хочешь…

Но гость перебил Андрея:

— Хватит тебе мозги на ладонь выкладывать. В горах ты живешь, а не знаешь, поди, какие хребты за Таганаем лежат и что в них скрыто?

Хотел было Андрей гостю возразить, но тот не дал ему и рта раскрыть:

— Слушай, Андрей, большую тайность тебе я открою за то, что ты бескорыстный. Дальше три хребта в разные стороны уходят. Один из них золотой, до безводных степей в нем золото лежит. И нет, как морю, ему берегов. Во втором — сам горюч-камень лежит. В третьем — разные руды и самоцветы, а между хребтами… — и осекся.

Видать, заприметил, как слушал Андрей, ни разу не прервал, но и усмешку с губ не убрал.

— Не веришь! — загремел гость. — Ну хватит тогда. Пойдем твою медовуху пить, а то зябко стало.

— Пойдем, — ответил Андрей, и они повернули обратно к балагану.

Угостил Андрей гостя, а тот все ел и ел, пока все в утробу не отправил.

Наелся и принялся на весь лес хохотать да так, что гул пошел по горам.

Слушал, слушал Андрей гостя и все больше дивился над тем, как тот принялся кружиться, скакать и извиваться. Кружил, кружил гость да как заорет:

— А ты не видел ватаги моей и где она скрылась, притаилась?

«Фу ты, пропасти на тебя нет! — подумал про себя Андрей. — Значит, и верно я угадал. Варнак это с большой дороги. Может, атаман, по серьге видно. Оттого и разодетый».

Не по себе стало Андрею. Не боялся он, но не любил варнаков. Сторонился их, не по сердцу они ему были. Но опять же виду не показал и ответил:

— Ежели бы я знал, какой ты человек, не дал бы тебе камень от хвори. Лес-то широк, не изба — для любого гостя места хватит.

А гость, знай, песни орет и на месте кружится. Известно: «Середка сыта — концы говорят».

Глядел, глядел Андрей на гостя, да как рассердится. И так рассердился, что не вытерпел и тоже заорал на него. У самого в ушах-зазвенело и глаза закрылись.

— Доколе ты тутотка изгибаться будешь? Не запугаешь все равно, варначино, хоть всю ватагу приведи!

А когда открыл глаза Андрей, гостя как не бывало.

— Убрался никак, — проворчал Андрей, выбирая место, где бы лечь спать. — Скоро утро, а я глаза не сомкнул. Пропасти нет на этих гостей.

Скореючи сдернул с себя азям, подостлал под себя, картузишко под голову положил на бревешко, которое лежало недалеко от костра, и захрапел.

Сколько он проспал, не помнил, только вдруг чует во сне, будто бревешко под ним шевелится. Проснулся аж Андрей. Поглядел кругом. Никого нет. Поворчал снова: дескать, не ночь, а целое представление — и опять заснул. Спит и вдругорядь чует, что бревно под ним не просто шевелится, а ходуном ходит.

Приподнялся Андрей и от страха обмер: перед ним, вернее, над ним здоровущая голова полоза качалась.

От костра его глаза будто огнем пышут и на Андрея уставились. Глаза то злые, то озорные — ну точь-в-точь как у гостя.

Хотел Андрей подняться с земли и не смог. От страха ноги будто отнялись и все тело окаменело, а полоз все ближе и ближе…

Вот тут-то и заговорила горщицкая сила в Андрее. Не поддался он страху. Вскочил на ноги с земли — и как только у него получилось — вдруг сложил кукиш и полозу показал: на, мол, съешь! И будто этот кукиш весь страх с Андрея снял — кинулся он бежать, а как в поселок прибежал, то всех на ноги поднял.

Бегал и я полоза бить. Когда прибежали мы, недалеко отполз окаянный.

Ну и вправду есть отчего испугаться. Здоровущий был. Бревно бревном. В потемках-то и не разглядел Андрей — лежит бревно — и привалился парень.

Брякотни в поселке было — в десять мешков не сложишь. Больше всего мнение было одно: дескать, поначалу полоз мужиком оборотился. За Андрееву некорысть хотел ему тайность какую-то выдать, да Андреева усмешечка рассердила — вот и припугнул парня.

Может, сказки все это про мужика. Полоза-то я сам видал, нес потом, когда убили, а насчет мужика, может, Андрейка и прибавочку сделал, для пущей важности — дескать, сказка пострашней будет.

Ну, а напоследок я вот тебе что скажу. С чего начал, тем и кончу. Про дружбу Андрея с самим Ферсманом еще расскажу.

Вот, на-ка эту книгу возьми и почитай, что про брата Ферсман писал, — и дедушка Михаил достал с полки книгу, завернутую в пожелтевшую бумагу.

Бережно развернул ее, и я прочитала:

«— Видишь, смотри, — показывал мне горщик Лобачев кусочек редчайшего хиолита на Ильменской копи. — Вот видишь ты, тоненькая розовая полосочка, что лежит между шпатом и леденцом — это, значит, будет хиолит, по-вашему, а если нет полосы, то самый настоящий криолит. Он на зубах потверже, скользкий такой, как кусочек льда, а хиолит — тот рассыпчатый, хрустит под зубом.

А через несколько лет в прекрасном трактате одного датского минералога об ильменском криолите я нашел почти все эти описания мелочей строения камня, как разгадку одной тайны в горах Южного Урала.

Тончайшие наблюдения, достойные самых великих натуралистов, рождались в простой, бесхитростной душе горщика, всю жизнь, тяжелую и голодную, проведшего в горах и мокрых дудках…»

Так писал Александр Евгеньевич Ферсман об Андрее Лобачеве. Не зря, выходит, люди о нем много и светло помнят.

Вот и все. Только, как всегда, от себя я добавлю: думаю и даже вижу будто, что у одной из старых ильменских копей в заповеднике стоят два памятника рядом. Один академику Ферсману, а рядом с ним — Андрею Лобачеву.

ЗУЗЕЛКА

Есть немало на Урале гор и горушек, хребтов и речушек, про которые в старину люди сказки сложили. К примеру сказать: есть на одном крутом берегу реки Белой большой обрыв, а на нем камень, как есть огромный стул с подлокотниками. И стоит этот стул с давних, предавних времен.

Старики уверяют, будто на нем сам Емельян Пугачев сидел, окруженный атаманами. Совет он с ними держал: каким путем покороче к уральским заводам пробраться, минуя хребты и перевалы большие?

Вот лет сорок назад, на томилках, довелось мне сказку услыхать про помощника Пугачева, атамана Грязнова и красавицу Зузелку.

Молва что волна, широко разливается. Пока Пугачев по Яику гулял, силы собирал, а потом со своим войском на Урал подался, в наших местах такое дело приключилось:

Один раз пошла девушка из аула за водой. Подошла к озеру, наклонилась к воде и вдруг на тропе у самой воды женщину увидала. Поглядела на женщину Зузелка — так девушку звали, — а та умирает уж вовсе. Время-то было под осень, холода наступили. Закоченела молодайка, что на земле лежала. Возле нее грудной младенец копошился и тоже весь в лохмотьях, как мать. Материнскую грудь искал. Неразумным щенком к матери тыкался, весь посинел, не плакал даже.

Кинула Зузелка бадейку и а землю, сорвала с себя бешмет, накрыла им молодайку и дитя, хотела сама за народом бежать, да уж так печально умирающая на Зузелку поглядела. Глядит, а у самой слезы бегут, а губы шепчут что-то. Не может Зузелка понять молодайку, только по ее глазам догадалась, что просит она ребенка не бросать. Хотела было несчастная приподняться, но не смогла. Упала и тут же скончалась.

Подняла Зузелка дитя с земли, прикрыла его от ветра платком и в аул понеслась. Бежит, а сама ребенка к груди прижимает. Вбежала в избу и принялась отцу с матерью рассказывать о большой беде с прохожей на тропе. Говорит им, а сама ребенка отогревает.

Слух быстрее огня, враз все охватит. Весть о мертвой молодайке быстрее огня облетела все жилье. Побежали люди на тропу. Смотрят, и верно: мертвая молодайка на тропе лежит. По ее обличью сразу все признали, что далекая Русь ее родила. Не дивились такому делу люди оттого, что давно было известно, часто мимо их аула беглые проходили. Из-за гор Камня шли они, а куда? Не ведали ордынцы. Да и не до беглых им самим-то было. От байской узды не скоро опомнишься.

Под высокой елью зарыли ордынцы мертвую. Поговорили, как бывает, поудивлялись тому, кто мог бросить на дороге мать с ребенком. Кто она? Пожалели, повздыхали и разошлись, а дитя так и осталось у Зузелки. Никому не хотела она его отдать. Будто околдовал ее найденыш.

Сядет с ним на кошму и примется забавляться. За избой метель и вьюга. Все гудит и свистит, а в избе тепло. Только от думы Зузелке страшно: отберут у нее дитя. Бай Кирей давно на нее злится — не пошла она к нему в жены!

Каких только она имен младенцу не надавала! Какие только песни не перепела! Самым лучшим молоком от молодых кобылиц его поила. Ведь ее отец был пастух, к тому же старший.

То положит ребенка она к себе на колени и глядит на него, а он ручками ее черные кудри перебирает. В глаза как матери глядит. То смеется Зузелка, то загрустит, вспомнив молодайку, что под елью в лесу лежит. То порадуется она, что от смерти спасла дитя.

Только родителям ее горе. Соседи стали смеяться над их дочкой, а женихи вовсе отвернулись от них. А уж как сватались за их дочкой, как увивались за ней. Какие песни пели ей и как чудесно играли для нее на курае! Отнял найденыш у джигитов самый редкостный цветок степей и гор, ранний и нежный подснежник.

Бай Кирей просто озверел, когда узнал о живой находке Зузелки. Не нами говорено, так в старину плели, что первую малину всегда ест медведь. Решил Кирей отобрать дитя у Зузелки, а ее в жены непременно взять. Думал, думал, он, как это сделать, и надумал. Когда все в ауле уснут, тайно выкрасть ребенка у Зузелки. Ей же потом сказать: шайтан парнишку взял, жалел его шибко. Но замысел еще полдела. Берегла Зузелка дитя. Не расставалась с ним ни днем, ни ночью.

Однако торопился бай Кирей. В одну из ночей, когда бураны отшумели и в степь весна пришла, спала Зузелка, рядом с ней найденыш. Вдруг почуяла она возле себя шорох, и какая-то шершавая рука потянула от нее ребенка. Точно змея ужалила Зузелку. Схватила она дитя в руки, сдернула платок, накинула бешмет и кинулась с ребенком из избы. Метнулась в темноту и побежала на ту же самую тропу, на которой когда-то молодайка чужая умерла. С малых лет слыхала Зузелка страшные сказки про эту тропу и знала, что все ее боялись — там чужие, беглые проходили…

Но откуда они были? Не знала Зузелка, да и откуда ей было знать? Ведь не положено девушкам из аулов якшаться и разговаривать с прохожими людьми. Так было в старое время, тогда парии могли далеко отлучаться и разговаривать, о ком хотели. Вот и не знала Зузелка никаких тайн, что за страшными сказками скрывались, про тропу, на которую привела ее совесть.

На ее счастье, весна пришла. Не замерзнешь ночью, да и дремучий лес недалеко начинался и такой бурелом, что рядом будешь стоять и человека не заприметишь.

Есть в народе сказка, что в добром деле всегда найдешь подмогу. Так получилось и с Зузелкой. Бежала она, беду хотела от ребенка отвести, и отвела, хотя едва держали ее руки дитя, а она все шла и шла.

Под вечер вдруг услыхала она за спиной шаги. Оглянулась. Остановилась. Доверчиво подождала тех, кто догонял ее.

«Пускай будет хоть варнак, а с ребенком, поди, не обидит», — подумала про себя.

Их было двое: старик и мальчонка лет десяти. По виду хожалые они были. Как могли, так и растолковали они друг другу, кто они и куда путь держат. Открыла Зузелка старику тайну про себя и дитя. Про умершую и про Кирея. Ничего мне утаила она от старика.

Одной дорогой пошли они вместе. В самую глухомань старик свернул, чтобы погоня бая не догнала, а главное, чтобы замести следы. Но не прошли они и с версты, как топот копыт за собой услыхали. Джигиты бая мчались. Едва ушел пихнуть Зузелку с ребенком и внука старик в чащобу, джигиты, как ветер, мимо пронеслись. И скрылись за сопкой, покрытой шапкой из елей.

До темноты шли путники по лесу. Когда же сумерки пришли, решили они привал устроить. Развели небольшой костер, чем смог, тем и накормил дед Зузелку и внука. «Котомка путника, — говорят, — в старое время от села до села его вела, добрыми людьми наполнялась». Посасывая хлебную корку, уснул и найденыш.

Огляделась Зузелка. Угрюмо вдали глядели горы. По низу леса ползла тишина. Наступала глубокая ночь, а вместе с ней шорохи и страхи. Но не страшно было Зузелке в тот далекий вечер. Сухой валежник весело потрескивал на низовом ветру. Пламя выбрасывало в темноту горсти искр, тысячи маленьких солнц, гаснувших тут же в темноте…

Когда же совсем потух костер и путники отдохнули, а небо окрасилось первыми лучами солнца и утренний ветер зашевелил вершины сосен, вновь двинулась маленькая ватажка в путь. Ватажка, из которой одного на руках несли поочередно. Он-то не грустил, ведь которую он уж узнавал, была рядом.

Так и шагали они до тех пор, пока новая погоня не нагнала их. Но и эта пронеслась мимо, а дед сказал им вслед: «Жабе болото, путнику дорога». Как могли шагать его старые ноги, зашагал он в сторону, уводя Зузелку от беды. К вечеру они дошагали до озера большого, возле которого нашла Зузелка новую родную сторонушку, а люди, живущие здесь, помогли ей свить свое гнездо и вырастить названого сына.

Возле озера в ту пору два жилья раскинулось. В одном конце летом ордынцы жили, а по другую русская слободка появилась. Может, в ней и было-то всего дворов десять, а у ордынцев юрты три, да не в этом суть дела. Важно то, что оба конца, узнав про Зузелкину беду всю правду, принялись ей помогать. Срубили ей избу. Скота дали, да и сама она была не из ленивых. Целыми днями по хозяйству копошилась, а когда помогли ей люди, а больше того, ее отцу и матери сбежать от Кирея, озеро «Семь ветров» стало ей еще роднее. Совсем она повеселела. Рос и найденыш. Без памяти любила его Зузелка. Видать, умная она была, коли в сказке говорится, что поняла, как сына назвать. Про себя его Курембеком звала, в память о любимом, не-вернувшемся однажды из леса, а назвала найденыша она, как подсказали люди из слободы. По-русски — Касьяном. Чтобы сородичей своих не забывал и дорогу к ним знал.

А время шло. Год не сто лет. Промелькнет и не заметишь. Так и пронеслось оно над Зузелкиной головой. Касьян вырос. Статный, лицом вылитая мать-молодайка, что под дремучей елью лежала. Одним словом, красота несказанная. Сухота для девичьих сердец, радость для Зузелки.

Научилась она за годы русскую речь понимать. Не мешала и Касьяну ходить в слободку, дружков проведать, на вечерках погулять, а когда в разгаре были работы на полях — тем и другим помогать. Понимала, какого берега парню держаться, но и от своего не давала уплывать. Вот и вырос Касьян к людям почтительный, к матери уважительный, наездник лихой, охотник смелый. Своих дум от матери не таил, в хозяйстве помогал.

Когда же вести об атамане Пугачеве светлой зарей окрасили горы и сердца людей, а хожалые уверяли, что весь народ с огненной работы на заводах и байские пастухи поднялись за Пугачом, закипело все и на озере «Семь ветров».

Жадно слушал про атамана Пугачева и Касьян. Жизнь научился понимать. Все кругом видел, и мать учила, как умела. Много слыхал и от парней, когда приходилось на охоте греться у костра. Кто говорил, что целая война идет. Троицкая крепость и Чебаркуль под нового царя сдались. Башкиры к нему переходят.

А как узнал Касьян, что помощник Пугачева атаман Грязнов в верстах в двухстах за рекой Симом стоит, совсем затуманился парень. Многие из слободы уходили к пугачевцам.

Заприметила Зузелка, что неладно с сыном, думала, любовь пришла к парню, а когда узнала, о чем задумался Касьян, всю ночь не спала. Наутро сказала сыну, да так спокойно, будто на охоту провожала: «Взнуздай-ка, сын, два коня. Одного для меня, а другого для себя». Сказала и стала лучшие одежды доставать. Даже монисто дорогое, подаренное ей девушками на новом месте.

Расшитый тонкими узорами бешмет надела. Сыну приказала шелковые шаровары, подарок проезжего купца, надеть. Шапку, отороченную соболями. Дед кинжал достал. По-старинному обычаю всем четырем ветрам поклонились, родителям в ноги монисто положила, села на коня, а сын на другого — все их богатство, — и поскакали они в стан Грязнова, зорко поглядывая на приметы в лесу, оставленные прошедшими ватажками. На третий день пути подскакали они к безымянной в то время речке. Вдали синели горы, на берегу костры горели. Поодаль стояли кони, вокруг костров сидели люди. Но атамана не было видать. Он в это время с другом своим Бокаем вел беседу в своем стане.

Рассказывал Грязнов Бокаю, что не один он у Пугачева атаман. Храбрый из храбрецов Салават, удалой из удалых Белобородов ведут бои, и, как они, Грязнов и Бокай должны не только воевать, но и быть в ответе за людей.

— Не перед столбовыми дворянами и царской властью мы в ответе за народ, а перед большим людом — родной кровью. Позади нас горы, впереди степь. А за горами — земля вся родная. Значит, наша атаманская честь перед Волгой и Доном, перед Уралом и Чусовой, — говорил Грязнов Бокаю.

Кончил он беседу. Вышел из землянки на елань и вдруг увидал всадников незнакомых. Вот остановились они, с коней соскочили и к атаману смело подошли.

Смотрит Грязнов и глазам не верит: один всадник — парень, а другой — женщина-ордынка, хоть и не юной красоты, но еще яркой и большой. В шапке, отороченной соболями, в цветных сапожках и камзоле, расшитом разными цветами. С глазами черными, будто две ягодки-черемушки после дождя блестят и в самое сердце глядят, спрашивают: «Какой ты человек? Свет или ночь в твоем сердце?»

Рядом с ней шел паренек лет семнадцати, крепкий — из седла не вылетит, собой складный, одетый тоже по-ордынски. От соболиной шапки его кудри на свету солнышком горят. По обличью же чисто русский воин.

Подошла ордынка с парнем к Грязнову, поклонилась ему, — парень тоже, — и смело сказала так:

— Атаман! Добрые вести про тебя и про нового царя гуляют в наших местах. Про ваше войско хорошая молва идет. По починкам и аулам народ шибко шумит. К вам собирается. Худой человек не может орлом стать. Не взлетит. Не те крылья, а у вас, говорят, широк размах крыла, высоко можете подняться. Вот и привела я тебе воина. Прими моего сына к себе в войско. Пусть идет с тобой на войну. Бьет воевод, бая. Большой, шибко большой ясак платим, а наш бай с каждого из нас, как с барана вместе с шерстью норовит и кожу снять. Так велели мне люди тебе передать и спросить: «Возьмешь ли ты под свою руку и других?»

Слушал Зузелку Грязнов и вспомнил слова старого Алимбека: «Когда человеческое сердце светится, самоцветом горит, слово тогда сильней ветра, бури и стрелы. Перед ним, таким словом, может крепость пасть, лесной пожар погаснуть и в непогоду человека обогреть».

Удивился Грязнов, слушая Зузелку. Много он на своем веку людей перевидал, да такой женщины не встречал. О многом он ее спросил, поначалу с недоверием, но когда Зузелка рассказала все ему о себе и про Касьяна, потеплело сердце у Грязнова. Не торопилась Зузелка с ответами, а когда он будто невзначай спросил ее про мужа, она незаметно от ответа уклонилась. Не рассказала, что у нее было много женихов и сам бай хотел взять ее в жены. Подарки посылал, чтобы задобрить. Не поведала и о том, что была у нее и любовь в слободке «Семь ветров», только из-за Касьяна она за любимого замуж не пошла. Не захотел любимый сына чужого.

«А какой же он тогда, любимый?» — говорила Зузелка про себя, когда вспоминала про свою любовь.

— Он у меня охотник не из последних, — гордо рассказывала Грязнову Зузелка. — Зверя не боится, за спину друга не уйдет.

Поглядел еще раз Грязнов на обоих и сказал Касьяну:

— Семипудовую пищаль подымешь? — и, улыбнувшись в ус, добавил: — Пушки запалят, не убежишь?

Не задумываясь и тоже на улыбке Касьян отвечал:

— Кто воробьев боится, тот не сеет просо. К тому же охотника испугать, самому страха натерпеться, дед так говорит.

По сердцу, видать, ответ Грязнову пришелся, совеем атаман повеселел.

— Смелый ты на язык, — сказал он и опять добавил: — К тому же не силком идешь, а сам попросился, значит, так сердце подсказало, а где оно говорит, там и разум подскажет. А тебе, мать, спасибо! — обратился он к Зузелке. — Доброе дело сделала ты. Не поглядела на свою молодость и красоту, вырастила сына. Тебе бы ханшей быть с твоей красотой!

— Что ты, атаман, лучше петь на веточке, чем в золотой клеточке! — так ответила она, как полагалось в те годы при высоком разговоре. — А еще у меня к тебе просьба, — сказала Зузелка. — Возьми и меня, может, пригожусь, затем и поехала сама.

— Нет, мать, не дело это. Поезжай домой и жди нас. Может, за нас боишься? Не бойся. Живой медведь не даст с себя содрать шкуру. Вишь, какая сила у нас, — и он на стан, на пушки показал.

Простилась Зузелка со всеми и села на коня. Еще раз на сына поглядела и поскакала домой.

Не знала она, что гонец от Пугачева не донес Грязнову: все дороги были перекрыты, и пришлось Зузелке искать новый путь. Мимо крепости Косого Брода в обход решила она свернуть. И еще не знала, что за ней неотступно следовали байские джигиты, когда узнали о ее встрече с атаманом, и она, свернув на тропу в слободку, на байскую засаду нарвалась.

Враз заарканили ее конники бая и к нему потащили ее. Долго там пытали. Кирей требовал ответа: сколько она видела войск у Грязнова? Большой ли стан? Главное же, чтобы отреклась от Касьяна — от сына и от русского конца — на озере «Семь ветров», в аул бы воротилась, где родилась. Но не покорилась Зузелка баю. Озверел Кирей. Приказал ее в яму бросить и медведя спустить туда.

Сказка есть сказка: чего и не было, а в сказке есть. Вот и говорится дальше, что донесли Грязнову те, кто про свою жизнь у бая говорил: «Не вода страшна, страшны омуты. Не работа страшна, страшны плети».

Байские пастухи тайно послали толмача и гонца в стан Грязнова. А пока Кирей от радости руки тер и скреб бороденку, что отомстил Зузелке, отряд грязновских молодцов уже приближался к Киреевой кибитке. Услышал бай ржание коней и крики. Выскочил из кибитки и тут же замертво упал. Кругом целая войнишка уж кипела.

Увидев мертвым Кирея, его лучники и вся стража тут же оружие побросали и воем отрядом к Грязнову перешли. Освободили Зузелку, цепи сняли с нее…

И снова из века в век прошли годы. Говорят, всякое дело человеком ставится, всякое дело человеком славится. И хоть удалось в те времена царским войскам взять верх над восставшими и их кровью реки окрасить, добрая молва и слава о Пугачеве и его верном атамане Грязнове не умерла и до нас дошла.

Не потухла память и о Зузелке. В одной песне о ней поется, будто, когда поправилась она от пыток бая, в одежду воина оделась и вместе с сыном в отряде Грязнова в поход пошла. Под Каслинским заводам погиб Касьян — названый сын, рядом сраженная казачьей саблей упала Зузелка…

Потом много лет спустя, какой-то беглый пугачевец — крепостной живописец по памяти нарисовал ее портрет. И висит он ныне то ли в Тюмени, то ли в Тобольске. Как он туда попал? Не знаю. Все говорят, что о портрета глядит красавица ордынка, про которую сказки сказывают.

А еще добавляют: будто из ямы, где томилась Зузелка, вскоре небольшой ключик забил. Родничок в речку превратился, и назвали ее Зузелкой в намять о храброй и светлой ордынке. Давно в те места, где Зузелка жила, большая жизнь пришла. Появились города, поселки. Только речка Зузелка все бежит и бежит и сказку про ордынку говорит.

ДУНЬКИН СУНДУК

На старой Кыштымской дороге, что от завода к Тютьнярам легла, в дремучем лесу у болотца два камня-гранита лежат. Нет на них ни надписей, ни моха, будто вчера их кто-то положил.

Один гранит Дунькиным сундуком народ называет, а другой — Самсонкиным гробом величают, и седое предание об этих камнях говорят.

Будто в далекое-далекое время, где теперь Кыштымский завод стоит, лес да горы одни были. Люди горщицким делом занимались: шурфы били, самоцветы добывали, а там, где степь с хребтом спорит — кто из них здесь хозяин, — в летнюю пору скот пасли, в лесах охотничали.

А еще старые люди добавляют, что нет на древних Уральских хребтах грозней горы, чем Сугомак, и долины спокойней Кыштыма.

Словно невесту любимую, спрятал в лесу, собой загородил грозный Сугомак эту долину от злых ветров, что день и ночь насылал Карабаш — черная голова самого шайтана. Берег Сугомак Кыштымку.

Такая сказка в народе башкирском жила.

Долгие годы жили в этих местах башкиры. По нехоженым тропам и беглые сюда пробирались, от царской неволи спасались.

Всем здесь места хватало: не было конца дремучим лесам и горам. Так и жили люди друг возле друга — беглый и башкир. Но вот большое горе с ними приключилось: заводчики Демидовы завладели Уралом.

Один из них, Акинфий, в Кыштымской долине завод заложил. Железный аркан на поселенцев надел, у самого их горла цепь затянул. Но верно говорят: «Сердце кандалам не подвластно».

Чем пуще заводчики лютовали, тем ярче ненависть у людей в сердцах разгоралась. Жарче огня в кричне она была, сильней смерти.

Много подневольного народа стали гнать Демидовы на горы Камень, как в те поры Урал называли. Были люди с разных мест, отдаленных.

Заскрипели телеги, а в зимнюю пору дровни. Зазвенел топор в дремучих лесах. В земле вырастали балагуши, казармы.

В муках рождался завод: словно в горне кузнечном, закалялся и креп характер рабочего люда, твердый, будто гранит, смелый, как беркут, верный народу, как лебедь своей лебедихе.

Годы шли. Как-то раз пригнали много, много народу в Кыштым. Был он из смоленских лесов — зеленого моря. Парни — один к одному, в плечах равные. Девки — одна другой краше.

Говорят, когда подходили люди к заводу, лес, что века хмурый стоял, враз заулыбался, повеселел, вершинками заобнимался, глядя на эту красоту человечью. Были среди них парень один — Устином звали — да девка одна — красавица Дунька. Об них и речь поведем.

Каждого пришлого, как на базаре коней, осмотрел сам управитель завода, а был это богатимый в то время купец Лев Расторгуев. Через верх-исетского купца и заводчика Яковлева Расторгуев в купечество записался. Недаром любил Лев темную ночь да дорогу большую, с нее и в управители угадал, а потом и заводы к рукам прибрал. Одним словом, темный был человек Расторгуев, не светлей других заводчиков.

Оскалил зубы Расторгуев, когда к нему Устин подошел, видать, доволен остался управитель. Потер руки, поднял картуз, хлопнул парня по спине, повернул раз-другой и крикнул:

— На гранит его, Самсона-те. — Имел Расторгуев привычку «те» прибавлять. — Ишь, чисто Самсон! Силища-те! Лев!

С той поры и забылось у парня имя. Стали его все Самсоном звать. Раньше имена-то редко знали. Больше по прозвищу отличали.

Дунька же в другой ад со всеми девками попала: на елани, что теперь Соймановской долиной зовется, золото мыть угадала.

Побежали дни, а за ними годы. Стали люди себе по сопкам гнезда вить. Будто бы из камня улицы рождались. Закипела, как вода в котле, жизнь. Но как говорится: «Где вода кипит, там и накипь бывает». И верно. Враз появились на заводе среди рабочих разные душегубы: надсмотрщики, погонялы, наушники, егеря.

Был среди них и Перфишка. Киприком звали, а то еще и Удавом. Начнет он работным урок давать, как примется правилками махать. Машет, машет целым веником правилок, а сам во всю ночь кричит:

— Ежели не сробишь, хе-хе, правилочку получишь, а то удавчик шейку обовьет — вот так, как салопчик затянет, хе-хе.

Чисто бродяга был Перфишка и пожадней самого Расторгуева, пожалуй, к тому же здоровущий, с рыжей бородой, без бровей и с хромой ногой.

С первых дней невзлюбил Перфишка Самсона. Не раз нападал на Устина, что тот ко времени не успевал урок свой докопать. Довелось Самсону гранит резать и таскать для расторгуевского дворца, что на косогоре вырастал. Часто за ребят Самсон работал. Не под силу было малолеткам камни подбирать и в тачку класть. Плакали от надсады ребятишки, а Самсону было невтерпеж. Жалел он их шибко, а бывало и так: враз кто-нибудь и занеможет из работных, а гранит резать надо.

Так вот кинулся как-то раз Перфишка на Самсонку. Свистнула правилка, но Самсонка увернулся и на Перфишку сам напал. Схватил он большущий камень в руки и голой грудью вплотную в кумач Перфишке уперся.

Поглядел Самсон на щелки, где у Перфишки змеились глаза, и камнем перед носом Удава повертел.

— Не трожь! Я тебя, как твои правилки, переломаю и в озере обмакну! А за робят вот получай, змееныш окаянный! — да как развернется сам.

Не успел Перфишка завизжать, как Самсон все правилки переломал.

Кинулись на Самсона Перфишка и наушник Филька, что правилки за Удавом ворохом таскал, но Самсонка увернулся и так их, сердешных, шуганул, что у Перфишки вместо носа шаньга стала, а Филька облысел. Бросились оба негодяя прочь, а Самсон им вслед:

— Вдругорядь попадетесь, не пеняйте на себя, обоим дорогу в рудник заложу.

Сроду с той поры Перфишка больше Самсону на глаза не попадался, но злобу затаил и стал часа дожидаться, чтобы расплатиться с ним.

А Самсонка все работал, стопудовый гранит резал да людям помогал. Не вил он себе гнезда, не манили его девичьи косы, что мелькали перед ним. Все девки чужими ему казались, хотя многим он люб был — его кудри и глаза девкам головы кружили.

Только одна сердце его щемила, и та, чья коса перед ним ни разу не мелькнула, чьи глаза не им любовались.

Полюбилась Самсону Дунька еще дома, в родной деревне. Росли вместе. По вечерам зори часто провожали.

Красавица Дунька сиротой жила. Отец ее и мать до Кыштыма не дошли, на краю дороги навек улеглись.

Диво людей брало, глядя на девку: и одета была чуть не в тряпки, и голодна, и без материнской ласки росла, а посчитать — всех краше во всем заводе была. Складная, ловкая, будто кто ее в Куелге из лучшего мрамора точил. Алой сараной ее маленький ротик цвел, а большие глаза, чуть с косинкой, так печально на людей глядели — век таких глаз не забыть!

А время шло, свой черед соблюдало, над Уралом бежало. Прошумели над горами две студеные зимы с той поры, как из Смоленщины люди пришли. Отгремели грозы, осень подошла.

Опять, как и раньше, Самсонка трудился на граните, соленым потом камни он скреплял. Пуще прежнего народ его ценил. За совесть парень крепко бился.

Один раз обсказали ему люди про то, что сын приказчика Егорка собрался одной девке ворота мазать. Дурничка такая была раньше — обесчестить девку навек за то, что в любви Егору отказала, а Егор был такой, про которых люди в шутку говорили: «Под носом у него взошло, а в голове не посеяно вовсе». Непутевый и дурной, задира первый.

Одних собак Егор боялся. Парнишкой малым еще он был, стал раз собак дразнить. Одна возьми да и кинься на озорника. Едва оттащили его, но без уха он остался. Подговорил этот безухий таких же непутевых, каким был сам, и ранним утром, когда чуть светать стало, к девкиной избе ворами подкрались. Один с дегтем, другой помельник нес, а Егорка — вроде коновода.

Давно их поджидал Самсонка, за соседней балагушей спрятался он, а как парни подошли, выскочил Самсон и прямо на Егора. Оторопел безухий, аж присел, а двое остальных, видно, не сробели и давай кричать:

— Из земли, што ли, ты, окаянный, появился? — и петухами принялись на Самсона налетать.

Осмелел тут и Егорка.

— Ишь, вздумал за девку заступаться! — раскричался он.

Но рассвирепел и Самсонка:

— Чего вы народ зря поднимать собрались? Чего орете? Зачем помельник и деготь принесли? А ну-ка, поворачивай обратно! А то… — и Самсонка кулак им показал.

— Ай, ай! — на весь поселок Егорка заорал. — Православные? Кумовья! Подберись! Смажь-ка рыло лыцарю Самсону. Пущай за чужих девок не заступается! Налегай, братцы, на ероя! — кликнул он дружкам своим.

Но парни присмирели. Знали они, что с Самсоном не шути. А Самсон Егору говорил да с сердцем:

— Эх ты, сын варначий! Вздумал девке честь марать. Да рази такой бессовестный, как ты, будет девке люб?

В это время градом высыпали люди. Шум и крики. Девка в слезы, Егорка наутек. С перепугу вымазался чертом в дегте и под смех всего околотка убежал.

Все же отомстил отец Егорки Самсону. В мокрой шахте приказал ему работать. Затуманился Самсонка, но не шахта его пугала, а тоска по Дуньке в землю гнула, сердце жгла.

Не говорил Самсон девке, что она ему желанная была.

Знал он, давно уж догадался, что не про него она думу берегла. Другого Дунька любила, и парень был неплох: чернобровый, статный — красавец Евсей, один во всей округе певун и соловей.

И вот как-то раз забрел Самсонка на вечерку, невмоготу ему было оставаться одному, казарму караулить. На посиделках была и Дунька, милого ждала.

Как полагается, сказки говорили, а потом за песни принялись. То одна затянет девка, то другая подхватит:

Иссушила молодца —

Не полуденна жара,

Не полуденна жара,

А работушка горняцка.

А потом все враз затянули песню старую, как сам Урал:

Эх вы, теги, мои теги,

Вы летите поскоряй,

Вы летите поскоряй,

Черных воронов быстряй!

И то ли от песни, то ли от ночи такой теплой, ясной не вытерпел Самсон и к Дуньке подошел. Посмотрел на девку, а она туманная сидит.

Слово за слово. Призналась Дунька, рассказала, будто брату, все ему, что любовь у нее с Евсеем расцвела, да только под венец он ее вести не хочет. Отец и мать благословения не дают. Дескать, сирота, гола, у самих и так нужда.

— А ты не печалься, Дуня, — тихонько ей сказал Самсон. — Знаю я сиротскую долю, сам вот сиротой живу, ты знаешь. Миром мы тебе поможем. Приданое соберем и в сундук положим, — пообещал Самсонка и, так вздохнул, как будто потерял чего-то.

— Што ты, Самсонка, да видано ли дело — сундук собрать с приданым? — изумилась Дунька и тоже вздохнула, но только по-другому, будто что нашла. По деревне знала Дунька, что верен на слове был Самсонка.

И вот днем, при ярком свете, при людях, не стыдясь, принес Самсон на загривке к Дунькиной избе сундук кованый, а в нем одни лишь самоцветы лежали.

И когда нес его Самсонка, без малого вся улица была. Конечно, первыми прибежали ребятишки, за ними — женки работных, а потом и мужики пришли. Праздник был какой-то. Говорят, поп Макар как увидал такое шествие людское, аж сплюнул чуть ли не в лампадку от досады.

— Икону так не провожают, как за Самсоном все идут. Ишь ведь нашли какое чудо: сундук понесли! — ругался он вдогонку людям.

А было это, и вправду, будто чудо — и не только для Самсона, но и для тех, кто его знал, кто, вынув из запрятанной тряпицы самоцвет, ложил его в мирской сундук для Дуньки.

Знали люди и раньше, что ежели надо пойти в огонь или под плети — в пожарку, чтобы выручить друга из беды, не задумывался Самсонка. Оттого никто не удивился, что он и Дуньке помогал. А о том, что он любил девку, никто не видел и не знал. Умел Самсон любовь свою хранить так же крепко, как Дуньку он любил. Но когда ему навстречу из балагуши выбежала Дунька, увидав его с сундуком, и кинулась ему в ноги, не выдержал Самсон — аж побелел, будто вся кровь его отхлынула от сердца и, смешавшись с его любовью, как из глубокой раны потекла. Он зашатался даже, а потом, поднимая Дуньку с земли, поглядел ей в глаза — да так, что у многих слезы показались. Сказал ей два слова и круто зашагал в проулок.

По-разному об этом говорили люди. Кто жалел парня, кто говорил, как дед Петро, дескать, разная любовь бывает: у плохого она с мышиный шаг, а у доброго — с полет орлиный. Сам орел наш Самсон. Такая и любовь у парня.

Но никто ни разу над Самсоном не смеялся. Понимали, что любовь у него была выше Сугомака, светлей и чище Увильды.

И вот как-то раз ночью, дня за два до свадьбы Дуньки с Евсеем огонек до свету в одном окошке расторгуевского дворца горел. Управитель вел беседу за чаркой старого вина с Перфишкой. Узнал он об Дунькином сундуке и отнять у нее задумал.

— За одним и с Дунькой рассчитаться! — подсказывал Удав. — Не раз она, смутьянка, девок подбивала в шахтах на работу в постный день не выходить, дескать, харч голодный.

На том и порешили с приказчиком они: ночью, когда все уснут в заводе, Перфишка с тремя наушниками нападут на балагушу Дуньки, захватят девку — и в каземат ее.

Боялись они напасть в открытую. В Нижнем Кыштыме народ бунтовал.

— И такое может в заводе начаться — не рад будешь и сундуку, — шипел Удав.

Накануне свадьбы у Дуньки был девичник. Девки песни пели, сарафаны шили ей.

Вдруг колокольцев звон раздался под окошком. Не успели девки шум поднять, ворвались в балагушу три детины. Девки в страхе завизжали, кинулись воя из избы. А пока подоспели люди — ни Дуньки, ни сундука.

Бежал, как на пожар, Евсей из мокрой шахты, вместе с Самсоном работал он. Никто не видел, куда девались разбойники, куда угнали тройки.

Не спалось в ту ночь и Самсону. Тихонько слез он с нар и пошел на улку. Ходил он по заводу, смотрел, как лес и горы спали, потом к заветной балагуше подошел. А там крики, споры. Он туда прямо.

А Расторгуев в это время уж в одной из заимок рылся в Дунькином сундуке. Отобрал камни, что были подороже.

«Ох, и дурак же Самсонка-то, — думал про себя Расторгуев. — Таким богатством владеть и нищим остаться. Да я бы-те сразу откупился — в купцы бы попал. Погоди, через эти самоцветы сам я мильонщиком стану, в кулак Урал зажму, киржацкие клады откопаю», — хихикнул он, мигая глазом.

Не ведал Расторгуев, что тайно люди в горах копались. На господские харчи-то да обсчеты не шибко разживешься. Вот потому и смог каждый дать по самоцвету, а получилось миром — Дуньке-сироте приданое собрать. В том и сила была мирского сундука у Дуньки, что в ночь она из нищей стала богаче королевы.

— Ну и дурак же Самсонка-те, ну и дурак! — снова хохотал, икал Расторгуев. Потом Перфишке сказал:

— Мы тут распустим слухи, мол, сбежала Дунька. Убегом за другого, мол, ушла. Для виду погоню-те наладим.

А сам в эту же ночь с самоцветами в город укатил в надежном месте спрятать, а тон продать. Перфишке приказал заимку караулить, в помощь дал лакеев, егерей.

Но верно говорится: «Хорошо пахать на печке, да заворачиваться не легко».

Трудно было Расторгуеву от людского глаза уберечься.

Не ведал он про то, что у Самсонки была любовь к Дуньке. Не отступился парень. Пошел с ним и Евсей искать Дуньку.

Искали они девку, а натакались на сундук. Кто навел? Кто помог? Одни лишь парни знали, да те, кто рядом с ними в мокрой шахте гнил.

Воротился Расторгуев из Екатеринбурга и на заимку поскакал. Не все ведь самоцветы взял. Сундук сразу не увезешь.

Пригнал. А то место, где дом стоял, уж пепел покрывал, да головешки от костра по сторонам лежали. От егерей, лакеев и Перфишки — и духу не осталось.

Тихо. Жутко стало. Соскочил с коня Расторгуев, обошел кругом место и на громадный камень, как есть сундук, вдруг наткнулся.

Лежал этот камень у самой дороги, а за ним сидел известный всему заводу недоумок и горько плакал. Подошел к нему барин, а тог пуще прежнего запричитал.

— Окаменел сундук у Дуньки, окаменел, — надрывался Сеня.

Хоть и был он дурак, а, видно, сумел понять, зачем его тут посадили и научили, как барину сказать, ежели тот приедет.

— Да ты толком-те расскажи! — ревел от злости Расторгуев.

— Твой Перфишка тутотка был, Дунькин сундук околдовал.

И Сеня замолчал. Потом враз закружился и закричал:

— Колдовал, колдовал Перфишка. Рыло на месяц поднял и выл, и выл.

Хлестнул плетью Расторгуев парня, вскочил на коня и опять погнал.

Не выдал, не обсказал недоумок Сеня ни Самсона, ни товарищей его. И что ночью здесь было, утаил.

А была гроза. Еще о вечера люди увидали, как хмурился Сугомак, как он тучи собирал к вершине и ветер подгонял.

Говорят такой грозы не помнили люди: от грома горы гудели. Ревел в долинах ветер, хватал сосны, ели за самый корень, чтоб свалить их. Кипело озеро. Шум волн сливался с ревом ветра, который Сугомак с вершины посылал. Одну за другой молнию будто он кидал. Одна ударила в самый край башни, другая ворвалась в окно, где от страха жена Расторгуева металась. Она бросилась на колени перед иконой и уставилась на лик, но забота о ларце с богатствами перебивала все ее молитвы. Будто разгадал ее страх и ветер и с диким хохотом за окно умчался.

А гроза все бушевала и бушевала. Гремела она и над заимкой, где в подполье своего дома забился от страха Перфишка.

— Отродясь такой грозы я не слыхал! — шептал он про себя.

За ним в подполье поползли лакеи и егеря. Говорят, по какой реке поплывешь, такие и берега увидишь. Каким был хозяин, такие были и лакеи. Точно ветром сдуло храбрость у них у всех. Страшны им были грозы.

Зато те, кто в это время пробирался на заимку, повеселели. Привычны они были к непогодам: ведь во всяко время доводилось работать. И когда Самсон с парнями из мокрой шахты и Евсеем первыми ворвались в дом Перфишки, поначалу удивились — будто вымер дом.

Но Перфишка догадался, кто пришел и зачем. Выхватил он саблю у одного из лакеев и поднялся из подполья. За ним все остальные. Рубились в потемках. Только молнии освещали тех и других, да выстрелы гремели и сабли играли на свету.

Неугасима была ненависть у работных к господам, как и не гасла она у господ к рабам, восставшим против них, а потому две силы, страшные друг другу, сошлись на заимке.

И об этом не рассказал барину парнишка. Не рассказал и о том, как на заре сундук с самоцветами парни увозили, а Самсон огромный гранит принес и научил Сеню, как барину ответить.

Вот как все оборотилось.

Наутро в заводе только и было брякотни и разговору про то, как Дунькин сундук окаменел. Сами работные слух такой пустили, чтобы Расторгуева обвести, понимали, что он им отомстит за Перфишку и за сожженную заимку.

— Не миновать нам расправы, — говорили они между собой, а потому из тайников Сугомака оружие выносилось.

Расторгуев тоже не дремал. Тайком он отдал приказание охрану завода усилить. Двух егерей в Екатеринбург отправил просить тобольских казаков прислать, а сам на другой же день с отрядом на рудник поскакал — проверить и для виду подобрел.

А как приехал и увидел, что пустой рудник, — остервенел. Даже девки, и те не вышли на работу, взбунтовались.

— Егерей, казаков сюда! — закричал он, а сам коршуном погнал на Тютьняры, узнав от оставшихся в живых лакеев, что работные там в верстах десяти у камня-гранита собрались.

Прискакал туда. Спрятался с казаками за угор. Но что это? Сквозь лес увидел Расторгуев Самсона, а вокруг него кольцо мужиков из кричен и мокрых шахт. От злобы задрожал весь.

А в это время, славно пламя из загнетки, лились слова Самсона, и были они жарче солнца.

— Братцы! Не слезами и молитвами надо, воли добиваться, а вот чем. — И он кулак свой показал. — Грудью, кровью, а ежели придется, так и жизнью.

Взбесился Расторгуев. Пена показалась у губ. Кивнул он казакам, чтобы следовали за ним, и залег за угор, как перед настоящим боем.

Что тут началось! Но неравны были силы, да и работные были застигнуты врасплох. Однако дрались. Ни один живым не сдался.

Погиб и Самсон. Как кедр могучий, до последу он стоял. Но не на ветер говорится: «Один камень не стена, одна елка не подлесок». Когда с завода люди подоспели, было уже поздно.

И тогда в память о Самсоне работные, что от бойни уцелели, из гранита гроб выдолбили и на проезжей дороге установили, как на могиле.

С тех пор этот камень Самсонкиным гробом люди называют и разные сказки про него говорят.

Про Дуньку же такая молва хранится: будто из каменного мешка, что под расторгуевским дворцом был спрятан, сбежать ей удалось. Помогли ей конечно те, кому была дорога память о Самсоне. Узнав, о гибели Самсона и Евсея — вместе ведь они ходили на заимку, — Дунька мстить Расторгуеву поклялась до самой смерти своей.

Не раз потом грозной волной бунты и восстания работных в Кыштыме шумели. Тысячи сулил Расторгуев тому, кто словит Дуньку, но, говорят, тучу не заарканишь, а Дунька не просто стала тучей для господ, а грозой, от которой стены расторгуевских палат сотрясались…

Он же, Расторгуев, в это время дворцы такие сгрохал не только в Кыштыме, но и в Екатеринбурге, что твои царские палаты! И вправду миллионщиком стал.

Сундук же с самоцветами и по сей день хранит грозный Сугомак. Так люди говорят.

ПОЮТ КАМНИ

На высоких горах, в дремучих лесах, в далекие-предалекие времена стоял дворец каменный, а за ним огромная крепость возвышалась. В три аршина толщиной были ее стены. Каменные своды были выложены без единого куска железа и дерева.

Люди об этой крепости и дворце молву такую хранят. Будто жил в ней коварный и злой хан Тура, и было это тогда, когда на Камне-горах не росло ни одной березы, только сосна с елью в обнимку с кедрачом стояли.

Большое войско было у Тура-хана. Много визирей и слуг охраняли покои его. Но мрачен был дворец. Не горели в нем огни, не пылал свет очага для приезжих, возле которого путник бы мог обогреться и слова приветствия сказать в знак уважения к хану и его визирям. Не заходил во дворец из страны далекой скиталец вселенной — джихан или аксакал веселый и тем более мудрец седобородый и не вел бесед с Тура-ханом.

Непроходимые леса, топи и болота окружали дворец и крепость. Черной громадой высилась она над обрывом. Страшно было и посмотреть на крепость.

Был Тура-хан маленького роста, но силы непомерной. Когда-то был и красив, да с годами заплыл жиром и, будто мохом, оброс бородой. С годами глаза его стали уже и хитрей. Своим наушникам он приказывал распускать олухи про него по всей округе, что волшебник он и чародей. Что ежели Тура-хан захочет — грозу накличет, молнии в руки соберет и тех, кто ему непокорен будет, молниями примется хлестать. Захочет — у всех людей скот погубит, напустит мор на людей.

Тех наушников, которые о чародействе хана слухи распускали, награждал Тура-хан. Тех же, кто правду о нем в народе говорил, в подземельях гноил. Выходит, верно тогда люди шептали между собой: «Говорящий правду редко своей смертью умирал».

Никто не знал, что с наступлением ночи, когда на семь замков запиралась крепость и, как в бой, выходила охрана, в стене дворца в одном окошке башни до свету огонь горел, а Тура-хан, зарывшись в перины от страха, всю ночь дрожал. Всего он боялся: и своих визирей, и заговора их, и грозы, и молнии, и мышей.

Наутро же, как всегда, выходил к послам важный и спокойный. Принимал гонцов, беседовал с купцами.

В стороне от Тура-ханова дворца, на самом перевале Камня, где много дорог сходилось, стояла кузница одна, а за ней, как три сестры, — три избы. Жили в них три богатыря-кузнеца: Ермила, Вавила и самый молодой из них Арал. Какого племени и роду был Арал, никто не знал. Подростком малым он был, когда его кузнецы на дороге почти мертвого подобрали. Не мог рассказать парень про себя, почему на дорогу угадал.

С малых лет охотничал он с отцом, рыбачил и собирал дикий мед. Говорят, рос не по летам, а потому к десяти годам стал чисто великан. Лицом белый, чернобровый, взор мужественный и смелый. Домотканая рубаха и штаны, азямишко отцовский, лисья шапка — вот и весь наряд Арала. Таким он и у кузнецов ходил, и все же не было красивей парня во всей округе, чем Арал.

Десять годов ему было, когда он онемел. В тот год напал на его народ Тура-хан с войском. Многих в плен он взял и продал в дальние страны. Многих просто перебил. На глазах Арала конники хана отцу и матери Арала хребты переломали. И все за неповиновение хану. Затравленным медведем кричал Арал, когда он все это увидал. Конник хана ударил по голове Арала, свалил его с ног, и он упал. В груди у Арала что-то заклокотало, язык отяжелел, и с тех пор речи он лишился.

Вы́ходили кузнецы парнишку, когда нашли его на дороге. Как родного брата приняли к себе. Даже избу ему помогли срубить, когда вырос. Научили шорному мастерству и кузнечному делу.

Жили они дружно, одной семьей. С жаром принялся парень за работу. Ковать подковы и кинжалы, шить сбруи.

Хорошо было Аралу у кузнецов, даже улыбаться стал, особенно когда Вавила за шутки принимался. Веселый был мужик Вавила. На присказульках жил. Что ни слово у него, то шутка. Бывает же такой человек! Возьмется за починку сбруи для коня, непременно проезжему скажет: «Шлея да узда — самая конская краса». Заблудившемуся путнику в лесу тоже пошутит: «Эх, и дурень! Плыли, плыли и доплыли. По бокам трясина, посередке омут». А то загадку загадает, которую и самому не отгадать: «У меня в руке метла и скоба. Кто за скобу возьмется, тот ума рехнется».

Ермила же был песельник отменный. Подпевал и Вавила ему. Ладно у них вдвоем получалось.

Все слыхал Арал, только не говорил, а если бы мог сказать, как бы рассказал про думки свои и куда его Ермилины песни зовут.

Много приходило народу к ним в кузницу. Кто просто на перепутье завернет, хоть и дальняя тропа, кто — подковать коня, кто поделку попросит сделать. Раньше-то кузнецы на все руки мастера были: они тебе и топор, и нож, и саблю, а при нужде и сбрую сошьют, чересседельник сделают.

Появились у Вавилы и Ермилы и подруги. Из дальних початков мужики жен себе привели. По веселым кузнецам и бабочки угадали. На улыбочках больше все жили. Не на печи лежали. Статные, белотелые, крепкие, они и в простых косоклинных сарафанах заглядением были.

Только одно Торе было у всех — когда ханские сборщики за кинжалами да саблями наезжали. Этим и откупались кузнецы от хана, а то бы давно сгремели, на чужую землю в цепях пошли.

Стал подумывать и о своем гнезде Арал, когда двадцатая весна над его головой прошумела. Цвести бы его красоте много лет, да шайтан Тура-хан опять на его дороге влетал. В одночасье все приключилось.

Становился Тура-хан год от года злее. Недобрые вести ему наушники приносили. Не один аул, не одно кочевье, а целыми ватагами снимались люди в лесах и уходили в степи. Ни страшные расправы, ни посулы ханские, ни речи сладкие визирей о милостях Аллаха и хана — ничто не помогало. Сборщиков мехов от хана в аулах и кочевьях убивали, отказывались дань платить хану. Богатые баи и тарханы бежали в крепость к Тура-хану просить защиты от гнева пастухов. Вот тогда и началось. Запылали кочевья и аулы. Засвистели еще больше плети, загудели горы.

Сели на коней и кузнецы. То одному селению помогут отбить скот, угоняемый конниками хана, то отстоят от огня кочевье и леса. Известно, на перевале жили, как говорят, все ветры обдувают, все вести несут.

Больше же других Аралу доводилось встречаться с лучниками хана. У Вавилы и Ермилы жены, и обе были на тех порах, Арал же один и силой крепче, хоть кузнецы по силе медведям под стать. Да и сердце у Арала рвалось больше на поединок с самим Тура-ханом, отомстить хотел за отца и мать, за бесчестие всего племени и рода своего.

Как-то раз все трое — Вавила, Ермила и Арал — собрались вечером у кузницы совет держать: как быть? Ведь гонцы хана требуют все больше и больше сабель и кинжалов. А тут вокруг перевала новые и новые кочевья поднимаются против хана. Им тоже оружие надо.

Развел костер Арал, подсели други, любили они у костра сидеть. И не знали, что беда была не за горами уж. Хорошо, что о ней люди подали весть. Принес ее старый аксакал Фархутдин.

Не заметили кузнецы, как он подошел к костру, и только когда услыхали: «Птице полет, хозяевам почет, а джигиту дорога!», оглянулись. Перед ними стоял аксакал, одетый в старый малахай и широкий пояс. В одной руке у него был посох, в другой — курай.

Приветливо встретили кузнецы гостя, накормили, угостили его хозяйки чем могли, а потом и расспросили, кто он, куда путь его.

— В царственной Бухаре люди меня путником земли называют, в других краях — аксакалом-певцом, в ваших же горах и перед вами просто человек, чье сердце отобрать хан задумал. Вырезать его. Запрет он наложить на мои песни приказал.

И дальше отвечал пришелец:

— Не только одежа моя проста, просты и мои песни. Я славлю хозяев дома и прошу Аллаха отвести шайтана — его тень от крыши этого дома. И да не падет гнев всемогущего на вас за то, что не о милости его будет мой разговор.

— О чем же, мудрый Фархутдин, будет твоя речь? — спросил Ермила.

— Велика и бескрайня земля, а еще шире и больше власть Тура-хана, — начал аксакал свой рассказ.

И чем дальше он говорил, тем суровей и строже становился взгляд у всех. Давно уж погасла заря за горами, давно остыл ужин на столе, а гость все говорил и говорил о людском горе и о богатствах хана. Когда же месяц разорвал тьму ночи, достал гость из халата курай, спрятанный им. И заиграл для хозяев песни, то нежную, как девичья любовь, то печальную, тоскливую, как материнская слеза о потерянном сыне, то гневную, полную ненависти к хану.

До рассвета просидел гость у кузнецов, а когда ушел, всем стыдно стало за то, что они оружие для войска Тура-хана ковали.

— Этими же мечами, саблями и кинжалами они нам голову отсекут, — сказал Вавила и тут же поклялся не ковать оружие для Тура-хана.

Когда же вновь наступила ночь, сели все трое кузнецов на коней и повезли оружие туда, куда сказал Фархутдин, а не в крепость.

С того дня Арал больше не сходил со своего коня белого. От кочевья до кочевья, от улуса до улуса был его путь.

Давно наушники Тура-хана доносили ему о великане немом Арале и о вероломстве кузнецов с перевала. Перестали они ковать оружие для хана.

Давно он знал, что неспокойно в улусах и аулах, малых и больших становищах. И вот решил Тура-хан расправиться со всеми. Куда и страх пропал.

В один из дней, когда стояла полуденная жара, открылись ворота крепости и дворца. На лесные дорога и тропы полились черной рекой войска Тура-хана. Сам он тоже на вороном коне, в одежде богатой, из черного шелка, надетой поверх кольчуги дорогой, в шапке с алмазом, выехал впереди войска и поскакал на дальний перевал, откуда начинались земли тех, кто не хотел повиноваться хану.

Туда, где в небе горела самая яркая звезда над головой, где была самая середина Камня-гор — земля, хранившая несметные богатства и редкие клады многих и многих племен, поскакал Тура-хан.

Не радовали его ни жирные спины подвластных баев, лежащих перед ним на земле, в знак повиновения перед властью. Ни черногривые скакуны отменной красоты, подаренные ему в пути тарханами в улусах, ни самые редкие самоцветы. Ничто не веселило Тура-хана. Его лицо темнело.

Потемнело и небо. Тяжелые тучи закрыли солнце. Страшная темнота черным одеянием затянула леса и горы.

Говорят, что большой лед на воде начинается с малых льдин. И верно. Не враз застывает река.

Не сразу поднялись кочевья против хана. Постепенно разгорались огоньки ненависти, сливаясь в один большой пожар, пострашней лесного. Трудно такой пожар остановить. Быстро его разносит ветер.

Потому и не знал Тура-хан, что большой пожар морем разливался передним.

А еще говорят, что кедр никогда не гнется, только в бурю сломиться может. Но не сломились люди из кочевьев и улусов перед ханом, значит, крепче кедров они были.

Не знал Тура-хан и о том, что Арал не дремал. Далеко в лесах только и ждали люди его знака, чтобы подняться на Тура-хана. Из степей Фархутдин донес с гонцами, что и там готовы люди. И вот началось.

В ту ночь уже с вечера было душно. По всему клонило — быть грозе. Тяжелые, черные тучи придавили горы. Ударил первый гром, за ним другой. Далеким эхом ответили хребты.

Лазутчики Арала, Вавилы и Ермилы донесли, что Тура-хан идет на перевал.

Ермила и Вавила пошли в далекий обход крепости Тура-хана, а конники Арала в лесу спрятались. Соскочил с коня Арал и быстро пошел на самый высокий шихан. Поглядеть перед боем еще раз на родные горы и на грозу. На молнии, как огненные змеи, на черное одеяло туч. И вдруг он увидал, как во время всполохов молний, освещающих землю, черная река Тура-хановых конников по хребту ползла. Сдавил его сердце гнев на врага, который хотел отнять у него и у всех людей эти горы, небо… Арал вздохнул и, как десять зим назад, когда погибли его отец и мать, от злобы на Тура-хана в его груди что-то заклокотало, точно вспенилась вся в ней кровь. Он собрал в себе силы и прокричал на весь Камень-горы:

— Есть ли в горах жив-человек? Откликнитесь, батыри!

Могучим эхом ответили ему горы.

Услыхали его люди.

— Кычкара Арал, заговорил Арал! — радовались люди, покидая становища и кочевья.

Большой рекой, а не ручейками пошли люди на зов Арала, и хоть было нелегко воевать пиками и дрекольями, а то просто батогами, люди не отступились, а все шли и шли в войска Арала.

Осатанел Тура-хан при виде Араловых войск. Забыл и про свою трусость, видать, и в нем вскипела кровь. Приказал он своим конникам отступать в крепость. Ведь легче из-за каменных стен встречать врага. Араловы же джигиты и народ окружили крепость. Тура-хан приказал на них лить горячую смолу, бросать камни с самой высокой башни.

Три дня и три ночи не утихал бой. Такая сечь была, что Тура-хан ночью тайно покинул крепость и скрылся в степи, как в море.

Но опять лазутчики Арала донесли ему об этом, и он начал преследовать Тура-хана. На четвертый день джигиты Арала вместе с ним догнали конников Тура-хана. И снова такая сечь была, что у Тура-хана осталось всего три воина, а Арал и тех потерял. Но не отступился Арал, хоть рана и не одна все больше раскрывалась на его теле и бока у коня закровянились. Он коршуном кинулся на всех четверых. Воинов троих поддел на пику и поочередно через плечо перекидал. Потом за Тура-хана принялся. Тот к озеру пустился. Думал хан, что раненому Аралу его не догнать в воде. Но ошибся Тура-хан. Арал последовал и в озеро за ним.

Не выплыли они оба. А сколько-то время спустя рыбаки на берегу увидали, как вдруг из воды огромный белоснежный лебедь поднялся. Полетел он на север к Камню-горам. Долго-долго слышали рыбаки радостный крик лебедя над водой…

И опять сколько-то время спустя видели люди в горах и над озерами двух дивных лебедей. Может быть, это был Арал с подругой, которую нашел в полете? Кто знает? Так в сказках говорится.

Вавила и Ермила домой тоже не воротились, в бою под Тура-хановой крепостью погибли. Прикрыли своей грудью многих джигитов Арала.

Дворец и крепость с той поры опустели. Дремучими лесами заросли к ним дороги. По сей день эти развалины люди «Шайтановым городищем» называют. А когда по ночам между развалин гуляет ветер, то будто поют камни. О славном богатыре Арале поют они.

ХРУСТАЛЬНЫЙ ГОЛУБЬ

В старые годы у нас, на Урале, в куренях жил мастер отменный по камням и хрусталю — Ефим Федотыч Печерский. Видно, мастером был он большим, коли народ про-него сказ сложил.

Хочу и я этот сказ рассказать, да маленько вернусь назад, нельзя об Ефиме сказывать, не помянув стариков — его дедов-мастеров.

Люди говорили, что заветная ниточка, из мастерства да уменья свитая, от дедов к внукам тянется: «Не узнаешь старого, трудно новое понять».

Сам Соломирский, владелец заводов, вывез Григория — Ефимова деда. Насулил золота груды за то, что Григорий умел камень гранить да всякие диковинки из него делать.

К слову сказать, это уменье на Печоре-реке и в Устюжанах крепкие корни имело, в седые века упиралось. Для церквей и барских хором умельцы разные украшения делали.

На Урал Григорий пришел не один, а с семьей — шесть сыновей привел, да три дочки на выданье. Сыновья у отца переняли уменье, с мужьями сестер секрет разделили. Так и родилась Пеньковка. Все печорские там жили, друг возле друга, где первый Григорий избу срубил и уральскому камню сердце отдал…

Один из сыновей Григория тоже в Пеньковке жил, дедовским ремеслом занимался — камнерезом первым был. То ли фартовым уродился, то ли камень умел видеть насквозь — его вазы, подсвечники только во дворцы вывозились. Когда он парнишкой был, Федюньшей звали, а вырос, мастером стал — дядей Федотом величали. Жил Федот с женой и с сыном. Дружно, согласно жили они.

Его жена Аграфена веселая была. Как говорится, всем взяла: красотой, ровно цветок Марьин корень, и ласковым нравом, а песни пела — всем сердце грела, душу веселила, радость несла.

Сын подрастал, красотой весь в мать уродился: черные глаза, да кудри материнские, рост богатырский — в отца. Григорий по приказу управителя то дрова рубил, то камень гранил. Так и жили они в нужде да согласии, от горя сторонились и в богатство не лезли. Но недаром старики поговорку сложили: «Ты от беды в ворота, а она к тебе в щелку».

Не знал Федот, где на беду придется наткнуться, знал бы — стороной обошел.

Нежданно-негаданно в завод сам хозяин Соломирский приехал.

Говорили, все Соломирские на одном были помешаны — птиц шибко любили, везде их ловили да чучела из них делали. Известно, не сами, а на эти дела своих мастеров имели, да к тому же народ Соломирского и не знал. Все по заграницам барин болтался, отцовское добро проживал, да на теплых водах от дури лечился. Вслед за ним потянулась ватага всякого сброду: певицы-синицы прискакали, музыканты с инструментом понаехали. Разные учителя и танцоры приехали. Осела эта ватага в заводе, новые нравы пошли в господском доме.

Только один из приезжих по душе простому народу пришелся. Обходительный такой, хоть и веры не нашей. Видно, из небогатеньких был, оттого к крестьянскому да заводскому люду жалость имел. Учителем пенья нанялся он в Париже к Соломирскому.

Часто по праздничным дням учитель-француз к плотине на пруд ходил, где после обедни народ собирался: деды там старинку вспоминали, бабки сказки сказывали, а девки и парни новые были плели, песни хороводные пели. Придет, бывало, учитель к плотине, сядет в сторонке и слушать начнет, как люди поют. Крепко его сердце жгла русская песня.

На первых порах молодяжник, особенно девки, сторонились француза: как можно, хоть и добрый, но барин, а потом привыкли к нему, даже шутки шутить с ним стали. В глаза барином звали, а за глаза по-русски «Петро», оттого что по-ихнаму, по-французски, звали его Пьером.

Пожил Соломирский с месяц в заводе и опять в скуку впал. Известно, от безделья одуреть можно, и всякая дурь в ум полезет. Вот и придумал он театр открыть, на манер домашних театров, какие были тогда в господских усадьбах. Дал приказанье — для хора набрать певцов из заводских. Много взяли и особенно девок — тех, кто петь умел и в плясках отличку имел.

Будто на Федотову беду, во время прогулки у пруда управитель услыхал пение Федотовой жены — Аграфены. Полощет Аграфена белье, а сама поет-разливается, ровно с птицами спор ведет: кто лучше поет. Удивился барин, аж руками развел. Подошел поближе. Спросил Аграфену, чья она, где живет.

А дня через два за ней послали нарочного. Аграфену в господский дом потребовали. Немного же дней спустя совсем забрали. Хористкой сделали.

В три ручья плакала баба. Валялась в барских ногах. Ничего не помогло. Сгубили бабу так ни за что, ни про что.

В ярко кумачовый сарафан нарядили, в бисер шитый убор голову обрядили, а сердце будто вынули. Стала сохнуть она, как осенняя трава в поле. Только и радости было у нее, когда на часок домой, как и всех, по праздничным дням отпускали. Прибежит домой она, припадет головой к сыну, бьется от горя, слезы рекой разливаются. Но как говорят: «Всех слез не выплакать, всех горестей не пережить». Не смогла вынести Аграфена разлуки с сыном и мужем, и когда ветер осенний в Урале песни запел, хмурое небо дождем плакать стало, она, как в старину говорили, богу представилась…

Угрюмо и молча Федот смерть жены переносил, зато часто на свежей могиле плакал Ефимка, так звали сына ее.

Да еще одному человеку смерть камнем на сердце легла. Ведь на глазах у Пьера сохла она.

Как он просил Соломирского отпустить Аграфену к мужу и сыну. Куда тут! Недаром говорится, как в зимнюю стужу в лесу свежий груздь не сорвешь, так и у бессовестного человека правды не вымолишь.

Про Соломирских сказывали, будто богатство тем и нажили, что кривдой жили. На конном дворе да в пожарке плети без малого каждый день песни страшные пели, а в горе гнили люди.

Захотел Пьер, чтобы барское сердце по-хорошему, по-человечьи забилось, да не зря говорится: легче лед весной в половодье на реке задержать, чем в барском сердце совесть отыскать.

Так получилось и у Пьера.

Наотрез отказался выполнить просьбу Пьерову барин. Потому стал ненавидеть Пьер Соломирского, происходили у него стычки с управителем и все из-за людей, за которых Пьер заступался.

Совсем впал он в немилость после случая одного и все из-за хористок. Жили хористки в подвале господского дома. Подвал был сырой и холодный. Харч ничтожный. Одним словом, гибель для девок и баб. Болеть они стали. Кто послабее — слегли, кто посильнее — в бега подались. А француз в ответе. Он учитель — с него спрос.

Тут, как на грех, один из господских гостей для потехи во время спевки подкрался сзади к девке одной и незаметно косу обрезал. Девка была ухарь, не из слабых. Повернулась она к нему да как принялась долдонить его, едва оттащили, а на утро убежала, как в землю провалилась. А в те поры привычка такая была: считалось, что девка без косы навек бесчестна. Вот и получилось: барину — потеха, а девке — беда.

Пошел Пьер к Соломирскому. Какие он вел с ним разговоры — неизвестно. Не по-русски они выражались. Только, видать, крупный был разговор: барин кричал, ногами топал, а Пьер белее бумаги стоял. Потом Пьер просил отпустить его обратно в Париж, да Соломирский уперся. Не потому, что жалел Пьера, а дурной молвы боялся. Узнают еще, что на заводах творится…

Стал Соломирский Пьера со всех сторон обходить. Как прежде в Париже, вечерами петь у него учился, на скрипке играть, а мысль злую лелеял.

Пьер тоже не спал. В зимние ночи все чаще план свой обдумывал, а вечерами в избах простых, на посиделках, задушевные песни пел, с верными людьми советовался.

Пригрел сироту Аграфены Ефимку. Учить его грамоте стал, волшебные сказки про дальние страны рассказывал. Дружбу завел с бывалыми людьми и исподтишка узнавал, кто из беглых когда и как бежал.

Не враз родилась и окрепла дружба у Пьера с Ефимом. Часто так получается: с капли дождь начинается, да с ливнем кончается. Так и у Пьера с Ефимом. Хоть и различна была у них в годах — Пьеру двадцать первый пошел, когда он на Урал приехал, а Ефимке — четырнадцать миновало, когда сиротой он остался, — а теплей да отрадней становилось у Пьера на сердце от дружбы с Ефимкой.

Жил Пьер в ограде господского дома, во флигельке. Частенько Ефимка у него оставался. Чем больше Пьер парня узнавал, тем больше к нему привыкал… И вдруг как обрезал парнишка. Ходить перестал, точно дорогу ему кто заказал.

Не сразу Пьер узнал, что на плечи Ефимки беда свой тулупчик накинула.

Не успели бураны студеные отгреметь и цветы в полях зацвести, как Федот привел в дом молодую жену — сыну мачеху.

Не больно желанной была Федоту она, да не смел он перечить родне — старшему брату, а брату напела жена, в сродстве была она с вдовой молодой.

Известно, как затевались в те поры свадьбы такие: ты вдовец и она вдова — по дому хозяйка нужна; молодую взять — из дома глядеть станет, старую в дом ввести — на сына ворчать будет.

Суды да пересуды — всучили мужику женушку.

У нее свой сын был. С первых дней взъелась новая жена на Ефимку. Стала кипеть в ней злость на него за то, что был он парень проворный, к отцовскому делу приважен — камень умел понимать. Родной сын у нее был до того ленив, что своей головы не причешет.

Как ввел Федот жену в дом, так обоих парней за дело посадил.

Только различка большая у них получилась. У Ефимки любая поделка — картинка, а у Санко не подсвечник, а ухват, не брошь, а корыто. Насмерть невзлюбила Ефима мачеха злая, только дня ждала, чтоб от него избавиться.

Как-то раз поздней осенью, когда Федот был в отлучке, заскудался головой Ефим. В клетушке, где парень работал, от спертого воздуха голову кружить стало. Возьми да выйди он к воротам постоять, ветерком обдуться.

А мачеха уже тут как тут и давай кричать:

— Объедала проклятый. Вишь, космы-то распустил, бездельник ты окаянный. Пропасти на тебя нет. Весь в мать уродился. Упрямый, как бык. Нечего тебе дома сидеть, отца объедать да ворота подпирать. Иди куда хошь.

Не постыдилась дурная, что парню только пятнадцать годов время отбило, схватила полено и давай понужать Ефима.

От горькой обиды хотел было парень стукнуть бабу, да не тот характер имел — рука не поднялась, хотя обида сердце жгла.

На крик сбежались соседи. Вступиться за парня хотели, жалеючи его, и Аграфену-покойницу все любили. Обезумел Ефим, весь посинел, а как кинулась мачеха с поленом — бросился бежать… В чем был, в том и ушел из дома. Унес он с собой думу нелегкую, обиду невысказанную на отца и на мачеху да еще унес печаль о любимой матери.

Бежал, бежал он, покуда не обессилел и не упал в траву по-осеннему сухую и жесткую. Чего-чего не вспомнил он, лежа в траве; мать вспомнил, как тепло было в зимнюю стужу на печке, отца — и он был другим…

В горах и в лесу быстро темнеет. Не приметил Ефимка, как последний луч солнца с вершинок сосен сбежал и за дальней горой скрылся. На лес пал туман. Первая звезда в небе зажглась.

«Куда же податься? К кому пойти? До солнышка прохожу, а пригреет, пойду в Кыштым — к деду. Стараться в горах с ним буду. Не прогонит поди. Пожалеет».

Холодно стало. Темень кругом. Встал с земли, опять пошел, чтоб согреться. Прошел с полверсты и остановился. Дрожь взяла. На дальнем своротке волки завыли.

Не из робких парень был. С двенадцати годов на охоту один ходил, а тут вот жутко стало.

Шел он по лесу и слушал, как филин ухал на мохнатой сосне, как сыч плакал, будто малый ребенок, как в еланях ветер гулял, с сосенками спорил…

Прибавил Ефимка шаг и очнулся: далеко-далеко меж сосен огонек замелькал. Обрадовался. Побежал, будто его там ждали. Видит: еланка в лесу небольшая, а за ней избушка стоит. Поглядел в оконце, где огонек светится, и увидел: сидит мужик у печки и руками чего-то перебирает. Услыхал мужик шаги за окном, оглянулся. Встал, сдернул азямчик с полатей, на плечи накинул и вышел во двор.

В амбарушке, у стойки, зарычали собаки.

— Кого бог послал? — спросил он и увидел Ефимку.

Страшно было смотреть на парня. Будто лишился он ума: без шапки, в рубахе одной. У Матвея (так мужика звали) на что крепкое сердце и то заныло…

— Дяденька. Дяденька. Я… Я… — только мог сказать Ефимка и тут же у порога упал.

Поднял парня Матвей, внес в избушку, положил на залавке, азямом и полушубком накрыл.

Подбросил дров в печку, согрел кипяток, достал рыбы и хлеба. Когда парень в себя пришел, накормил его. А потом расспросил.

Без утайки рассказал Матвею Ефимка, да как бы невзначай проронил:

— Куды податься и сам в толк не возьму, в омут броситься, знать-то.

Не хотел и думать Ефимка так, да от горечи в сердце само это слово на язык подвернулось.

— Неладное дело задумал ты, парень, — сказал Матвей. — Не было у Печерских такого в роду. Знаю я твоего отца, знал и мать. Веселуха первая в заводе была покойница. Жить тебе надо, хоть и немудрящее дело наше, житьишко. Посчитай, у господ скотине лучше бывает. Вон, говорят, на конном дворе барские коми че выделывают. В такой неге стоят, подойдешь, а он, жеребец-то, глаз косит: ты, мол, в портяной рубахе, и давай лягать, что есть духу. Лакеев, дескать, подайте — сам барин ездит на нас. Вот и возьми ты ее, скотина — а все понимает. Ну, да я про скотину ни к чему разговор-то завел. Свет-то клином не сошелся. Ты и сам скоро работать будешь. Парень большой. К делу привыкнешь. К жизни приглядываться станешь. Живу же я бобыль бобылем, а с избушкой своей, как с любимой женой, расстаться жалко.

Матвей помолчал и добавил:

— Не все ведь на улке осень да ненастье, бывает и ведро. Солнце проглянет, земля зацветет, и человеку легче станет.

Отогрелось сердце у парня. Спокойно уснул на заре Ефим, а проснулся, у Матвея навовсе остался.

— Идти тебе все равно некуда, и никому ты не нужен. За избой осень. В бега с ватажкой податься не время. Ватаги прошли, как птицы отлетные, все улетели, на места до студеного времени уселись, — говорил Матвей Ефиму. — Харчей хватит. Не пропадем. К делу привыкнешь и сам заробишь. На первых порах углежогом работай — надзиратель не тронет, к отцу не вернет. Сам работник, сам и в ответе.

Остался Ефимка у Матвея, будто век жил с ним. И Матвей при Ефимке разговорился — значит, парень до сердца дошел. Кто его знает. Вышло только одно: нашел под старость Матвей богоданного сына.

Когда же совсем прижился Ефим у мужика, Матвей ему рассказал про свою заветную думу: «Вот соберу я всех сортов, сколько есть в нашей заводской даче, камней-самоцветов, по цвету их подберу, в котомку положу и айда в город к людям ученым, вот, мол, глядите, какой камень в уральской земельке хранится. Пущай народу мой камень кажут, людям и нашей земле польза».

— Дядя Матвей, а рази есть такой город, где камни кажут? — спросил Ефимка.

— А как же, есть беспременно. В Екатеринбурге такая контора на манер нашей заводской есть, там и камни кажут, только различка против моих большая. То ли мастерки с умыслом грань так положили, то ли камень, вправду, им никудышный достался — мертвяками лежат на суконках, не поглянулись они мне.

— Значит, ты не для корысти камень любишь, дядя Матвей? — спросил Ефимка Матвея.

— Знамо, не для корысти. Погаси лучину в избе — шибко станет человеку тоскливо. Так и без душевного дела невесело жить. Взять, к слову, меня: лес жгу, уголь сторожу — все для брюха, а самоцвет ищу, в земле роюсь — для души, для радости и утехи. Потянуло меня к камням с измалетства. Через них и бобылем остался.

Еще одна радость была у Матвея — до старости любил голубей. Другой отец за малым дитем так не ходит, как Матвей холил своих голубей.

— Чистая птица, — говорил он.

В непролазном лесу жил Матвей, в куренях, и проходила возле избушки его тропка одна, для многих людей совсем известная, для других крепко заветная. В стужу, в буран, в полночь или ночь любой землепроходец иль беглый находил приют у Матвея. Тайное слово ему пришельцы тогда говорили, и он знал его, с ним только в избу пускал, а потом с добрым словом провожал нежданного гостя…

Ладно зажили два друга, старый да малый — Матвей да Ефимка.

Помогал парень Матвею уголь томить, по дому хозяйничать, печку топить, воду носить, шахты бить, камень искать в горе, да в земле рыться, а когда зима свои скатерти по земле расстелила, занесло все кругом, оба стали вечера коротать возле печки.

Матвей топазы гранил, а Ефимка из хрусталя бусы точил — для продажи на пропитание.

От углежогов узнал Пьер о Ефимке. Живо собрался на охоту. Добрые люди, верные друзья показали дорогу к избушке Матвея.

У старика слеза на глаз накатилась, когда увидел, как Пьер с Ефимкой встретились.

Два дня прожил Пьер у Матвея, не расставаясь с Ефимкой, а потом зачастил. Нет-нет и путь ему в курени подвернется, как в родной дом.

Раза два приходил до распутицы отец Ефимки — Федот, от объездчиков узнал он про сына. Наотрез отказался Ефим вернуться домой. Хотел было силой взять его Федот, да Матвея побоялся.

«В добрых руках парень оказался, пущай живет — не пропадет. К делу привыкнет», — подумал он и уехал на завод.

Весело работалось двоим, хоть по ночам вокруг избы метели да вьюги плясали, вековые сосны стонали. А когда студеный декабрь пришел, голубей в избу взяли. В сенках холодно стало.

С голубями в избе им еще веселее стало. Ефим над хрусталем трудится, а голуби будто его понимают: то головой повертят, то на него поглядят, то промеж собой проворкуют что-то.

Как-то глядел, глядел Ефим на голубей и задумался: «Что если из горного хрусталя голубя сделать?».

Подумал, подумал и стал просить Матвея:

— Дядя Матвей, дозволь кусок хрусталя мне попортить — хочу голубя сделать. Пасха не скоро, игрушек успею наделать, а бус и так полно. Дозволь, дядя Матвей. Охота пришла.

— Попытай, если хочешь, дело хорошее. К пасхе смастеришь, пустим в продажу — одежонку справим.

И еще сказал:

— Вишь, какая штука — голубя из хрусталя. Занятное дело. Делай, делай, хоть голубка, хоть голубку, только на птицу было бы похоже, твой камень — старайся…

Взялся Ефимка за дело. Ночи не спал, а к пасхе голубя первого сделал.

Долго рассматривал Матвей поделку, а потом говорит:

— Хороша птичка, ничего не скажу, а вот красоты голубиной нету. Статуй, а не вольная птаха.

Не сробел Ефим, вновь за работу принялся.

В голубце у Матвея долго ящик стоял с разным отбросом: цветной галькой, сердоликами, аметистами мутного цвета. Порылся Ефимка там, нашел сердолик красный, как кровь. Просидел еще с месяц, другой и нового голубя сделал: точь-в-точь как любимый Соколок и с настоящим птичьим сердцем.

Сердолик красной алмазной гранью отблеск давал, оттого весь голубь будто живой сверкал — и луч шел не снаружи, как бывает в стекле, а с нутра, с самой глубины камня, оттого весь голубь разным огнем переливался.

Говорили люди, будто увидел Ефимкина голубя из хрусталя мастер по камню — Спиридон Печерский. В силу он тогда входил, шапку снял перед голубем и долго молча стоял, не спускал глаз с поделки.

Не гляди, что простой да неученый народ тогда был, толк понимал — где талант, а где безделушка. Этим умельцам грамоты бы дать, науки послушать — не то бы еще смастерили…

— Ну вот ты и мастером стал, — сказал Матвей Ефимке. — Помни только: камень не человек, а совесть любит. В чистых руках красоту земли покажет, а у кого на совести грязь налипла, — в таких руках беспременно камень темнеет. Старики такой сказ говорили…

Весной, когда солнце стало припекать и земля оттаивать, горы молодеть, а озера ледяную одежду скидывать, по первому пути отправился Ефимка в завод.

Сдал в контору поделки свои — бусы, две хрустальные чашки и разную мелочь, — купил одежонку и харч, дяде Матвею подарок справил: кумачу на рубаху и двух голубей. У плотины на молодежь поглядел, девичьи песни послушал, мимо родного дома прошел, о матери вспомнил и зашагал в господский дом попроведать Пьера.

Не узнал Ефимка друга — от хвори весь почернел, а сам в печали.

До темна просидели они. Разузнал Ефимка все от Пьера.

— Хозяин в Париж уезжает. Надоел ему завод, а мне сулит суд. Будто я украл табакерку какую-то. Ее нашли у меня. Кто подложил, след не оставил. Надо ж такую гадость сделать…

Помолчал, а потом снова говорит:

— Кто же все это подстроил?

— Сдается мне, — ответил Ефимка, — дело это управителя. Он подложил табакерку, он. Перед хозяином выслуживается, скотина. Ненароком люди про него говорят: «Ночевали мы у вас — шуба потерялась». Не тужите только. На нас положитесь. Мы вам с дядей Матвеем поможем. Скорей собирайтесь да тайком, чтобы вас никто не видал, — к нам в курени, а мы дорогу укажем, как с завода бежать. Бегите, беспременно бегите.

На том и расстались.

В воскресенье поутру колокольный звон по заводу раздался. Согнали народ господ провожать. Шум на площади поднялся. Прощанье. Слезы. Не по господам, конечно, а по своим заводским парням, что взял барин за границу.

Проводили. Одни со слезой пошли домой, другие от радости песни запели.

Опять управитель остался на заводе один хозяйничать: грабь, сколь влезет. Сам себе воевода. Сам и начальник.

Как на таких больших радостях не задать пир. Утром господ проводили, а вечером пир учинили. Не где-нибудь, а в господском доме. Все свечи сожгли, в нескольких местах пол проломили — вот как плясали. Поп из Каслей свой крест потерял, щегерь осетрины объелся, а старший надзиратель с медом бокальчик глотнул — в утробу отправил.

А песни кричали, не пели, в Кашеной деревне младенцы ревом ревели от страха, а старики в церковь бросились, звонаря будить стали.

— Конец мира пришел. Светопреставление началось, — вопили старухи.

Вот это пир. На всю округу слышно было.

Три дня и три ночи гуляло начальство в заводе и опомнилось. Опомнились и хватились француза, а от него только смычок остался.

Матвей и Ефимка мешкать не стали. Молча друга в путь собрали. Загодя все для долгого пути приготовили. В крестьянскую одежду Пьера обрядили, на плечи котомку надели и втроем в Урал пошли. До большой дороги, где людно, Матвей повел, а Ефимка до ближней росстани. Обоим через Урал нельзя было пойти — наветки падут, подозренье. Куда, мол, оба ушли-запропали?

У трех дремучих сосен три дороги сходились, на вершине Маркова камня. Тут, значит, росстань и была. Лес стеной. Горы одна на другой. Глухие места. Медведя и то редко встретишь.

Подошли. Стал прощаться с другом Ефим, обнялись, как товарищи. У обоих слеза на глаз накатилась. Хотел было Пьер дальше пойти, да опнулся немного, а Ефимка той порой из-за пазухи двух голубей достал и ему подал:

— Вот вам от нас подаренье — один мой из хрусталя, а живой Соколок от обоих.

Обнял Пьер Ефима, по-русски спасибо сказал и зашагал молча с Матвеем…

За Уралом у края дороги проезжей расстался Пьер и с Матвеем.

Матвей ему тайное слово сказал, будто ключ от дверей передал. В любом селе или городишке с этим словом в каждую избу пускали.

Матвей Пьеру еще два самоцветных драгоценных камня в руки подал: «Поминай, мол, друзей». Крепко обнялись, и пошел Пьер на свороток пути, а Матвей зашагал обратно, в курени.

А управитель дал встряску всем за Пьера, кому и не следовало, вдогонку отправил людей.

На том и кончил. Недосуг ему было. Три года остерегался, барской казны не трогал. А тут только время пришло, до француза ли ему было.

А Соломирский в Париже давно мысль затаил: «Все заводы в Сысерти под свою руку забрать, от казны отобрать. А как? Кого купить? Кому взятку дать?»

На его хотенье, в Париже болтался какой-то великий князь из близкой родни царского рода. Вот и придумал купить этого князя, подарки ему сделать.

Понесся барский гонец в завод, строгое господское приказание вез: «По получению сей бумаги доставить в Париж лучшее уменье заводских людишек. В ответе за отбор и представление сам управитель».

Дальше следовала допись: «Для поделок самоцветов не жалеть. Заводским мастерам за редкость поделки вольную посулить, через полгода отказать — дабы за непригодностью изделья».

У церкви народу после обедни! Управитель барскую грамоту читал. Немало народу обзарилось на посулы господские — каждому хотелось вольную получить.

Поверил барской бумажонке и Ефимка. Такого голубка из хрусталя смастерил — одно загляденье. Рот раскрыл от удивления сам управитель, получив в главной конторе от Ефимки голубя.

Два огромных сундука, кованных железом, с поделками заводских умельцев с охраной большой, были отправлены в Париж. На первой паре в огромном рыдване выехал сам управитель.

Мерили люди версты в пути, а как приехали, не успели коням дать обсохнуть, а с себя грязь отскрести, да в себя прийти в незнакомом месте, как Соломирский гостей созвал, князя пригласил со всеми его прихлебателями.

Накануне званого вечера никто ночью не спал. Все готовились: на огромных столах, на пунцовом и белом бархате разложили дары уральской земли — самоцветы один другого краше.

Ласково мерцали они, привораживали.

На особицу, у стены на малиновом бархате, на ветке золотой, посадили Ефимкина голубка. Каждый огонек свечи в нем сотней огней отражался, оттого он не хрустальным казался, а драгоценным алмазом горел. Переливался. Да не просто алмазом — сердце рубиновое в голубке будто живое билось. Нашел Ефимка секрет, как грань положить на рубин, — оттого он живым казался.

Наступил вечер. Весь господский дом огнями сиял. Гордо ходил Соломирский по залам, ожидая гостей.

Приехали гости. Пожаловал и сам князь. Ходят гости по залам и удивляются: из целого камня мрамора и малахита колонны везде наставлены. Большущие вазы с резьбой и позолотой, подсвечники в три аршина вышиной всюду стоят. Перед гостями лакеи раскрыли двери белого зала.

Первыми вошли князь с Соломирский, а за ними гости хлынули. Охают, ахают, все восхищаются. Подошел князь с хозяином к голубю, хотел в руки взять, да Соломирский опередил — угодить старался, лакейство проявил. Схватил он голубка, хотел открыть рот для приветствия и князю вручить, взглянул на руку, а на ней вместо Ефимкина голубка, что накануне алмазом сверкал (своими глазами видал), простое стекло на руке лежало.

— Ай! Ой! — крикнул и тут же возле ног князя упал. Поднялся шум. Гости вмиг поразъехались, а от стеклянного голубка только одни осколки остались.

Когда же барин в себя пришел — начал кричать, пеной брызгать, от злости задыхаться, а потом за приказание взялся. Составлял, опять кричал и в конце концов написал: «Управителю немедля ехать в завод, мастера, что адские игрушки делает и колдовские шутки выкидывает, — живым взять и закопать в гору. Навечно».

Во всем обвинил он Ефимку. А это все подстроил тот, кто Пьеру табакерку подложил. Управитель свои выгоды соблюдал. «Ежели будет скандал, то мигом отправит меня граф на Урал, чтоб виноватых схватить», — думал управитель. И опять без ума заметался. Вызвал кучера-силача Кольшу Поздеева. Дал трешню — в одну ночь коней приготовить, всех к дороге собрать и наутро, благословясь, выехать.

— Куда, ваше степенство, отъезжаем? — завел было речь Кольша. Любил говорить парень, да управитель так грозно зарычал, что у Кольши от страха под ложечкой засосало. Он задком, задком и из глаз управителя скрылся.

Успел управитель Ефимкина голубка продать за большущие деньги, да еще полтинничек заплатить гранильщику в Париже за поделку голубка из стекла. И выехал в завод для исполнения графского приказания.

Старший лакей Митрич с малолетства был возле барина, с годами силу приобрел, стал степенным, но господ не любил.

Все слышал он, как барин про Ефимку кричал, видел, как приказание свое сочинял. Не по себе стало ему.

Для виду старик занемог, отпросился у лекаря (он возле барина сидел и пиявки ему на загривок ставил) на рынок сходить, корешков от ломоты купить. Лекарь не стал держать, и Митрич мигом собрался. Окольным путем добрался до дома, где жил Пьер.

Еще на Урале старик слыхал про Пьера: «Обходительный барин, не то, что наши долдоны. Пойдет наш барин, борони бог, так и норовит задеть, а этот завсегда ласковое слово скажет». И за песни Митрич Пьера сильно уважал и другим в пример ставил.

Знал старик о дружбе Пьера с Ефимкой. Хоть стороной, но слыхал старый про бегство Пьера с завода, а как в Париж с господами приехал, от дворовых добрую весть услыхал, будто добрался Пьер до дома родного и безбедно зажил — школу открыл на Матвеев подарок. В радость учителю пошли камешки с Урала.

Добрался Митрич до Пьера — казачок Оська довел, не раз парнишка к Пьеру на голубков родных поглядеть бегал, будто Урал видел парень в Париже.

Все рассказал Митрич Пьеру. Главное, о беде с хрусталем, о приказе барском.

Что придумать? Как другу помочь, из беды выручить парня?

Проводил Пьер гостя и задумался.

Сидит и горюет, а сам на голубей смотрит, будто Ефимку видит.

Думал, думал он и решил бумагу послать с Соколком: «Может, и долетит. Голубь — птица умная». Подумал, да так и сделал.

Ночью все заготовил: написал писульку, вложил в кольцо, надел его на голубя и ранним утром, когда еще город спал, птицу выпустил.

Покружил, покружил голубь над домом и полетел на восток, где заря — утро загоралось, солнце поднималось…

Не зря говорят, что голубь — птица верная. Долетел Соколок до Урала. В дальней дороге устал, оголодал. У самого порога избы в куренях упал, а друзей выручил.

Хоть по складам, да разобрали Матвей с Ефимом послание Пьера.

К утру собрался Ефимка. Котомку на плечи надел. Поклонился в ноги Матвею и, когда чуть-чуть забрезжил на востоке рассвет, в дальний путь — в неведомый край отправился.

В Сибирь шел не один — на тракту его поджидало еще трое беглых из Каслей. Веселей и смелей было шагать ватагой, землю мерить, в Колывань добираться.

— С богом идите, — Матвей им сказал, — тракта держитесь. Народ в Сибирь идет. Варнаков сторонитесь, с верным народом дойдете!

— Прощай, дядя Матвей, прощай, — напоследок Ефимка Матвею сказал.

Долго, долго глядел им вслед Матвей, будто видел зауральскую степь, по которой шел его названый сын.

Много лет прошло с той поры, когда Ефим в Сибирь ушел.

Говорят, леса как моря — только гуляет там не волна, а ветер и людская молва.

Докатилась молва с Алтая далекого до наших гор, до завода.

Доброй славы добивался Ефим в Сибири широкой, хоть и в дальнем краю, да ставшим близким, родным и ему и его детям.

Умение уральских каменных дел мастеров многим товарищам он в Колывани отдал.

Только, говорят, никогда больше из хрусталя голубей не делал. Не хотел бередить память о верном друге.

Про Матвея тоже молва долго в народе бродила, будто он с куреней ушел. А куда — неизвестно. Одни говорили в Петербург подался — стал работать на гранильной фабрике. Кто — будто видел его в Екатеринбурге тоже на фабрике, молодежь учил мастерству и умению, как камень гранить да самоцветы видеть в земле… Кто знает.

Может, и правда. Много ведь умельцев отменных работало в Екатеринбурге и в Петербурге — лучшие мастера были.

Про Пьера вести такие доходили на завод, будто долгие годы Ефимкина голубя он хранил и внукам заветку оставил — беречь эту птицу как самую крепкую память о верном друге — уральском умельце Ефиме Печерском…

СКАЗАНИЕ О ВАХРУШКИНОМ СЧАСТЬЕ

Откуда и как объявился Вахрушкин отец в станице Степной, что под самым Уральским хребтом притулилась, как говорят, одним концом в горы уперлась, а другим в степи очутилась, неведомо было станичным. Да и не шибко народ дознавался. Редко такой разговор велся, а ежели и был, то скоро забывался.

Только бай и купец друг перед дружкой гордились: «Мой род старинный — от самого Бату-хана ведется». И все это для того, чтобы важности себе придать.

Но народ тоже не дурак был, не скоро обманешь. Люди и в станицах и на заводах между собой не молчали, всю правду-матку говорили и про баев, и про купцов, и про заводчиков. Кто из них и как капиталы нажил? Кто и как над простым народом измывался?

— Наши-то корешки работных заводских и простого люда из светлых родников пошли, не то, что господские — в мутной воде ростки пустили. Говорил народ: про лиходейство-то свое помалкивают купцы, а посчитать да начать сказывать, в пудовую книгу не записать…

Станичные мужики были сильными, крепкими землепроходцами. Но когда приписали они в станицу Егора с ватагой его сыновей, подивились, глядя на них. «Где только такие силачи уродились? Один к одному, а красоты — хоть с каждого картину пиши».

Больше же других — на отличку — был Вахрушка. Годами самый малый, а ростом выше всех мужиков, силой — бывалых силачей обгонял. Играючи пять пудов поднимал. Когда же вырос, в парнях стал ходить, совсем залюбовались им все. Девки — его красотой, сверстники — мужеством, старики — за приветливость, а мужики в годах — за степенность. Заведовали станичные Егору за сыновей: за Маркушку старшего, за Перфишку среднего, за Евстигнея, за Гордея и Вахромея.

— Добрые казаки будут, — говорили станичники, с охотой приписывая Егора в казаки. Только шутя добавляли: — Видать, мудреный был поп, когда имена парням давал, купая их в холодной водице купели.

Не дознались в станице, а может, с умыслом не дознавались, откуда Егор бежал, а любопытно было бы послушать, какая тропа мужика за Урал привела…

Прадед Егора в «крепость» к каким-то графам, то ли Запольским, то ли Яснопольским, угадал. В расшитых камзолах господа ходили, спали на пуховиках, ели на серебре и в золото наряжались.

Говорят, кто на серебре ест, тот долговеким бывает. Не одну сотню лет этим Яснопольским вельможам серебро помогало. Пауками из крестьян, словно из мух, соками питались. Только, видать, господская кровь от бочек выпитого вина да разгула пьяного, а больше всего от безделья долгого застоялась. Ленивей в жилах побежала, а потом так разжижела, что весь Яснопольский род на убыль пошел. Тут-то и принялись они пуще прежнего на крепостных зло свое вымещать. Не жизнь у крепостных была, а мука мученская. Стоном стонал крепостной люд. Вот тогда-то и случилось горе с Егором.

Один из последних графов, проезжая мимо покосов, увидал рослую, статную красавицу из красавиц Арину, мать Вахрушки. Приказал он Арине явиться в барский дом, прислуживать самому графу. Часто ведь так бывало.

Почернело на сердце у Егора от такой вести, затуманились и сыновья. И решилась Арина тогда на последний шаг. Бежать — куда глаза глядят. Страшно ей было выполнять волю барскую. Дала знать мужу, чтобы ребят собрал и сам был готов, как подаст она знак из господского дома. Стал ждать Егор этого знака, для вида усердней принялся работать. Кузнецом он с малых лет работал и был не из последних.

А с Ариной в это время в господском доме вот такое дело приключилось: приказали ей надеть шелковый косоклинный сарафан и таким же платком покрыть голову. Дали бусы и сережки с бирюзой — одним словом, весь убор для женской красоты, который всегда доставали из большущего сундука, стоявшего в особой светелке, где, как говорят, приготовляли человеческую красоту для услад господских. Вот тут и решилась Арина на побег. Дескать, выберу время, когда все уйдут ненадолго, спрячусь в сундук, он ведь все время открытым стоит, выжду минуту и ночью уйду.

Как надумала, так и сделала. Чем больше время шло, тем сильней суетились слуги в доме. Соседние господа подъезжали, своих крепостных красавиц и собак везли — на показ друг дружке.

И пока на конном дворе господа смотрели собак, а в большой людской людей меняли, покупали и продавали, Арина крутилась возле светелки, а как увидала — никого нет, улучила минутку, открыла сундук и зарылась в рваном тряпье, положив на самый верх, как было, кокошники и уборы. Тихонько прикрыла за собой крышку и стала ночи ждать. Не знала она, сколько пролежала в сундуке, только вдруг услыхала, как кто-то тихонько над ней крышку приоткрыл и скореючи снова захлопнул, повернул ключ в замке, и опять тихо в светелке стало.

Был это господский приказчик. Давно он пристрастился воровать господское добро. Так и в этот вечер поступил. Под шумок выкрал кокошник, жемчугами расшитый, в остальном тряпье рыться не стал, закрыл сундук, вынул ключ и был таков. «Найди попробуй, — думал он про себя, когда в светелке столько народу перебывало». Потом отряхнулся, принял важный вид, как полагалось, и занялся своим делом.

Никто не слыхал, как стонала Арина в сундуке; только когда хватились ее звать на смотрины в людскую, как в землю провалилась она. Пытали Егора и всю родню, но и те не повинились. Да и в чем было виниться? Сам Егор сходил с ума, в догадках теряясь, куда жена подевалась.

Будто овечка предыконная, потухла жизнь его жены Арины… Так люди говорили. Только вскоре стали люди замечать, что в светелке, где девок наряжали, из сундука тяжелый дух пошел. Открыли его, выбросили всю рухлядь и на мертвую Арину натакались…

Молчал Егор, когда мертвую Арину увидал. Кончилась для него краса, от которой, как говорится, веселеет ум, теплеет сердце. И решился он на страшное дело — петуха господам пустить и в бега податься.

Как решил, так и сделал. Вперед себя сынов в путь отправил, добрые люди помогли, а когда графские владения запылали, вскочил и он на коня, сыновей догнал. Пока тушили да кричали, Егор был уже далеко. Его верные дружки графским егерям другую тропу показали, по которой якобы Егор бежал. Одним словом, так и ушел мужик.

А когда через Урал перешел и в станице Степной осел вместе с сыновьями, то и прижился, стал работать кузнецом. Такое мастерство всегда спрос находило. Только трудно ему было одному ребят растить, а тут, как на Егорову беду, весна наступила. Каждая травинка поднялась. Каждая сосенка в бору помолодела, заискрились золотинки на реке, зашумели ветры на горах.

После Петрова дня жениться он задумал. Нелегко было ему выбрать себе невесту, коли в жизни уже желанная была, да и кто обзарится на такую ораву: шесть мужиков — ни как-нибудь. Надо и постирать и накормить.

Так и получилось: не любовь со станичной родней, а сваха породнила. Казачка немолодая была, зато из богатеньких угадала. Стал Егор жить с одной, а вспоминать о другой — о покойнице Арине, да и характер у новой жены, что кривое полено оказался — ни в какую поленницу не уложить. Сыновья мачеху терпеть не стали, по заводам и степи разошлись — кречетами разлетелись, а Вахрушка к баю в пастухи угодил.

Раза два приходил он к отцу, да скореючи в степь ворочался, оттого что жизнь у отца, как придорожный подожженный пень, началась: не горит и не гаснет. Семнадцатый год уже парню пошел, понимать все стал, что к чему. Когда же пришлось Вахрушке с табунами скота в Урал пойти, не вздохнул и не охнул. Так и ушел в горы пастухом байским.

Далеко в горах было селение, куда скот пригнали. Не считал Вахрушка, сколько было у хозяина скота, да и зачем было ему считать! А вот сколько было пастухов, таких же бездомных, каким был и сам, это Вахрушка хорошо знал. С одним из пастухов подружился Вахрушка. Пастуха Гасаном звали. Такой же молчаливый, как и Вахрушка был. Не зубоскал, стариков не обижал, зря не задирался. В степи храбрым был и пастухов в беде не оставлял и больше всего на свете любил сказки говорить. Много их он знал. Откуда, что и бралось у него? Слова как у мудреца, хотя по годам однолеток с Вахрушкой. Любил Вахрушка Гасана слушать. Особенно летом, в ночном, в степи. Говорил Гасан про то, что виделось ему, — про звезды и ковыль, про ветер и горы, как великаны. Он говорил и про свою сестру — девушку Мухасану и далекую Бухару.

Как-то раз зимой чуть не замерз в степи Гасан в своем стареньком бешмете и худых обутках. Спас его Вахрушка от верной смерти и вместе с Гасановой сестрой выходил его. После этого совсем Гасан к Вахрушке привязался. Братом стал называть его. Вахрушка дал другу с себя на волчьем меху ягу и теплые обутки. В шапке из лис и в яге совсем стал походить Гасан на друга. Значит, верно говорится, что доброму человеку, каким был Вахрушка, и чужая беда к сердцу.

Вместе с теплом очага Гасановой юрты, куда зачастил Вахрушка, вошла в его сердце сестра друга — Мухасана. Не из красавиц она была, хотя и стройна и нежна, словно молодая елочка у плетня, и с глазами, в которых ночь гостила. Мухасана и в простой одежде без уборов богатых и без яркого платка для Вахрушки желанной была. А больше всего полюбил Вахрушка Мухасану за тихий нрав. Тихая вода, говорят, и крутые подмывает берега. Не подмыла, а просто смыла у Вахрушки тоску Мухасанина любовь. Повеселел он, запело его сердце, словно солнышко вошло в него, а вместе с ним и счастье. Только шибко оно коротким было. Злым осенним ветром разметало горе по горам и по степи его недолговекое счастье.

В тот год на диво жарким лето оказалось. Ни единой дождинки не выпало на землю. Стал от голода народ умирать, глазами маяться. Загноятся они у человека, погноят, погноят и ослепнут. За этой бедой — новая, большим валом в непогоду черная смерть пошла по степям и сопкам гулять. Целыми аулами и деревнями вымирал народ. Пришел мор и к Мухасане, Вахрушке и Гасану.

Первым заскудался Вахрушка. Стал он маяться глазами. Будто пеленой из колючек их закрыло. Затревожился Гасан и Мухасана. Разными снадобьями принялись они его выхаживать. Но со степных просторов все больше и больше раскаленный ветер проносился. Приказал бай всем пастухам сняться с места и скот весь увести в горы. Так больным и сел на коня Вахрушка, и если бы не Гасан, совсем бы пришлось худо парню.

Заплакала Мухасана, проводив брата и Вахрушку. При них бодрилась, а как пыль улеглась за табунами, будто оборвалось в ее груди сердце. Жалко ей стало Вахрушку. Смола не смола, а прикипело. Не оторвать, не вырезать. «Как помочь ему, чтобы не ослеп?» — думала она про себя, сидя у юрты. И вдруг раз увидала, как прямо к ней старуха шла. Подошла бабка и спросила:

— Не знаешь ли, девушка, пастуха, Вахрамеем прозывают?

— А зачем он тебе, бабка? — на родном для Вахрушки языке спросила Мухасана.

Научилась она от Вахрушки и от других поселенцев русскую речь понимать. Немало русских кругом селилось. В такой же жили бедности, как и башкиры, оттого не гнушались друг друга. В добрые дни вместе на круг ходили, не оглядываясь на стариков, ворчавших, как всегда, на своеволие молодых.

— Я поклон ему от отца принесла, — сказала старуха, вытирая пот кончиком платка с лица, изрезанного морщинами.

Обрадовалась Мухасана. Обцеловала эти бабкины морщины, только когда целовала, то показалось Мухасане, что от старухиной кожи холодком несет. Но не до этого девушке было. Дорогой гостьей повела она ее в юрту. Усадила на самую толстую кошму, свежим напоила кумысом, баранины принесла. И опять, когда наелась старуха и скинула с головы платок, пуще прежнего удивилась Мухасана: у старухи, как у молодой, толстая коса венком на голове лежала. В диковинку была девушке и одежа на старухе: старушечий сарафан до полу зеленым светом отдавал и платок был тоже сзелена, и на нем при солнце какие-то диковинные цветы зелеными огоньками блестели.

И снова ни к чему это все было для Мухасаны, оттого что гостья так складно говорила, а главное, все знала про ее, Мухасанину, любовь к Вахрушке и про то, что он глазами страдает и шибко ей, Мухасане, его жалко, а чем помочь ему, она не знает.

— Ты, девка, не тоскуй о парне и о глазах его, не он один хворает — всем надо помогать. Вымрет так весь народ в аулах и в станицах, — говорила бабка Мухасане. — А вот за то, что ты верна на слове, помогу я тебе, — сказала бабка, доставая из котомки какой-то камешек.

— В каком, бабка, слове? — спросила Мухасана старуху.

— В том, девушка, слове, что ты себе дала, помочь человеку в горе. Дала и не отступаешь. Отступается, милая, тот, кто как червяк живет. У такого и смерть-то как у червяка бывает: кто хочет, тот и задавит.

И, вздохнув почему-то, бабка подала Мухасане камень, такой серенький на вид.

— В этом камне большая сила, — опять сказала бабка. — Вот погляди.

И она положила на ладонь камень так, что он вдруг загорелся голубым светом, три зарубинки на нем будто почернели.

— Теперь бери коня, — приказала бабка. — Скачи день, другой. Как покажется тебе гора, словно кто ее ножом срезал, остановись. Погляди на срез возле земли и ищи такое место в граните, чтобы камень этот вошел. То и будет вход. Не гляди, что он малый — бурундуку не проскочить. Это только ключ, лишь бы зарубки подошли, дальше большой будет вход.

Живо собралась Мухасана, надела Гасанову одежду конника-джигита, а пока собиралась, спросила бабку:

— Бабушка! А ты сама кто будешь, откуда все ты знаешь про меня и Вахрушку?

— О! Милая! Проживешь на свете, сколько я прожила, не то узнаешь! К тому же не подумай, не шайтанова я жена, молний и грома я не посылаю, не отвожу мор от скота и не заманиваю людей в болота!

— Тогда скажи все же, кто ты? — вновь спросила Мухасана.

— Ну ежели ты так хочешь про меня узнать, так послушай. Я стерегу богатства гор и лесов. Рожденная в горах, я знаю все их тайны, где золото лежит, где горы самоцветов, где родники живой воды и дворцы из хрусталя.

Ничего не поняла Мухасана в словах старухи, а та все продолжала:

— Вложишь камень во вход малый, только не забудь, чтобы зарубки были к солнцу, и откроется гора. В ней ты увидишь дорожку прямо к дворцу. Из хрусталя он весь будет. Не бойся, что он сияет и режет глаза, руками человека он сделан, значит, по силе было глядеть людям на хрусталь, когда из целой глыбы вытачивали дворец. Поднимись на крыльцо, открой серебряную дверь, входи в светелку, тоже всю из хрусталя и серебра. Посередке стоит хрустальный стол, а на нем сидит серебряная птица-сокол. Не простая это птица. В каждом ее пере запрятано счастье. — И помолчав, старуха еще строже сказала: — Помни, Мухасана! Как нет воды в камне, а у утки молока, так нет и у тарханов и баев жалости к народу, вот и украли они счастье у людей. Спрятали птицу-сокола с перьями из счастья баи далеко в пещеру, чтобы люди не нашли. Только спрятали так, что и сами заблудились. Сроду им дорогу к птице-соколу с перьями из счастья не найти.

— Бабушка! Уж шибко мудро ты говоришь, понять мне тебя трудно. Лучше скажи, что мне делать дальше? — прервала Мухасана бабку.

— Подойди ты к птице ближе, как зайдешь в светелку, поклонись пониже и о горе своем ей расскажи. Попроси у нее перо счастья, чтобы Вахрушке помочь и всем людям. От черной лихоманки найти спасение. Когда возьмешь перо, вновь скачи в пустынные, дикие места, там и найдешь огонь счастья. Глубоко в земле хранится он.

Сказала старуха так и поднялась с места. И уже у самого порога еще раз повторила:

— Не забудь же: на нашей земле так много несчастных, что если ты хоть небольшое опасение от смерти принесешь и горсть людей спасешь, это будет радость для людских сердец.

Сказала и ушла, как не бывала.

Какая сказка без волшебства бывает? Сказка есть сказка, а потому все, как старуха говорила, так и получилось у Мухасаны. Только когда хрустальный дворец увидала и в нем нашла птицу-сокола и рассказала ей про свое и Вахрушкино горе, забыла Мухасана о наказе бабки. Растерялась, увидав серебряные крылья птицы и лучезарную корону перьев на ее голове.

Выдернул клювом сокол из крыла перо и сказал в ответ Мухасане:

— Видать, старуха, что у тебя была, и вправду стареть стала!

Но его прервала Мухасана, насмелилась его спросить:

— Скажи мне, сокол, кто она — старуха-вещунья, что ли?

— А разве ты сама не догадалась? — ответил сокол: — Горная хозяйка и богатств лесных владычица она. Видать, тебя пожалела, вот и дала камень-ключ ко мне.

Вспомнила Мухасана сказки про владычицу лесов и гор хозяйку, но некогда было ей думать о ней, о старухе-девке, а потому поклонилась она соколу — птице счастья — и снова в дальний путь понеслась.

Не гляди, что степь ровное место. Говорят, и на ровном месте конь спотыкается. Такие ямы в безбрежном ковыльном море встречаются, что вместе с конем провалишься и конца не найдешь. Целый день скакала Мухасана без отдыха в степи, а когда солнце, словно медный таз, повисло над землей, затряслась земля под ногами ее коня. Не успела Мухасана крепче уздечку натянуть, как вместе с конем в пропасть полетела. Это на ровном-то месте. Долго она с конем летела вниз и так на коне и осталась сидеть, когда он будто вкопанный стал на землю. Кромешную тьму вокруг себя Мухасана увидала, да где-то вдали маячил огонек.

Страшно стало Мухасане в этой темноте, но, говорят, любовь все может пересилить — даже ветер, метель, вьюгу. Страх и даже смерть, если эта любовь сильна, как жизнь, чиста, как слезы дитя. Пересилила страх Мухасана и, взяв коня под уздцы, пошла на огонь.

— Стой, шайтан! — вдруг услыхала она откуда-то голос.

Огляделась — новая пропасть перед ней открылась. Заледенела у нее кровь в жилах, но новый окрик заставил ее в себя прийти.

— Батыр! — сказал старик, вынырнув из темноты, словно из пасти дракона. — Как ты попал в землю голубого огня?

От этих слов отлегло от сердца Мухасаны. «Все же не одна на дне подземелья», — подумала про себя. Смело подошла она к старику и сказала:

— Дедушка! Я не батыр, а девушка и зовут меня Мухасана. Может, и к тебе я, дед! Не знаю и сама!

Потом молча перо соколиное достала и старику его подала.

— Э! — промолвил дед, — да ты, видать, когда перо брала, думала только про себя и про Вахрушкино счастье? Видать, забыла наказ хозяйки гор просить счастья для всего люда? От хворости и слепоты Вахрушки только просила? Говори, ведь я все равно обо всем знаю!

Но молчала Мухасана. Боялась она старику в глаза поглядеть.

А он опять заговорил:

— Вот и дала тебе птица-сокол махонький конец пера. Мне не зажечь такого.

Заплакала от горя Мухасана: «Что я наделала сама!» — думала она про себя. Но пришел опять на помощь дед.

— Погоди, девка! Попробуй сама зажечь перо, а я только помогу.

И тут же сдернул живо с себя обутки и не простые, а из камня и велел их Мухасане на ноги надеть.

— Чтобы тебе не обжечься, — сказал старик и повел Мухасану к огню.

Шла она, и все ей в диковинку было: и старый, будто с серебряной бородой дед, и простая, тоже как из серебра на нем одежда, и огонь сголуба, что мерцал за пропастью вдали.

Надела Мухасана каменные дедовы обутки-лапти и, взяв обратно у старика перо счастья, смело подошла к огню. Поднесла перо к нему и совсем ей не жарко показалось, только нестерпимо жгла земля ноги, даже сквозь каменные лапти. Загорелось перо голубым огнем.

И не знала Мухасана про то, что пока она огонь счастья доставала, с Вахрушкой новая беда стряслась. Бай, узнав, что Вахрушка и пастухи не ходили за скотом, высечь приказал. Не верил бай, что люди, словно мошкара у огня, валились от хвори. Когда же плеть на теле почти уже слепого Вахрушки заплясала, не выдержал больше он и сам пошел к баю.

Бай в это время с гостем из степи пил кумыс и слушал игру курая. Увидев Вахрушку перед собой, позеленел весь от злости. Вскочил, сжимая кулаки. Тот даже не попятился, качаясь от боли, проговорил прямо в глаза:

— Я не за твоей милостью пришел, и твой гнев мне не страшен! За что приказал бить Гасана и пастухов! Не за себя пришел я говорить, а за друга Гасана и всех, кого хворость одолела.

Сказал и принялся подолом рубахи вытирать гной в глазах.

— А! Ты, лежебока, еще вздумал приказание мое осуждать? — завопил бай. — Высечь его и прогнать с моей земли, чтобы он никогда здесь не появлялся, — кричал истошно бай. — Заступник какой нашелся!

— Не кричи, хозяин, как ворон перед ненастьем. Не боюсь тебя и ненавижу! — тоже в гневе проговорил Вахрушка и, плюнув в глаза баю, пошел от него прочь.

Байские наемники его догнали и, сорвав одежу, живым закопали по горло в землю. Не пастухи бы — не видать Вахрушке своей Мухасаны. Выкопали темной ночью его и в дальний улус унесли.

Вернулась Мухасана в родной аул и первым долгом кинулась к Вахрушке.

— Дорогой! — звенела Мухасана. — Я тебе счастье привезла, гляди, родной, оно в руке моей.

Но он уже не мог видеть ни любимой, ничего. Когда его откопали, голова его будто покрылась снегом, а глаза навек закрылись.

И вдруг, как бывает в волшебной сказке, поднялся Вахрушка с кошмы. Ведь Мухасана перо птицы-сокола привезла.

Поднялся Вахрушка и пуще прежнего красотой засиял. И глаза стали у него такие ясные, большие. Видит Мухасана и своим глазам не верит: словно богатый джигит перед ней стоит. А на месте старенькой юрты, вся в коврах и в мягких кошмах новая красуется. Поднесла Мухасана перо к огню в очаге и, когда оно голубым огнем засияло, новое, чудо девушка увидала. На ней дорогие шелковые красные шаровары появились. На голове ее соболья, высокая, с серебром шапочка. На запястьях золотые браслеты, а в ушах серебряные с самоцветами сережки. Замерло от радости сердце у Мухасаны при виде таких уборов, а больше всего обрадовал ее Вахрушка. Снова глаза открыл.

— Мухасана! Дай мне огонь в руки, — сказал Вахрушка. — Я прикреплю его к очагу.

Долго они любовались друг другом, радовались оба, и Вахрушка будто и про байскую обиду позабыл.

— Дорогая моя! — прошептал Вахрушка, прижимая к своей груди Мухасану. — Пойдем к людям! Скорей пойдем! Покажем им наше счастье! Пусть порадуются за нас! — И, взяв Мухасану за руку, Вахрушка потянул ее из юрты.

Не только из своего аула, но из дальних и близких улусов и деревень бежали люди поглядеть на них, на их красоту и богатые наряды.

Светло улыбаясь, поторопились они к народу. Только чем дальше шли, тем больше замечали: не радуются за них люди. Видели они голодных, умирающих стариков, матерей с высохшими грудями и жалобно плачущих детей. А в одном месте Вахрушка заприметил — там секли пастуха, как и его недавно. И словно прозрел Вахрушка. Как мог он забыть расправу бая? Как мог богатые одежи посчитать за счастье? Низко голову он опустил и сказал Мухасане:

— Пойдем обратно! И все наше богатство людям отдадим!

И не дожидаясь ответа подруги, поспешил к юрте. Там принялся со стен ковры, кинжалы, усыпанные самоцветами, срывать.

— Мухасана! Доставай свои уборы и наряды! Иди на улицу и созывай народ, — сказал он ей, будто попросил.

Мухасана, послушав друга, вышла на улицу и людей позвала. Прибежали на этот зов люди. Заблестели от радости глаза у них, когда Вахрушкины слова услыхали:

— Берите все! Это все ваше! — говорил Вахрушка. — Не одни мы с Мухасаной будем счастливы.

Нагруженные добром уходили люди. Кто ковер нес, кто в ладони сжимал редкий смарагд или саблю, рукоять которой сияла самоцветами.

Весть о Вахрушкином счастье не ветер, а сами люди разнесли. Дошла она и до самых далеких аулов и станиц.

Что тут поднялось! Ведь каждому охота было хоть частичку Вахрушкиного счастья получить. Но чем слабее мерцал над очагом голубой огонек, тем меньше становилось добра, а люди все шли и шли.

И вот последний человек унес с собой самое дорогое для Вахрушки и Мухасаны, это голубой огонь, а вместе с ним и перо сокола — птицы счастья.

И сразу все кругом потемнело. Как и прежде, голые стены юрты зачернели и чуть-чуть светилось пламя в очаге.

Но радость у Вахрушки не пропала. Счастливый он сидел. Мухасана же, как всегда, молчала. И вдруг за спиной шаги они услыхали.

— Кто там? — спросил Вахрушка. — Я все раздал, зачем ты, человек, пришел?

— Погоди, погоди, не торопись! — сказал женский голос.

И Вахрушка с Мухасаной увидали, как старуха к очагу подошла.

Мухасана сразу ее узнала. Это была огневица, хозяйка богатств гор Камня. Только платье на ней темней стало, не светился искорками платок.

Молча она к очагу присела и, глядя на пламя его, к Вахрушке обратилась:

— Ну, доволен ты, парень, что счастье свое ро́здал?

— Я тебя не знаю. Но я счастлив, бабушка.

— А чем? Что радует тебя?

— Тем, бабушка, что я сейчас счастлив, раз счастливы другие! — с жаром Вахрушка отвечал.

— Да, — вставила старуха, — ро́здал свое богатство. И счастлив, значит, ты.

— А как же, счастлив. А то какое же мне было б счастье, когда я в драгоценных каменьях, а народ в лохмотьях. Когда юрта или изба моя в коврах, а у людей солома вместо кошмы! — говорил Вахрушка.

Но молчала бабка. Ее лицо еще суровей стало. Тонкие губы в ниточку сошлись. Морщины стали глубже и яснее. В глазах недоброе сверкнуло:

— А хочешь правду увидать о своем ты счастье? — спросила Вахрушку бабка. И, не дожидаясь ответа, старуха, как и в первый раз, когда приходила, достала из-за пазухи камешек, такой же серенький на вид и с искорками по краям.

— Гляди. — И камень к Вахрушке поднесла.

Посмотрел на камень Вахрушка и вдруг стало белеть его лицо, будто кровь ушла из всех жилок. Но он уж не мог отвести глаза от камня.

Увидал, как молодайка подавала богатому тархану Вахрушкин кинжал, которым так любовался совсем недавно Вахрушка. Тархан, видать, рядился с молодайкой. Немного ей насыпали за кинжал муки, и она домой побежала, чтобы от голода детей своих спасти.

Потом не стало видно в камне ни тархана, ни молодайки. Все пропало. Зато новое Вахрушка увидал: как сосед-бедняк из бедняков продавал чистой воды смарагд проезжему купцу; а тот рядился и кричал, что и так хорошо за камень дает. Спрятав в складках своего пестрого халата бесценный самоцвет, купец отсыпал бедняку денег ровно столько, чтобы купить козу.

— А вот еще посмотри, — сказала бабка и, потерев пальцем камень, показала его опять Вахрушке.

Несказанной красоты — белогривый конь в степи скакал. Вахрушка хорошо видел, как скакуна поймали и к богатому баю подвели.

Вздрогнул Вахрушка. Ведь это был бай, которому служил Вахрушка. Он видел, как доставал бай Вахрушкин пояс, усыпанный алмазами, и подал его хозяину коня.

— Хватит! — словно раненный, Вахрушка простонал. — Не показывай мне больше камень, бабка. Я понял, кого хотел порадовать и кому досталось мое богатство.

Ничего не сказала бабка, только молча камень за пазуху убрала.

— Я во всем виновата! Я! Просила счастье только для тебя и себя, Вахрушка! — горько плача, говорила Мухасана.

— Да, Мухасана, ты виновата. Забыла про наказ мой. Как только те, кто владеет землей и табунами, горами, камнем и степями, узнали, что ты, Мухасана, проникла в пещеру и сумела дорогу к соколу — птице счастья — найти, поднялись коршунами в небо и тучей закрыли гору, куда спрятали украденное счастье от людей.

— Глядите! — бабка продолжала. И, махнув платком, сдернутым с головы, она сказала: — Вахрушка! Выпусти своего кречета на волю!

Послушался старуху Вахрушка и, живо сбегав на улицу, выпустил кречета, сняв с его головы колпачок.

И увидали Вахрушка с Мухасаной только не в камешке, а прямо перед собой, как взвился кречет в небо. За ним туча воронов поднялась. Как ни бился кречет с врагами, но бессильно камнем упал на землю.

— А теперь прощай, Вахрушка! — сказала бабка и ушла, как не бывала…

Знала она, что догадался парень — не одному со стервятниками, со злом бороться надо, а всему люду свободными кречетами стать и, взлетев высоко-высоко в небо, на воронов напасть, чтоб вырвать у них волшебную птицу счастья…

И снова Мухасана прокричала:

— Я во всем виновата… Я. Зачем забыла о других?

Сказала и упала на кошму…

А Гасан, говорят, всю жизнь сказки о сестре Мухасане и Вахрушке хранил и людям их поведывал. Каменные же дедовы обутки-лапти и теперь в станице Степной берегут…

Слепой Вахрушка протягивал к ней руки.

Октябрь навечно убрал с нашей земли баев, тарханов и заводчиков, только молва про голубой огонь не умерла.

И ныне, может быть, правнучка Гасана — простая башкирская женщина-изолировщица на газопроводе Газли — Урал, Нурихметова, по имени тоже Мухасана, со своей бригадой проложила трубы для голубого огня от самой Бухары до Урала.

Ни пустыни, ни снежные обвалы, ни злые ветры и лютые морозы, ни зной и непогода не сломили нашего батыра Мухасана, как в добрую шутку друзья-строители называют Мухасану.

Давно она, бывшая батрачка, застенчивая и в то же время храбрая Мухасана, поняла, что своим трудом, своей любовью к родной земле и к людям можно счастья добиться.

Своими руками несет она голубой огонь для людей.

Не зря ее храбрым батыром зовут и недаром на ее груди орден Трудового Красного Знамени алеет, и люди светлые сказки про нее говорят…

Content

Поют камни

О СКАЗАХ СЕРАФИМЫ КОНСТАНТИНОВНЫ ВЛАСОВОЙ

ВАСЯТКИН САПОЖОК

ЗОЛОТАЯ ШЕРСТИНКА

ЗЕЛЕНАЯ ЯЩЕРКА

ГАБИЕВКА

АНДРЕЙ ЛОБАЧЕВ

ЗУЗЕЛКА

ДУНЬКИН СУНДУК

ПОЮТ КАМНИ

ХРУСТАЛЬНЫЙ ГОЛУБЬ

СКАЗАНИЕ О ВАХРУШКИНОМ СЧАСТЬЕ