Надя Алексеева

Полунощница

© Алексеева Н.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Глава 1

В каюте с лежанками из рабицы пассажиров рвало друг за другом. «Блюют, – сказала Ася. – Пошли отсюда. Не то втянешься». Седая, серолицая, над увядшими щеками – быстрые глаза, из битых молью рукавов черной куртки – неожиданно молодые руки. Эти руки и увели Павла наверх по пляшущей лестнице. На палубе кем-то забытый рюкзак переваливался от борта к борту, подползали к нему лужи зеленоватой ладожской воды. Ася отыскала сухой моток брезента, развернула, плюхнулась на него, согнув ноги под черной юбкой, похлопала Павлу, чтобы сел рядом, принялась креститься. Обыденно, будто пудрилась. Ветер даже сквозь очки студил Павлу глаза. Пунктиром на горизонте лежали клочки архипелага. Валаам.

Павел увидел себя сверху, как в кино: камера все удалялась, удалялась, пока «Святитель Николай», старая посудина, которой на Валаам переправляли волонтеров, богомольцев и мешки с гречкой, не сделался бумажным, а сам он не предстал на палубе тощей кляксой. Он здесь не предполагался, да вот случился. Рот наполнился лимонной горечью, Павел вскочил, перегнулся через борт, зарычав, спугнув чайку. Поймал очки, норовившие слететь с носа, протер. Смотрел, как волна подхватила и унесла желтую кашицу, пока его не замутило вновь.

Волна кидалась под киль «Николаю», тот спотыкался, раскачивался, переваливал, кланялся. На этих поклонах голову Павла кто-то сжимал, удерживал меж могучих ладоней, пока его тело падало. Павел чувствовал, что вот сейчас, прямо сейчас, умрет, и хотел, утираясь от брызг, чтобы его смыло за борт.

Атака волн отдавалась в теле тем ударом по бамперу «Победы». До этого машина шла плавно – Павел и не замечал лежачих полицейских, мелких ям. На светофоре тронулся. Вдруг удар, хруст. Павла вжало и отпружинило от тугой спинки. Больно дернулась шея. «Победа» перевалилась через какое-то препятствие.

Все кругом сигналили.

В левом ряду легковушка приехала в чей-то бампер, и больше не было видно ни черта. Открыл дверь, на асфальте раздавленные яблоки, красные длинные брызги. Выскочил из машины, споткнулся о покореженную сумку-тележку, из нее вытекала овощная жижа. Фух! Павел вытер лоб рукой, поднял тележку, поискал глазами, кто уронил. Пощупал вмятину на бампере: видимо, тележка и выкатилась на дорогу. Обошел машину. За «Победой» на разделительной полосе лежала женщина. Морозное солнце высветило спину в черной куртке.

– Ты, это, сядь, сядь лучше. Драмины бы принял. Есть? – Ася дергала его за штанину.

Павел боялся пошевелиться: снова вывернет.

– Сходи к капитану, спроси, не то заблюешь им всю палубу. Чего смотришь?

– Тебя… Тебя вообще, что ли, не качает?

– Дык я на Иисусовой молитве. Это тема прям. Знаешь ее?

– А сестры у тебя нет? – спросил Павел, кривясь от ветра и брызг. – В Москве видел похожую на тебя.

– Да нет никого, одна я.

Эта Ася знала всех в хижине на причале Приозерска, где им три часа назад наливали чаю и просили надеть на себя все теплое, не модничать, потому что «на воде не апрель». У причала стоял «Николай», его труба выплевывала черный дым и стучала, приоткрывая крышку. Тук-шлеп-тук-тук. На палубе суетился, что-то спешно ремонтируя, механик. Сосновый лес был красным на просвет, пахло прелыми опилками. Чайник в хижине без конца кипел и парил, было душно. Ася все шуршала фантиками конфет, говорила «спаси, Господи», и никто не знал, когда они прибудут на остров. На все была «воля Божия»: на нее ссылались так, как баба Зоя на «Комсомолку». Из ее старой тумбочки вечно торчали вырезки всех сортов: от рецептов творожного кекса до жухлых послевоенных сводок о том, где искать пропавших без вести. Сводки лежали не по порядку, зато на каждой из них круглым почерком (печатным, старательным) было написано «Петя Подосёнов».

Петя, родной брат бабушки, так и не вернулся ни в сорок пятом, ни в пятьдесят третьем, когда приходили те, кто попал в арестантские роты и лагеря. Павел знал, что Петя держал оборону Ленинграда, а когда блокаду прорвали, вести от него прекратились. В конце сороковых баба Зоя каждый год ездила в Ленинград, отпуск тратила на добывание архивных справок, из которых было понятно: живым брат уже не вернется. «А могила? Должна же она быть? Чем вы тут занимаетесь в архивах: пять лет с войны прошло! – дед, попискивая, изображал бабку: вынь да положь ей брата. – И глазами, Паш, как сверкнет! Ну как было не влюбиться молодому историку?!» Дед умер от инфаркта, когда Павел учился на первом курсе. Павел помнил его смешливым, глуповатым, несмотря на степень доктора исторических наук.

Новогоднюю ночь на 2001-й, последний в жизни деда, Павел отмечал дома: старая, еще школьная любовь сама собой оборвалась, вузовской компанией не обзавелся. Баба Зоя, опустошив свою тарелку, послушав, что скажет новый президент, ушла спать. Павел с дедом без конца переключали телеканалы. Везде пели, пили, надеялись. Вдруг прямо у их окна рассыпались искры салюта. Звякнул хрусталь. Дед убрал бокал «для Пети» и его фотографию: лобастый курчавый парень проплыл мимо Павла.

– Невская Дубровка.

– Чего? – Павел, у которого голова трещала от выпитого, очнулся.

– Станция на железке. Оборона Ленинграда там проходила, их всех землей засыпало заживо. И не раз.

– Петя?

Дед кивнул:

– Немец не прошел, но и они не встали. Она все не верит. Сына родного так не оплакивала.

Всех своих покойников баба Зоя вспоминала редко, зато с братом, с Петей, беседовала, как с живым. Особенно в последний год, заговариваясь, называла Петей Павла. Порой днями не вставала с постели, путая сны с новостями. Павел звонил в скорую (девяносто лет – не шутки), а она, заслышав разговор, встряхивала седым пучочком на макушке, цокала вставной челюстью, взгляд снова обретал строгость: «Не надо, не надо. Бабка твоя еще из ума не выжила, Паша».

– Паша, проснись уже! Паша, Никольский! – Ася трясла его за плечи.

Маковка церкви торчала над водой, выглядывая из бурого пуха сосен. За Никольским скитом показался причал – серое небо над ним было разодрано, проглядывала голубая подкладка. Летела навстречу стая ворон. Пахло древесиной, влажной землей. Ладога теперь лишь пощипывала «Николая» за бока, тот увиливал, покачивался.

Осунувшиеся волонтеры и богомольцы поднимались из каюты, стягивая шапки, стряхивая с волос и бород присохшую рвоту. Пожилая, сильно накрашенная женщина в черном берете поверх платка спрашивала Асю о старце, который хорошо исповедует. Павел прислушался. Толстый парень с бородой кому-то звонил, повторяя: «Ты себе не представляешь! Але? Слышно?» Девицы из Челябинска утирали друг другу подтеки туши под глазами, фотографировались. Та, что повыше, хотела «удержать» на ладони колокольню главного, Спасо-Преображенского собора, которая в кадре казалась не больше елочной игрушки. На колокольне в закатном солнце розовел крест. Внутри башни дремали колокола, крошечные, едва заметные с причала.

Мимо Павла передавали на берег пестрые тюки и огромные чемоданы. Монах, принимая на берегу, называл их «голгофами». Павел кивнул Асе и тут же дернулся, как от выстрела. «Сука! – кричал кто-то тетке, спешащей вдоль причала. – Я те дам, не велено! Открой магазин, сказал!» Павел перехватил окаменевший взгляд монаха, заметил, как тот мелко-мелко зашевелил губами, зашептал. Мужика, который, матерясь, сбежал с лестницы и едва не схватил тетку за капюшон, заслонили от сходивших на берег два высоких монаха. Павел разглядел только поседевшую курчавую голову.

Фыркая, с уклона к причалу сползал пазик.

Пазик тащился к Работному дому, старинному зданию из темного кирпича, где поселили волонтеров. Снова качало, трясло, но хотя бы на суше. Рядом с Павлом сидела Ася, не переставая перебирать знакомых с Гошей, в распоряжение к которому они поступали. Гоша Павлу не понравился. К его виду – брюкам с походными карманами, ремню с бляхой, тяжелым ботинкам – добавилась еще и манера начинать фразу со «значит, так». При этом бороду он носил длинную, как у монахов, и, когда Павел в третий раз спросил, что им завтра делать, ответил: «Что Бог пошлет». Павел аж зубы стиснул. Ася шепнула, что Гоша отслужил в местной части ПВО, которая «там, за картошкой, увидишь», сверхсрочную прошел, прижился у отца-эконома.

Весна на острове выдалась сырая, снег, как писали в соцсетях, сошел лишь за неделю до прибытия волонтеров и еще белел на поленницах, сложенных у старинных домов. Центральная усадьба, Спасо-Преображенский собор с колокольней, у которой белесо светился лишь верхний ярус, обновлены, покрашены. Кельи монахов, обступившие храм двойным квадратом-каре, кое-где скрывались за строительными лесами.

– Значит, так, Зимняя гостиница, там местные бухают, ну то есть живут, – пояснил Гоша волонтерам, махнув веточкой вербы на дальнее здание с ветхими сизыми окнами и детской коляской у входа. – Ну ничего, дай срок. Алкашей выселят, ремонт сделаем, наша будет гостиница.

– Перестань, – осадила его Ася.

В Работном доме к комнатам волонтеров вела лестница с низкими каменными ступенями, за сто с лишним лет промятыми поступью мастерового люда. На третьем этаже мужчин направили на правую половину. Так заведено монастырским уставом: женщины и в храме становились отдельно, слева. В комнате с низким потолком, печкой, деревянными скамьями у стола и электрическим чайником (чересчур современным для обстановки) стояли едва ли не вплотную четыре кровати. На дальней, в углу, всхрапывал и бормотал, ворочаясь под тулупом, какой-то старик. Гоша указал Павлу на кровать возле окна, выдал полинявшее постельное белье в синих цветах. На соседней койке развалился тот бородатый с корабля. Павел забыл его имя. Панцирная сетка под ним простонала – Павел только сейчас оценил, насколько Бородатый мощный. Метра два ростом, ноги-руки раскинул, живот поднимается горой.

Спали плохо, печка дымила. Бородатый, пригибая половицы, вставал, топал, ковырял в топке кочергой, дул на огонь, размахивал газетой. Пепел летел во все стороны. С женской половины слышался смех и Асин голос.

– Может, к ним пойдем спать? Говорили, полгруппы только приехало, – сев на кровати, сказал Павел.

– Ты че! Это не благословляется, на двери же правила. – Бородатый выкатил едкую головешку на пол и гасил угли, поливая из чайника. – С женщинами нечего общаться. Такое дело.

– Лучше потолки бы подняли в туалете, я задолбался башку расшибать. – Павел взял ложку со стола, прижал к шишке на лбу.

– Смотри, на поле днем послушание будет, там можно. Но без рук, – смешок Бородатого был похож на дедов. – Такое дело: смирение и работать. Впахивать.

– А назад «Николай» какого числа? Не помнишь?

– Во вторник.

Бородатый лег, накрылся с головой одеялом и засопел. Павел распахнул обе форточки. Размахивая газетой, выгонял чад и ловил бумажные иконы не больше ладони, наставленные на полках и подоконнике, норовившие разлететься по полу. Задержал одну в руке, прочел вслух: «Валаамская». Образ вроде Рафаэлевых мадонн: наивных, сероглазых, с нежным румянцем. Но у того фигуры всегда изгибались, сходились в арки и круги и были окружены не то ангелами, не то волхвами. Здесь одинокая женщина, на руке которой держались и младенец, и голубой шарик, стояла прямо. Красный наряд, твердая поступь – будто решила идти до конца, как разгоревшаяся во всю силу свеча. Облако и то окаменело под ее босым шагом. На обратной стороне иконы был календарь, свежий, на 2016 год.

Засыпая, Павел посмотрел на Валаамскую. Ну, я приехал, что дальше? Он сейчас и вспомнить не мог, как, зачем, спустя тридцать лет после того, как родители разбились на «Победе», ему загорелось восстановить машину. А сколько он искал тот самый дымчатый оттенок, который помнил? Теперь вот баба Зоя снится. Ладно бы ругалась: не так похоронил или не попрощался. Но она появляется над серой водой и говорит про остров Валаам. Она далеко, только название и слышно. Павел подходит ближе, ближе, а вода вокруг замерзает, твердеет, он в ледяном колодце, на дне, а наверху мелькают тени.

В последние недели в Москве Павел всегда просыпался от звука колокола. Никак не мог разобрать: то ли во сне звонят, то ли это церковь соседняя, на Покровке. Павел еще до отъезда зашел из любопытства – там даже колокольни нет. На сайте писали, была колокольня, но давно обрушилась, подтопило ее, и всё никак не восстановят. Отпевали бабу Зою на Бирюлевском кладбище, Павел ни слова не понял, да еще какой-то желтобородый дед подходил, соболезновал, воняя табаком, хотел рассказать «про твоих». Павел машинально кивал, вроде как да-да, спасибо, что пришли. Ему казалось: вот только сейчас, похоронив последнего родного человека, он должен начать новую жизнь, какую-то другую, тяжкую, неподъемную. Желтобородого теснили сзади – бабу Зою, несмотря на слякоть, приехали провожать многие, – но тот стоял к Павлу вплотную. Удивлялся, как это Павел его не помнит, когда в гостях у дедушки Вити бывал столько раз маленьким: «Еще медалями игрался моими!» Павел, подняв брови, с усилием выдохнул. Поджав губу, отчего желтое пятно на бороде сомкнулось с желтизной усов, этот дедушка Витя наконец отстал от Павла. Неохотно так. Резко обернувшись, сунул ему визитку: ты мне набери все-таки, «важное сообщу». Растолкал толпу, ушел. Озябший священник вновь загундосил молитву. Дымок, вырывающийся из кадила, перебил запах слежавшейся шерсти и сигарет.

Павел знал, что нет никакой загробной жизни, но отпевание устроил, как бабе Зое привычнее, «по религии». Петин портрет она всю жизнь возле иконы держала. Кажется, тоже Богородицы. Наверное, ее и при жизни тревожило письмо с Валаама, которое Павел нашел в бардачке «Победы». Почему же она ничего не сделала, чтобы найти родню? Забрать Петиного сына к себе? Дед отговорил, что ли, ехать? Дед точно знал, что Петя погиб на войне. Не поверил письму?

И все-таки было в этих снах что-то ненормальное: гул, дым, лед, тени. Прежде Павлу изредка снились женщины, рабочие проекты, море, однажды зеленые пуговицы граненого стекла и запах белых каких-то цветов. Сирень? Лилии? В цветах Павел не разбирался.

Лизка, с которой когда-то встречался, выслушав про сны с колоколами и письмо, сказала, что хорошо бы к старцу съездить. Из бара, где сидели, открывался вид на ту церковь без колокольни (как же ее? Троицы на Грязех?). Лизка пила кофе такой черный, хоть ложкой ешь. Добавила: «Просто проконсультируйся». Рассказала, как сама съездила к старцу в Калужскую область. Как сидела и молчала, а тот прямо указал, что делать.

Изливать душу перед психологом или батюшкой Павлу не улыбалось. Он считал, что нужно высыпаться, нормально есть, ходить в бассейн. Не пить. Работать. Неврозы, бессонницы, исповеди – для лентяев и слабаков.

– Да не психолог! Это другая сфера вообще. – Лизка прищурилась. – Ты все равно на Валаам попрешься с этим письмом, не успокоишься, я тебя знаю.

– И что?

– Ну и заодно. К валаамскому старцу все випы ездят. – Лизка уже щелкала пальцами, что-то вспоминая, на «православнутую» не похожа, выглядит как надо, проекты берет крупные. – Забыла, как же его? Василий? Власий?

В тот же день Павел позвонил в волонтерскую службу Валаама.

Отвернувшись от окна с иконами, Павел решил завтра же к старцу попасть. Про Петю расспросить, раз он такой прозорливый, про колокола во сне – все разом уладить. За неделю тут с ума сойдешь. Он шумно выдохнул, устроил голову на подушке, закрыл глаза. Вдали загудела сирена, асфальт блеснул инеем. Павел стоит на коленях возле «Победы», на его руках женщина в черной куртке, рукава дырявые, а руки из них выглядывают нежные, розоватые. Замерзшие. Разлетаются седые пряди. Ася. Изо рта кровь течет, но она говорит, говорит с ним, говорит и смеется, становится румяная, красивая даже, а вокруг уже смыкается ледяная крепость. «Победа» сливается с ней цветом, растворяется, снаружи гудят, снуют тени. Ася утихает, сразу постарев. Кончик ее носа заостряется. Павел смотрит вверх, ждет звона колоколов. Зовет на помощь, бьет по льду, чувствуя, как тот обжигает ладони. «Я же приехал! Приехал на Валаам!» – кричит Павел наверх. Высоко над ним промахивает тень чайки.

– Ася тоже умрет? – Павел встрепенулся, огляделся, упал на подушку и уснул.

Утро пришло ясное, из-за белых стен келья засветилась изнутри. Павел сощурился, вставая, чуть не раздавил очки под кроватью, надел, вспомнил, где он, и тут же после стука в дверь раздалось Асино пение: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!» Бородатый крикнул: «Мы не одеты!» Ася сказала что-то про «рухольную» и «благословляется», застучала тяжелыми сапогами прочь по дощатому коридору.

В рухольной-кладовке на левой, женской, половине оставляли вещи, больше не нужные в монастырской жизни, а то и вовсе опасные. Ася выудила из кучи юбок и брюк кружевные трусики и такую же невесомую сорочку на бретельках.

– Отказалась грешить, – торжественно произнесла она. – Ушла в монастырь.

– Это же му-мужская обитель. – Бородатый сглотнул.

Ася расхохоталась и выхватила из ящика в самом углу пару резиновых сапог с меховой подкладкой, протянула Павлу, и теплый луч, добравшись до рухольной, приласкал ее щеку. Павел смотрел на Асю – вот же она, живая.

Сапоги пришлись впору. Павел задумался было о том, кто их носил и на каких ногах, но, спохватившись, благодарно закивал в пол. Ася накинула ему на спину черную куртку, почти такую же, как у нее, только большую, с мужского плеча, без дыр.

– Ну ладно, кто облачился, проваливайте, мне еще челябинских одевать, у них одежка не по погодке. Так, что я хотела еще…

– Ася?

– Паш, вы хоть не опаздывайте из трапезной. Отец-эконом на поле будет.

Ася, отстучав сапогами, вылетела за дверь. «Живая», – подумал Павел, встал и быстро пошел за остальными. Со вчерашнего вечера он постоянно кого-то догонял, переспрашивал и сейчас, по дороге к новому зданию, морщился от того, каким странным, наверное, казался Асе. Да и всем.

Навстречу Павлу шли четверо в замызганных телогрейках. «Извините, где тут трапезная?» – проблеял Павел, но те прошли мимо. Высокий, рыжий задел его плечом. Пахнуло перегаром. Обернувшись на блик, словно кто-то дразнил его солнечным зайчиком, Павел увидел колокольню, бело-голубую, и крест на ней поутру был празднично-золотым. «Баба Зоя, я и сверху кажусь идиотом?» – спросил он шепотом и, оказавшись перед двухэтажной кирпичной постройкой, заторопился в дверь, за которой исчезла спина Бородатого. Раньше Павлу не пришло бы в голову беседовать с умершими.

В трапезную мужчины входили без шапок, женщины, наоборот, повязывали платки. На первом этаже висело с десяток курток и расписание трапез: наемные работники, волонтеры, трудники. Павел понял, что есть здесь и найм и что на завтрак ему осталось минут десять. Поднявшись на второй этаж, увидел огромный образ все той же Богоматери на облаке, несколько столов, где сидели волонтеры, и по другую руку – стойку, как в столовой, с хмурой девушкой в белом платке, охраняющей чан с кашей. Другой чан, такой же огромный, с вареными яйцами, просто стоял на одном из столов. Чай, хлеб, яйца и печенье разрешалось брать в любом количестве, кашу девушка накладывала строго одну миску на человека. «Пшенная», – сказала она устало, хотя Павел и не спрашивал. Пахло здесь, как за завтраком в детском саду. Ася сидела с челябинскими в ярких косынках. Одна она была без платка, и ее волосы отливали серебром под лампами дневного света.

– Старец сегодня принимает? – начал неуверенно Павел.

– Если яйца не будешь, котам возьму. – Ася его не слушала. – Их там много, можно прямо обложиться и вздремнуть, пока отец-эконом не видит.

– Не люблю быстро есть. – Красивая челябинская волонтерка отставила тарелку.

– На вот, заверни печенье с собой. – Ася порылась в карманах, вытащила свернутый пакет. – Еще, Маш, слышишь? Еще можно не краситься: успеешь с утра поесть спокойно. С рабочими.

– Это они шли вчетвером? – Бородатый пощелкал пальцами по шее.

– Не, рабочие тут ого-го, финнов даже вызвали. Вежливые такие.

Ася уже бежала куда-то со своим подносом, и черная юбка виляла за ней. Павел в две ложки закинул в себя кашу, поспешил следом. Поставив поднос, Ася крестилась на образ. Павел поднял руку ко лбу, осекся: не понимал он этих обрядов.

Ася взяла с крыльца стопку мешков, позвала Вику (из двух челябинских она была старше и выше), поправила шапку и пошла внутрь квадратного двора Работного дома. Обогнули перевернутую ржавую лодку, сгнивший запорожец, веревки, на которых сушилось белье. Из-под битого кирпича в углах лезла первая трава. За двором открывался путь к «верхнему» монастырскому саду. На сайте монастыря тот был летним, густым. Павел вспомнил снимок с колокольней, точнее, с ее отражением в пруду. Сейчас из-за глухого забора виднелись тощие ветви яблонь. Стряхнув снег, они всё еще зябли.

Минуя садовую ограду, вышли к полю. Черному, вязкому, отделенному дорогой и аллеей старых пихт. Аллея вела на кладбище. Замешкавшись, протирая очки, Павел сообразил, что это не клочки снега на черной земле, а мешки, грязно-белые, такие же, как у Аси. Монахи нагибаются, что-то подбирая с земли, затем вдвоем волокут заполненный на треть мешок к обочине. Гоша, догнавший его на велосипеде, поторопил, сказав, что монахи с утра собирают здесь камни, чтобы расчистить поле и вспахать трактором, как станет посуше. А пока трактор увозит камни подальше.

– Сколько собрать надо?

– Значит, так, возьми в пару кого-то. – Гоша будто его не слышал. – Ты в первый раз?

Павел кивнул.

– К монахам не приставай. Сами спросят – отвечай. Ясно? – И уехал.

Возле избушки на краю поля Ася уже построила Машу с Викой в ряд, позвала еще двух старух и со словами «взмолимся, се́стры» затянула песню. Хриплый голос звучал весело: только когда сбоку подошел монах и принялся креститься, Павел догадался, что это молитва. Положив поклон, Ася взяла мешок и неторопливо пошла по полю, продолжая напевать. Она легко нагибалась к камням, долго их рассматривала, собрала пирамидку наподобие шаманской, постояла над ней. Павел просто шел рядом.

– Сфоткай меня! – Ася приложила к груди камень с дыркой посредине, похожий на огромную бусину, и протянула телефон. – Ты чего не собираешь?

– С какой стати? Ни задач, ни сроков. Сизифов труд.

Над ними пищали и хлопали крыльями чайки.

– Ты сизифов еще не видел! В первую осень я тут листья гребла в саду, под яблонями. Гребешь, они падают, гребешь, а они опять. Ветер подул, снова-здорово.

– Ну и смысл?

Павел сел на ведро, уткнулся в телефон. Поймал взгляд двух монахов. Один, молодой, заросший скорее щетиной, чем бородой, покосился равнодушно. Второй (он держал молодому мешок), одетый в куртку, из которой клоками торчал наполнитель, смотрел на Павла так горестно, будто тот ему эту куртку и изорвал. Покашливал. Обут он был в огромные валенки с галошами. Павел его сначала за старуху принял.

Отошел подальше, к Асе, придержал ей мешок:

– Слушай, это старец?

Ася смеялась так, что на них все оборачивались.

– Старец за Смоленским скитом обитает!

– Далеко?

– Ну так. Часа полтора топать, и очередища теперь, к Пасхе.

– Я сделаю сколько надо рядов и сбегаю.

– Смотри, полосатый какой-то. – Ася протянула камень Павлу. – Видишь поле? Как все камни уберем, другое послушание будет. Как колокол прозвонит, можно и отдыхать. Ну и обедом накормят, хотя я лучше вздремну.

Павел отшвырнул камень в сторону.

На обеде всё в той же трапезной каждого спрашивали: «Постное? Скоромное?» Павел взял суп с мясом, пленка поверху была жирная. Еще дали котлету с гречкой, капустный салат, компот из яблок, густой, приторный. Ася и правда пошла спать, остальных Павел не знал и рад был поесть в одиночестве. За обедом он придумал согласовать с Гошей норму, успеть к старцу. Достал телефон, занес в список дел: «Узнать, как добраться до Питера». Мысленно Павел уже вернулся в Москву, устроился на работу, в чистой рубашке входил в офис, где приятно пахло кофе. Подняв голову от мобильного, увидел, что трапезная пуста, а он съел все, даже яблоки из компота. Посуду сдавал чистую, судомойка посмотрела на него по-матерински.

Когда пришел на поле, все уже работали. Гоша сам к нему подъехал, спрыгнул с велосипеда, Павел отметил, какой он низенький, метр шестьдесят пять, не больше. Голос обрел уверенность.

– Гоша, мне надо по делам смотаться.

– То есть ты такой прямо деловой весь.

– Слушай, я сюда приехал не камни таскать, мне к старцу надо.

– Совесть есть вообще? Старухи, девочки вон упираются… Значит, так, к старцу ты сегодня не пойдешь. Сиди дальше на ведре, – последние слова Гоша прокричал.

– Это кто решил? Дай норму, я сделаю и свободен. Я не собираюсь таскаться с мешками весь день под «Отче наш»!

Монахи и правда запели молитву.

– Значит, так, завтра корабль, отправляйся домой с таким отношением. Не ломай мне дисциплину. – Гоша влез на велосипед, обернулся: – А старец тебя не примет. Он в курсе, кто какой.

Гоша еще не скрылся из виду, а Павел уже звонил в волонтерскую службу. Хотелось поставить солдафона на место. Администратор, та, что его отправляла, подтвердила, что «Святитель Николай» отойдет завтра в восемь утра, и если он хочет уехать, то пожалуйста: невольник не богомольник. А старец, старец решает все сам, никто на него не влияет, уж тем более Гоша. Он неплохой, перегибает от усердия, на него уже жаловались волонтеры.

Потом объяснила, что монастырский труд всегда ненормированный. Он про смирение. Важно принимать всё как есть и трудиться по силам.

Ну хоть какие-то правила.

Павел взял мешок, подобрал и швырнул горбатый камень. Пошел быстрее, собирал, кидал, нагибался, разгибался, сравнялся с Асей.

– О, отцу-эконому прям бальзам. – Ася понизила голос, кивнула на монахов. – Старый. Кашлял, когда ты филонил. Ты чего к старцу? Девушка ушла?

– Он что, это лечит?

– Не знаю, в разводе я. Отец Власий хороший, меня вытащил.

Ася помолчала.

– Ну и легче на острове, понимаешь? В магазине был? Там и водка есть, раз жилое поселение, нельзя без нее. Но когда он один, магазин, его проще стороной обходить. Смотри, вот даже говорю с тобой – почти не трясутся. – Ася сняла правую перчатку, выставила руку, запачканные землей пальцы держались ровно.

Павел набил камнями два мешка, обливаясь по́том, все тянул и тянул их вперед, едва успевая за Асей, помахивающей полупустым ведром. Когда дотащил свои мешки до обочины, они втроем с трактористом и Бородатым ссыпали булыжники в кузов. «Парень, ты головой-то думай иногда, так мешки набивать!» – крикнул тракторист из кабины. Бородатый поехал с ним – выгружать. Павел уселся на ведро и почувствовал, как натружена поясница.

Краем глаза уловил движение. Монахи складывали мешки на краю поля и уходили в сторону храма. Им вослед слетали с пихт вороны, небо было ясное, от земли шла ледяная сырость: и ведро, и сапоги вязли. Павел оглядел поле: мелькают шелка челябинских, старухи-паломницы говорят между собой. Вдали увидел Гошу: тот, не слезая с велосипеда, показывал скрещенными руками, что Павел план перевыполнил. Обернувшись на Асю, понял, что Гоша просто просигналил заканчивать работу. Потер грязные ладони, выругался, содрав мозоль.

Увидел перед собой валенки и галоши, поднял глаза – отец-эконом. Хотел встать с ведра – и не смог. Тот махнул рукой: сиди. Каждая морщина вокруг выцветших глаз улыбалась.

– Во славу Божию потрудился, прямо радость.

Узнав имя Павла, отец-эконом сказал, что будет молиться за него, ушел.

– Приятный старик.

– Ну, как сказать… Чай будешь? – Ася вытащила термос, плеснула в крышку крепкого до черноты. – Ты посиди еще, правда, красный весь. Ты крещеный?

Павел кивнул.

– Тут лучше крест носить. А то бесовщина всякая повылезет ночами.

Павел поморщился, нащупав вареное яйцо в кармане, достал очечник. Там вместе с тряпочкой для протирки стекол лежал и серебряный крестик на веревочке. Он иногда доставал его, смотрел как на вещь, которая с ним с рождения. Баба Зоя говорила: «Крестильный». Развернул: голова в веревочку еле пролезла. Спрятал крестик под футболку.

– Считай, это бейджик. Может, и к старцу попадешь. После него, если не размотаешь благодать за день в городе, месяц будешь ходить, как в вату обернутый.

У избушки, где молились до начала работы, теперь кружили коты. Пушистые, широколапые, игривые и старые, едва-едва способные дергать хвостом, чтобы увернуться от ласк. Маша и Вика в скромных юбках, добытых им Асей в рухольной, тянули котов себе на колени, гладили, фотографировали друг друга в темных очках и без них.

Павел едва держался на ногах, встал поодаль. К нему подошел, сел у сапога ветеран: кот с перекошенной физиономией, когда-то рыжий, а теперь желтый, пыльный. Павел достал вареное яйцо, очистил, разломил пополам. Кот не мог яйцо ухватить, белок выскальзывал из пасти, как нарочно. Сев на корточки, Павел раздавил белок с желтком в кашицу, погладил кота по спине: все позвонки наперечет, словно проводишь рукой по радиатору. Женщина, вышедшая из избушки, присела рядом с Павлом:

– Ест, ну надо же! Вы идите, идите на службу, а то опоздаете, я сама.

Волонтеры, переговариваясь, потянулись по аллее. Павел, тяжело переставляя ноги, пошел следом.

– Петя, ну что ты? Ешь! Живой, и слава богу, – послышалось за спиной.

Павел вздрогнул. Догнал своих уже у входа в храм. На крыльце, перед монахом с благообразной бородой, все расступились. Ася, поклонившись, шепнула Павлу: «Настоятель». Павел, не в силах выслушать проповедь от кого бы то ни было, постелил мешок, сел на ступеньки. Идти в Работный дом, хотя бы умыться к ужину, не мог. Утирал пот рукавом. Подуло холодным – набросил капюшон, сгорбился. Мелькали чьи-то ноги в чистых кроссовках и на каблуках. Внезапно у себя на коленях Павел обнаружил сторублевую бумажку, машинально поблагодарил, сунул в карман. Закемарил. Очнулся в сумерках, встал, держась за поясницу, и тут зазвенели монеты, падая к ногам. Там же оказались еще три сторублевки. Вытаращив глаза, Павел с трудом нагнулся, собрал, сосчитал – без малого пятьсот рублей. «Докатился», – сказал он себе, озираясь, не видит ли кто. Поднялся в храм, увидел ящик для пожертвований, скорее ссыпал все туда, как вор. «Сколько же они собирают за день?» – пробормотал Павел, задрав голову к колокольне. Серый бок колокола не отозвался.

Трапезная была закрыта. Павел достал телефон: девять вечера. Остров жил по московскому времени, но Павел перестал ощущать это время. Он никогда не носил часов. Еще в школе вставал без будильника, никогда не опаздывал. А здесь не мог понять, как время движется, куда утекает. Кому принадлежит?

Помыться хотя бы успеть. Поковылял к Работному дому за полотенцем.

В Водопроводном доме, как его называли местные, свет не горел. Павел, дважды обойдя белое трехэтажное здание, неуверенно взялся за ручку двери. Хотя бы просто постоять под душем. В туалете ледяная вода утром взбодрила, а вот волонтерскую протапливают плохо. Хоть спи в перчатках. Но в телефоне в них лазать неудобно. Раздражал и старик с соседней койки, который утром, не поздоровавшись, назвал их с Бородатым «греховодниками». То ли подслушал их ночной разговор, то ли клеймил всех волонтеров без разбору. Как он сам попал на остров, когда собирается уезжать – неизвестно. Дед Иван. Лишь раз Павел видел, как он вставал с кровати: подбородком уткнулся в грудь, голову поднять не может. Застыл согнувшись, как шахматный конь. Бородатый сказал, от энцефалита так бывает.

– Эй, очкарик! Весь пар выпустил, чтоб тебя! – Перед Павлом стоял крепкий мужик с густыми черными волосами по всему телу, облепленный березовым листом.

На шее болтается какой-то круглый медальон. Руки не прикрывают естество, уперты в бока. Павел, пока снимал в предбаннике куртку и переобувался в шлепанцы, оставил щель в двери, а бойкий ветер давно распахнул ее настежь, выдувая запах веников и земляничного мыла. Собрался было извиниться. Но мужик, матюкнувшись, уже с силой захлопнул дверь и прошлепал босыми ногами назад.

Из предбанника с облупившимися стенами и высокими скамьями, крашенными в густой коричневый, медвежий цвет, дверь вела в помывочную. Горело несколько тусклых ламп, еще советских, в виде шаров. Мылись на цокольном этаже, потому с улицы весь Водопроводный дом казался темным, заброшенным. В помывочной на широких скамьях сидели и лежали мужчины, с размаху шлепали по груди и ногам мочалками, обливали себя из шаек, с гулким грохотом наполняли их снова.

Пахло горячей водой, за два дня Павел забыл этот запах. Узнал высокого рыжего, с которым плечом столкнулся утром. Тот кивнул Павлу хоть и неприветливо, но по-свойски: «Видно, никуда от тебя не деться». Остальные волонтеры уже помылись – Павел опоздал. Как сказал ему другой мужик, словно захмелевший от мытья: трудники вперед, за ними волонтеры, а уж потом «мы, неугодные». Он подсел к Павлу на скамью и принялся нудно жаловаться: мол, местных с работы турнули, жить не на что. Тут дверь в парную распахнулась, послышалось хлопанье веника и уханье. Мужик вздрогнул, отскочил от Павла и, вылив на себя таз попрохладней, ушел одеваться.

Дорога из Водопроводного дома в Работный прямая, быстрая, но Павел устало сел на лавку. Луна еще набирала силу, черное небо вызвездило, над головой, мерцая, расплескался Млечный путь. Земля подсобралась морозцем, Павел поскреб сапогом шершавости. Справа в кельях тускло горели окна – наверное, монахи творили молитву. Павлу тоже захотелось побыть одному: спланировать свои дела на острове. Он вытянулся на лавке, подложив пакет с полотенцем под голову, сливаясь с ночью. Петляя, над ним летел спутник. Послышался женский разговор, несколько темных фигур прошли к Работному дому. Одна из них, возможно, красивая Маша. И, едва размякнув от этой мысли, Павел тут же нахмурился. Не за тем он приехал на остров. Решил с утра сбегать к старцу, потом на кладбище: если Петя Подосёнов тут жил, тут его и похоронили. Может, и семья его рядышком лежит в земле. Под веками Павла поплыла скромная, заросшая густой травой могила с красной, яркой звездой. На ней фотокарточка лобастого, того самого «Пети», что праздновал с ними каждый Новый год, только даты жизни не разобрать. Павел прищуривается, возникают знакомые молодые руки в черных дырявых рукавах, протирают памятник «1917–…». И шлепают его по лицу. Ошпарив щеку, как наждачкой.

Павел открыл глаза. Небо серое: не то день, не то ночь, все постройки до самых крыш скрывает туман. Гоша, стоя над ним, стаскивает с себя куртку, укутывает ей Павла, хлопает по спине: «Давай! Живее, ну, вставай». Пока Павел заплетался ногами и моргал, Гоша, подталкивая его ближе к кельям, рассказал, как было дело. Он, как водится, шел с полу́нощницы, собираясь еще вздремнуть до завтрака, – и видит, на лавке кто-то лежит. «На Валааме и алкаши, и наркоманы – обычное дело, правда, те на ферме больше, а тут, здрасте, неизвестно с какого парохода, кемарит». Гоша подошел растолкать и спровадить. Когда понял, что это Павел, даже обрадовался. Потом решил, что Павел умер, уж очень он бледный лежал, ледяной. «Значит, так, напугал ты меня. Чего разлегся-то? Забыл, что ли, где дом?» – Гоша начал злиться. Павла зазнобило.

Чтобы не будить волонтеров, Гоша отвел Павла в свою комнату в каре. В четыре руки стащили куртку, ботинки. Гоша уложил его в постель, зашуршал пакетами, заварки в чашку бухнул и мха накрошил, приговаривая, что это бородач, древесный, лучше иностранных всяких добавок, монахи им лечатся. Недолго думая, достал флягу, плеснул в кипяток. Запахло дубовой корой, спиртом. Заставил Павла, который едва закемарил, пить «лекарство» до дна, выругался, перекрестился, потрогал еще раз Павлу лоб и побежал за врачом.

Глава 2

По голове прошел гусеничный танк, сдал назад, затаился в засаде. Так казалось Павлу. Солнце давно встало, луч пополз по большой карте Валаама, прикнопленной к стене Гошиной комнаты. На месте скитов – стикеры с датами. Как боевая операция. График работ? Павел прищурился, но какую работу и где предстояло делать, было написано мелко. Хотелось пить, Гоша ушел, под рукой осталась только его фляжка. Глотнул – обожгло. Комната узкая, длинная, как вагон. Стол, стул, кровать. Вместо шкафа – крюки, на которых болтаются брюки и свитера. У двери – гиря, ручка синей изолентой перемотана, две бурые гантели. Павел чувствовал, что кто-то следит за ним, заметил в дальнем углу темный лик Христа. Икона, всё ясно. Повернулся на другой бок, но взгляд и тут нашел его. Осудил.

Из форточки подуло на шею, стало зябко. Майка на Павле промокла насквозь. Чихал очередями.

– Будь здоров, волонтер. – Врач, какой-то синий от белизны халата, с сумкой через плечо, вошел без стука, за ним Гоша.

Осматривая Павла, не успевшего ответить, врач продолжил:

– Волонтерская тебе не подошла, да? То на лавке спишь, то в гостях. – От его рук пахло горьким табаком. – Может, домой тебя отправим?

Врач поднял с пола всхлипнувшую флягу, Гоша принялся показывать ему какие-то банки с травами. Врач его одернул:

– Лучше чайник сходи налей.

С уходом Гоши врач смягчился, сунул в рот Павлу ложку густой микстуры, выдал ленточку жаропонижающих, флягу забрал себе в сумку.

– Отлежишься и иди в волонтерскую, простое переутомление. Что и требовалось доказать.

– Чего? – прохрипел Павел.

– Не место тут мирским. Накрывает вас хуже, чем в кабаке. Думаешь, первый такой у Данилова? Лежит в жару и сивухой несет? То травятся, то топятся. А бухают! Хоть святых выноси. Особенно в Зимней, я удивляюсь, как еще не спалили гадюшник этот.

– Данилов – это вы?

– Ты думал, я кто, Чудотворец Николай? Потому мирских и переселяют с острова. Вы всё недовольны. Инок один квартиру свою в Москве продал, чтобы трешку купить местным в Сортавале. Переезжать не хотели, носы чуть не отвалились от жизни такой развеселой, – постучал по сумке, где топорщилась фляга.

– А Подосёновых вы не знаете? Может, тоже куда переехали? – Глаза Павла тяжелели, но танк, похоже, капитулировал.

Данилов покачал головой: нет таких. Гоша вошел с чайником:

– Когда его на работу можно?

– Завтра. Не раньше! Береженого Бог бережет.

Уходя, Данилов строго посмотрел на Гошу.

* * *

Утром в подвале Работного дома Ася перебирала семенную картошку. Пахло крахмалом, землей. После осенней уборки ее и так рассортировали по трем категориям. Теперь отец-эконом велел всю ссыпать в кучу и перекладывать на шесть сторон: мелочь на корм скоту, три по цвету для посадки на разных монастырских полях (розовая южная не жаловала глинистые низины, желтая – наоборот, тянулась к влаге, синеглазка подходила ко всему, но ее для порядка собирали в отдельный мешок), самая крупная шла на стол владыки и его гостей, а средней крупности – на кухню и в трапезную, монахам и трудникам. В прошлом году часть этой средней картошки отсыпа́ли в мешки мирянам, и на магазине появлялось объявление о раздаче с трех до пяти по средам. Ася сама его клеила, а потом зашла в Зимнюю, кого встретила – рассказала, чтобы не забыли прийти.

А еще прошлой весной раздавали хлеб и масло.

В этом году никаких объявлений Асе клеить не поручили. Спросила отца-эконома, пришедшего понаблюдать. Вышло резко, гулко: «Не да-ди-те?!» Включенная отцом-экономом пищалка от крыс, как визгливая секундная стрелка, нервировала, дергала. Отец-эконом не ответил, заторопился из подвала. Его черная куртка на спине до того засалилась и выцвела, что порыжела. Обернувшись на ступеньках, он с такой горечью глянул на Асю, что стало зябко.

Так на нее в детстве смотрела, возвращаясь с работы, мама. Ася, перепачканная мелом, на асфальте играла с подругами в би́тки. Мама, подойдя к подъезду, качала головой, но не тянулась, как другие матери, вытереть Асины щеки наслюнявленным носовым платком. Не загоняла ее домой умыться. Нет. Она просто смотрела на дочь как на недоразумение и проходила, стуча каблуками, в подъезд. Дома Ася первым делом видела в зеркале размазанный след на щеке с прилипшей к нему летней пылью. Став взрослой, ловя на себе мимолетные взгляды знакомых, Ася спрашивала, не перепачкала ли она лицо.

Однажды, придя домой, тщательно перед тем причесавшись и утеревшись у витрины магазина, Ася увидела спину матери, тонкие ноги, повисшие над полом, разлохмаченный пучок на затылке. Ася любила смотреть, как мать распускала волосы перед сном, вынимая шпильки. Те, звенькая, падали на стол, заставленный пузырьками лекарств.

Ася охрипла, онемела, выбежала к соседям, в теть-Дусин халат уткнулась, когда маму вытаскивали из петли.

Она знала, какое у нее будет сердитое лицо. Она не хотела его видеть.

Отец, вернувшись из командировки, будто не сильно удивился. Потребовал записку, которую столько раз мусолили, что чернила местами растеклись. Ася помнила ее наизусть и в свои десять лет не понимала, зачем мама написала так: «Никто не поможет: ни люди, ни врачи, ни Бог». Врачи у них бывали редко, давали таблетки «от бессонницы», людей мама не приглашала, о Боге Ася узнала только после похорон, когда приехала тетка.

Тетка была старая, своих детей не имела. С утра до ночи она полировала шкаф-«стенку». Как-то, заперев окно, чтобы мухи не летели, уморила своим полиролем хомяка. Тот жил в круглом аквариуме без воды, был черноглазый, с палевой шерсткой под цвет подстилки из опилок. Ася его обнаружила первой. Лежит на спине, лапки куцые, зубы торчат – будто задумал ее напугать. Тетка его вышвырнула, аквариум вымыла, прибрала в шкаф. Ася не плакала.

Тетка варила борщи, жарила котлеты, паковала всё в холодильник и морозилку, рассказывала Асе, как греть, что есть утром, что вечером, что отцу сказать. Ася редко гуляла с подругами: те играли в куклы Барби, она перебирала мамины шпильки. Когда с маминого зеркала сняли простыню, тетка поставила туда «иконку». На ней старик с голубыми глазами и в короне. Тетка звала его Николой. Лампаду в квартире отец не разрешил, боялся пожара. Несколько раз он пытался поговорить с Асей, объяснить, что мать была больна, что Ася ни при чем, хомяка этого жалел.

Отец женился второй раз, когда Ася уже была в институте. Она хотела стать врачом, не прошла по конкурсу. В итоге поступила в медучилище, оттуда на заочный, на химика. Ася хотела разобраться, почему какие-то вещества вышибают ее из колеи, как когда-то маму. Отчего ей надо выпить глоточек с утра, чтобы соображать?

В институте и мужа нашла. Хорошего.

С утра Асе было неспокойно – Павел не появился ни на завтраке, ни на картошке. Перебирая клубни, она все оглядывалась на тех, кто заходил и выходил из подвала, и размышляла, что с ним могло случиться. Бородатый сказал, что Павел в волонтерской не ночевал. Гоша буркнул, что «москвич» заболел. От этой новости она забылась, ссыпала рассортированные Машины ведра в один мешок и понять не могла, чего та разоралась. Ей хотелось пойти разыскать Павла, посмотреть, что с ним стряслось. Она, когда увидела его на причале Приозерска, строгого и растерянного, за взрослыми очками глаза детские, – догадалась, что теперь исполнит волю старца Власия до конца.

Зажмурилась: вот он, старец, стоит перед ней, сухой совсем, волосы белые, как туман, ниже Аси ростом. Пришлось согнуться к его руке. Как у него побывала, решила, что лгать нельзя, ложь – начало отрицания. Хлоп! И начнешь всем рассказывать, что не болен, не зависим, можешь по желанию закурить, выпить в честь праздника, потом «тормознуться». Так говорили бомжи, к которым Ася прибилась, уйдя из дома. Было плевать, что муж ее ищет. Все тело горело и чесалось до одури, если не выпить. Грязь, вонь, лапы чужих мужиков, почерневшие зубы, которыми они кусали ее тело – все было неважно. Горчинка водки в горле, всего стопка-другая тушила пожар, она легко выдыхала, и еще какое-то время воздух протекал сквозь нее медленно, как река, и пальцы находили покой.

В прошлом году, как очистилась на Валааме, Ася к мужу ездила, в Питер. Думала, старец его вернул, развернул к ней. Муж говорил с ней через дверь. Вереск, их лабрадор, царапал косяк лапой, скулил. Муж не отдал его. Не открыл.

Он вытерпел шесть лет, два они прожили счастливо, катались на лыжах в горах, к ним приходили гости, засиживались допоздна. Начали строить дачу под Гатчиной. Ася принимала по чуть-чуть, утром, для бодрости. Тогда ее глаза становились молодыми. Только вот черные густые волосы редели, серели – как трава, шибанутая первым заморозком. Закрашивала. Как-то зимой она и сама не заметила, как вместо работы пошла в магазин и вернулась следующим утром, накуренная, в разорванных колготках.

В клинику ее увезли после того, как она пропадала несколько дней, а придя за деньгами, свалилась в подъезде, перегородив собою вход так, что соседский мальчишка до крови расшиб ей затылок дверью. Он побежал звонить им в квартиру, Асе запомнилось, что паршивец через нее перешагнул. Муж был в отъезде, Ася слышала, как в прихожей надрывается Вереск.

Муж потом говорил, что Ася звонила ему и врала, вполне убедительно, что сидит дома, что заболела, потому и голос чудной. Она не помнила. Он ее отчитывал, ей хотелось, чтобы он заткнулся, скорее налил. Лезла в драку. Он держал ее локти и сжимал всю до боли. Странное дело, в медучилище она сначала не могла соображать, подвыпив. Теперь, наоборот, без пары стопок мысли путались.

Когда в клинике над ней за деньги сжалилась санитарка, Ася смогла хоть что-то сплести для мужа. Обещала бороться. Прощения просила у Вереска, пес скулил в трубку. Вернулась из клиники с бритой головой – зашивали рану. Волосы отрастали вовсе седые. Впрочем, в завязке морщины разгладились, Ася выглядела неожиданно молодо. Тогда они с мужем ребенка зачали, выносить не удалось – врачи сказали, организм подорван. Нужно время. Время. Об этом страшно было и подумать, Ася, забравшая у отца того голубоглазого «Николу», молилась: «Дай мне один день продержаться трезвой, один только день, один».

Продержалась.

Для восстановления сил Асе прописали крепкие бульоны, она поставила воду на газ, вытащила курицу из морозилки, оттуда выкатилась стопка, покрытая льдом. Ася выскочила в магазин прямо в тапках. Вернулась вроде быстро, ковыряла ключом в замке. Дверь распахнулась, по квартире гулял сквозняк, газ почти выветрился. Муж орал, что она испоганила ему жизнь, потом ей в лицо прилетело что-то холодное, сырое, как жабье брюхо. Щеку ошпарило льдом. Муж дубасил ее курицей, хлюпавшей, так и не оттаявшей до конца.

Гоша не пустил к Павлу, отправил Асю на Гефсиманский скит. Одну. Почетно, да не то, чего хотелось. Перейдя Кирпичный канал, который называли «канавкой», а по большим праздникам – Иорданом, Ася свернула на грунтовку. Там ее подобрала машина. Ася, вообще-то не любившая долгих прогулок, села и пожалела, что согласилась ехать. Столько всего надо было обдумать по пути. Но вот уже мелькнуло за окном Лещёвое озеро. Показался Гефсиманский скит. Храм нежный, будто песочный замок, и купол над ним лазурный, свежевыкрашенный.

Ася ждала у входа в храм. Вышел инок. Смутился, что прислали женщину. Выдавая ей тряпки, миску с мыльной водой, он смотрел только на полы своего облачения.

Ася начала с часовни за воротами. Там под лазурной, в тон храму, крышей стояла икона «Моление о чаше». Резная икона, новая, свежего золотистого дерева. Спаситель уже сомкнул ладони, вытянул руки, посуровел лицом, готовый все вынести. Чаша лучилась над ним. Только вот Ася смотрела на ногу Христа, выглядывающую из-под одежд: такую земную, к земле приникшую. Ступня была маленькая, едва ли не детская, наполированная, будто резчик прошелся по ней ворсистой ветошью, раз, другой и третий, как, бывает, натирают нос какой-нибудь статуе в парке. На удачу.

Стекло иконы было мутным, захватанным, в разводах. В углу кокетливый пластинчатый след накрашенных губ. Ася намылила, вытерла. Потом прошлась еще и еще. Тряпка расквасилась – никак не отжать насухо. Ася стянула свою серую шапку, размашисто проскользила по стеклу в одну и другую сторону. Разводы сошли: теперь Христос стоял на коленях перед камнем, чаша в левом верхнем углу ожидала, а между ними отражалась Ася. Седая и влюбленная.

Храм она убирала, напевая.

* * *

Павел во сне задыхался, карабкался, что-то кричал. Слышал ответ, не мог понять, с какой стороны. Скатился с кровати, очнулся на полу, в живот воткнулось металлическое, круглое, как наперсток. Вытащил, поглядел – крышка от фляги. Вспомнил, как оказался у Гоши в комнате, как говорил с Даниловым. Потом Гоше кто-то позвонил, и он сказал: «Не, рановато пока, я еще свои пятнадцать лямов не поднял». Цифра застряла в памяти.

Теперь Гоши в комнате не было – за окном пасмурно, телефон разрядился. Прислушался, не ударит ли колокол. Тишина. «Ты прям местный стал», – усмехнулся себе Павел и почувствовал, что здоров. Одежда сырая, вонючая, простыня – хоть отжимай, а сам он даже поясницу не ощущал натруженной. Решил зайти к себе переодеться.

В волонтерской комнате сидел Бородатый. Чайник, пропищав, вскипел, Бородатый налил себе чашку, Павлу не предложил. Павел упал на свою койку, воткнул зарядку в телефон, включил и нахмурился. Двадцать пять пропущенных вызовов от Олега, бывшего начальника, еще до Нового года ушедшего из «Интеграла» в игорный бизнес. Переманили. Эсэмэс: «Паш, в почте офер, срочно дуй назад». Олег как он есть, всё ему «вчера». Под окном, где всё так же вздрагивали от сквозняка открытки-иконы (и где Павел еще в воскресенье поймал интернет), загрузилась, наконец, почта. В письме Олег предлагал Павлу «старшего тестировщика», да еще и с тройным, против «интегральского», окладом, акциями компании, прочими плюшками. Павел аж нули сосчитал, закрывая пальцем экран. Всё верно. «Принять сегодня. В четверг выходишь». Павел знал, что Олег срок не сдвинет.

– Сегодня какое? – спросил Бородатого.

– Вторник.

Бородатый ответил как обычно, но Павла это взбесило. Он вышел в туалет, снова стукнувшись лбом о косяк, чертыхнулся, вернулся, хлопнув дверью, отчего календарик с «Валаамской» улетел на пол.

– Черт! Приклеить их, что ли?!

– У тебя всё хорошо? – Бородатый смотрел на Павла как на помешанного. – Если ожил, мож, на работу выйдешь?

– Вот я и хочу. На работу. Где тут вертолетная площадка была, не знаешь?

– Она для патриарха.

Павел выматерился про себя, прошел туда и сюда по волонтерской. Встав у окна, вбил в поисковике рейсы из Пулково. Потом трансферы с Валаама. Пока страница грузилась, набрал номер администратора, услышал: «Алё, ш-ш, алё-о? Вас не слышно. А-а-алё?» Павел посмотрел на пол: его сапог стоял прямо на «Валаамской». Убрал ногу, на облаке, белом, нежном, остался отпечаток подошвы – ромбы, прямоугольники, грязные, трафаретно четкие. Павел засунул телефон, на котором уже прекратились короткие гудки, в карман. Ему вспомнилась крупная плоская родинка на шее Олега, такая же четкая, коричневая. Захотелось никогда его не знать и никуда не уезжать. Поднял иконку, отер грязь. Стал выбирать, куда ее приткнуть, чтобы не падала больше. Над столом плакат «О грехах наших» держала кнопка. Обошел Бородатого, подтянулся, приколол иконку поверх плаката, закрыв «Чревоугодие» и «Сон днем без нужды»: «Не возражаешь?» Бородатый выплеснул остатки чая с пакетиком в ведро. У двери, не обернувшись, бросил: «Вот, вынеси, если нефиг делать».

Во дворе Работного дома стоял большой мусорный бак. Куда дальше отходы отправляют на этом острове? Наверное, в Ладогу спихивают, подумал Павел, или в лесу закапывают. Две старухи в черном прошли мимо, кивнули Павлу, продолжили спорить: «К старцу завсегда пешком, я тебе говорю. Ну и что, что ноги? У всех ноги. Машину тебе никто не подаст». Павел вбежал в келью, сменил сапоги на кроссовки, надел чистую рубашку, воткнул в телефон переносную зарядку, решив записать старца на диктофон, – может, после еще переслушает, что он там наговорит. Пустился вслед за старухами.

Старухи уже обогнули причал, завернули в лес, шли быстро, Павел едва поспевал. Снег еще покрывал землю в низинах под соснами, но было тепло, куртку пришлось расстегнуть, вскоре и вовсе нести в руках. Справа у самой воды, черная с золотом, посверкивала маковка часовни Ксении Петербургской. Новенькая, Ася говорила, ее только поставили. От нее в воду уходил длинный причал. И Ладога у свай была черная в тени деревьев. От прошлогодней хвои пахло сеном, на ветке болтался, как тина на удочке, тот самый мох-бородач, про который толковал Гоша. Скорее со старцем поговорить и домой. Или, может, на море – полежать недельку. Или офер принять? Что это на него нашло – родинки вспоминать? Деньги хорошие.

Старухи скрылись из виду, Павел прищурился. Дорога бежала вниз, к луже в форме Африки, разъезженной машинами, поднималась на другой холм, видимо, скрывший старух. Павел прибавил ходу, чуть проскользил, обходя грязь, вытер кроссовки о прошлогоднюю хрусткую пижму. Вдруг нога съехала прямо в лужу. Противно оледенели пальцы. Подошву присосало. Павел дернул другой ногой и рухнул в лужу задницей. Грязные кроссовки задрались, с них затекала в штанины густая серая жижа. Зарядка намокла, телефон в нагрудном кармане сухим остался – и то спасибо.

Павел оглянулся – не видит ли кто? С ветви соскочила крупная птица, улетела прочь. Старух отсюда не разглядеть. На карачках вылез из лужи. В ней же, как грязь осела, помыл руки. Глина уже застывала на ветру, становилась сизая, как цемент. Павел оглядел себя и поплелся назад, втыкая носы кроссовок в остатки снега.

В дверях Работного дома Павел столкнулся с Асей. За ней Бородатый нес на плече полмешка картошки, где-то на лестнице переговаривались челябинские. Все болтали о том, что отец-эконом благословил жечь костер, выделил дров и картошки из монастырского запаса.

– Я… я догоню, пойду душ приму. – Павел все скреб ногтем глину с джинсов.

– В баню собрался? – Ася сдерживалась, чтобы не расхохотаться. – Так она в четверг только.

– Павел? Я думала, ты болеешь. – Маша вышла из подъезда неслышно, по-кошачьи, и Павлу сразу стало неловко за свои джинсы.

– Да я вот местность осматривал.

– К старцу, что ли, ходил? – Ася подмигнула. – Там такая лужа, с Африку величиной. Многие тонут. Те, кому рановато.

Откуда она все знает?

– На, возьми вот печенье, а то тяжело тащить. На исповедь бы тебе, конечно. И тогда уж после Пасхи к старцу.

Ася пошла вперед. «Да я уже в Москве буду», – подумал Павел, принимая коробки, и посторонился, пропуская Машу, чтобы она не видела его зад в грязи.

Костры разводили за территорией монастыря, на самом берегу Ладоги. Место называлось «Первая точка»: Ася, нарочито окая, передразнивая отца-эконома, именовала его Петровским мысо́м. К Первой точке от Работного дома вела проезжая дорога, грунтовая, плотная. Вдоль нее росли могучие мрачные сосны, под ними зеленым, серебряным, красным лоскутным одеялом лежал карельский мох. Павлу, теперь нагруженному коробками с печеньем, хотелось прилечь, обдумать эти два дня на острове. Но вокруг у всех было приподнятое настроение, даже Вика, которая держала строгий пост «для очищения женской энергии», готова была к жаренной на постном масле картошке. На Точке нашлось не только масло, но и решетка, сковорода, даже соль с перцем. Вполне себе туристическая стоянка для неверующих.

– Наш игумен душка, всех приезжих принимает. – Ася вовсю распоряжалась у костра.

Павел задумался, а не лучше ли ему переселиться в гостиницу. Вроде она открыта. Взять оттуда такси, доехать до старца, потом сразу в Москву. Без камней и огородов. Вспомнился разговор с администратором: забирая его анкету, она намекнула, что волонтеров и трудников старец скорее принимает и благодати больше. «Старца расспросите, осторожненько, не наседайте. Отец Власий все увидит, точно вам говорю, – запнулась. – И молитесь, в общем, у икон. Это работает». Как молиться? В какую сторону? Со злости Павел бросил как попало коробки и, пиная шишки, спустился в бухту. Ближе к воде разговор уже был не слышен. Ладога качала белые льдинки. Камни казались плоскими, с них была смыта почва – тоненький слой, пришитый мхами, укрепленный соснами, приколоченный монастырскими постройками. Пожалел, что не взял тот полосатый камешек с поля.

Слева виднелся Никольский скит, Павел рассмотрел зеленый шатер и маковку, справа тянулись резные бухты, впереди небо гляделось в воду. В этой безграничной синеве, рискуя соскользнуть с мокрого валуна, сидела Маша. Она полоскала ложки, ее руки с длинными, вишневого цвета ногтями покраснели от холода и, видно, начали неметь, но она все намыливала олово, водила им по воде, точно суп размешивая, и хлюпала носом. Павел хотел подойти к ней, но постеснялся: кроссовки он оттер, а джинсы только стирать теперь. «Красивые, переухоженные женщины – самые несчастные, не связывайся», – твердила баба Зоя. В молодости она была лопоухая, щекастая, но, по словам деда, бравшая обаянием.

Павел нехотя вернулся к костру. Там осталось лишь одно место – возле Аси. Она, ничуть не дорожа своей курткой, сидела ближе всех к огню и почерневшей лопаткой переворачивала пласты картошки. Та была особого, валаамского сорта, желтая, охряная, в поджарке она становилась оранжевой, пахла сладостью. Ася рассказывала, как работает в реабилитационном центре у себя во Пскове. То и дело пробовала жарево, жестом показывая Вике, сидящей напротив, подсолить. Бородатый (это прозвище так закрепилось, что Павел обращался к нему всегда с «э-э», чтобы вспомнить, как его зовут) колол дрова поодаль.

– Он мне: я не алкоголик, – с усмешкой рассказывала Ася. – Я так, приболел просто, вот и лежу в больнице. Я ему: вы что, не видите, у вас на окнах решетки? Он: дак это мороз, морозные узоры.

– Сумасшедший? – Вика, оставившая на мужа и свекровь своих близняшек-шестилеток, удивлялась Асиным историям еще с Приозерска.

– Зависимый. Такие верят в то, во что хотят. – Ася медленно стащила с головы шапку, вытерла пот с лица. – Ну, давайте, что ли, тарелки.

Зазвонили колокола с вечерни, солнце покатилось к закату где-то с обратной стороны острова, Асина стрижка вспыхнула золотом и опять стала седой, замерзшей. Когда к ней со всех сторон потянулись тарелки, Павел услышал: «Можно?» Подсела Маша. Она снова была подкрашена, от ее шарфа пахло тропическими фруктами, вкусно, но чуждо среди дыма и едва согретого солнцем мха. Павел передал Маше свою тарелку, куда Ася уже положила картошки с горкой.

– Можешь есть теперь медленно, как привыкла. На Валааме все сбывается, – усмехнулась Ася.

Маша сжала губы, ковыряла вилкой поджарки.

– Холодно, – начала было Маша.

– Кстати, тот мужик, что про морозные узоры толковал, звонит мне иногда.

– И чего ему надо? – Павел сам удивился своей резкости.

– Выговаривается. Ну и я с ним вспоминаю, как было херово… прости господи… плохо, и пока общаюсь, совсем не тянет выпить. Вот нисколечко.

– А так хочется? – Маша отставила тарелку.

– Ладно, у меня дела, – засуетилась Ася. – Тарелки помоете тогда, вон их в ящик, под стол. И кружки, и ложки. Картошку сырую, хлеб – всё назад несите. – Ася, подобрав черную юбку, переступила через бревно, на котором остались Павел с Машей, кивнула и ушла по тропинке к Центральной усадьбе.

С криком пропали последние чайки, и только Ладога все ластилась к валунам где-то совсем рядом. Маша сказала, что пахнет дождем, придвинулась ближе. Павел смотрел на ее ресницы (слишком длинные) и губы (чересчур пухлые). Стало душно – вскочил, едва не перевернув бревно. Побежал следом за Асей.

У двери Зимней гостиницы, куда вошла Ася, дождь вовсю барабанил по детской коляске. Павел постоял под окнами трехэтажного здания, думая, не занести ли коляску в подъезд? Услышал позади голос, объемный, негромкий, обращенный только к нему:

– Новичок? Хорошее дело. – Красивый монах в черной рясе, под кривым черным зонтом, стоял на ступеньку его ниже. – Проходи, брат, что же ты?

– Да нет, тут вон коляска.

– Коляска? Господь с ней, она тут зимой и летом, аки пес цепной. Шурик вырос из нее, сам ходит. Ты из волонтеров?

– Я за Асей шел.

– Ася! Ася, брат, уже небось за меня всех распела. Пошли, пошли. Тебя не Фомой зовут? – Когда он улыбался, его усы топорщились. Стильные, как в городе.

– Павел.

– Ну а я Иосиф, регент хора. Спевка тут у нас для мирских.

От дверей в коридор вели каменные ступени, отполированные шагами, местами протертые до ям. Подслеповатые лампочки трещали. Каждое слово эхо повторяло раза четыре.

– Какая акустика! У тебя слух есть? – Иосиф обращался с Павлом по-свойски, будто просил закурить.

Пахло жареным мясом, луком и печным угаром. На первом этаже тут и там сложены поленницы. Девочка сидела у печной дверцы, выходящей отчего-то прямо в коридор, фыркала, забрасывала туда щепу. У двери с надписью «Младшие классы» Иосиф откашлялся, пропел знакомое «Молитвами святых отец наших…», перекрестился, вошел. Павла затянуло следом. Обернулась Ася, стоявшая спиной. Черная юбка, водолазка. Без куртки она показалась хрупкой и совсем юной.

Протерев запотевшие очки, Павел разглядел собравшихся на спевку. Перед ним, кто с тетрадными листками в руках, кто навытяжку, качаясь с пятки на носок, стояло человек десять: старики, женщины, подростки и, видимо, тот самый Шурик, выросший из коляски. Шурик держался за брюки мужчины, что в первый день едва не расшиб Павлу плечо на ходу. Павел назвался, протянул руку. Тот пожал, буркнув: «Митрюхин». Женщины смотрели на Павла с любопытством.

По знаку Иосифа хористы запели в унисон «Богородице Дево, радуйся». Шурик открывал рот, выглядывая из-за штанин отца, рассматривая Павла, отошедшего в угол комнаты, откуда видны были и хористы, и регент. Иосиф кивнул Асе, и она низким-низким голосом загудела мелодию, как бэк-вокал. Звук пробирал тело насквозь, будто сам Павел стал колоколом. Он сел на парту, сдвинутую к стене. Напротив на доске были написаны ноты с крючками, похожими на математические корни.

– Братья! Братья. И сестры. Вы так пчел отца Кирилла до срока поднимете.

Хор отвечал Иосифу дружным смехом, точно этой шутки ждали, чтобы снять возникшее при чужаке напряжение.

– Исон может быть только один, его нам Ася поет. Кому не слышно, подойдите ближе. Прямо ухом над ней разместитесь и гудите с усердием.

Застучали половицы, хор зашевелился, перемешался. К Асе пристроились старуха, певшая совсем не в лад, и бритый наголо пацан. Он таскал из кармана семечки, сбрасывая шелуху за радиатор. На вид лет шестнадцать, держится особняком, футболка застиранная, на кроссовках коричневые проплешины. Павел смотрел на него долго. Пацан все больше казался похожим на портрет, который баба Зоя ставила на новогодний стол, приговаривая: «Ну вот и Петя с нами встречает». Нос у этого поменьше, да, но тоже крупный, жаль, волосы не разберешь – курчавые или нет. Впрочем, если он пошел в мать? «Мать…» Павел будто снова читал то письмо, где о ней, жене Пети, ничего, кроме троеточия.

Начало апреля в этом году выдалось теплым, снег в Москве сошел за несколько дождливых ночей. Забрав наконец со спецстоянки «Победу», Павел заехал в гараж и сидел за рулем, не закрыв ворота, не зная, что же теперь. Впервые в жизни он остался не у дел. В квартире на Покровке его ждала только немытая посуда в раковине. Баба Зоя такого бы не потерпела, но вот уже три месяца, как ее не стало. А машина все еще пахла лаком…

Вспомнил, как на Старый Новый год он мчался к бабушке в больницу: пусть из окна хотя бы поглядит на восстановленную семейную «Победу». Павел сюрпризов не любил, но баба Зоя – чудачка, могла и встряхнуться. Впрочем, врач сказал, что надежды нет: «Второй инсульт в таком возрасте, хорошо, если успеете попрощаться».

Было скользко, Павел ехал быстро, но не превышал. Встречные машины притормаживали, соседние пропускали. Еще бы, такое ретро. На светофоре Павел еще раз подергал бардачок: нет, без ключа не открыть. Поднял голову: зеленый – тронулся. Наперерез машине мелькнула черная куртка, раскатились по дороге не то яблоки, не то помидоры.

В участке потом сказали, что гражданка на месте умерла. Алкоголичка, психопатка – не первый раз под машину кидалась у этого светофора, «твоя, видать, “Победа” понравилась». Тем вечером умерла баба Зоя, так и не дождавшись внука. Позвонили.

Пока шли разбирательства, суд, на котором Павла признали невиновным, фотографии (его и «Победы») мелькали в районных новостях. Павел жил на автомате. Похороны. Поминки. Работа. Бумаги. Слушания. Коллеги в офисе шептались и косились с жалостью. Скоро Павла «попросили», всучив три оклада: сам понимаешь, ты у нас в «Интеграле» европейский проект ведешь, они толерантные, нервничают. Павел решил, что и ему отдохнуть пора, хотя бы хлам из квартиры выкинуть. Разобраться. И машину эту продать, что ли? После суда ему звонил какой-то тип, просил «Победу» не то в музей, не то в коллекцию. Она из первой партии, сорок шестого года, таких наперечет осталось в стране. А эта на ходу.

На ходу. Знали бы вы, сколько этот ход стоил. После аварии, той, первой, в которой погибли родители, дед запер машину в Бутово, на даче, на которую все махнули рукой. Домик покосился, а гараж стоял крепкий. Баба Зоя говорила, что дед любил эту машину и в гараже возился с удовольствием, пока не «случилось». Так баба Зоя называла аварию – «случилось». В последний год она часто плакала, а Павлу загорелось. Он просто вскрыл замок гаража, врезал новый, ключ отдал механику. Механик, тощий, глазастый, как страус, едва не обнюхал покореженную «Победу», сказал: «Восстановим, если три такие же пустим в расход». Павел подумал, согласился. Ипотеки у него не было, платили в «Интеграле» прилично – треть зарплаты он бабе Зое на хозяйство отдавал, треть – пускал на «Победу». Механик уведомлял его, что установил бампер, сиденья, какие-то детали. Павел перекидывал деньги. Печка в машине работала исправно, а вот ради двигателя и правда пришлось купить еще одну «Победу». Полгода ее ждали. От другой машины взяли левое крыло. Пришлось дважды перекрашивать, чтобы добиться того самого дымчатого оттенка.

А вот теперь не надо никуда ехать. На бампере «Победы» небольшая вмятина. Можно чинить или так продать. Все равно. Павел увидел, как что-то блеснуло на стене гаража – сообразил, что механик все же подобрал ключ к бардачку. Вышел, захватил ручной пылесос, понимая, что найдет внутри ворох мусора. Надавил ключом, щелкнул замок, дверца откинулась. Заглянув внутрь, Павел зашвырнул пылесос на заднее сиденье, погрузил в бардачок обе руки (нежно, словно ловил там бабочку), выгреб пригоршню отсыревшего табака пополам с обломками сигарет. Втянул запах. Понял, что вот это, это отец его курил. Еще в бардачке были желто-коричневые фантики «Золотой ключик». Это он, он их ел, ириски эти. К фантику прилип обрывок бумаги, сложенный вдвое. Край обтрепался, почернел. Павел развернул, прочел, да так и просидел в машине, пока совсем не стемнело. В письме обращались к бабе Зое:

Дорогая Зоя Кондратьевна!

Вы меня не знаете, а я к вам с просьбой. Ваш брат Пётр Подосёнов проживал в доме инвалидов на Валааме. Я тоже инвалид, фронтовичка, сестра жены его. Родня мы, выходит. Может, вы и знаете, что он тут обитал, тогда извините за беспокойство. А нет – так заберите отсюда хотя бы его сына. Пропадет ведь среди обрубков и психов. Или сопьется.

Я безногая, отец его – тоже был. Мать…

Тут у нас порядки меняются, может, нас всех скоро переведут отсюда. Не знаю куда. Парень восьмилетку кончил уже, хоть в техникум какой его определите там, в Москве. Он головастый, хороший. Пропадет тут.

Пётр, может, и не писал вам. У него два ордена Красной Звезды, на тележке он ездил, утюгами отталкивался. Погиб он. Если вы живы, срочно приезжайте на Валаам любым теплоходом, я вам на месте все расскажу. Спросите…

Край письма был оборван. Павел тогда еще пошарил – нет ли конверта? Нет. На пальцах осталась последняя, истлевшая в пыль, щепотка табака.

Павел слез с парты, подтянулся к пацану ближе. Никто не курил, но он ощутил сырой сладковатый табачный запах. Тот, из семейной «Победы». Пацан взглянул на него исподлобья, оборвав ноту, которую только подхватил. Попятился за спину Митрюхина. Гудение разом умолкло. Дверь распахнулась. Зашел мужик, наоравший на Павла в бане: он снова держался хозяином.

– Брат Семен, – начал Иосиф, но тот быстро пробежал глазами по хористам.

– Ася, можно тя? – процедил, почти не раскрывая рот.

Ася откинула седые пряди, сверкнула глазами и, обогнув старушку, вышла за дверь.

– Ну что, Павел, подменишь? – Иосиф еще выше поднял подбородок, кивнул пацану, снова шагнувшему на первый план. – Ладно, давай, Митя, мне скоро на вечернее правило. Задачу помним? Услышьте верно две ноты и пропойте одну.

Новый смешок, пробежавший от хориста к хористу, будто рассеял чад, проникший с Семеном.

* * *

Ася прислушалась:

– Эх, хористы. Никто исон без меня не вытянет. Ладно, чего хотел-то?

Они стояли в противоположном от класса конце коридора Зимней гостиницы, возле двери Семена. Мама и отец поселились в этой комнате сразу после регистрации. Слово-то какое. Это мать называла «регистрация», отец вообще то событие не вспоминал.

– Уведи ты этого регента отсюда. Пусть в храме у себя лялякает, я же к ним не хожу. Зимняя – наша территория.

– Так говоришь, будто война идет.

– Разве нет? Знаешь же, что ждем повестку в суд. Если в нашу пользу решат, чтобы ноги его тут не было. Так и передай, и нечего волонтеров сюда таскать.

– Да? Может, и мне прикажешь не соваться?

Когда Ася злилась, ее глаза делались зелеными. В каждом – по салюту. И зад ее, пока шли, Семен снова оценил. Женщина что надо.

– Я про новенького.

Ася улыбнулась. Зубы у нее ровные, острые даже, как у куницы. В том конце коридора раздавалось мерное гудение, вроде вьюги.

– Да тут вообще спевки не слышно! Не придумывай, короче. – Ася всмотрелась в Семена с усмешкой. – Ты пошел бы, похмелился, а? Или не на что посидеть?

Рука Семена сжалась в кулак, пальцы хрустнули. Ему хотелось ее и ударить, и обнять. Лампочка светила ему в затылок: хорошо хоть Асе не видно, как он напрягся.

– У мужчины всегда деньги есть, в отличие от монахов твоих.

Ася повернулась и ушла, напевая. Семен смотрел, как юбка мелькает при ходьбе, и чуть не рванул следом. Нет. Не собачонка он. Никому больше собачонкой не будет. Тут Ася будто услышала, обернулась.

– Что? Какая собачонка? Ты учти, лаяться на этой неделе ни-ни. Страстная идет. Слушай, я тебя попрошу?

Семен аж вытянулся по стойке смирно.

– Пошел бы извинился.

– Обойдешься.

– Ну тогда прости Христа ради.

Семен вошел в свою комнату, с досады хлопнул дверью. Задребезжали стекла. Он включил весь свет – и трехрожковую люстру, которую матери прислали «с материка», и торшер, хотел еще электробритву воткнуть. Знал, проводка в Зимней хлипкая, пусть на этой проклятой спевке хоть лампочка у них помигает. Побрился бы заодно. Глянул в зеркало: щетина седая вылезла, а так – порядок, больше пятидесяти не дашь. Ну еще постричься бы надо – зря с Танькой Митрюхиной разругался, у нее рука легкая.

Электробритву не нашел.

Плеснул в плошку из чайника, намылил отцовский помазок, изрядно облысевший, выскреб щеки до синевы. На кухонном столе в литровой банке стояли две вилки и две ложки. Чайные ни он, ни батя не признавали. Мать, когда была не в настроении, звала их варварами. Ее серебряная ложечка давно затерялась. Скорее всего, сперли. Люди в Зимней живут нормальные, но, когда выпить хочется, могут тому, кто наливает, и обручальное кольцо поставить. Дед Иван по молодости коронку изо рта выдрал, клялся, что платина. Ася, говорят, тоже поддавала знатно в свое время. Семен, сколько ни пытался спиться, не выходило. Вывернет его поутру, голова позвенит – и как с гуся вода. Еще неделю, а то и месяц, к бутылке близко не подойдешь. Да и когда хмелел, забыться не получалось.

Люстра и впрямь замигала. Ага!

Одна из лампочек, тренькнув, перегорела. Наспех смахнув со щеки пену полотенцем, хотел взять стул, выкрутить, занес было ногу… На стуле отцовская телогрейка и тельняшка. Это он, Семен, ему дарил. Хотел подарить. По полоскам дырки пошли, но отсюда не видно. Телогрейка до черноты засалилась, блестит. Собрать в таз, замочить, постирать недолго. Надо ли?

У двери две кровати через проход застелены «кирпичом», как отец учил. Дальше кушетка Семена. Она одна новая в этой комнате. В старой лежанке, в матрасе, завелись клопы, пришлось все сжечь. Засыпая, Семен всегда смотрел на шторку: узор, когда-то синий, стал серо-голубым, белесым, ткань просвечивала. За этой занавеской в детстве он различал два профиля – один с тонким носом, другой грубый, морщины на лбу грядами. Ругаются шепотом.

Ближе к окну старый шкаф. Самодельный, таких сейчас не найдешь. Мать рассказывала, отец пригнал доска к доске, шкурил, морилкой покрывал. Такой еще сто лет простоит – только вот Семен внутрь не заглядывает. Он знает, что там. Укутанные простынями, пропахшие лавандой «от моли» выходные платья матери. Мать всю жизнь была худая, когда хоронили – и вовсе невесомая. Он принес тогда ее лучшее платье, просил старух обрядить. Посмотрели, как на буйнопомешанного: «Кто же в алом в гроб кладет?» Туфли взяли, платье он сам похоронил в этом вот шкафу. Еще там были сарафаны, юбки, блузки какие-то.

Как Ася сказала? «Пошел бы извинился». Закончили они там петь? И точно: не слышно ничего. А под половицы – ну, они же не залезут. Будь спокоен, отец.

Надо бы подарить Асе то алое платье. Она худенькая, как раз будет. Вот так и извинюсь. Подарочный пакет в лавке возьму. Я ей покажу – не на что похмелиться! Или надо помягче с ней.

– Правда как на войне живу, – сказал Семен дверце шкафа.

«Может, и мне прикажешь не соваться?» – в памяти Ася все его упрекала. Черт! Надо было ее позвать. Хрен с ним, с этим хором. Может, очкарик этот из любопытства приперся, сам по себе, не за Асей. Она же вот прямо сказала про «посидеть».

Конечно, она в завязке, но и чай вроде был. Семен встал, в углу над электрической плитой – коробки с пакетиками, там же две кружки, сахар, упаковки быстрой лапши, какая-то наливка, подаренный в прошлом году туристом вискарь. Плеснул себе в кружку на донышко, выпил, поморщился. Затолкал бутылки в дальний угол, заставил лапшой. Подумал, что надо купить конфет или что там полагается к чаю. Семен сладкого не любил, разве что ириски в школе, но это когда было.

Он снова подошел к шкафу. Уперся в дверцу лбом, она чуть скрипнула. Из щели потянуло лавандой. Отпрянул, выскочил из комнаты, закрыл дверь. У соседей сегодня пили, всё нараспашку, тянуло куревом, громыхали вилки и тарелки. Семен прошел дальше, к «Младшим классам». За дверью тихо – хористы разошлись. Вернулся к себе, взял виски и пошел на пьяный шум.

* * *

Хор разбредался по комнатам. Ася не появилась. Павлу показалось, он слышит ее голос. Прошел по коридору, где с дверьми чередовались заслонки печей. Обернулся на стук: по лестнице поднимался старик с двумя палками. Это не были медицинские трости, как у бабы Зои, – легкие, из суперпластика. Нет. Два юных деревца, которые старик срубил, наверное, в перелеске за полем с камнями.

Тут одна палка, вывернувшись, ударилась о ступени, подпрыгнула и покатилась вниз. Павел отскочил. Поднял. На палке держались куски несоструганной коры.

– Сейчас! – крикнув, Павел поднялся на второй этаж.

Старик отдыхал перед новым восхождением. Попробовал прислонить оставшуюся палку к перилам, она соскользнула, Павел взял было обе.

– Помочь вам?

Но старик забрал палки, прижал к себе, все повторяя «ничего-ничего». И это «ничего» клубком сматывало все смыслы: ничего, что мы так живем, ничего, что я едва хожу, ничего, что нет удобной трости, и, главное, ничего мне от тебя не надо. Старик уже не просто отдыхал. Он ждал, пока незнакомец уйдет, не будет давить.

– Вы, случайно, Подосёновых не знаете? – без надежды спросил Павел.

– Чего? Захаров я.

Распахнулась ближняя дверь. Пополз сизый дым, пахнуло несвежей едой. В комнате на табуретах сидело человек пять. По очереди тыкали папиросами в банку из-под консервов. Обои в подтеках, у кровати пустые бутылки в ряд. Заметив Павла, мужчины разом стихли. Буркнув «извините», он заспешил к выходу и налетел на Иосифа. Столкнулись лбами.

– О-отец, отец Иосиф!

– Да какой! Мне только тридцать, – потирая ушиб, заправляя модно остриженную прядь под скуфью, сказал регент. – Какой я тебе отец.

Пока шли до ворот внешнего каре – монахи разбредались по кельям, чтобы творить Иисусову молитву, – Иосиф рассказал, как попал на остров. Из питерской консерватории приехали сюда с ребятами. Именно тут у него голос раскрылся, мощным стал, «таким, что, если бы пел так в консе, я бы, да ну, зачем…». Осекся.

– Зато я вот, видишь, теперь двумя хорами руковожу. Это не главное, но все равно приятно. Митрюхин, ну, рыжий этот, сказал как-то: развелся бы, если не хор наш. А так – второго ждут с Татьяной.

– Я, конечно, не специалист, но у него же голоса нет.

– У меня тоже не всегда голос был.

Колокол позвонил робко, потом еще раз. Иосиф отошел подальше от ворот.

– Меня игумен постриг пять лет назад. А когда в иноках ходил, одного брата постригали при мне. Тоже сам игумен. Как постригают, знаешь?

– Я спросить хотел…

– Срезают по чуть-чуть волос спереди, с боков, сзади. Типа крестом. А тот – лысый. Владыко ему: «Ну, брат, тернистый путь к постригу».

Тут монах в толстой куртке подошел к воротам, покашлял. Павлу показалось: и деликатно, и сурово. Регент торопливо кивнул, ушел.

– На полунощницу приходи, – донеслось из-за ворот.

Глава 3

«У, столбы неподвижные!» – кока Тома (Семен так звал ее с детства, не выговаривая «тетя») охала за дверьми палаты. Ей вторило несколько голосов. Семену не открывали. В свои пятнадцать Семен не вытянулся, но раздался в плечах. И не мудрено, по три раза на дню мотаться туда и сюда на Красный филиал с лекарствами, пеленками, ножными протезами. Обода, болты, ремни – протезы больше походили на ведра, чем на замену ноги. Васька, боевой товарищ отца, примерил: «С таким и культя отвалится». Отцу протез не предлагали. Вовсе безногий, он раскатывал по острову на тележке, грохоча колесами-подшипниками, отталкиваясь деревяшками-утюгами. И казался всех выше.

Навалившись плечом, потом еще раз, с хриплым гыком Семен вышиб дверь. На четырех кроватях стыдливо натянулись простыни. Запах так не прикрыть, да еще и окна в Центральном филиале Дома инвалидов узкие, с начала века остались, от монастыря. Пахло отсыревшими матрасами и мочой. Семен огляделся, куда бы поставить сумку с хлебом и присыпкой, переданной матерью. Кругом пеленки, простыни, мохнатые шерстяные платки, ночнушки в желтых пятнах. Кока Тома опомнилась первая: сообщила, что Лаврентьева, их санитарка, запила. Как на грех – в женский банный день. Попытались сами друг друга одеть. Женечка одной своей рукой управилась с дверной задвижкой: «Вдруг зайдет кто, срам». Потом вместе с кокой Томой они собирали чистое, мочалки, мыло. Надеялись, что санитарка проспится, явится. Прошло два часа, женщины приподнимались на койках, роняли трости и костыли, бранили друг друга, плакали от немощи. До бани – это ж через весь поселок – самим не дойти. Да и баня скоро закроется. Кока Тома всегда говорила Семену, что лучше бы ноги ей отпилили вовсе. Чем такие, слоновьи, санитаркам пестовать: «Я бы тоже запила, лишь бы тушу вот эту не ворочать».

– На неделю засядем не мымшись. – Женечка отвела сальные пряди мышиного цвета со лба.

– Не вой. – Кока Тома затянулась папиросой, обернулась к Семену. – Мать где?

– Новых расселяет: они палату на четверых сначала просили, но у нас таких нет. И медкарты их где-то затерялись, все снова-здорово писать.

Женечка всхлипнула. Кока Тома обернулась с усмешкой:

– Слышь, Евгения, четверо мужиков прибыло, будет с кем сплясать тебе.

Кока Тома и впрямь приходилась Семену теткой по матери. Мать, Антонина, которую уважали на острове ничуть не меньше, чем отца-фронтовика, приехала ухаживать за сестрой в пятьдесят пятом, здесь вышла замуж. Сестры были вовсе не похожи. Мать не коснулись увечья, она сохранила моложавость, волосы без проседи. Но дело было в характере. Мать строгая, молчаливая. Ледяная. Кока Тома, – хоть и застряла в сорок третьем «ну точно жаба» в ледяном карельском болоте: выковыривали ее оттуда ломами, потом в медсанбате грели, кололи шприцами, но ноги так и не зашевелились, – в противовес была живая. Всегда шутила. Войну прошла радисткой. Медали, на ее кителе они звенели в три ряда, звала «мой парад».

Валаамских инвалидов на настоящие парады не звали, на острове не горел Вечный огонь. Разве что по радио в День Победы благодарили всех оптом: живых, мертвых, искореженных – «за подвиг». Мать, показывая Семену, как заполнять медкарты, пояснила, что награды в них не значатся: ФИО инвалида да увечье. Иные и безымянными остались.

Вторую тетку, сестру отца, Семен никогда не видел. Отец не хотел про нее говорить – вроде как она погибла совсем молодой.

– Давай я тебя в баню откачу? На садовой тачке. Вон во дворе перевернутая. – Семен перехватил теткин взгляд, косящий на соседку. – И да, и Женечку.

Женечка закивала. Семен считал, что она не в себе, но официального диагноза не было, потому она и жила тут, а не на Никольском филиале – интернатской психушке. Говорили, Женечка была пулеметчицей в войну, и ее рука, теперь оторванная, погубила немало фашистов. В послевоенном голодном Ленинграде Женечка хотела покончить с собой одним прыжком в крематории. Когда ее заклинивало, она все толковала про «момент» – ворота печи распахнулись гроб впустить, надо было сигать в пекло: «Не успела. Скрутили. Привезли».

Двух лежачих старух, которые доживали свой век в Доме инвалидов, но наград не показывали, а может, и не имели, уговаривать на баню не пришлось.

Кока Тома поехала на тележке первой, сидела задом наперед, смотрела прямо на Семена. На кочках колыхались ее щеки, бренчали медали. Семену было тяжело, тетка весила шесть пудов, не меньше, на ступеньках едва не опрокинулась. Хоть привязывай. Везти Женечку и старух было легче. Старухи мало что понимали, вид такой, будто на ярмарку покатили. Женечка – хрупкая, невесомая. Задумался, что у нее хорошая фигура. Поглядеть бы.

Во дворе было душно и тихо, это хорошо, доедем без насмешек. А как быть с женщинами в бане, Семен не представлял. Одно дело – с мужиками. Отец и Васька в бане первым делом намыливали свой транспорт: костыли и утюги. Поливали из шаек, отставляли на просушку. Потом принимались друг за друга. На одних руках, мощных, раскачанных за годы увечья, подтягивались по лавке, рискуя оскользнуться на мыльной пене, хватали один другого за руку, как боролись. Похлопав о лавку мочалкой, принимались обстоятельно тереть друг другу спины. В слое пены спины были ладные. Стоило плеснуть водой – поле боя. Вот – розовые, пухлые шрамы от кое-как наложенных в медсанбатах швов, там – круглые, пулевые, тут штыковые, вспоровшие плоть как спелый арбуз. К их культям Семен давно привык – нечего там было рассматривать.

Васька первым окатывал своего командира из шайки. Семен, пришедший помогать, просто крутился рядом.

– Воды натаскать вам? – спрашивал отца.

– Да ну, Семен Петрович, – влезал Васька. – На Лещёвое ходил? Как нет?! Шуруй срочно, завтра будет поздно, клев уйдет.

Семену Васька был вроде старшего брата. Рыбу удить, на дерево влезть, рогатку смастерить с синей изолентой и тягой из медицинского жгута – Васька всегда придумывал, чем его растормошить. И сам никогда не скучал. Снимет свой протез, шлеп в Ладогу – и плывет, как щука, Семен едва успевает. Не то пойдет грибов наберет в овраге – суп сварганит.

Война не только оттяпала у Васьки правую ногу, но и остроносое лицо попортила: такого не женить, говорила мать. Семен все детство думал, что Васька в оспинах, оказалось, это от снарядов, от пороха следы. Мелкие темно-синие порошинки попали под кожу, там и застряли – татуировка войны. Рассказывал о них Васька весело, ждал, когда спросят. «На Невской Дубровке нас с командиром пять раз убило» – Семен и его ровесники ахали.

Тем, кто воевал, бои осточертели, но больше говорить было не о чем.

Инвалиды на острове с каждым годом становились всё угрюмее, молчали. Прошлой зимой глухой Виктор повесился, надолго приведя всех в уныние. Умалишенные на Никольском филиале распереживались. Двое сбежали босиком по замерзшей Ладоге. Пока хватились, те закоченели насмерть. Похоронили всех троих в один день на старом кладбище в лесу, за полем и пихтами. На памятники не было ни сил, ни денег. Сумасшедшие еще и безымянными ушли. Три холмика теперь затянуло травой. Мать ходила туда «прибираться», возвращалась зареванная. «По кому? – думал Семен. – Мы их не знали толком».

И все равно мать для него была понятнее отца. Такая деловая на службе: кровь, культи и шрамы, замаранные самоварами простыни – нос не воротила от работы. Делала, и всё. И Семена учила. У него никак не выходило ровно выдернуть простыню из-под лежачего. Те, что повыносливее, стонали, те, что послабее, материли его на чем свет стоит. Без злости, от обиды. Мать оказывалась рядом: «Не так, не так. Извините, он научится». Учился у матери на санитара Семен года три, а наблюдал труды медсестер раньше, чем читать начал.

Он помнил день, когда решил стать врачом, у Васьки тогда аппендицит резали. Тот лежал на столе, худой, прикрытый простыней, как привидение. Суладзе по прозвищу Цапля, главврач, да просто единственный врач на острове, дал Ваське спирту, наркоз ушел на самоваров, а Ладога бушевала – на материк не добраться. Семен стоял у замерзшего окна, делал пальцем проталины. Свет мигал, потом и вовсе отрубился. Слабенький генератор больше двух часов в день не тянул. Цапля велел Семену встать рядом, держать фонарик. Мать ассистировала и все косила глазом – не рухнет ли мальчик в обморок. Нет, Семен следил, как скальпель взрезал кожу, где надо, аккурат под тощими Васькиными ребрами. Цапля прошипел «успели» и плюхнул черное в плошку, которую подставила мать. Фонарик светил ровно. Пахло спиртом, мылом – от халата Цапли.

Цапля дребезжал рукомойником, в треснутом зеркале Семен видел белки глаз, желтовато-розовые, правда, как у птицы. Мать уже укрывала Ваську – тут Семен подбежал, откинул простыню, Васька пошевелился, дернул правым коленом, под которым костяной, обтянутый лысой кожей крючок.

– Дядь, дядя врач, а ногу ему когда пришьешь?

Цапля обернулся у двери:

– Вот врачом станешь и пришьешь.

– А почему тебя Цаплей зовут?

Врач ушел, а Семен бросился рассказать отцу про Ваську. Знал, что тот не спит. Пока с крыльца сбежал, путаясь в больших валенках, отметил, какой сугроб за вечер навалило. Домчался до дома, который звали Зимней гостиницей, пронесся по коридору, забарабанил в дверь. Отец всегда запирался на ночь. Семену при нем и с открытой дверью было спокойно – ведь сильнее его отца нет на острове. Дверь вдруг подалась, но отца не было в комнате. Семен заглянул за занавеску на свою кровать. Пусто. Даже на печку влез, распугав пауков, хотя знал наверняка, что отец сюда не поднимется.

На узком окне белели и синели узоры. Теперь и правда – Зимняя гостиница. А летом? Подышал на стекло, глянул в кружок: только снег, да керосинки по окнам мигают – свет так и не дали.

И вдруг Семен вспомнил, что сугроб-то курился дымком. Бросился обратно к больничке, подбежал к отцу сзади, хотел обнять. Отец стряхнул снег с тулупа, специального, обрезанного ниже пояса, развернулся на тележке. Стали лицом к лицу. Семен затараторил про Ваську, про то, как станет врачом, ногу Ваське пришьет, а потом и отцу пришьет две сразу, подольше придется повозиться, ну ничего, он привезет из Ленинграда наркоз и лампочку, которая не погаснет…

– Мать тебя искала. – Самокрутка рыхлым огоньком полетела в снег. – Давай домой.

– А ты?

Отец смотрел в окно, где Васька все никак не мог на бок повернуться. Там дежурила сестра, мигала керосинка. Семен почувствовал, как мороз ужалил щеки, мочки ушей. Понял, что перерос отца. Теперь смотрит сквозь иней на ресницах не глаза в глаза, а на красную звездочку на шапке.

С пятого класса мать разрешила ему обихаживать самоваров в десятой палате, где и Васька обитал. Они там были самые спокойные. Чаще всего Семен бегал на посылках, доставлял продукты с фермы: лодка из всего медперсонала была только у него. Вся школа знала, что он санитар, будет врачом. В восьмом классе остались вчетвером: он, девчонки и увалень Колька, племянник санитарки Лаврентьевой. Колька пас теткиных коз, прогуливал уроки, рыбачить с ним было можно, а вот поговорить – не о чем. Семен выпросил у Цапли журналы по медицине, разъяснять статьи врачу было некогда, да и мать с утра до вечера суетилась, как белка. То к одним, то к другим. Лаврентьева, когда не пила, могла еще что-то сообразить, а так – разбирайся сам. Он все ждал статей, где расскажут о новых ногах и руках для инвалидов. Еще – про то, как вылечить контуженного Летчика. На Никольском этот герой лежал много лет, не меняя выражения лица.

Зимой сообщение с островом закрывалось. С воздуха могли привезти и сбросить продовольствие, да и то если чепэ. За зиму все здесь тощали, как звери. Обычно Семен не мог дождаться весны, не только из-за еды, а потому что оживет турбаза на Красном филиале. В соседнюю бухту приплывут студенты, молодежь из Ленинграда с гитарами, симпатичные девушки. Семен смотрел на приезжих, прямо читал их. Как одеты, что поют, что курят. Городские были бледные, всё природой восхищались: «такая тишина, такая тишина», один чудак в прошлом году и вовсе фотографировал вереск. Лиловые кустики к осени покрывали пригорки, места пожарищ. Чего вереску так нравилось на пепелищах, Семен не знал, ботаника его не интересовала, в отличие от анатомии.

В этом году, говорили, на базу прибыла новая начальница, дочь рыбака Ландыря вернулась. Вроде красивая. Колька бегал на нее глядеть, сказал: «Вполне». А Семен все корпел над учебниками. Вот вызубрит билеты, тогда и можно будет сидеть у костра, слушать про город, куда он поедет учиться. Цапля выхлопотал ему прием экзаменов в Пятом ленинградском медучилище в конце лета, все в один день, чтобы матери не отлучаться с острова надолго. Но Семен знал, что и без Суладзе бы поступил. Мать тогда еще пошла «благодарить Арчила Иваныча», они долго сидели у него в кабинете. Домой мать пришла бодрая, наэлектризованная даже.

– Сень, почаще на обходах с Арчил Иванычем бывай. Золотой человек.

От нее пахло коньяком. Семен обещал себе больше никогда не быть обязанным Цапле.

Когда привез старух, кока Тома с Женечкой держали в предбаннике совет, как быть с помывкой. Разнервничавшись, Женечка принялась икать. Кока Тома, решив, что та издевается, едва не хватила ее по спине палкой. Старухи вытянулись на лавках, отчего предбанник показался Семену покойницкой. Свет замигал, погас, снова зажегся.

– Сеня, вези, что ли, назад. Чего высиживать. Свет отрубят, как вчера.

– Да как не мымшись! Вон волосы склизкие сделались.

– Ступай, мойся. Башку расшибешь, похороним. Будет хоть повод начальство к порядку призвать.

– Господи, что ж я в войну-то не подохла…

Кока Тома снова замахнулась палкой, на Семена пахнуло от ее подмышки. Он вскочил, с горящими ушами выпалил, что сам их намылит.

– И старух тоже! – добавил, чтобы закрепить свою решимость.

Кока Тома отнекивалась, но старухи каким-то ящерным слухом уловили в чем дело, завозились тощими кривыми пальцами по тужуркам, раздеваясь, ну точно как у врача. В помывочной, куда Семен все на той же тачке закатил их по очереди, рассадив по лавкам, было холодно. Остальные женщины давно помылись. Боясь, что и впрямь отключат воду, Семен разделся по пояс, скинул ботинки, носки, закатал брюки и отвернулся, наливая первую шайку: пусть приготовятся пока, что ли.

Первой вызвалась кока Тома. Она приспустила юбку, трусы, Семену пришлось стянуть это все с ее недвижимых ног. «У меня там чистое с собой, потом надену», – непривычным извиняющимся тоном сказала кока Тома. Без кителя она оказалась меньше. Ее белое тело состояло из крупных складок, наплывающих друг на друга, как занавес в концертном зале Красного филиала. В стороны расходились и груди, оканчиваясь коричневыми сосками. Живот складкой прикрывал промежность, дальше с лавочки свешивались ноги. Кока Тома всю жизнь костерила их как неживое – к ним у Семена не было любопытства. Да и остальные части тела тетки Семен воспринял как мебель, без тягостно-сладких позывов, которые накатывали по ночам. Он был деловит, уши остыли. Растормошил тетку на шутки. Обливал ее водой из бесконечных шаек, обернул простыней и отвез в предбанник, где Женечка уже кое-как разделась: ждала в простыне наискосок, прикрыв отсутствующую руку. Походила на картинку из учебника истории, безрукую статую с раскопок. Семен и его одноклассники, выросшие в Доме инвалидов, не понимали, чего такой шум вокруг битого мрамора, когда вон – люди без рук, без ног. И никто про них не пишет.

Женечку, плохо державшую равновесие, спотыкавшуюся на ходу, отнес в помывочную на руках. Сквозь простыню чувствовал, какая она горячая. Правой рукой Женечка обхватила его за шею, его пальцы легли на ее ребра, будто на клавиши аккордеона. На часах полседьмого. До ужина их надо всех домыть, отвезти назад, соображал Семен. Он уже и жалел, что влез. Вымыл бы одну коку Тому. Отец бы похвалил. Кто ему эти?

Принеся сразу несколько шаек воды, поставил их вокруг Женечки, стянул с нее простыню, невольно прищурил левый глаз – не смотреть на обрубок плеча, затянувшийся розовой, противной и тонкой на вид кожей. В остальном Женечка была как надо. Грудь держалась высоко, живот не отвис, вот только по низу его шел шрам, тонкий, длинный, кривой. Рука потянулась потрогать, он не знал, что такие бывают. Качнувшись, Женечка единственной рукой отбила его пальцы, те задели волосы на ее лобке, и от этого в штанах у Семена забилось, как карась в сетке. Скорей отвернулся, взял шайку, облил Женечку, успевшую сесть на лавку и прикрыться руками. Стараясь не встречаться с ней взглядом, спросил: «Не горячо?» – хотя вода давно остыла. Женечка мотнула головой. Встав у нее за спиной, намылил ей волосы, огибая уши, как будто они могли сломаться.

– Ниже сама, ты только смой потом, – сказала Женечка, и он, выдохнув, протянул ей мочалку.

«Уйти мне, что ли?» – то ли спросил, то ли подумал Семен. Женечка намыливала себя одной рукой, раскачиваясь, как пьяная. Когда Семен окатил ее из шайки снова, оба молчали, когда обернул простыней на одно плечо – взяла его руку, приложила туда, где шрам.

– Кесарили меня, понял? Здесь у меня было уже с одним. Ребеночек не выжил.

Смысл до Семена дошел позже, когда намыливал старух. «Дуплетом», – пошутила кока Тома. Старухи благодарно кивали, их тела смущать не могли. Кожа просвечивала, морщась по-земноводному. На спине у одной черные пролежни, будто тело уже становилось сродным земле. Зато мытье наконец убило запах. Приторный, гнилой и невыносимо стыдный, оттого что человечий.

* * *

– Это вам не аттракцион. – Ёлка делала вид, что возмущена, понимая, что последним аргументом туристов будут деньги.

Парни нависали над столом в ее кабинете с новенькой табличкой «Ландырь Е. С. Начальник турбазы». Из бывшей Воскресенской церкви, кирпичной, цвет которой дал название Красному филиалу, летели звуки марша – там репетировали концерт.

– Ну Елена Сергеевна, ну правда, нам еще три дня тут сидеть до парохода.

– Поддержи компанию, турбаза!

Тот, что играл на гитаре, кажется, Виталий, вчера звал в палатку и теперь подмигивал по-свойски, будто что-то было. Другой, рыжий, уже полез в карманы за деньгами. Отлично. Ёлка прикидывала, где им раздобыть халаты. Один Цапля забыл как-то у матери. Второй – ее. На рыжего налезет. Третий. Третий там где-нибудь найдет у нянечек. В конце концов, это просто больничная палата, самоварам уже за пятьдесят, чего они там соображают. Представит парней интернами, и всего делов. Ну, в крайнем случае, выговор влепят. В Петрозаводске, куда она отправляла отчеты, своих забот хватает, на турбазе она полноправный начальник. Счета, снаряжение, все туристы на ней. В сезон сотнями повалили, года два вытерпеть – и соберется нужная сумма на кооператив. На распределении замдекана сказала: «У меня тридцать человек стоят за дверью, умоляют на Валаам. Ты местная, мать – туберкулезница, да вне конкурса пройдешь. Жопой крутить не придется даже. Первый кандидат на зарплату с надбавкой». Ёлка давно выучилась не слушать людей, она оценивала их вид. У тетки шарфик импортный, брюки вельветовые, духи. Если такая совет дает, значит, понимает.

Пять лет мать не видела, пока училась. Та писала ей длинные письма: сплетни, рыба, куры, огород, погода – отец добавлял в конце пару строк. Вроде того, что учись там, в Ленинграде. Однажды прислал письмо отдельное, в нем деньги на дорогу и коротко, чтобы приехала, успела до ледостава. Деньги Ёлке пригодились, отмечала свой день рождения, компания подтянулась такая, что в следующий раз, может, и не соберется. Еще до Нового года мать написала, что отец умер. С тех пор Ёлка вспоминала отца как фотокарточку – красивый светловолосый мужчина сидит на поваленном бревне, костюм какой-то странный. Отец говорил: ну не в телогрейке же было сниматься, вот мать и «откупорила свой сундук», когда фотограф на Валаам приехал. Ёлка тогда еще не родилась. Время было послевоенное, голодное. Потом сообразили, что отец в атласном жилете похож на кулака – запрятали портрет с рамкой вместе в тот же сундук. Ёлка просила мать найти, прислать портрет ей, чтобы в общежитии повесить. Спросят: артист? А она скажет: это папа.

Свадебных фотографий у родителей отчего-то не было.

Мать писала, на могиле табличку поставили, не памятник, отец завещал: «Нечего камней наваливать – не трать деньги». Шутил, если умрет до ледостава, сбросить его в Ладогу, рыбам. Справедливо выйдет: они его всю жизнь кормили.

А вообще – он был молчун.

Ёлка даже всплакнула дорогой из Ленинграда, перчатками за поручень на палубе схватилась, представила, как отец, молодой, в красивом жилете, проплывает мимо на спине. Отмахнулась от видения – решила мать сразу на отцовскую могилу вести: постоять, прибраться. Вот они пойдут через аллею лиственниц, обе стройные, в новых туфлях. Матери на югославскую пару разорилась, чтобы люди не судачили.

Теплоход шел быстро, Ёлка не успела мысли докрутить, вид правильный принять. Наскоро припудрилась. Причалили. На ней было синее платье. Любимые лодочки стучали по бетонке, показался кирпич старой церкви и дом родителей, словно уменьшенный. Все стало маленьким, низеньким. Прищурилась – высматривала, где стройка многоэтажки с канализацией, душем? Никакой стройки. Разве что палатки разбросаны вокруг, дымок вьется, мошкара. Вытянула шею – под пяткой хрустнуло – каблук скособочился, держался на гвоздике. Чтоб тебя! Поднималась с причала босиком, ступеньки дно чемодана царапали.

Мать всплакнула, крестила по-шведски, двумя пальцами, задернув штопаную занавеску в васильках. А Ёлка думала: неужели она прожила тут восемнадцать лет? Отражение в старом плешивом зеркале над рукомойником: завивка, острые ключицы, синий воротник платья, – словно вырезка из журнала, на котором селедку потрошили. Мать, постаревшая сверх меры, уже прятала в шкаф подаренные туфли. Пахнуло дешевым мылом.

От туалета во дворе Ёлка отвернулась, пошла сразу на турбазу. Палатки туристов почти вплотную подступали к родительскому дому, администрация расположилась в старых кельях. Канализацию на турбазе устроили кустарно, с какой-то выделенной ямой, из которой «откачивали и увозили», как объясняли Ёлке, но это ее не касалось. Кельи снаружи освежили, побелили. Внутри поставили новые шкафы, городские двери с врезными замками. У нее в кабинете широкий стол, счеты, бухгалтерские книги, вся канцелярия новенькая. Радио приятно мурлычет. Зарплата в приказе значилась сто тридцать рэ, вдвое больше, чем положили ее однокурсницам. С жильем на острове оказалось неладно – это Ёлка уже в первые недели работы узнала. Заповедная зона, потому проект большой стройки лег под сукно. Канатка, соединяющая валаамские холмы, тоже отменялась.

В задачи Ёлки входило все. Встречать, выдавать палатки и снасти для рыбалки, принимать деньги, вести счета. Раз в месяц с теплоходом отправлять выручку в Петрозаводск. Еще просили «обогревать туристов» – в смысле посиделок у костра, чтобы создать настроение. Тему религии рекомендовалось обходить стороной, инвалидов называть «интернат», не распространяться. Контингент приезжал молодой, всё больше студенты, Ёлка от скуки выходила к ним вечером попеть песни, но за первый же месяц работы поняла, что люди это нищие, только волосы зря костром провоняют.

В конце июня ночи на острове стояли белые, туристы вовсе не спали, Ёлке мешали их песни, а потом, поутру, когда костры гасли, принимались горланить петухи. Ёлка зажимала подушкой уши, вертелась, кровать под ней скрипела на все лады. Мать начинала кхекать, захлебываться кашлем. Бодрилась, лишь когда заходил ее послушать Цапля. Ёлке потребовалось некоторое время, чтобы отучиться называть Цаплей Суладзе, главврача интерната для инвалидов. Все-таки не школьница, а молодой специалист. Мать говорила, он зачастил ее легкие проверять. Ёлка и сама замечала, что главврач заявляется по нескольку раз в неделю, остается попить чаю, приносит пастилу. Как-то пришел с коньяком, цветами, сидел торжественный, замуж позвал. Мать аж порозовела. Ёлка отказала: выйти за ровесника покойного отца и осесть на Валааме ей не улыбалось. «Дура, – сказала мать, когда Суладзе ушел, забыв на вешалке халат. – С туристами крутишь? Любовь пройдет, останешься в этом jävla skit. Тут все же врач, хоть и в тюрьме». Тюрьмой сильно обрусевшие шведы, бог знает как уцелевшие на Валааме, называли остров шепотом. По-западному. Не смягчая звук. Турма. Раньше, когда мать вдруг начинала ругаться по-шведски, отец прибавлял звук радио.

Ёлка встала, закрыла окно, покрутила ручку приемника, послышалась легкая музыка.

– Послушайте, Виталий, я не хочу выговор получить.

– Да мы же рассчитаемся. Шесть рублей, по три с носу, как в театр.

Ёлка выдержала паузу, потом кивнула: положите на стол.

Дорогой Ёлка зевала, поеживалась. За ней тащились двое с халатами в руках. Спустились в овраг, спугнув жирного дятла, тот простукивал поваленный ствол, ленясь подняться выше. Сырая сизая глина липла к сапогам, Ёлка отирала их о черничник, давя черно-алую ягоду. Парни взялись вспоминать, у кого кто на войне погиб, кто пришел раненый. На «инвалидном острове», как Ёлка звала Валаам, ее с детства кормили этими байками. Она не могла дождаться, когда же последнего самовара свезут на кладбище и война, застрявшая тут, наконец закончится. Семьдесят четвертый на дворе, все-таки! Ёлка хотела танцевать, ездить на такси, пить коктейли, жить на курорте, где пальмы, где лето с апреля по октябрь. Жить. А не бегать в деревенский сортир.

На Лещёвом озере остановились покурить. Ёлка заприметила на той стороне хромого Ваську, рыбака. Поторопила своих, чтобы не подвалил с расспросами. Васька был веселый мужик. Но уж больно уродливый. Все лицо в черных оспинах. И глаза у него цепкие, все видит. Вон и сейчас рукой машет.

– Хватит дымить, – рявкнула Ёлка на экскурсантов, пошла быстрее.

– Леночка, вы нервная какая сегодня, может, это, принять для настроения?

Виталий вытащил из кармана бутылку портвейна. Ёлка посмотрела на него, как на тлю. В Ленинграде научилась отваживать кавалеров.

На Никольском филиале, видно, был тихий час или Суладзе все же запретил ходячим психохроникам прогулки. Ёлка, когда узнала, что они вот так разгуливают по острову, лично ему пожаловалась. Тот сказал, чтобы она занималась своими делами. Не простил отказа, видно. Да и черт с ним. Дай срок, умрет последний инвалид – Цаплю быстро попрут из его богадельни.

Из распахнутой церкви пахнуло сырой штукатуркой и мочой, фрески облетели и засыпали пол, как листва. Там, в глубине, захлопала крыльями крупная птица. Рыжий, достав фотоаппарат, проматывал пленку. Ёлка велела убрать – этого еще не хватало.

– Халаты надевайте, быстрее!

Прошли в бывшие кельи, где за выкрашенными в коричневый дверьми обитали психохроники. Ёлка помнила, что тот контуженный летчик лежит за дверью справа. Один в палате, редкий случай. Покажет – и хватит с них. На вешалке в коридоре болтался еще халат. Ёлка натянула его, толкнула дверь в палату.

– Ох ты ж! – Виталий дыхнул на нее перегаром. – Он живой вообще? Лен?

– Дверь закрой, – приказала Ёлка рыжему, зашедшему последним.

– Он нас слышит?

Ёлка мотнула головой. Экскурсанты приблизились. Рассматривали спеленутого, как куколка, ветерана. Он занимал половину койки, на белом выделялось его лицо, заросшее щетиной, и синий ромб одеяла в прорези пододеяльника. Там, где кончался ромб – кончалось и тело. Взгляд как с обрыва падал. Виталий потянулся проверить, может, руки инвалиду просто примотали, как пеленают детей. Отдернул.

Ёлка хмыкнула. Она только сейчас обратила внимание, что летчик молодой. Будто ровесник ей. Ни одной морщинки. Если его прикрыть одеялами, чтобы казалось, что руки-ноги на месте, и то невозможно счесть его человеком, как все. Даже самоваром не назвать. У тех голова хоть работает, всё байки травят. Этот едва ли соображает. Небось и в зеркальце себя не узнает, если поднести – застывшая физиономия изредка моргала. Интересно, где его медали? Этим туристам награды еще подавай. Ёлка открыла ящик тумбочки, там лежал учебник анатомии за восьмой класс.

– Вы кто? – раздалось за спиной.

Виталий подпрыгнул, уронив на пол бутылку. Ёлка обернулась. В дверях стоял курчавый пацан лет пятнадцати с судном в руке. Халат ему был длинноват.

– Ты сам-то?

– Я санитар, тут работаю. Ну-ка, отошли от него!

Виталий уже запихивал портвейн в карман. Рыжий обернулся.

– Раскомандовался, – буркнула Ёлка. – Ты санитар? А это вот интерны из Ленинграда. Изучают разные, э-э…

– Инвалидности! – подхватил рыжий.

– Инвалидности? Я сейчас сестру-хозяйку позову.

– Парень, ты не ори давай, – нашелся наконец Виталий, поднял глаза. – Сказано тебе… – Виталий вдруг шагнул к пацану. – Сеня, ты?

– Я-то я, а ты вчера экономистом был, у костра-то. И этот еще, вроде метростроевец. – Пацан обернулся к Ёлке: – Ты, что ли, их сюда приволокла?

– Не хами давай, я начальник турбазы вообще-то.

– Вот и проваливай на турбазу.

Ёлка поправила прическу, сняла мешковатый халат, бросила на пол, подтянула пояс платья на талии. Слегка улыбнулась пацану и вышла из палаты. Обернувшись из конца коридора, увидела, что пацан смотрит ей вслед, судорожно сглатывает. Виталий пытается ему всучить свой недопитый портвейн, видно, чтобы санитар помалкивал. По тому, как пацан поднял и прижал к себе ее халат, Ёлка поняла, что он Виталия не слышит. Была готова поспорить: стоит ей щелкнуть пальцами, этот санитар за ней собачонкой припустит.

* * *

На Оборонном острове, южнее на Валааме некуда, Подосёнов с Васькой стояли возле колодца, обложенного по периметру плюхами мха. Поверху сплелся дикий шиповник, не пускал заглянуть. Но даже в просветах черноты Подосёнову, стоявшему перед колодцем на своей тележке, считай, что на коленях, мерещился клад.

Еще в прошлом году его заинтересовала ржавая тройная колючка, опутывающая Оборонный, тонущая в лужах и снова выползающая на мох, – линия Маннергейма. Этим летом наконец добрались до самой вышки, замаскированной под сосну, – под ней доты, капониры, казематы, выстроенные крепко, будто с войны год прошел, а не тридцать.

Подосёнову тут легко дышалось.

На вышку Васька один поднялся на руках, ничего там, кроме обзора, не было. А в колодец Подосёнова решили спускать на лебедке – он сам мастерил ее, когда первый схрон обнаружили, лет десять тому, недалеко от Центрального филиала. Финны свое дело знали – первый схрон замаскировали, продолбив скалу метра на четыре вглубь. Дверца поднималась на вершок от земли, не больше, на своих двоих человек перешагнет и пойдет дальше, а Подосёновскую тележку качнуло, едва не опрокинулся. Так схрон и обнаружил. Взрывчатки в той землянке лежало столько, что все три филиала валаамских взлетели бы ласточками. Красный филиал они с Васькой обшарили, когда турбазы и в помине не было. Нашли винтовки советские, обоймы. Дичи непуганой настреляли. Одно плохо: филиалы обжитые теперь. То инвалиды, то турбаза раскинулась, экскаватор пригнали – канатку строить между холмами. Как сезон начинается, в бухтах дикари пристают, швартуются, костры жгут. Точно в кольцо Подосёнова норовят взять.

– Васька, а чего там турбаза? Канатка? Расширяться будут или нет?

– Семена спроси, – Васька подмигнул. – Он теперь там каждый день, Ландыря дочку катает на лодке. Сидит, как фарфоровая, наш ей чего-то толкует.

– Горючего и так в обрез.

Васька смолчал.

– Ты у старика Митрюхина узнавал, сколько за лодку и керосин должны?

– Да на хрена ему лодка, вместо гроба в нее, что ли, ляжет? У них, у поморов, как? Ушел на покой, лодку на берег выволок – ни жечь, ни продавать не положено. Кормилица.

Подосёнов достал нож, обрубил колючие плети шиповника. Отбросил их в сторону. Васька еще что-то говорил про поморов. Небось в палате нахватался – ему, сибиряку, откуда про здешний народец знать. Давно бы Ваське комнату выбить в Зимней – и жили бы семьей. Суладзе уперся: неженатые только в палатах, будто не знает, что Васька Подосёнову как сын.

– Командир, смотри, место самое подходящее. – Васька поднял палку, глаз прищурил. – Возьмем винтовку, Семена стрелять научим.

– Патроны где брать будем?

– Ты Финляндию собрался захватывать? Целый ящик с обоймами, если не отсырели.

Подосёнову стало тревожно: а что, если их тайник в церкви возле психушки все-таки нашли или вправду патроны отсырели? Штукатурка со стен там отваливалась, святые трещинами покрылись, лица побитые – точь-в-точь Васька.

– Сам же говорил, бабьим делом парень занят, давай пристреляться дадим. Ну хоть из моего наградного. Я с собой его таскаю – мало ли что, люди новые на острове появляются.

Камешек из-под руки Подосёнова упал в колодец. Звякнул. Подосёнов лег на живот и долго всматривался в темноту. Нравился ему соленый запах стылой скалы.

– Нет там ничего, – покачал головой Васька. – Зря время потратим.

Подосёнов не ответил, спустил в колодец фонарик на веревке, по одной стене шли скобы-ступени.

– Так что новые? Бузят?

– Нет, уж больно тихие. Подозрительно. Один, молодой самый, на собаку похож, такую масть чукчи выводили. Разноглазую. Красивые псины, но все равно волчья порода.

– Давай, спусти меня вниз.

– Жрать охота. Может, лучше Семена туда отправим завтра? Пацан шустрый, все тебе облазиет.

Фонарик помигивал. Подосёнов молча обвязался веревкой – операции у него проходили в молчании, и тем острее пахло сырым песком, стылым камнем, запертой в потемках пылью. Васька подчинился, как всегда.

Спустились.

Колодец вывел в старый пустой каземат. И тут стены на века сделаны, метра по два толщиной, финны скалу еще и цементом укрепили.

– Командир, а чего мы наверху, в доте не пошарили? Полукапониры не простучали даже.

– Мы сколько укреплений уже обошли с тобой? Хоть раз на виду нашли что?

Подосёнов отмахивал утюгами, летел над цементным полом. Не задумываясь, сворачивал в один проем, затем в другой. Васька тащился сзади, опираясь на костыль. Дум-вжух-дум. Настоящий лабиринт и ничего ценного.

Пистолеты наградные, винтовки, патроны, взрывчатка – Васька ворчал, что «для безопасности» довольно было и половины найденного за эти годы. А Подосёнову было мало, каждую зиму он дождаться не мог такой вот охоты за оружием. Хмурый, раскатывал вокруг корпусов, ломом панцирь ледяной бил. Злился на свою тележку: на ногах он бы отмахал по льду вокруг острова, в каждую берлогу заглянул. А так – кругом здания объехал и сиди дома, самокрутки верти, картами шлепай без конца, полки-стулья сколачивай. Даже летние закаты, делавшие Ладогу маслянистой, как сегодня, нагоняли внутрь Подосёнова стужу. Если ничего не нашли – выходит, упустили день.

Когда поднялись из колодца – Васька по ступеням-скобам, морщась от боли в колене, затем Подосёнова вытянул на веревке, – солнце еще грело. Мох, трава, птицы, сосны – пейзаж после потемок казался сплошь сизым. Отдышались, хлебнули из фляги. Васька вытряс из сапога камень, швырнул в холм напротив дота. Подосёнов вытянул шею, прислушался. Глаза привыкали к свету, холм снова окрасился в зеленый.

– А ну-ка поехали, – скомандовал Ваське.

Оттолкнулся утюгами, в два прыжка, как зверь, оказался у холма, лишайник соскреб – так и есть, дверь. Проход точно под безногого сделан: проскочил внутрь, даже волос не запачкал.

– Васька, ты только глянь!

Васька следом вполз на брюхе. Переставлял локти нехотя, сплевывая с языка песок. В пещере, выдолбленной полушарием, потолок был уже в Васькин рост. Он распрямился, присвистнул. Подосёнову не удавалось развернуться, посмотреть на Васькину удивленную рожу: любил он его вот так своим нюхом на оружие огорошить. Потому Подосёнов застыл на месте, фонариком высвечивая богатство. Заколоченные длинные ящики громоздились друг на друге, оставляя между рядами узкие лазы. В пещере было сухо, хотя Ладога шумела совсем рядом. Не оборачиваясь, Подосёнов сказал: должен быть второй вход, над обрывом. Для отступления.

В первом ящике приклады винтовок засветились янтарем. Переложенные мешковиной, они успели покрыться тонким слоем пыли. Вроде тумана. Подосёнов разбирал винтовки, щелкал затворами. Похожи на трехлинейки наши. Только тяжеленные. Васька, шваркнув костылем, стал за спиной:

– Не, это финские, эм-двадцать восьмые, «шпицы» – ушки-то видишь?

– Приклад, похоже, из карельской березы выточили, черти.

– Командир, ты сейчас как цыган, глаза горят.

– Ты не рад, что ли?

– Рад? Да этим можно весь остров укокошить. Сколько нас? Сотни две осталось с персоналом – из каждого ствола расстреляй обойму-две, и…

Подосёнов уже покачивал в руке гранаты М-41. Новенькие, пахнущие металлом, ребристые. Он знал, что Васька ни битого зверя не считал, ни врагов. Надо – стрелял. Хотя снайперу считать убитых почетно, иные в их стрелковой бригаде выцарапывали на прикладах цифры. Округляли, для красоты прибавляли: двести или, там, сто двадцать три.

В лодку садились уже по потемкам. Ладога гладкая, с кругами от рыбин, с морщинками от водомерок.

– Помнишь, как с Красного филиала лося волокли? А, командир?

Проплыл ужик, безногий, безрукий, извиваясь всем телом, приподнимаясь над водой. Змея, а яда нету. Подосёнов все еще злился на Ваську, что так скоро назад отчалили. И с собой ничего не взяли. Васька убеждал, что они не дотащили бы, нужен третий. Семена вот с его лодкой взять, к нему туда пара «шпицев» ляжет.

– А лось-то, лось: чуть лодка не потопла! – все вспоминал Васька. – Ну и туша. Ползимы его ели всем интернатом, благо ледник есть. Семен мне не верит, говорит, не водится лось на Валааме.

– Да он сам лопал эту, как ее, лосятину.

– Ну, говорит, а из чего вы его убили? Из пистолета наградного, что ли?

– Обабился с суднами и книжками своими.

– Командир, ты вечный, я не пойму? Нас не будет, а ему жить, паспорт получит, и все, считай, мужик.

Подосёнов отвернулся. Возле Никольского загорелся один-единственный бакен, отсвет на воде заколыхался. Речкой запахло, летом, детством.

– Вон у него какая девка, такие силу признают.

– Тебе-то откуда знать.

Подосёнов спохватился, обернулся на Ваську, но тот даже не обиделся.

– Патронов тебе, что ли, жалко?

– Да при чем тут. Толку не выйдет с него: в мать пошел.

Глава 4

Психушка. Между собой инвалиды так и называли Никольский филиал. Откашливаясь, поправлялись только в разговорах с чужими. Молоко в психушку Семен доставлял раз в три дня. Две дюжие бабы с фермы грузили бидоны в лодку. Пока отталкивался от берега, заводился, бидоны молчали. Дорогой принимались жаловаться Семену на жизнь: «Блин, звяк, блин, блин». Семен порой думал, что обитатели психушки выходили именно на звон бидонов, не на моторный гул. Они слышали, что хотели. Выучились видеть то, что их не тревожило, – разъяснял Цапля психиатрию.

Семен уже и сам не помнил, сколько лет навещал контуженного Летчика. Выбирал момент, когда в палате никого не было: не суетились санитарки, натирая пол или выплескивая в одно ведро из всех суден, не заходил Цапля с осмотром, – и начинал говорить. Глаза контуженного были широко раскрыты, голова повернута в сторону, как будто он обдумывал сказанное Семеном. И слова эти были так важны, что контуженный моргнуть боялся. Сплетничали, что он летчик. Герой Союза. Чудом выжил. Война оставила ему только голову на плечах. Руки, ноги оторвало взрывом, слух «раскололся до гула», как говорил Цапля, речь пропала, лицо застыло и не старело. Все так и звали его – Летчик.

Летчик лежал в отдельной палате, спеленутый, как всегда. «Ноги и руки еще отрастут», – думал Семен, когда ходил в первый класс. Мать, тогда служившая медсестрой в психушке, отгоняла его от Летчика подальше. Запрещала трогать острые булавки, державшие одеяло. А какая в них нужда? Летчик никогда не шевелился.

– Ты не боись, ладно? – На вид Летчик был короткий, маленький, Семен всегда говорил ему «ты». – Новых всего четверо. Смирные, на излечение прибыли еще на той неделе. Мать говорит, самый старший из них, наверное, бывший профессор. – Семен перешел на фальцет, передразнивая мать: – О-очень обходительный Илья Ильич.

Прыснул.

– Только вот спирт у нее куда-то исчез, непонятно, чем теперь делать обработку? Ну, это, самоваров протирать.

Тут Семен смутился: Летчик тоже самовар. Для всех, кроме него. Но Летчик ничего, слушал.

– Обходительный этот с ногами, с руками. Полинявший какой-то весь, взгляд и тот выцвел, возле него крутится молодой, бойкий такой, подтянутый. Глаза у него странные: не пойму даже, чего не так с ним. Эндокардит в медкарте записан. Теперь, видишь, и невоевавших присылают.

Семен задумался, представляя себе этого молодого.

– Ну и двое еще, те точно инвалиды, вопросов нет: один тощий, культю без кисти на перевязи носит, другой здоровенный, хромой, с клюшкой ходит, на санитарок глазеет. Цапля собирал их в кабинете у себя насчет спирта, так они в несознанку. Линялый сказал, мол, мы люди новые, чужого не трогаем.

Летчик смотрел в стену.

– Думаешь, откуда я знаю? Да под окно прикатил чурку из магаза, на которой мясо рубят, стою, все слышно. А че, ни хрена себе, вдруг они?..

Летчик понимал: дело деликатное. Даже глаза на секунду прикрыл.

– Ну ничего, я же тебе говорил, что стрелять учусь?

Семену показалось, что у Летчика блеснул в глазах интерес.

– Васька обещал ТТ свой дать поносить, когда пристреляюсь. Так что ты не боись. Некогда ездить на стрельбы, конечно, и колени потом все в земле, видишь, во? – Семен приподнял халат. – Не ототрешь. Сейчас вот туда, потом к Ёлке.

Семен глянул на часы и дернулся, как будто оса его ужалила. Затараторил:

– Вчера с медсестрами танцевали. Здоровенный этот попросил дядю Гену вдарить вальс… Думаешь, и Ёлка придет к ним на танцы? Ну та, которая заходила к тебе с ребятами. Я вот думаю, может, это…

– Может, хватит уже? – Санитарка с бутылью мутного бульона в руках стояла в двери. – Дай человеку поболеть спокойно. Иди молоко свое выгрузи, не то контингент потопит его вместе с лодкой. Ну?

Стерва. Семен вышел из палаты. Хлопнул дверью. Он всегда так делал: саданет и тут же припадет к щелке. Все надеялся, вдруг Летчик привстанет. Нет. Только санитарка потянулась к контуженному с полной ложкой. Семен громко затопал. Замелькали двери, плакаты с «новейшими» протезами, которые так и не завезли на остров. Скрипел разбитый кафель под кедами. В ноздрях нашатырь и моча. Ряд подслеповатых ламп – стены не то белые, не то желтые. Чешуйки коричневой краски на двери, холодная ручка.

Семен вышел на воздух.

На крыльце церкви грелись старики. Сумасшествие у них привычка. Им уже ни к чему обретать нормальность. Каждый день талдычат друг другу о своих деревнях. В отличие от баек «боевых» инвалидов с Центрального, войны в их рассказах не было. Только пашни, запруды, плесы, грибы, колдобины, грабли, сенокос, крынки молока, доярки. Войну их сознание вытеснило, так, кажется, это называется.

Стены церкви были в привычных царапинах: «Витек + Люся», «Иван», «Тамбов». Дверь болталась на одной петле – никто не собирался ее ремонтировать, пока не придумали идеологии для этого места. Для собраний в церкви было слишком гулкое эхо, хорошо ложилась только песня. Прям под потолок взлетала – санитарки тут спевки устраивали раньше. Теперь им мешал сквозняк. Старели, наверное. Или надоело.

У мостков, соединяющих психушку с Центральным, привычная компания. Полосатые пижамы, щербатые улыбки, дурацкие позы. Вроде бы каждый из тех, кому «показана рыбалка», занят делом. Только ни один ничего не выловит. Пузатый, выворотив в церкви высокий крест, бил им по воде, как ломом прорубь освобождал. Отложив крест в сторону, запахивал пижаму, приплясывал, снова брался за дело.

Другой, совсем старик, сидел на камне и плакал. Голова косо перебинтована. Еще живой, значит: неделю назад крыса ночью цапнула старика за ухо, отхватила мочку. На Центральном люди шумели больше, стучали костылями, резались в домино, курили. Танцы опять же. У Васьки был пистолет, из которого он застрелил одну хвостатую. Крысы побаивались. А тут – наводили свои порядки. Зимой Семен видел, как, подпрыгнув, крыса выхватила бутерброд у одного юродивого изо рта. Тот не заметил даже, куснул воздух и до вечера всем жаловался на зубную боль. Цапле про крыс доложили. СЭС не приехала – сообщение с островом закрылось до апреля, но и котов заводить на территории психушки запретили. Хотя один с Центрального сюда все же наведывался: желтый, без клыка.

Звяк, бум, звяк, бум – осыпал бидоны картечью из камешков третий из «контингента». Три удочки, банка с розовыми, перепачканными землей червями и садок лежали с ним рядом. Про снасти рыбаки, видать, забыли. Семен поднял руки – камнеметчик атаку прекратил, мотнул ему головой: мол, идти сдаваться к церкви, куда Семен и отволок оба бидона. Поставил в теньке.

Запрыгнул в лодку, оттолкнулся от берега, закачалась на воде пленка из березового листа с рогатками хвои. Чайки с болтовней закружили над ним. Обернулся – макушка церкви была зеленая, в тон соснам. «Рыбаки» глядели вслед, махали. Как дети. Таких прибить двух рук не надо – от этой мысли Семену сделалось жутко, отбросил весла, задергал мотор, умоляя его завестись, – отец с Васькой, небось, ждут его на причале.

* * *

Весь июль Подосёнов наблюдал, как Васька бился, пытаясь научить Семена стрелять из винтовки. Оружие для стрельб решили держать в старой финской казарме, наискосок от пещеры, чтобы схрон не светить, тропку зря не протаптывать. Васька даже печурку здесь сложил, хоть и лето, а пригодится.

Вот и сейчас неподалеку от казармы Семен лежал на животе, задранная штанина обнажила рассеченную колючкой голень над кедом, модную обувь матери из Петрозаводска привезли. Причитал Семен над этой царапиной, как девка, говорил, ржавчина крови опасна. Васька предложил рану «полевым способом» обработать – то есть обоссать – этот не понял шутки, все в свою больничку торопился, будто они тут в погремушки бренькают.

Васька обращался с оружием ловко, по-спортивному. Зону для учебы оборудовал: сосну повалил, прикатил – из положения лежа попадать. На стволе напротив мишень ножиком вырезал. Полон рюкзак посуды с кухни уволок – тарелки металлические, на лету не разбить. Да Семен и не попадал. Пальнув, он бежал искать тарелку, приносил Ваське, они в две головы склонялись над ней, если там было что рассматривать. Когда тарелка оставалась без вмятины, Семен нес ее, спрятав за спину, чтобы отец, наблюдавший за учениями, не увидел промаха. Семена ему было жалко, как тех интеллигентов, попавших на войну из-за письменных столов, не поднимавших тяжелее ручки ничего. Они иногда выживали, но каждый день психовали так, что и жить не стоило.

– Снайперская вещь, финны еще до войны сделали с пониманием. Командир, из наших старых трехлинеек, да?

Васька прямо потел, пытаясь вовлечь его, Подосёнова, в эти ученья. Деревянные приклады винтовок, полированные, совершенные, Семен хватал как попало. Подосёнову хотелось отобрать у него оружие, обоймы, даже эти оловянные плошки кухонные – и выгнать в шею с Оборонного. Когда Васька ему прицел винтовки показывал, Семен заявил: что это за старье без линз?

– И чему тебя в школе только учат? – не выдержал Подосёнов.

– Погоди, погоди, командир. Бывают со стекляшками, Семен Петрович, бывают. Но ты прикинь: стекляшка запотеет, тогда всё, кранты, в войну нету времени тряпочкой протирать. Да ты только сверкнешь линзой этой, башку и снесет. Не, только открытый прицел. С таким хоть на медведя. Дай-ка сюда.

Васька лег на живот, лязгнув протезом. Вжался в мох, словно его тело утюгом прогладили. Передний прицел винтовки, прикрытый ушками, на собаку похож. Подосёнов сообразил, чего Васька их «шпицами» зовет, двадцать восьмые эти. Винтовка длинная, метр с гаком, с Васькой слилась в одну конструкцию. Когда на острове еще была конюшня, вот так же конюх в седле держался. Будто их с жеребцом отлили из одного металла, теперь уж не разделишь.

Стрелял Васька на задержке дыхания или вдыхал-выдыхал незаметно – его спина под гимнастеркой, потерявшей всякий цвет, жилкой не повела. Васька сделал только один выстрел, в траве за поваленным стволом пискнуло. Он начал подниматься, неловко, на четвереньках. Снова стал неуклюжим.

– Еще, – сказал Семен.

– Тебе фокусы тут, что ли, показывают? – Подосёнов подкатил вплотную.

Кудри Семена прилипли ко лбу. Лоб у сына был его, подосёновский, рыжина в волосах – как у Антонины.

– Когда пострижешься нормально? В Ленинград свой с патлами поедешь?

– Погоди, командир. – Васька протянул Семену винтовку. – Попробуй по бревну вдарь.

Семен попытался все повторить в точности. Лег наизготовку, щелкнул предохранителем, указательный палец на спусковом крючке разместил, посередке второй фаланги. Приклад уперся в плечо. Бдыщ! Пуля полетела мимо, сбила шишку чуть ли не с макушки сосны. Семен тер плечо.

Расстреляли обойму.

– Ладно, сходи за ушастым, и поедем, – Васька отряхивал колени. – Ничего, я тебя обучу, будешь у меня из всех орудий палить. От те крест.

– За кем сходить?

– Заяц, беляк, в черничнике за бревном. Мать суп сварит.

Подосёнов, встряхиваясь на своей тележке, покатил в сторону лодки.

– Отец не хотел мне схрон показывать? – услышал за спиной.

Васька перевел разговор на «станок»: велел Семену отжиматься по утрам, чтобы держать оружие без всяких подставок.

Пока лодка, треща мотором, раскидывала Ладогу на два белых уса, Подосёнов смотрел на Ваську и Семена. Те сидели перед ним спина к спине. Может, Семен прав. Не хотелось Подосёнову пускать в новый, богатый схрон чужого. Не семья у него, а рогатка. Жена с сыном не такие, как он. Из настоящих людей у него только Васька да Зоя, сестра в Москве. Они в полный рост видели Подосёнова, они знали, какой он. В том, что сестра жива, он не сомневался. Когда ушел на фронт, ей пятнадцать было. Как Семену теперь, столько же он и с Антониной живет. Зою он потом еще раз видел – так и осталась лопоухой, самой красивой.

Про жену, Антонину, Подосёнов с первого взгляда решил – гордая. Явилась за Тамарой-радисткой, сестрой, ухаживать, да уж больно городская, не справится с нашим климатом, сплетничали инвалиды. В кои-то веки им было о чем посудачить. Под климатом они подразумевали весь уклад: недостаток продовольствия, сырость, дикую природу, напирающую на бывшие кельи со всех сторон, отсутствие здоровых мужиков, медикаментов, культуры – «ни света, ни танцев». Танцы Подосёнов им тогда организовал, подрядил Генку с гармошкой. Танцплощадку сколотил прямо над причалом, подле бюста Ленина: вождя установили еще при рыбзаводе, вместо старого святого.

Летом ночи белые, так и танцевали, без света все видно. Даже лучше. Васька усмехался: решил, что Подосёнов Антонину завоевывает этими танцульками. Теперь Подосёнову и самому было смешно: безногий, он в Ленинграде сапоги и велики чинил, теперь вот танцульки устраивает. «Твои руки двух пар ног стоят», – утешал Васька. Подосёнову хотелось стариков-ветеранов встряхнуть, только и всего. Пусть хоть смотрят, как танцуют. С тех пор, как Антонина появилась на острове, самовары просили санитарок брить их почище. По обшарпанным коридорам, когда самоваров везли к танцплощадке, еще долго одеколоном несло. Где-то раздобыли ведь, черти, даром что газету листали ложкой, зажатой в зубах. Сам Подосёнов не прихорашивался. Один раз поглядел на эти танцы да и покатил прочь.

На следующий год Антонина освоилась. Медучилище она еще до приезда окончила. Суладзе отмечал, что она смышленая, единственный медик на острове, кроме него самого. Сначала в женских палатах порядок и «санитарию» навела, потом до мужских добралась. Так себя поставила, что никто, даже старики-похабники, которые ни хрена уже не боялись, не называли ее Тонечкой, только Антониной Алексевной. Подосёнов лишь заметки делал про Антонину: пуговка на халате расстегнута; под халатом кружева, грудь, как два яблока на ветке; пахнет от нее травой с покоса; волосы под косынкой отливают рыжим. Антонина была для него пунктиром вычерчена. Долго была.

Зато говорить про них начали раньше, чем он ей руку пожал.

Густой августовской ночью она ждала его в сарае на причале. Рыбаки были при деле, шел клев, сарай пустовал. У лежанки горела керосинка. Когда принялись целоваться, она убавила пламя, потом и вовсе потушила. Не видела его культей. Твердил, что зря она все это затеяла, а сам увязал все глубже в ее нежности, будто падал на луг, обнимал небо, как раньше, когда еще за завод бегал на соревнованиях. Прорывал ленточку, падал на лужайку, на спину. Дышать. Во весь рост вытянуться. Наслаждаться телом, которое все может.

Луна росла, круглилась. Пропала, народилась вновь.

Первыми заржавели лиственницы. От воды в сарай тянуло холодом, у Антонины лоб пошел пятнышками, вся она как будто припухла, глаза стали добрые. Регистрироваться просила скорее, иначе живот будет выпирать. Подосёнов смотрел на нее и понимал, что не любит. Но ронять авторитет перед стариками ему не хотелось, Суладзе – тоже, что ли, виды имел на Антонину? – укорял Подосёнова молча, поджатой губой. Он же их и зарегистрировал, кроме него власти на острове не было и нет. Разве что сам Подосёнов: работу попросить, за советом или одолжить чего – инвалиды первым делом к нему обращались.

После регистрации добыли спирт, консервов, харчей на стол. Суладзе им комнату в Зимней выделил «как семейным». Сам не явился. Васька свадьбе радовался, Тамару, сестру, на тележке привезли. Вот они, Тамара с Васькой, и сели рядом, головы вровень, как молодожены. Один в черных оспинах, вторая ног не волочит, а смеются, шутят, про будущее что-то загадывают.

На этом застолье Подосёнов впервые с Победы напился.

Антонина с Васькой вдвоем покатили Тамару в ее палату. Когда комната опустела, Подосёнов, осоловелый, вынул из кармана почерневшую монетку, в правой зажал: не в кулаке, а под средним пальцем, чтобы промяло до боли. Всхлипнуть не успел – Васька вернулся:

– Антонину застудим. Где шаль ее? Снег выпал, во климат!

Подосёнов каждый день таскался в палату, где обитал холостым, говорил, вояк проведать. В их с женой комнату в Зимней гостинице, которую велели называть «общежитием», но все равно выходила «Зимняя», чаще всех заглядывал Васька. Перед остальными семейную жизнь еще можно было намарафетить, на людях доброе слово жене сказать. А вот Васька всегда знал, что койки у Подосёновых раздельные.

И с Семеном Васька возился с самого его рождения. Антонина сначала боялась оставлять с ним ребенка – одноногий, уронит на прогулке и не поднимет, или маленький испугается рябой физиономии. Подосёнов велел доверять. Антонина пробовала слезой жалобить, он не реагировал. Васька ее и утешал: «Будет вам, Антонина Алексевна, малой еще разревется, потоп устроим, и так вода кругом». Жизнь в Ваське другая текла, счастливая. Антонина рябого каким-то бабьим чутьем разгадала.

– Может, надо было вот за этого замуж идти? – говорит она, когда Васька наконец вывозит коляску с ребенком на улицу.

Подосёнов достает из кармана монету, катает между пальцами.

– Ну и шла бы.

– Да убери ты двугривенный свой проклятый, в ушах звякает.

Антонина оборачивается к шкафу, еще пахнущему морилкой, – Подосёнов смастерил ей в подарок. Расправляет плечи, тянется по-кошачьи сладко, платьем обтягивает грудь.

– Пожалела тебя, безногого.

Подосёнов вскидывает свои могучие руки, громит полки возле шкафа, на пол летят бутылки, книги, порошки, сухоцветы вместе с гжельской вазочкой. К черту обстановку – сам сделал, сам порушил. Теперь вот сам смотрит, как Антонина ползает, сгребает обломки, прижимает мизинец ко рту. Поранилась. Устало садится на пол с ним рядом:

– Из вас двоих с войны вернулся только Васька.

* * *

Обычно Семен долго греб из Центральной бухты в Малую Никоновскую, куда причаливали белые круизные теплоходы. С недавних пор – еще и туристические лодки. Вообще, на Красном филиале было весело, в церкви сделали концертный зал со своей танцплощадкой. Туристы, молодые, здоровые, загорелые, приглашали Семена посидеть у костра, спеть «Генералов песчаных карьеров». Тощий парень с гитарой, косматый и длинный, в свободной рубахе, пел Гребенщикова. Продираясь сквозь стену тумана, Семен налегал на весла, отсыревшие за ночь на дне лодки. Пальцы жгло холодом. Горланил: «Он пришел из туманной дали и ушел в туманную даль».

Вот и сегодня так. Туман умягчил берега-шхеры и старые сосны. На камни вылезали погреться нерпы. Толстые, с темной шкурой в белых кривых кольцах, они знали: за туманом придет жаркий день. Сватовство у них прошло в начале лета. Тогда они кивали, шлепали по бокам ластами, терлись усатыми мордами. Свистели. Урчали. Сейчас нерпы сонные, не соскальзывают в воду от любого чиха. Семену было приятно думать, что так они признают в нем хозяина острова. Одну нерпу он прикармливал рыбой. У нее не было колец на шкуре – сплошная чернота.

Когда залёжка нерп осталась позади, он, обогнув Предтеченский остров, который про себя называл «Ёлкиным», посмотрел на часы. Завел мотор, прогрел, перевел шланг с дефицитного бензина на керосин – отец пересобрал мотор так, что все получалось сделать на полном ходу. Спугнув рыбу, вильнувшую на глубину, лодка с широким кругом направилась в Никоновскую бухту. Гладкую, синюю. Кусок неба на земле, как Ёлкино любимое платье.

В прошлое воскресенье Семен с большой компанией загорал на Петровском мысе. «Сень, а ты скоро совсем мужиком станешь, поглядеть приятно, не то что…» – Ёлка осеклась, сообразив, что и отец Семена – такой же обрубок, как и еще сотня инвалидов, на которых смотреть невмоготу. Купались все, кроме Ёлки. «Ну вас с ледяной вашей Ладогой. Теплого моря дождусь», – брезгливо, точно родилась не здесь и отец ее работал не на рыбзаводе, а где-то в Крыму. Семен больше смотрел на Ёлку, чем слушал. Ее губы трубочкой, когда прикуривала папиросу, ее белые руки. Она вся была как из густого тумана, чуть розовела на солнце. Ее мать была не то шведка, не то норвежка. Узколицая, чахоточная. Вечно куталась в пальто.

Ёлка разрешала Семену катать себя до большой воды, там сидела, задумавшись, развернувшись всем телом прочь от острова, прочь от Семена. «Повернуть» ее к себе разговорами не выходило.

– Приеду, протезы привезу, самые новые, отец на них побежит. Я буду здесь главврачом вместо этого Цапли, слышишь?

Ёлка фыркала.

– Ну, необязательно здесь, в Петрозаводске можно.

Ёлка не оборачивалась.

– В Ленинграде? – Семен никак не мог угадать, чего она хочет.

– Давай домой рули.

Семену хотелось и поцеловать ее, и встряхнуть за плечи, хоть как-то пробудить.

Пройдя меж знакомых бакенов у трех островов, отрезавших Никоновскую бухту от большой воды, Семен привычно вытянул шею – разглядеть, Ёлка уже ждет его? Говорили, что этот крепкий бетонный причал в форме буквы «Т» установили после войны, при рыбзаводе. В классе, где утром обучали малышню, а вечером за парты сажали восьмиклассников вроде Семена, все еще висел бледный плакат, на нем мужик держал пудового налима, заявляя: «Прежних хозяев, монахов, – догнать и перегнать».

Ёлки на причале не было.

Семен заглушил мотор у пологого песчаного берега. Ёлка спустится сюда прямо из дома. Вот она придет босиком, держа в руках туфли, легкая, сядет в лодку перед ним. Их прогулки заканчивались слишком быстро. Ложась спать, он все думал, что надо было сказать это и то. Здесь пошутить, там промолчать. Он вел с ней разговор и глубокой ночью. Во сне Ёлка ему отвечала. А потом наступало утро, и время до новой встречи с ней, сколько ни смотри на часы, едва ползло. Семен и учебники свои забросил, журналы по медицине – ее строгое лицо смотрело на него со всех страниц.

На песчаном берегу Семена встретили двое. Семен узнал бойкого парня из новеньких. На нем был серый пиджак. Он держал Ёлку за талию. Лет тридцать на вид. Щетина. Семен вдруг почувствовал себя дитем с пушком на щеках. Не пожал протянутую руку с золотой замысловатой печаткой на среднем пальце.

Ёлка сегодня была добрая, попросила подвезти их на Центральный, «бумаги Егору оформить». Уж больно он крепкий для инвалида. Теперь Семен понял, что в нем странного: глаза разные, карий и серый. Гетерохромия, биологическое уродство. На таких либо не хочется вовсе смотреть, либо тянет разглядывать. Ёлка была как загипнотизированная: заморгала, очнувшись, лишь когда Семен оттолкнул лодку веслом. Тут Егор, подхватив Ёлку за талию, ловко посадил на скамеечку. Устроился с ней рядом. Семен отвернулся, якобы проследить за мотором, но боковым зрением отмечал: их волосы, темные, гладкие, сплетаются на ветру.

У Семена загорелись уши: хоть водой студи. Кулаки сжались, пальцы иголками закололо. Скрестил ноги, чтобы не вскочить. Выдохнул с рыком, мотор заглушил звук.

– Ты подавился там, что ли? – Голос у этого Егора был наглый. – Слышь, че ушами-то зашелся?

Семен не повернул головы. Белой пеной отмечала их путь Ладога и вдруг встала. Мотор заглох.

– Не цепляйся к нему, – проворковала Ёлка. – Расскажи лучше про Ялту.

Не поднимая глаз, Семен перебрался к уключинам. Ощутил тяжесть весла в руке. Выбирал момент, чтобы огреть этого Егора по голове. Скинуть за борт. Пусть его нерпы сожрут, рыбы, чайки, хоть сам Никола, которому втихаря рыбаки молятся.

– Ну а че болтать? Там всё как надо. Море, пляж, девки в шезлонгах отдыхают. Набережная от одного ресторана до другого. Белые колонны, Леночка. Белые, как ты.

Егор поцеловал Ёлку, его пальцы крепко обхватили ее затылок. Так яблоко держат, чтобы откусить побольше. Семен вскочил. Лодка качнулась. Ему страшно хотелось выстрелить. Он вспомнил, как Васька протягивал ему винтовку: «Учись целиться, брат, пять патронов, пять душ». Три души. Застрелить обоих. Потом самому. У него даже в плечо вступила отдача от выстрела. Лучше бы, конечно, из чего поменьше. Маленький пистолет. Господи! Больше ни о чем не попрошу. Никогда! Черт с ним, с этим училищем! С Ленинградом! Не буду врачом! Не поеду! Только бы пистолет!

Небо над ним висело синее, равнодушное.

– Сень, ты чего? – Ёлка впервые смотрела на него с интересом.

– Малой, ты греби давай. Стоп. А это че за корова?

Из воды выглядывали два черных глаза, в каждом плыла белая лодка. Нерпа, любопытная, нырнула под днище, лодка качнулась, Ёлка ахнула. Нерпа высунула морду из воды и с другой стороны смотрела на Семена. Вот дура – все еще ждала рыбы.

– Ща мы ее!

Семен увидел пистолет, какой-то совсем крошечный в цепких пальцах с золотой печаткой. Выстрел шуганул чаек, Ёлка зажала уши. Нерпа взвизгнула, исчезла. На воде осталась кровавая пленка.

Попал, значит.

Глава 5

Иосиф щелкнул выключателем. Словно оказавшись в своей келье впервые, оценил тесноту: узкая кровать, тумбочка, стол и шкаф едва поместились. За стеной что-то уронил брат Михаил. Иосиф потрогал руками шею, помассировал: простоял у ворот с волонтером долго, как бы не застудить горло. Вдохнул, воздух проходил медленно, ощупывая гортань, связки. Выдыхая, Иосиф уже понимал, что обычные техники для него бесполезны, не он владеет своим голосом. А кто тогда?

Девять лет назад Серега приплыл сюда с однокурсниками – он и подумать не мог, что так обернется дело. Тогда он был омрачен завистью. Загальский, которого на третьем курсе, задолго до экзаменов, позвали в Цюрих, пытался его расшевелить.

– Серега, кто такой воробей?

– Отвали.

– Это соловей, окончивший консерваторию.

Самое смешное, что он прав. Из музыкального училища Серега получил блестящие рекомендации. При поступлении в консу, после первого прослушивания, Шикин, его будущий мастер, намекнул, что прийти на три тура нужно, но это будет формальность.

На собеседованиях все аудитории были заняты, они с Шикиным устроились прямо на сцене в Малом зале. Серега говорил с профессором на равных. Глубоко в глазах Шикина лежала наивная синева, издали они казались просто черными. Шикин был настроен давать советы: «Опыта житейского у вас недостает, обертона незрелые. Это ничего, главное – голос раскрыть. Ваша задача, Сереженька, оркестр перекрыть собой».

Еще до того, как Серега вошел в Малый зал, Загальский ему сказал, чтобы не смотрел на Рубинштейна: портрет пианиста висел напротив сцены. «Старик качнет головой – сразу слажаешь». Серега суеверным не был. Слова Шикина про перекрыть оркестр срезонировали, заполнили зал. Серега представил, что сидит не на стульчике, от волнения заплетя ноги в узел, а солирует. Он выпрямился, пробежал глазами по пустующей оркестровой яме, по рядам, нагло уперся взглядом в портрет. Рубинштейну в переносицу. Тот скривился, мотнул головой.

О том, что принят на вокальное отделение, на бюджет, Серега узнал через два дня. Загальскому, который прошел на платное, сказал, что Рубинштейн давно умер.

Через три года в консерваторском буфете Шикин бил ложечкой внутри чашки, как в перевернутый белый колокольчик. Серега стоял рядом. Прослушивание со спонсорами закончилось, комиссия, пошушукавшись, разошлась. Скрипнув паркетом, подмигнув, Загальский умчался за билетами на теплоход – пикник («отметить это дело») решили устроить на Валааме.

– Это лечится? – Серега ощутил, как месяцы репетиций отдаются напряжением в прессе. – Фониатор на комиссии говорила, что у меня связки идеальные.

– Сереженька, повторяю: только хор. Жаль, конечно, с вашими данными вы бы Измаила спели. Ох, как спели бы вы Измаила.

Выдернув ложку, мастер одним глотком допил чай.

– Но… Но диапазон, диапазон. Голос у вас внутри тонет, не идет звук. Ломка и та больше простора оставляет. Не хочу вас более расстраивать.

Шикин ушел.

Отец, когда Серега вернулся домой, был рад. Певец – не профессия. Кроме того, заработать в опере можно только за границей, а ему не хотелось сына «в эмиграции». Пока Серега запихивал в рюкзак дождевик, отец вслух планировал, как пристроит сына к себе на кафедру, тот пройдет программу в ускоренном темпе, отправится к финнам (ненадолго) – изучать технологии природных соединений. Потом вернется и… Отец гордился своей кафедрой, выпускающей ученых и инженеров.

На палубе теплохода, идущего к Валааму, Загальский трепался, что Барбара, богатая немка, которая говорила с ним через переводчика, стала его спонсором. Консерватория ему уже «понятна», держись, Ла Скала.

Причалили.

Оставив Загальского и остальных, Серега пошел вглубь острова. Тропки разбегались в разные стороны, па́рило, он вспотел. Он был здесь с родителями всего раз, но ноги несли его вперед, будто знали путь. Дошел до Центральной усадьбы. Храм весь в подпорках и лесах, краской воняет. Хорошо еще, что цветы высадили. Посмотрел время: почти три часа гулял – заторопился к своим, но тут из двери храма донеслось пение. Легато, низкое, трудное, и речитатив сверху.

Войдя, Серега увидел на клиросе пухлого подпоясанного старика и двух монахов. Лица певчих были серьезны, они смотрели на руку старика и поверх нее. И здесь шел ремонт, ведра краски стояли открытыми, но Сереге совсем не мешал запах. Точнее, он его не ощущал. Его связки отзывались на пение, он чувствовал в шее легкую вибрацию, словно учил партию по нотам. Открыл рот – подтянуть, но побоялся петуха пустить. Вышел. Нет, вырвался на воздух, пустился назад: вниз, затем вверх по тропинке. Семенил на мягких ногах. Будто чашку чаю нес, расплескать страшился. Потом встал, расправил плечи, ноги окрепли, держали вертикаль. Запел. Голос разносился вокруг, срывал хвою с сосен, трепал земляничник, распугивал и снова приманивал птиц. Серега отметил: все ноты взял верно. Хоть и не знал, что за вещь монахи пели.

Когда добежал до поклонного креста близ Воскресенского храма, теплоход отчаянно гудел всем отставшим, телефон в руке дергался от звонков и сообщений: «Ты где?».

В Питере Серега уговорил Шикина снова его послушать. Всё в том же Малом зале, на сцене, он пел всё то же самое, что на собеседовании, но синева в глазах Шикина не проступила. Мастер смотрел в пол.

В конце четвертого курса Сереге светили только региональные хоры. Мариинка, Большой задрали планку. Шикин избегал с ним встреч. И снова на Валааме, куда Серега уехал один, голос заработал. Сереге казалось, что он сходит с ума или, хуже того, оглох. Он дошел до храма, подновленного, бело-голубого с красными крестами. Шепотом попросился на клирос. Пухлый старик насупился, но, узнав, что парень из консерватории, втянул подпоясанный черный живот. Указал место справа от себя.

Серега подстраивался, пел тише всех, лишь бы не слажать. В тетрадку смотреть бесполезно – вместо сольфеджио на клиросе пели по крюкам. Серега положился на слух. Moltocolupatto, как называл Шикин пение невызубренного произведения. Голос рос, рос, заполнил собой нижний храм под потолок, потянулся из окон во двор. В храме прибавилось народу. По тому, как пухлый старик шепнул певчим «с Богом», Серега понял: пришел кто-то важный. Собравшиеся расступились перед монахом с благообразной бородой: волосок к волоску. Рядом с ним пристроился один дедок. Рискуя запачкать пыльной телогрейкой, он все нашептывал что-то благообразному.

Литургия окончилась. Серега не знал, куда себя деть. Все смотрели на него, но он был чужой. Ему не хотелось делать и шага с этого клироса. Поискал глазами пухлого старика, который был в хоре за главного, но того увел в сторону дедок в телогрейке.

– Пожалуйста, пойдемте. Владыко вас просит, – похлопал Серегу по рукаву румяный парень в рясе.

Серега посмотрел на часы и понял, что теплоход ушел. Черт! Парень усмехнулся в жидкие усы.

– Мы вас потом отвезем.

Настоятель, тот, благообразный, говорил с ним в кабинете, сидя за столом. Предложил чаю. За спиной настоятеля висел портрет грозного старца с посохом.

– Игумен Дамаскин, великий подвижник. – Настоятель проследил за взглядом. – Все в жизни нашей от благодатной руки Господа происходит. Так он писал.

Чай согрел горло, Сереге стало легко, будто и не пропел литургию.

– А можно я у вас в хоре останусь?

Серега выложил про Загальского, Барбару, «планку» Мариинки. Осекся. Казалось, настоятель теперь знает о Сереге больше, чем он сам.

– Окончите обучение, тогда и приезжайте. Регенту, отцу Федору, вы понравились.

На пути к причалу Серега увидел кругленькую подпоясанную фигуру. Догнал отца Федора, осыпал вопросами: как смыкать связки, как то и как это.

– Вы, наверное, не знаете терминов, да?

Монах улыбнулся так, что Сереге стало стыдно. Прямо запечатало.

– Извините, я не то чтобы, но мне же надо учиться вашему распеву.

– Чтобы петь знаменно, надо жить знаменно, – тихо так ответил отец Федор.

Серега заметил, что этот монах говорил, не повышая голоса.

До Приозерска Серегу довезли на яхте настоятеля.

Возвратившись в Питер, Серега тренировался петь знаменно. Все на одной тональности. Звуку в студии было тесно, Серега уезжал за город, в Гатчину, бродил среди распускающихся деревьев, распевался, удивляясь, как долго держит исон. От Шикина отдалился, еле-еле тянул на зачеты.

Вернувшись с дипломом, поступив в иноки, Серега узнал, что отец Федор отмахивает в день по восемь километров, с Центрального на Смоленский скит и обратно, прислуживает старцу Власию. Говорили, он еще в восьмидесятые приехал отчитывать старца как бесноватого. Тогда вся Карелия устремлялась к святому отшельнику – верующие и неверующие. На острове разруха, монахи еще не вернулись, инвалидный дом закрылся. Отец Федор увез старца в Печоры, пещерный монастырь под Псковом. После, с первыми насельниками, вернулись оба. Только уже отец Федор у Власия в помощниках. Поначалу эта иерархия Сереге была непонятна, отец Федор пояснял, что есть духовно опытные люди, им многое открыто, они выше всех стоят.

Серега к старцу не рвался, исповедовался у настоятеля. Старался почаще провожать отца Федора на Смоленский, тому было к семидесяти, мучился диабетом и одышкой. Он давно негласно уступил Сереге регентство, но в дни, когда отец Федор хворал, певчие были рассеянными: пели одно, думали о другом. Голосами их Серега владел. Души певчих открывались только при отце Федоре.

Стараясь завоевать хористов, новоиспеченный регент пытался подражать. «По-федоровски» петь и говорить. Везде фальшивил.

Иосиф перекрестился на икону Иоанна Богослова, стоящую на тумбочке, – подарок настоятеля. Работа необычная, список с псковской древней иконы, писанной на доске. За темно-зеленым святым по пятам следует белоснежный ангел, крошечной ручкой подталкивая Иоанна прикрыть рот двумя перстами. Знак исихазма. Молчания. «Суть же и ина многа яже сотвори Иисус», – произнес Иосиф по памяти из евангелия от Иоанна.

Икона стояла прямо на рукописях с крюками, древних нотах, которые регент так и не вернул в Валаамский музей.

До пострига Серега ел за троих. Приучили в консе: для пения силы нужны, как на марафон, а он каждый день служил на клиросе. Голос не подводил. Регентование вытянул по книгам. Когда «Святитель Николай» привез первую партию волонтеров, монахи высыпали встречать, а он убежал в келью, спрятался. Показалось, что сейчас его увезут с острова, а голос останется здесь. Вспоминал, как отец мусолил шутку об оперных: голос занимает все пространство в голове, на мозги не остается. Голос занял не только всю Серегину голову, но поглотил его самого, он жил внутри своего голоса, как в келье, а тот – поселился на Валааме. Уедет Серега с острова, станет бездомным. Сиротой.

Разлуку с родителями он пережил легко.

Монашество Серега принял как само собой разумеющееся. Стал Иосифом. Похудел, спал мало. Как бы ни отнекивался отец Федор, он провожал старика на Смоленский. Тот шел, загребая ботинками, называя путь своим послушанием.

– Отец Федор, давай я настоятеля попрошу тебя ближе к храму разместить?

Отец Федор ему улыбался, ничего не отвечал.

– Ну, или к батюшке Власию обратимся: послушание тебе сменить. Ведь так же делают.

– Делают. Только с креста не сходят, с креста – снимают.

Поговорил он со старцем, только когда отпели отца Федора. Служба вышла нежная, акварельная, казалось, покровители валаамские, Сергий и Герман, плакали. Певчие хлюпали. Иосиф держал ноту ровно: как собраться на сцене, в консерватории им вдолбили прочно. На заупокойной ектении в голосе регента, теперь полноправного, благословленного настоятелем, проявилась «федоровская» тональность, подобная ветру над водой. Дуновения и не слышно, но рябь побежала. Подошел прощаться ко гробу: отец Федор лежал тучный, добрый. Тихо, благостно, как бывало при жизни. Иосиф не сдержался, заплакал. Просил прощенья, что не пошел в субботу с отцом Федором, музейщики древнюю нотную грамоту нашли, передали – хотелось изучить, попробовать исполнить. С крюками он еще в пору иночества освоился, владыко просил все собирать потихоньку, затем оформить: «Напечатаем, чтобы сохранить».

Иосиф выдернул ноты из-под иконы, ветхая бумага обиженно надорвалась. Упал на койку, закрыв рукописью лицо. Но все равно видел, как отец Федор, одышливый, грузный, забирается на холм к той сосне. Как Митрюхин, качаясь, в потемках пихает его в бок. Вот отец Федор делает еще шаг, валится на обочину, на мох. Лежит, а подняться не может.

Врач, когда утром привезли закоченевшего отца Федора, поставил двустороннюю пневмонию. К батюшке в палату принесли чудотворную икону, Богородицу, люди стояли под окнами амбулатории со свечами, молились весь день. «Монах уходит из мира, а мир идет за монахом», – говорил отец Федор, когда, приходя с литургии, они вместе видели хвост очереди к старцу. Во рту стало горько.

К вечеру отец Федор сгорел. Митрюхин сам пришел к настоятелю каяться. Тот его отпустил с Богом, а старец – нет. На заупокойной ектении старец сказал Митрюхину тихо, но все услышали: «Певчего убил, сам пой». Митрюхин этот, рыжий, носатый, в тот же день попросился на клирос. Вот тогда регент и пошел к старцу за разъяснением.

Точнее, пошел разбираться. Чего это в его хоре распоряжаются?

Обойдя очередь, поаминив, пихнул дверь – низкую, как и забитое косой перекладиной окошко. Из-за перекладины в хижине старца было темно. Отец Федор рассказывал, что не раз уговаривал ее оторвать, окно подновить, но старец ни за что не хотел.

Батюшка Власий не удивился гостю.

Регент начал с того, что хоть и уважает старца как сильного молитвенника, но каждый должен свое дело делать.

– Какое дело ты делаешь? – спросил Власий, будто не расслышал.

Пискнула в темном углу канарейка.

– Хором руковожу. Куда мне этого Митрюхина? Он же гудошник, мой хор, он…

– Твой хор? Во славу Господа мы все трудимся. А у него, сам знаешь, будут последние первыми. Ступай.

Всю обратную дорогу регент сопел, злился. Дошел до того места, где упал новопреставленный отец Федор: к дереву уже кто-то иконку прибил маленькую, Сергия и Германа. Показалось, желтая трава все так же примята там, где лежал его певчий, его учитель, сбитый этим Митрюхиным. Вот уж кто последний человек на острове. Ага, еще в солисты его назначьте мне. И, чего уж там, хор под него соберем!

– Всех гудошников туда и алкашей! – прокричал Иосиф сосне.

И вдруг понял, что именно это и нужно делать. Пусть поют во славу Господа. Где? Да хоть в Зимней гостинице. Там класс есть, доска, парты, можно научить азам, крюкам, дыханию. Ноги сами повернули в келью к владыке. Тот уже отходил ко сну. Выслушал.

– Владыко, это отец Власий надоумил меня.

– Так что же ты? – Настоятель прикрыл глаза.

– Как мне с двумя хорами управиться? – Регент запнулся. – Да еще, это, наорал я на старца.

– У меня вот из Петербурга прошение, с нашего же подворья. Не желаешь? Я давно думаю, скучно тебе у нас, стрижку модную показать некому.

Регент натянул скуфью пониже.

– Нет, нет. Владыко, благословите остаться.

– А с хором что?

– Значит, управлюсь с двумя хорами. – Регент спохватился: – С Божьей помощью, конечно. Благословите, владыко.

Настоятель перекрестил его.

Отбросив ноты, Иосиф долго сидел на кровати. Забыл, что давно пора творить умную молитву. Казалось, сам Иоанн на иконе его укорял за греховную задумчивость. За стеной брат Михаил по-шмелиному, налегая на «ж», твердил: «Господи Иисусе Христе, Сыне Бож-ж-жий, помилуй мя, Господи Иисусе Христе, Сыне Бож-ж-жий, помилуй мя». Михаила регент в хор не принял, у того не оказалось слуха, ритма. Тот роптал, злился. Оба они каялись на исповеди у настоятеля, перед постом просили друг у друга прощенья. Но отношения все равно оставались напряженными.

Напряж-ж-женными.

Вот и сейчас сосед, ощутив, что регент бодрствует, нервно, со скрипом, закрыл окно.

* * *

Павлу не спалось. Кровать деда Ивана пустовала. Только воняло тулупом, который старик накидывал поверх одеяла. Бородатый храпел. За окном темно, через открытую (чтобы не задохнуться от печного чада) форточку слышны хрустящие шаги по гравийке. Старухи-трудницы, видать, вовсе не спят. И как только они работают? Павел попробовал пригреться, натянул подушку на оба уха, как шапку, закрыл глаза – перед ними поплыли камни. Колокольня. «На полунощницу приходи!»

Рывком поднявшись и нащупав очки, Павел влез в джинсы, на цыпочках проскочил на лестницу. Дверь, сколоченная из грубых досок, простонала вслед.

Во дворе никого. Павел посмотрел туда, где поселились волонтерки, – темные окна. Аллея фонарей вела к храму, по ней шла женщина с корабля, теперь сменившая черный берет на косынку. Шагала уверенно, головой не крутила, будто знала эти места наизусть. Павел двинулся за ней внутрь каре. Только сейчас разглядел, что храм двухцветный. Нижняя часть, подновленная, темно-красная, верхняя с куполами – бело-голубая, колокольне в тон. Колокола молчали. Павел хотел было обойти кругом, спуститься к причалу, обследовать, наконец, территорию, но тут скрипнула боковая дверь храма и оттуда потекло уже знакомое мерное пение. Войдя, Павел едва не налетел на женщину в косынке, зажмурился. Не от яркого света. Наоборот, он словно в пещеру залез. У алтаря плавилось по четверке свечей в подсвечниках, чуть дрожали перед образами лампады. Вот и все освещение.

Парнишка с едва пробивающимися усами махнул Павлу, чтобы встал ближе к правой стороне: «Полунощница идет». В первом ряду Павел узнал Митрюхина. Пахло сосной, будто рядом топится камин. На откидных стульях вдоль стен сидело несколько мужчин в джинсовках и ярких шарфах. Павел, сам не зная почему, отошел от них подальше. Расстегнул куртку, стоял и слушал. Почти закемарил под мерное гундосое чтение на старославянском, но тут напев разгорелся снова. Одни монахи брали мелодию и держали ее где-то на уровне груди, не давая расплескаться, как вчера делала Ася. Другие растягивали слова. Так не похоже на отпевание деда, накануне смерти ставшего набожным. Баба Зоя шутила, что того, «коммуниста старого», прельстило царство небесное, молочные реки, кисельные берега. Деда и саму бабу Зою отпевал хор женский, голосистый, – здесь, в этом мужском мотиве, однообразном и кротком, было смирение. Приятие всего. Этих гранитных плит, штормов, приезжих. Чужаков вроде Павла, которые и креститься не умеют. Павел повторял за всеми: щепотью вверх-вниз-направо-налево.

Как выживал здесь Петя после войны? И на что ему, Павлу, его сын?

Павел не заметил, как, обогнув золотую раку с навершием, подошел вплотную к певчим. Неудобно стало, заозирался вокруг. Возникла Богоматерь в красном – монахи служили перед ее большой иконой. Попятился. Икона была размещена выше человеческого роста, и все же взгляд Богоматери встретил Павла на равных, будто она заждалась его.

Во главе монахов стоял регент. Он поднимал правую кисть, щипком останавливал певчих, снова вскидывал пальцы и спускал их плавно, как падает лист. Левой рукой, едва проступавшей из тьмы, перелистывал ноты. Певчие в них не смотрели, только на регента. Два монаха, бороды впрозелень, выводили, прикрыв глаза. Сбоку, сжимая в руках шапку, дребезжал голосишкой Митрюхин.

Павел отошел в сторону. К иконе, выставленной по центру храма, направлялся дед Иван. Его джинсы, коричневые на заднице, болтались низко, вот-вот спадут. Он шел, согнувшись и шаркая по плитам ботинками. Оживился лишь, когда женщина в пестрой косынке обошла его и, подняв синюю нарисованную бровь, засунула две скрученные рыжие купюры в ящик «На храм». Дед Иван исподлобья провожал ее руку и проблеск браслета, будто готовый броситься и вырвать добычу. Пение смолкло, или Павел перестал его слышать. Заметил, что и Митрюхин следит за ящиком. Еще бы, десять тысяч положила. Зачем так много-то? Женщина проплыла мимо. Дед Иван так и стоял, опустив голову. По его согнутой фигуре было не понять, куда он смотрит.

Павлу стало противно от всей этой сцены. Ася говорила, ему надо на исповедь сходить. Какая еще исповедь? Что он там скажет? Отошел к темной стене и выскользнул через ту же боковую дверь.

Внутреннее каре, где располагалась монастырская трапезная («Вход для монахов и трудников»), было уютным, одноэтажным, с покатой железной крышей. На печных трубах грелись чайки. Серокрылые, молчаливые поутру. Женщина, вышедшая следом, уже набирала воду из источника. Видимо, датчики были встроены в крест, вода лилась прямо из перекладины, стоило лишь помахать руками. На корабле Павел не обратил внимания, какие у женщины правильные черты лица – такую легко представить актрисой на пенсии. Она смотрела внутрь себя, пока бутылка не переполнилась и вода не забрызгала ей рукава пальто. Тогда, утерев сырой рукой глаза, женщина поспешила завинтить крышку.

За монастырскими воротами было серо. Прошел дождь, вдоль тропинки лужи. Снег, вчера клочками лежавший на дворе, унесло в Ладогу. Шмыгнул в сторону мокрый кот. В надежде раздобыть кофе Павел отправился к причалу, куда вела трехмаршевая лестница. Наверное, летом она утопала в прохладной тени. Сейчас с продрогших веток капало за воротник. Дойдя до третьего марша, Павел замер. Ладога дремала под туманным одеялом. Из тумана вырастали шхеры, сосны, маковка часовни. Все было черно-белым, как в старом кино. Павел едва разглядел пришвартованного у берега «Николая». Вокруг него покачивалось несколько суденышек поменьше.

Обернулся на тяжелые шаги. В рыбацких сапогах выше колен, в защитной куртке с поднятым воротником спускался к воде, попыхивая сигаретой, Семен. Кудрявый с проседью, прошел уверенно, как на работу, и не бросил дымить даже у Благовещенской часовни, «встречающей и провожающей», как говорила Ася.

На Валааме принято поклониться, кивнуть, а то и поболтать со случайным прохожим. Но что-то в походке Семена показалось Павлу враждебным, он молча посторонился. Семен исчез в тумане, затем тишину взрезал гул моторки. Причал снова опустел, сувенирная лавка, обещавшая «лучший кофе на дороге», была заперта на висячий замок. С него сочилась на крыльцо дождевая вода.

Вернувшись в комнату, Павел едва прилег и тут же был разбужен будильником Бородатого.

От Работного дома волонтеры спускались к Никольскому, позевывая после завтрака. Пахло сырой землей. Дождь просто висел в воздухе. В бухте показалась лодка, в ней рыбак в дождевике: толстый синий шар, он тянулся то за тем, то за другим, кренил борта. Дорожка привела Павла к деревянному настилу, проложенному к чьей-то даче, поставленной на сваях прямо в воде. Подошел ближе, на табличке: «Проход не благословляется».

– Второй выговор хочешь? – из-за спины выкрикнул Гоша.

Он подъехал бесшумно, слез с велосипеда, подержал в руках тяжелую цепь с табличкой. В кармане у него зазвонил телефон.

– Значит, так, банку мне лично занеси в часть. Какую-какую, трехлитровую.

Тишина стояла такая, что слышно было, как в телефоне отнекиваются.

– Я до понедельника ждать не буду.

– Гош, а волонтерам икру на Пасху дают? – Вика, ушедшая было вперед, вернулась, подступила к Гоше вплотную, нависая над ним.

На ней была шапка, до того пронзительно-розовая, что глаз резало.

– Слушай, Вика, у нас так не положено рядиться: шапка-вырвиглаз. Ты сюда приехала работать? Вот и давай. Расходы на проезд и то не отобьешь с такими трудниками.

Вика, обидевшись, ушла, догнала Машу. Обе то и дело останавливались сфотографировать причал для яхт и длинный помост, ведущий на скит. Показался Никольский храм. Павел узнал зеленый купол с золотой маковкой.

– Слыхал? Икру ей, как патриарху. Ни хрена работать не хотят, прости господи. Хотя та, вторая, ничего такая, да?

– Маша?

– Мне бы пониже какую, который год сестры приезжают все дылды.

После того как Павел выздоровел, у них с Гошей установились странные, полуприятельские отношения. Гоша шел рядом, завел было рассказ о том, как попал на остров, но его то и дело отвлекали звонками: «сыр», «мед», «рыба». Павел хотел наушники вставить, догнать челябинских, но тут Гоша принялся ему жаловаться. Только с виду он живет на всем готовом, но пищу нормальную приходится выбивать, как во времена дефицита, и платят гроши, не накопить. А ему, Гоше, на жизнь нужно пятнадцать миллионов – Павел вспомнил, что уже слышал эту цифру, – обзавестись жильем получше, шмотками, то-се. Жену, опять же, содержать.

– Отец-эконом спрашивает с меня за каждый простой, – Гоше было достаточно, что Павел кивал. – В прошлом сезоне все волонтеры свалились с гриппом – в дождь пололи свеклу. А я виноват, что народец пошел хилый? Ты вот сколько раз отожмешься? Ну ты – ладно, а этот амбал с бородой? Думал, причал под ним сядет. Я его услал картошку грузить. С Асей справятся. Хотя она тоже зачастила сюда и наглеет. В подвале утром говорю ей: подвинься, пройду за мешками. Она мне: ты и так везде пролезешь.

Павел хмыкнул. Значит, Аси на Никольском нет. Смеяться расхотелось.

– Не, ты нормальный мужик. Просто мне поля пахать, а вас, слышь, беречь велено, потому и храм прибирать чешем, будто старух нет. И пьянь эта еще всю плешь проела, – с этими словами Гоша указал на старый заколоченный домик. – Таможня. С царских еще времен. Водку сливали в Ладогу прямо тут, ни одна чекушка к монахам не попадала. Пока служил, в части шутили: возле таможни окунешься и кирнешь заодно.

Павел особенно не слушал.

– Сейчас КПП нет никакого на Валааме, а то был бы порядок. Я бы высылал прямо алкашню из Зимки. Остальных всех на турник загнать.

Внутри Никольский храм показался Павлу высоким – глаз не успевал добраться до купола, цеплялся за трехъярусный алтарь, за колонны, расписанные под малахит, за фигуры святых на стенах. Пахло лаком. Стены реставрировал художник из монахов, электрику финны сделали. «Столько бригад наняли – местные не у дел, видала?» – «А что Митрюхин?» – «Всякую соплю еще спрашивать», – шептались Гоша и старуха, похожая лицом на глиняный горшок. Она суетилась в храме, чего-то терла. Вика взялась за коврики, выносила их на крыльцо, выбивала, Павел натирал паркет-елочку.

– У нас путеводитель в келье: сумасшедших тут держали. – Руки Маши драили пол рядом с Павлом. – Ой, ноготь сломала, – эхо повторило «мала-мала». – Инвалидов войны. У тебя пластыря нет?

– Инвалидов?

Снова зарядил дождь, свечи вне службы не горели, стало сумрачно.

– Ну да, психохроников. – Маша перешла на шепот, но акустика не дала посекретничать. – Они отсюда бежали босиком в Сортавалу, по снегу. Наверное, километров тридцать.

– Врачи куда смотрели? – вмешалась Вика.

– Ты за собой смотри! – Гоша, цыкнув, отошел и принялся снова объяснять что-то старухе.

Та сидела на стуле с закрытыми глазами. Кивала. Павел хотел было расспросить про пацана этого, Митю, чтобы не испугать, как вчера на спевке. Но пока возился с паркетом, Гоша незаметно уехал.

Старуха на Никольском была, что называется, глухая в свою пользу. На вопросы не отвечала, говорила: делает, что велено. А велено было их на обед не отпускать, тут покормить, чтобы не вымокли. Вообще-то дождь прошел, с неба сыпалась редкая морось. Павел смекнул: Гоша придумал, как отбивать их проезд и проживание. Сник, поняв, что и за обедом Асю не увидит. Вика назвала Гошу эксплуататором, Маша все посасывала обломанный ноготь.

– Во славу Божию потрудитесь, за это все грехи спишутся вам и деткам вашим, – уловив общее настроение, старуха взялась умасливать. – Закончим до сроку, я вам кскурсию проведу по храму. Никола у нас уж больно хороший, ну, ступайте, приложитесь да пойдем… Да ты не икону целуй, а мощи, мощи!

Старуха одернула Вику, которая ринулась к образу чудотворца в полный рост. Мощевик, сундучок с «десницей», частью руки святого, неприметно стоял сбоку.

Минуя красивое белое здание с зеленой крышей, где обитали монахи, старуха провела их ближе к воде, в низкий домик. Дорогой говорила, что вот раньше были чудотворные образа, пока при Советах всё не растащили. Теперь пишут красиво, но святые беспомощные. Она сама деревенская, из Видлицы. Ее прапрадед видел, как из стены за левым клиросом, отделяясь от живописного образа, выходил Никола. Какой-то оборванец хотел стянуть пожертвования из оловянной кружки, да так и простоял до заутрени столбом, пока не пришли рыбаки и карелы, просившие у Николая улова, как у шамана.

– Думали, статую поставили новую, тронули проверить. Вор взвыл, сбежал, больше его не видели. – Старуха понизила голос: – Потому что у церквы воровать – грех страшнее некуда. Иудин грех нераскаянный. – Обернулась и перекрестилась на золоченую маковку.

У ее дома гнила старая лодка; на дне, в черной луже, плескалась желтая хвоя.

На обед старуха подала им уху, печеную брюкву с гречкой, травяной чай зеленого цвета. Оловянные ложки были жирноваты, в комнате прохладно. Старуха говорила, дрова никак не подвезут, забыли, наверное, про нее.

– Давайте лодку на дрова пустим? – Павел вспомнил черную лужу на днище.

– Да разве можно! Кормилица мужа моего, покойника. Теперь вот и она покой нашла, доживает на берегу свое. Грех.

– А топить чем будете?

– Георгия просила. Он высоко поднялся, сам отец-эконом звонит ему.

Павел попробовал уху. Остывшая, солоноватая, она была необычного вкуса: с какими-то веточками, красными ягодами. Жалея старуху, ел поначалу из уважения, потом понравилось. Брюкву, свою порцию, отдал Вике, та ее хвалила искренне. Гречка была с сахаром и маслом, как в школе. Но крепкая, не размазня.

Руки старухи, крапчатые, заляпанные воском, узловатые, подав им все тарелки, спокойно легли на стол. Над столом фотография – на вырубке вполоборота мужчина какого-то дореволюционного вида: в жилете, шейном платке, в руке шляпа. Нос прямой, борода аккуратная, усы чуть подкручены, взгляд в сторону – таким сто лет назад мог бы быть регент. Маша, проследив за взглядом Павла, спросила старуху, кто это.

– Да бог его знает, дом тогда сносили на Воскресенском, разбирали добро, мне портретик приглянулся. Кто не соображу, актер небось. Молодые все красивые.

Маша опустила глаза, принялась ковырять остатки гречки, присохшей к тарелке. Из угла, из-под полотенца с узором в красных крестиках, смотрел Никола: старуха, как и ее прапрадед, других святых не держала.

Закат залил остров розовым светом. Сменился звездной ночью. В окно волонтерской дуло теплым, весенним. Павлу слышались какие-то лесные птицы – в отсутствие машин каждый звук разносился отчетливей. И мысли были весомее.

Павел лежал на кровати в одежде. Из коридора слышалось, как Бородатый в туалете полощет рот. Потом все стихло. Наверное, рассматривает, втягивая, свой живот. Нашел куда приехать худеть. Павлу чего-то не хватало, чтобы закрыть глаза, чего-то важного, близкого. Скрипнула дверь, на него упал свет из коридора. Бородатый прошел, прогибая дощатый пол. Сел напротив, на свою койку.

– Паш, я вот думаю, сколько тут батрачить, чтобы килограмм двадцать ушло?

Отвечать не хотелось.

– Спишь, что ли?

Павел и правда задремывал. В полусне рассказывал Асе про Митю, что нашел «пацана». Та ему отвечала: «Крест надел, вот и дела пошли». При этом в ее глазах под ресницами плескалась веселая Ладога. Вдруг Павел резко сел на кровати.

– Ты чего? – приподнялся Бородатый.

Ведь я ее не видел целый день!

– Как думаешь, все уже спят? – спросил Павел.

Бородатый посмотрел на него, как на помешанного, и отвернулся к стене.

Неужели я влюбился? Павел прикрыл глаза и увидел, как Ася смеется и ей вторят чайки.

Глава 6

Вдоль дороги с едва зазеленевшими обочинами высыпала мать-и-мачеха. Ехали в «буханке» с маленькими окнами, в углу трясся мешок с нарезанным хлебом. Четки отбивали по лобовому каждые пять метров. Бородатый ойкал, подпрыгивая. Недоволен, что Павел с ними напросился. Павел сидел сзади на скамейке, закрыв ладонью макушку, чтобы не биться на ухабах головой. Ася пыталась разговорить водителя, с которым уже ездила вчера. Пихты ветками мели крышу. Павлу хотелось, чтобы все исчезли. Все, кроме Аси.

К Воскресенскому скиту подъехали с торца. Постройки здесь были бордовыми с белой окантовкой. Ася сказала, что с воды впечатляет больше, там лестница сразу ведет к колокольне и в нижний храм. Павел, все еще вялый спросонья, был рад поработать на воздухе. Их встретила тетка из трудниц, сын которой стал монахом и пек просфоры для братии, а раньше играл в хоккей. Павел спортом интересовался мало – раз в два года, когда все трепались про Олимпиаду, у кого сколько медалей, – фамилия хоккеиста ничего ему не сказала. Но он вежливо кивал, глядя в плаксивые глаза. «Теперь вот мне сыночка не посрамить», – у тетки не было передних зубов, она улыбалась одними губами.

У Павла крутилась на языке фамилия Пети: решил выбрать момент и спросить тетку. Еще хотелось не потерять из виду Асю.

Пока Павел черпал воду из колодца, плескал из ведра в большие бутыли, которые трудник с лиловой запойной физиономией увозил на тачке в храм, наполняя чан к молебну, Бородатого, как самого крепкого, отправили колоть дрова. Сначала ритм был рваный, перемежаемый уханьем и матом, потом дело пошло на лад. Павел крутил колодезное колесо. Под ногами чавкала непросохшая земля. Вода в колодце по весне стояла высоко: черная, смолянистая, она растягивала отражение Павла кругами, когда тот с брызгами плюхал ведро.

Из храма вышли двое рабочих в синих комбинезонах. Один высокий, с пушистыми рыжими ресницами, второй в возрасте, с брюшком. Сняв резиновые перчатки, попросили напиться. Говорили с сильным финским акцентом. Объяснили Павлу, что сначала поменяют проводку на всем скиту, потом приедет другая бригада – установят насос, чтобы не доставать вот так вручную воду. Раньше весь сезон здесь подрабатывали местные – вон их избушки. И правда, за парадными воротами скита виднелась пара хлипких деревянных домиков и один новый, двухэтажный, оштукатуренный. Над его крышей разматывался дымок.

Тот, что с брюшком, попросил Павла щелкнуть их на телефон «для жены»:

– Осталось пьять объектов. И домой.

– На Смоленский поедете? К старцу?

– Не знаю, пьять объектов провести и назад.

Павла царапнуло вот это «объект» вместо «храм». Захотелось растолковать финну, что слово грубое. Хотя что тут такого? Он и сам бы раньше так сказал.

Вычерпав, как ему казалось, половину колодца, взмокнув, о чем напомнил задувший с причала северный ветер, Павел вошел в храм. Бородатый уже уехал в Работный дом все на той же «буханке». Павел решил, что пройдется пешком. Семь километров – дело невеликое, и прежде тетку надо поймать, расспросить. Кто знает, куда завтра пошлют.

В храме финны как раз тестировали освещение, включая попеременно свет в алтаре и приделах. Алтарь был фарфоровый – белый с золотой каймой. У бабы Зои хранился такой сервиз («гэдээровский»), который Павел все грозился продать на «Авито». Шкафы в их старой московской квартире ломились от барахла, особенно азартно баба Зоя принялась «копить» после смерти деда. Когда впервые назвала внука Петей, Павел понял: она хочет показать брату, что нажила для него, для них. Врач, приходивший к бабе Зое, посоветовал Павлу вещи не трогать: «Дождитесь». Деликатно, зло.

Финны сказали, что тетка, скорее всего, прибирается в нижнем храме.

Поеживаясь, Павел спустился по кривой каменной лестнице. В нижнем храме, желто-белом, как из костей сложенном, Павлу стало не по себе. Трепетали свечи, эхо каждого его шага возвращалось, сделав круг. Впервые Павел стоял в церкви один. Тетки нигде не было. Собрался назад, но там, где обычно алтарь, показался еще один проем, отделанный серым камнем. Там, что ли, теткино рабочее место? Павел задумался, можно туда или нет: когда отпевали деда, с ним была баба Зоя, на похоронах бабы Зои крутилась деловитая старуха, которая направляла его, шамкала: «Поклончик клади, в лобик ее целуй, там, где бумажка».

Шагнул в полумрак. В свете лампады колышется узкий силуэт, справа полка или скамья. Или гроб? Пахнет какими-то знакомыми цветами.

– Это кувуклия, как в Иерусалиме. Гроб Господень, знаешь? – Ася оборачивается, протягивает ему руку. – Я тебя ждала.

– Зачем?

– Вот кисточка, осторожнее, она в масле. Помажь мне лоб. Ну, крест поставь просто.

Ася сдвигает шапку ближе к макушке, Павел касается кистью ее лба, свет лампады золотит масляное пятно. Они стоят и видят только желтые блики в глазах друг друга. Павел судорожно сглатывает.

– Можешь прижаться лбом к моему. Мне тебя мазать не полагается. Давай, хуже не будет.

Прикосновение Асиного лба прохладное. Ася дрожит: наверное, замерзла, пока возилась тут с цветами – на гробе лежит белый пушистый венок. Павел берет в руки ее лицо, как недавно пригоршню воды у колодца, выплескивает на себя.

Ася отстранилась первая, бесшумно вышла. Спеша за ней, Павел поймал на себе десяток колючих взглядов с церковных стен. Удивился, что на улице все еще светло. Но во дворе Аси не было. Что там она говорила в темноте? Слова только сейчас выстраивались в ряд: рассвет, бухта, завтра, постучусь, выходи.

* * *

В бывшей финской казарме было тепло. Чтобы не привлекать внимания, Семен затемно привозил сюда дрова и начинал топить. На Келисаари, как называли Оборонный остров карелы, он заезжал все чаще. Работы на Центральной усадьбе вовсе не стало: даже на электрику настоятель пригласил иностранцев, которых в русско-финскую гнали отсюда в шею. Митрюхин надумал уезжать. Жену его, Таньку, оставили не у дел: в Сортавалу перевели даже начальные классы, а старшие с конца девяностых на Валааме не обучались. Танька со своим педагогическим могла бы в экскурсоводы податься – да и туда охотнее брали приезжих, на сезон. Зимой монахам, видите ли, покой нужен.

Таньку Семен знал с ее рождения – Евгения, Женечка, родила ее здесь же, без отца, без мужа. Саму Женечку перевели в восемьдесят четвертом в Видлицу с другими инвалидами, дочка с ней уехала. Потом Танька вернулась на остров одна, взрослая, злая. Устроилась учительницей. Долго Митрюхин ее добивался. И теперь под каблуком жены едва дышит.

Еще десяток мужиков из местных, своих, бродили не у дел. Стянули кошелек у паломника, телефон чей-то подрезали. Дед Иван «от греха» перебрался к волонтерам спать. Корзины его больше никому не нужны – поставили в кельях системы хранения из «Икеи». Но дед как-то выживает. Говорит, всё лучше, чем в колонии. Когда он, горбатый, какой-то пришибленный, прибыл на остров, Летчика уже похоронили, да и не больно-то верилось, что у героя может быть такой сын. Но Иван все деньги ухнул на памятник с красной звездой, на табличке санитарок благодарил поименно, никому сомневаться не дал, что их Летчик – Колошин Юрий Иванович. А как постарел дед Иван, вроде и похож стал чем-то… Семен ему за магазинной всегда ходил, сивуху дед не жаловал, вроде как, нахлебавшись по молодости, туберкулез заработал. В это воскресенье из-за деда Ивана, не желавшего даже растереться самогоном, Семен лаялся с продавщицей до самого причала. Раньше она за них была: и после закрытия отпускала, и, самое главное, в долг – переметнулась, значит.

Когда Семен все это обдумывал, глядя на обветшалые перекрытия казармы, на огонь в самодельной печи, – будто с отцом разговаривал, потому, не прерывая потока мыслей, спросил в голос:

– И куда теперь нам деваться?

В тайнике казармы Семен хранил самозарядный ТТ, черный, с выпуклой звездой на рукоятке. Главный схрон был дальше, и до сих пор никто его не обнаружил. Раньше случайный турист еще мог здесь оказаться: подняться на смотровую десятиметровую башню с гнутыми петлями ступеней и отверстиями в перекрытиях для передачи боеприпасов, поснимать виды. Но прошлой весной один любопытный полез сюда ночью да и ухнул сквозь перекрытия, расшибся насмерть. Настоятель срочно закрыл проход на Оборонный. А Семен воспрял духом – наконец-то их с отцом оставят в покое.

Но едва в этом году сошел снег, он сам поднялся на вышку и заметил: все ближе к Оборонному подступает строительство. Мостки почти соединили остров с главной валаамской землей, а Семен помнил время, когда добраться сюда можно было лишь в обход, на моторке. Монастырь ли строил, другой кто – Семену не рассказывали. Рабочие прикидывались глухонемыми: может, и не знали заказчика.

Покемарив на лавке возле печки, Семен дождался, когда туман уляжется. Медленно пошел по острову. Оборонный, зараставший в сезон травой и рябинником, в конце апреля стоял голым и все еще принадлежал ему одному. Семен знал, где перемахнуть старый оплывший окоп, где ржавчина колючей проволоки срасталась с землей, но так и норовила проткнуть подошву. Иногда в такую прогулку под сапогом что-то звякало – стоило ковырнуть землю, оттуда выглядывало ребро оловянной покореженной плошки. Если на плошке была вмятина от пули, Семен говорил: «Васькина работа», – и забирал трофей с собой.

Дойдя до поваленной сосны, на половину толщины ствола ушедшей в землю, Семен садился перед ней на корточки и, пальцами отколупывая мох, прощупывал пулевые раны. Здесь уже были и его заслуги. Еще юношеские. Стрелять в то лето он так и не научился. Но один его выстрел из винтовки перевернул жизнь с ног на голову. Поначалу гордился тем, как вышло. Теперь, научившись стрелять, как положено, Семен все чаще думал: то была ошибка. Отец попал или срикошетило – все вышло зря.

Обойдя башню, Семен свернул направо, побрел по чавкающим плюхам серого мха. Вдохнул ладожскую хмарь, раздвинув ветки рябинника: за ним засыпанная землей берлога. Случайный человек посветит телефоном и уйдет. Стоит соскрести землю, в берлоге покажется дверь, за ней – ход.

Согнувшись, гусиным шагом Семен добрался до полукруглого зала. Там в деревянных грубо сколоченных ящиках лежало его наследство: финские винтовки и обоймы, проложенные мешковиной, взрывчатка, гранаты. Их кольца блестели, готовые к бою. Семен пересчитал ящики, хотя и так понимал, что никого здесь не было. Взял винтовку и обойму к ней. Если подстрелит зайца, Танька им сварганит жаркое.

Вывалившись в другой выход, Семен оказался на привычной площадке метр на два на обрыве. Постоял над Ладогой.

Стало совсем светло. Солнце за облаками – как шарик белой шерсти. Семен залег за трухлявый труп сосны. Взял оружие на изготовку, снова прицелился в ствол еще живого дерева метрах в пятнадцати на север. Зайцы, напуганные выстрелами, попрятались. Птицы, обживая рябинник, на миг умолкали и снова разражались трелями. Семен в очередной раз попал в мишень, вырезанную ножиком на высоте человеческого роста. За годы ее так и не затянуло. Поднявшись на колени, Семен застыл – представил, какой обзор был у отца.

Охота сегодня не задалась. Палить по мишени надоело. Семен влез на башню, осмотрелся – был виден храм на Центральном, скиты, стройки. Большая вода. Веселая компания мчалась на катере: в прицел винтовки Семен разглядел рыжего парня с двумя девицами. Гладил приклад у плеча, вел стволом за лодкой. Та удалялась. Пусть. Главное, как целиться – не забыл.

Стрелять он снова начал в восемьдесят четвертом, когда остался на острове совсем один. Иногда попадал в гагару. Птица мясистее чайки, но варить приходилось часов пять, иначе не угрызешь. Бил зайца. Рыбачил. Когда интернат закрылся, на острове стало не прокормиться.

* * *

Постояв на опустевшем храмовом дворе, Павел пошел обратно, вспоминая, как ехали. Воздух после обеда прогрелся, грязь подсохла. Не дойдя до Центральной усадьбы, повернул к старцу. Надо же было решить, что делать с «Победой», и про Митю, может, что посоветует. Дорогой его обогнала машина: настоятель сам сидел за рулем.

Павел оглядел себя с головы до ног: если не считать тяжелых сапог, вид вполне приличный. Жаль, телефон садится, не весь разговор удастся записать. В голове Павел уже сформулировал вопросы, которые задаст старцу. Представил его ответы. Выходило вроде разговора с профессором, у которого защищал диплом. Тот на все предположения отвечал: «Допустим». А затем говорил, как надо сделать.

Смоленский храм с черной маковкой и двумя длинными глазастыми окнами сегодня был закрыт, окно в форме креста светилось желтыми свечами. Павел увидел возле храма знакомую машину. И настоятель к старцу, стало быть.

Огибая тощие ели, любуясь синей заводью, Павел свернул в лес – туда вела утоптанная тропинка, даже дорогу спрашивать не пришлось. Птицы вовсю звали весну. Пошел быстрее. У избушки с окном, заколоченным перекладиной, ожидало человек двадцать. Кто-то сидел на лавке, остальные стояли. Позади избушки свежесложенный колодец, связки неколотых дров. Незнакомые бабульки, гундося и дребезжа, пели молитву. «Кто последний к старцу?» – спросил Павел. Бабульки оторвались от книжечки, посмотрели с укоризной, продолжили петь. Потом одна отделилась, подошла и шепнула, что старец сам приглашает, кого надо. Павел хотел было ее расспросить, быстро ли принимает? Но увидел на скамейке у входа Машу. Та кивнула. Павел сделал шаг навстречу, и тут вся очередь заколыхалась, закланялась. От старца вышел настоятель, бабульки ринулись к нему, сложив руки ковшиком, тот крестил им лбы, благословлял. Павел убрал руки в карманы. Настоятель кивнул Маше на дверь: мол, иди. Та, радостная, впорхнула в нее, едва успев подтянуть на макушку съехавший платок и пригнуться – дверь, как и окно, была низкой.

Настоятель подошел к Павлу:

– Вас отец Власий не примет сегодня.

– Почему? Я подожду, если надо.

– Не примет. – Настоятель зашагал прочь по тропинке.

– Погодите! Как это? Почему не примет? Что я сделал?

Настоятель обернулся. Крест на черном одеянии блеснул и потемнел – солнце зашло за тучу. Глаза его за стеклами очков совсем уставшие, полуприкрытые веками.

– В душу свою загляните.

Настоятель ушел. Павел обернулся, не слышал ли кто из очереди? Будто настоятель узнал его позорную тайну и мог выдать. Сзади подошел бритоголовый Митя, кивнул, потом сплюнул себе под ноги. Слюна густой пеной легла на мелкий гравий дорожки. Ушла в землю, оставив белую кайму.

Павел очнулся. Третий день он держал в голове и крутил мысль, как забрать этого Митю из Зимней, где все и вправду оказалось уныло, как в письме.

– Митя, а ты бы не хотел…

– Чего? – Пацан весь сжался.

– Не, погоди, родители твои где?

Павел смотрел на его тощие плечи. Это же пацан совсем. Паца-а-ан. Да как же я так? Ведь тому, моему, уже за пятьдесят. Он же отцу ровесник. Что же творится со временем на этом проклятом острове? И со мной? Не хватало еще умом поехать. Этот еще, «в душу загляните».

– Тебе что тут, свинарник? Расплевался! – Павел закричал, очередь повернулась в его сторону. – Люди потом по этому ходить должны!

– Э, э, ты че? – Митя сжал кулаки.

– Да ну вас всех.

Павел ушел не разбирая дороги, точнее, смотрел только под ноги, на носки сапог, заляпанные глиной. Свернув налево, оказался у маленького полуобрушенного причала. Споткнулся о ржавую арматуру, торчавшую из плиты. Телефон сел, вдали звонил колокол. Павел зажал уши руками. К звону прибавился шум мотора. Из лодки выкрикнули его имя, затем на причал выскочила Вика.

– Ты чего тут? – Вика сыпала вопросами. – А я потеряла Машку, проспала, представляешь? Она у старца там сидит, не видел?

– Видел.

– Ну всё, вы приехали? – скинув капюшон, спросил из лодки Семен. – С вас восемьсот.

Пока Вика расплачивалась, что-то болтая про своих детей, Павел почувствовал, что сил нет больше.

– Довезете меня до Центральной?

Семен окинул его взглядом:

– Две тыщи.

– Сюда же восемьсот было.

– Для кого как. Поедешь?

Вика и Семен уставились на Павла с разных сторон. Это дорого, и Семен этот охренел, конечно, но отказаться уже было никак. Павел достал кошелек, вытащил две купюры, протянул Семену. Слез в лодку, поднял воротник. Вика что-то сказала про ужин, он не понял.

Мотор взревел, лодка пошла ровно. Остыв, отмолчавшись, Павел посмотрел на Семена. В общем-то нормальный мужик. В душу не лезет. Живет, как умеет.

– Похолодало вроде, – сказал Павел.

Семен не ответил. Вода разлеталась зелеными брызгами.

– А тут когда лето?

– Лето в Крыму.

Павел все думал про старца, потом перекинулся на Вику. Со своими детьми и женскими энергиями никак не уймется. Маша – тоже. К старцу накрасилась. Он, поди, и не видит уже ничего. Тут серьезные вещи надо решить, и времени в обрез. Офер тоже долго ждать не будет. Что же так паршиво? Может, уехать прямо сейчас?

– Вы в Сортавалу уедете?

– С какого хрена? – Семен обернулся, лодка дернулась на полном ходу.

– Ну, то есть, я слышал, что квартиры местным дают, расселяют.

– Расселять баранов можно, я всю жизнь тут. Родился. Я родился, я, не они.

– Они тут веками вообще-то.

– Тебя кто спрашивал? Сидишь в своей Москве, жопа в тепле, и сиди.

– Может, вы не будете хамить?

– Еще поучи меня. Без году неделя, не видишь ни хрена, как миллионы попам текут, а мы в один толчок ходим двадцать человек. – Семен помолчал. – Яхты, дачи строят. Продают чёрт-те кому. Чего пялишься?

Павел сжал кулаки. Голова стала горячая, мысли густели. Если ехать еще хоть пять минут в таком напряге, точно до драки дойдет.

– Мы скоро приедем?

– Я тут мать похоронил. Тогда людям житья не дали, теперь за нас взялись. Твари. Так и передай.

– Кому?

– Да хоть своему приятелю Иосифу. Пусть горло дерет в церкви, я дома тишины хочу. Понял?

Павел увидел огни причала, каре, колокольню. Ему захотелось подняться на нее, ударить в колокол, бить и бить, как в боксерскую грушу, чтобы звоном прошило до пяток. А ведь вот он, гнев. Самый что ни на есть. Что там было еще в списке грехов? Пожалел, что не сфотографировал плакат над столом в волонтерской.

Павел соскочил на причал, спугнув чаек, едва пришвартовались. Не обернувшись, пошел вверх. Телефон сел. Спросил у прохожего время и понял, что пропустил ужин. Повернул к магазину, вынесенному, как и другие хозяйственные постройки, за стены каре.

К магазину лепилась и монастырская лавка. Шрифт на вывеске – таким Чехова печатают. Заглянул ради интереса, кивнул молоденькой продавщице за кассой. На прилавке четки, иконы, футболки с колокольней, вязаная шаль растянута во всю стену. Потрогал – нежная-нежная. На ценнике «5000 р.». Баба Зоя такие любила. Павел поскорее отпустил шаль, от голода аж чавкнуло в животе. Пошел к двери. Продавщица пошла за ним следом, зачем-то сказав: «Закрываемся».

В магазине сметал все с полок Митрюхин. Красный, как с пробежки. Водка стояла в стороне, на высокой полке, наполовину задернута занавесочкой, как иконы в деревнях. Продавщица нехотя вытянула оттуда две бутылки. Перед Митрюхиным уже красовалась гора глазированных сырков, палка колбасы и пыльный, с отпечатком пятерни, кагор. Павел не пил уже несколько лет – среди его друзей стало немодно. Кто ребенка пытался зачать, кто угорал по спорту, бывший начальник, Олег, добегался уже до ультрамарафонов, Лёха плюнул на все и уехал жить в горы. Удаленка.

Продавщица проследила за взглядом Павла, рявкнула на Митрюхина:

– Ну, расплачивайся уже, набрал, а денег небось и нету!

– Сосисок еще дай. Все, все давай, что есть.

– Учти, я в тетрадку больше не записываю.

– Э, мне-то оставь что-нибудь, – Павел постучал Митрюхину по плечу, тот обернулся. – Я весь день голодный.

– А, волонтер. На, держи. Хавай!

В руки Павлу шлепнулась свитая кольцами змея сосисок. Митрюхин, шурша пакетами, из которых торчала коробка конфет и засохший хвост ананаса, пихнул дверь коленом, выскочил наружу. Павел спросил еще хлеба и апельсинов, которые не забрал Митрюхин; по походке вперевалку только сейчас узнал продавщицу – это на нее Семен орал на причале в день приезда. Бедная тетка, не старая еще, с такими типами работает, мда. Запихнул все в пакет, рассчитался, вышел.

Солнце, еще недавно рыжее на закате, ушло. Павел сел на скамейку прямо напротив магазина. Есть хотелось аж до слюны. Сковырнул пленку на сосисках, оторвал одну, запихнул в рот целиком. У ног потерся кот. Желтый, старый. Петя, что ли? Отломил ему. Ворота с часовней отделяла от Павла узкая тропинка. Часовня словно висела над черными ветками старых лип. А магазин был красный, мещанский, с чердачком, под стать Работному дому.

– Ангела за трапезой.

Погладив кота (тот все терзал кусок сосиски и не мог проглотить), рядом с Павлом присел регент. Павел, сам не зная почему, спрятал сосиски в пакет. Чувство было такое, будто таможню проходишь в аэропорту, вроде бы и не виноват ни в чем, а все равно нервничаешь.

– Мы тебя на спевке ждали. Особенно Ася, – регент подмигнул Павлу. – Да ты ешь, ешь. Всю воду, говорят, вычерпал сегодня. Себя хоть облил разок?

– Да она ледяная.

– Чистый четверг. На чистую воду всех выведет.

– Апельсин будете? Еще хлеб есть, сосиски. Одному есть неудобно, но с постами этими вашими…

Регент перекрестил дольку апельсина, да так и замер с рукой у рта. Подпинывая коленями свои пакеты, примчался назад Митрюхин. Притормозил, выбирая в какую из дверей зайти, сунулся в лавку. Забарабанил кулаками. Девушка открыла. Через минуту Митрюхин выскочил оттуда, запихивая за пазуху что-то белое, пушистое, ажурное. Шаль никак не давала ему застегнуть молнию на куртке. В конце концов Митрюхин скомкал шаль, сунул в пакет с ананасом, помчался к Зимней. Регент, отложивший апельсин, сказал: «Сашка», – непонятно было, звал или думал вслух. Павел заметил, что он не исхудал, а как-то весь съежился под черным облачением. Регент протянул ему руку проститься.

– Погодите, отец! Иосиф, Паша, стойте! – Ася, такая же красная, как Митрюхин (и помолодевшая), подбежала, размахивая какой-то тряпкой. – За пять лет было и не такое, но чтобы такого, да еще с нашей волонтерской шайкой… Нет. Полюбуйтесь.

– Ну, кофта чья-то рваная, – запах показался Павлу знакомым.

– Чья-то? Машкина, челябинская. Повесила в трапезной, пока ели, все ей жарко. Порезали карманы. Все, что взяла с собой, все просра… Сперли все деньги, короче.

Регент молчал.

– И сколько там было? – растерялся Павел.

– Нормально так, она на причал хотела за кальвадосом себе и Вике. Ну, за этим, из яблок с нашего сада. Сидит ревет теперь.

– И Вику обобрали, что ли? – спросил Павел.

Ася кивнула.

– Отец, я думаю, чего теперь делать-то? Мож, собрать денег челябинским, а? Нельзя же им тут совсем без денег.

– Да, нельзя без денег. И без работы нельзя им, грех только на душу брать будут… Ну, – регент посмотрел на экран телефона. – Теперь уж кончено дело.

Перекрестившись, регент вошел в ворота. Ася с Павлом так и остались держаться за порезанную кофту. На скамейке засыхала долька апельсина, очищенная от прожилок.

* * *

Ёлка давно забыла весь валаамский «климат» и особенно штормовую ладожскую пляску, когда не поймешь, сыплет на тебя сверху дождь или летят в глаза ошметки волн. Пришлось прятать пестрый итальянский платок под беретом, сунутым администраторшей в Приозерске. Ёлка отказывалась, намекая, что натуральный шелк «тоже греет», но тетка хамски усмехнулась и положила берет поверх Ёлкиной сумки: «Еще спасибо скажете». Ёлка брезгливо упрятала берет в карман, боясь испачкаться о черноту.

Траур по третьему мужу Ёлка сняла, как только прошло сорок дней, напоминание в телефоне поставила загодя, чтобы ни одного лишнего дня не носить черную косынку. В молодости ей шел любой цвет, теперь – только яркие. Черный подсвечивал каждую морщинку, дряблые веки, скорбные уголки губ. Разве что фигуру Ёлка сохранила. При правильном освещении приличных ресторанов ей можно было дать пятьдесят. Духи «Герлен» она выбрала себе раз и навсегда еще при первом муже – где он достал дефицит, не спрашивала. За сорок лет кожа пропиталась французским ароматом, уже ничем его было не перебить. Мать Ёлки, шведка, так солила форель: день за днем доставала рыбину из ледника и натирала солью.

Первый муж, которого Ёлка называла по фамилии, Захаров, погиб нелепо. Выхлопотав им квартиру в Ленинграде, поехал в Сортавалу за вещами, уснул за рулем. Так сказали Ёлке.

Захаров был славный, не вспоминал валаамскую историю. Обещал носить Ёлку на руках – и носил. Когда дело со стрельбой закрыли, повез ее в Ялту, в санаторий. На ней было приталенное платье в полоску, темные очки. Кругом цвели олеандры, ее, Ёлку, окружали белые колонны. После Ладоги Черное море казалось сонным. Захаров дышать на жену боялся, чуть что – санаторного врача требовал, говорил: «У моей супруги стресс». Работать ей не давал все пять лет брака. Оберегал, надеялся, получится зачать ребенка. Полюбила его Ёлка, когда увидела покореженный грузовик с собственной мебелью в кузове – лобовое стекло скалило на нее зубы.

Потом Ёлка сидела в полупустой квартире, ждала, когда принесут чешскую люстру: Захаров, получивший старшего сержанта, достал, договорился. Куда же ее теперь? Захаров был курносый, деловой, Егор – темноволосый, породистый. Ёлка сидела на полу в своей новой прихожей и оплакивала обоих. Серая ночь не давала забыться.

Со Шмидтом, утверждавшим, что он потомок того лейтенанта, но не поддерживает контактов с родней, потому как все они эмигрировали в ФРГ, Ёлка прожила десять лет. Он говорил, есть в ней что-то западное. Ёлка, к тому времени считавшая себя полноправной ленинградкой, вела себя высокомерно. Ее красота была в расцвете. Темные волосы стараниями парикмахерши приобрели коньячный отлив. Талия, ноги стройны, как в юности. «Нерожавшая», – с завистью говорили о ней женщины, бывавшие в гостях.

Шмидт собирал компании на даче в Комарово. Подвыпив, любил рассказывать, что Ёлка – дочь поэта. Поэты менялись – Шмидт понимал, какого удобнее упомянуть, и никогда их не путал. «Папа, знал бы ты, как поднялся», – бормотала Ёлка и непременно шла мыть руки. Казалось, что рыбный запах перебивает аромат «Герлен». В ванной она поправляла макияж: взмах туши, холодные розовые румяна, помаду на губы в один слой. «Леночка, вам всегда будет чуть за тридцать», – говорили ей мужчины. Она жалела, что родить от Шмидта не получалось: со временем ее брак по расчету перерос в крепкую связь. Она уже не представляла, что проснется без Шмидта, боялась, что он ее бросит. Или, хуже, – умрет. Он был старше ее года на два, но много курил. Узнав, что бесплодна, патология с рождения, Ёлка все списала на его курение. Виноватила.

Шмидта зарезали. В подворотне, в день, когда Ленинград опять стал Петербургом. «Видимо, не хотел деньги отдавать, – сказал следователь и быстро добавил: – Бандиты. Им отдал, не отдал: отмороженные».

Похоронив Шмидта, Ёлка ощутила в городе ту давнюю, ладожскую сырость. До этого, в накинутой голубой норке, в теплых сапожках, из машины в машину, она почти подружилась с погодой, как коренные ленинградцы. Теперь стыли пальцы ног, внизу живота нарастала наледь и делалась жгучей. Как тогда.

На поминках по мужу немки, «западные Шмидты», позвали ее в Берлин. Погостить. Две пожилые тетушки, с которыми Ёлка вспоминала школьный немецкий. В их крохотной чистенькой квартирке на столе в миске с пастушком, похожей на ту, что всю жизнь берегла ее мать, лежали три печенья. Ровно по числу собравшихся. Когда Ёлка выпила вторую чашку чая, тетушки взялись нервно покашливать. Как мать, когда засиживался в гостях кто-то ненужный. Ёлка, распрощавшись, ушла. Из Берлина, темного, объединенного, но не окрепшего, полетела в Москву. Хотелось хохломской горячей росписи на посуде, разгула, барства. Распродав все питерское имущество, купила квартиру, приготовилась работать. Собирая бумаги, поняла, что в сорок пять она уже на пенсии. Последний подарок Шмидта. Выхлопотал ей стаж из «первого списка вредности». Даже жаль, ведь она хотела на службу. Отвлечься.

Замуж Ёлка больше не собиралась.

Иван Алексеевич взял ее, что называется, приступом. У него было мебельное производство и усы щеткой. Каждое лето он ездил в горы. На экскурсии по Карадагу муж подошел слишком близко к обрыву, нацелился камерой на оленя, вышедшего на скалу. Ёлка едва открыла рот предостеречь, как сандалия мужа соскользнула. Иван Алексеевич полетел в пропасть. Бесформенно, обыденно, словно мешок картошки. Ёлка не упала в обморок, а прижалась к земле пружиной, ее ледяными руками подхватил экскурсовод.

На носу «Святителя Николая» болтало меньше, чем в каюте. Там Ёлка долго не выдержала – кислая вонь чужой рвоты забивала ее «Герлен». Она ругала себя, что сорвалась и, едва переждав зиму, не дотерпела до туристического сезона на острове, до приличного корабля.

Ее не укачивало, но от холода становилось тошно на душе. Из кармана пальто достала берет, натянула поверх платка, согрелась. Прищурилась. Остров, который она прокляла, все приближался, белым пятнышком мелькнула колокольня. Значит, причалим в Центральной бухте. Как же она теперь называется? Монастырская? Сердце унялось. Никоновскую, где стоял когда-то домик ее родителей, она бы не перенесла сейчас. Обернувшись к корме, Ёлка увидела, что та парочка так и сидит на куске брезента, вжавшись в борт. Девицу заметила еще в Приозерске. Внешность есть: ее бы приодеть, седину закрасить. Парень – айтишник, при деньгах.

На Валааме Ёлку никто не встречал. Сунула триста рыжему мужику, слонявшемуся вдоль причала без дела, попросила донести чемодан до гостиницы «Славянская». Разместилась с комфортом. Что же тут раньше было? Корпус, где оперировали инвалидов? Остров был черным, мокрым, грязным – все, как она помнила. Светлым пятном маячило только их лето с Егором.

В гостиничном номере просторно. Мебель из массива, темная, основательная. По бежевым стенам на обоях рисунок из трав. Картина, лесной пейзаж, над кроватью. В углу на полочке икона, образ – Ёлка взяла, подержала в руках – тяжелый, тоже, наверное, на цельной доске написанный. У образа лампада, масло налито до краев. Пахнет хвоей и розой. В тумбочке путеводитель – указана лавка, где такое масло продается. Ёлка вспомнила, что раньше магазин был в церкви и там же мясо рубили.

Задернула шторы, вытащила из сумки пачки денег – она доверяла только наличным. Положила их в пакет, обернула несколько раз, затем лейкопластырем прикрепила этот сверток к обратной стороне иконы. Поставив ее на место, погладила лик, как собаку: охраняй.

Ёлка думала, что, сойдя на берег, задохнется от воспоминаний. Все прошедшие годы она избегала Валаама и ставших вдруг модными Соловков. Но случай с третьим мужем, погибшим прямо на ее глазах, подтолкнул к мысли, что где-то она свернула не туда. Отец, когда водил ее, маленькую, по грибы, учил: «Потеряешься – возвращайся на место, где последний раз виделись, стой и жди, я вернусь за тобой. Ну или к воде выходи, там движения больше. Заметят рыбаки, подвезут». Вот Ёлка и вернулась туда, где оставила себя, влюбленную, юную, в синем платье. К воде тоже вышла.

Она сама не знала, с чего начать: отыскать могилы родителей, проверить их домик или сразу к старцу. В Москве ей шепнули, что на Валааме он всех знает, все решает. Хотя мирянам, да еще и женщинам, селиться тут не положено, старец может повернуть дело в ее пользу. Ёлка готовилась доказать право собственности если не на домик, то хотя бы на землю у Воскресенского скита: упирать на то, что там умерла мать. Всплакнуть, если потребуется. Поговаривали, что если не в собственность, то во владение получить можно. Благодетелям многое благословляется.

Ёлка и впрямь заплакала – вспомнила, как обещала вытащить с острова мать. Да только не успела, спустя месяц после ее отъезда пришло известие о смерти. Не знала даже, похоронили мать с отцом рядом или отдельно.

Отплакавшись, села за туалетный столик, наложила на лицо тон, румяна. Ресницы оставила нетронутыми – глаза выглядели набожно и наивно. Заметила, что взяла с собой пустой пузырек «Герлена», ненадолго расстроилась. Возможно, в лавке есть и ароматные масла, не хуже. Все-таки до Европы рукой подать.

Дорогой на кладбище Ёлка разглядела на поле два-три знакомых лица. Волонтеры, прибывшие с ней на «Николае», собирали камни. Казались довольными. Может, и ей потрудиться? Вот отыщет могилы отца и мамочки, погуляет, встретится со старцем и тогда, возможно, примкнет. Не на камни, конечно. Она могла бы иконы красиво расставить или садик распланировать. Еще вчера на причале отметила, что остров строится, ремонтируется, возводятся часовни. Вспомнила проект с канаткой. Сейчас она снова может оказаться ценнейшим специалистом по острову. Монахи когда вернулись? В восемьдесят девятом. Ёлка знает остров с пятьдесят первого. С рождения.

На кладбище Ёлка подергала дверь храма. Закрыт. Минуя могилы иноков – земля возле них прямо всасывала толстые подошвы ее ботинок, – заприметила красную звезду. На стеле написали целую историю, как героя-истребителя, которому «война оставила только зрение», нашел сын, тут же его благодарности санитаркам, в том числе Лаврентьевой. Летчик. Колошин! Ну надо же! В том же семьдесят четвертом помер. Ёлка вспомнила, как водила к нему туристов и какой он лежал спеленутый. Круто повернувшись, едва не сшибла табличку, почерневшую, поросшую мхом: «Ландырь Эмма Ивановна 1930–1974 гг.». Мамочка. Сорок четыре года всего, мамочка. Сорок четыре. Ёлка только теперь по-настоящему вспомнила мать, хлопотливую, чопорную, так и не надевшую ту югославскую пару туфель: «Твоей свадьбы дождусь». Могила просела. Оглядевшись, Ёлка поняла: тут и была вырубка, где сфотографировался отец. Видимо, под кладбище лес валили, фотограф оказался на месте, отец принарядился для снимка. Вспомнились лацканы его жилета, красивая борода и гордая осанка – куда же девался тот портрет? Возле материнской еще одна поплывшая могила. Сгнивший черенок таблички. Ёлка покачнулась, догадавшись, кто там в земле. Родители снова вместе.

С кладбища она брела за волонтером, тем айтишником в очках. Он тащился с поля, еле передвигал ноги. Ёлке казалось, что и она весь день таскала камни.

Зимнюю гостиницу обошла стороной. Вдруг там, за стенами, всё ковыляют и скрипят подшипниками инвалиды. Бежит по коридору наивный Семен, а рядом, едва доставая сыну до груди, катит Подосёнов. Тот рыжий, что донес с причала ее чемодан, сказал, что местные так и живут в Зимней, жаловался, что ему, электрику, заработать монахи мешают. От самого сивухой прет.

Провалявшись весь следующий день, Ёлка пришла на полунощницу. Выбрала ящик для пожертвований ближний к монахам и певчим, достала кошелек, вытянула пять тысяч, сложила вчетверо и тут отметила, какой оборванный народ на Валааме. Дед, что стоит возле ящика, горбатый, нищий. Тогда, будто нечаянно задев его локтем, она достала вторую купюру, опустила и пропихнула в узкую щель обе. Чувствовала, как люди в храме проследили за ее рукой. Хотела, чтобы слухи о ее щедрости дошли до старца и настоятеля раньше, чем она сама предстанет перед ними.

У источника Ёлка размышляла, куда теперь пойти – рассвело, но проклятый туман прятал от нее остров, путал тропинки, обманывал, чтобы непременно ступила в грязь. Завернув к себе в гостиницу, Ёлка вдруг спряталась за воротами каре. Стуча тяжелыми сапогами, навстречу шел мужик, курчавый, почти седой. В его походке было что-то, вызывающее страх и злость.

Дальше Ёлка ездила по острову на «такси». Так она называла одного парня, который согласился возить ее по скитам. Старые жигули, белые, с ржавыми подпалинами, отмечали тряским грохотом каждую кочку.

– А на лодке монастырская служба возит? – спросила Ёлка на очередной выбоине.

– Не, мужик один местный.

– Как зовут?

– Семен.

Ёлке стало не по себе: это другой, совпадение, столько лет прошло. Тот давно уехал и стал врачом. В… в Петрозаводске! Она едва не бормотала это вслух, чтобы убедить себя, успокоить. Но понимала: это он.

На повороте прижалась лбом к стеклу: раньше эта тропинка вела к лодочному сараю. Только вместо сарая блеснул вдали золотой крест на черном куполе. Часовня уже осталась позади, как вдруг Ёлка закричала водителю, чтобы остановился. Тот, затормозив, обернулся. Ёлка выскочила, оставив пассажирскую дверь нараспашку. Вспомнились черные гладкие волосы Егора, прямой нос, хищный вид – тело отозвалось приятной дрожью, как тогда.

– Часовня закрыта! Куда вы? Эй! – кричал водитель.

Ёлка бежала не оборачиваясь. Странное было чувство. В этом сарае с ней случилось все самое дорогое и самое мерзкое. Вот сарай снесли, и досочки не валялось. Часовню освятили, как нарочно, во имя Ксении Петербургской, которой все ленинградки молились о любви.

– Где ж ты, Ксения, раньше была, – сказала Ёлка, поглаживая мозаики на фасаде запертой часовни.

Вниз уходили ступени, дальше небольшой пирс с видом на всю бухту. А тогда здесь лодочные ворота были. Красиво теперь. Больно.

Возвращалась Ёлка прихрамывая, колени разболелись. Когда машина поехала дальше и, разбрызгивая грязь, чиркнув днищем, миновала лужу-«Африку», Ёлка сказала таксисту, чтобы не гнал.

На Воскресенском скиту, который Ёлка по привычке называла Красным (и ее то и дело поправляли), все показалось уменьшенным. На месте родительского домика стоял новый, двухэтажный, незаселенный. Водитель сказал, там будет служба экскурсоводов.

Ёлка вошла в нижний храм, ноги сами обходили лежавшие тут когда-то горкой палатки и рыболовные снасти. Когда она руководила турбазой, шаги растворялись на этом складе, будто в комнате, полной гостей. Теперь Ёлка передвигалась от стены к стене с гулким эхом. Тетке, что убирала огарки и протирала оклады, Ёлка сообщила, что когда-то жила здесь неподалеку, а теперь «покровительствует». Тетка засуетилась, отперла ей и верхний храм. Сцену, где крутили кино и выступали с докладами ударники производства, а Ёлке приходилось уговаривать туристов «обеспечить посещаемость», зеленые стены закулисья, бордовые портьеры, пропахшие пылью, отсыревавшие за зиму, – все это заменил фарфоровый алтарь. Круги желтого клея от афиш и объявлений, когда-то развешанных в зрительном зале, давно замазали белой штукатуркой. Исчезли ряды стульев. Только запах сырости никуда не делся.

Ёлка, утерев нос платком, вышла. Тетка с глазами старой плакальщицы ее за что-то благодарила.

Сев в машину, Ёлка посмотрела на двухэтажную постройку на своей земле. Попросила везти прямо к старцу, но, узнав про очередь – «с ночи стоят», – велела ехать в гостиницу. Она здесь надолго, успеется.

Глава 7

В августе уже не купались, по вечерам от Ладоги поднимался стылый пар, несобранную голубику клевали сойки, лезли в бору грибы. В полдень на плоских валунах в бухтах было жарко, но тепло не летнее, а такое, как суп в погасшей печи: еще горячий, но не только сварен. Пахло кострами. Инвалидам докучали мухи, отца подрядили мастерить сетки на окна, деревяшек на острове было навалом, а вот сеток, да еще мелких, чтобы не пропускали мошку́, не хватало. В палатах, где всё же приколотили такие, Семену жаловались на темень: масть, с какой зашел, не видно. Ели инвалиды плохо, курить и то побросали. Даже те, кто мог передвигаться на тележке или костылях, лежали на койках, прикрывали лица марлей.

Суладзе (мать запретила называть его Цаплей – «ты же будущий врач, и потом вон какой лоб здоровый») заплатил двум рыбакам, чтобы выкопали впрок могилы на старом кладбище. Самовары в жару умирали чаще, чем зимой. Старухи-санитарки шептались, что хотят, стало быть, в мягкую землю лечь, а не в промерзшую. Семен понимал, что по науке телу после смерти безразлична температура земли. Чувств не остается никаких, разве что ногти еще растут и щетина лезет. И все же смотрел на самоваров с жалостью: разносил молоко, ставил градусники, кому показано, а сам будто прощался. Те перед ним, наоборот, храбрились, приосанивались на койках и ехидничали про «первую любовь, такое дело».

Семен не отвечал. Был сам не свой. Стрельба стала в тягость. «Не дергай крючок, а спускай; тарелку с самого начала веди, в небе ее не поймаешь; плечо у всех болит: пока пристреляешься, кожу до синяка изнахратишь, потом ничего», – наставлял его Васька. Отец вот уже несколько их учений пропустил, на митрюхинской лодке в одиночку кружил вокруг острова, в бинокль изучая берег. В лодку он себя сажал своей хитроумной лебедкой, которую держал на берегу. Придерживался за ветку ивы, удобно свисавшую над водой. Сегодня утром Семен наблюдал, как отец загружается, – подойти не решился.

Ёлку со дня, как ее разноглазый стрелял в нерпу, Семен больше не видел. На турбазе ее по вечерам не было, под окнами дома караулил – то ли она рано ложилась, то ли… Нет, и думать не хотелось про этого Егора. Он бы не смог разноглазому и градусник поставить спокойно. Хорошо, что тот обитал в одной палате с этим «профессором», Ильей Ильичом, ими мать занималась.

Вчера за занавеской мать ни с того ни с сего принялась рассказывать отцу, что Илья Ильич – ее любимый пациент, профессор, и войну прошел, и инсульт пережил, а ни на что не жалуется. «На каком фронте?» – спросил отец, до этого молчавший. Мать сказала, что он нормальный и не вспоминает про пальбу, окопы с утра до ночи. С ним в палате «очень воспитанный молодой человек, жалко, что сердечник». Отец пробурчал, как их вообще занесло к ним на остров, а после велел ей документы проверить, печати под лупой рассмотреть. Мать выпалила, что инвалиды все скоро перемрут: интернату что, пустовать? вот и едут на излечение. Распалившись, заявила, что на острове этом мерзлом нормальных людей сроду не жаловали, она сама, мол, два года кряду подлаживалась к ним, судна подставляла, пеленки стирала: «Руки кровавыми трещинами шли, чтобы признали, зауважали!» Профиль матери за занавеской дергался, как отражение в воде. Отец махнул рукой, застыл. Оба они никак не могли все высказать друг другу.

Управившись в палатах, Семен, не зная зачем, поплелся на кладбище. За оврагом, сняв рубахи, с жирными от пота спинами рыбаки копали могилы. Возле каждой рядом рос черный холм, из него разбегались перепуганные усатые жужелицы. Семен стоял поодаль, смотрел. Могилы длинные – сам Цапля, Суладзе, с его ногами поместится.

– Подмогнул бы, может? А, ты ж в белом весь, санита-ар. – Сын старика Митрюхина был крепкий, зубы на перепачканном лице светились. – Знаешь, земля откуда эта? Так рыбаки и навезли лодками с материка, еще в царское время. Теперь вот мы ее рыхлим.

– Че ты прицепился к пацану, его краля бросила, Ландыря дочка. С новым этим крутит.

– Вот черт разноглазый, везучий. Я бы с ней…

– Ты бы уж конечно, только грязный, как падаль. Шуруй давай. Тот, городской, на которого ты хвост задираешь, при деньгах небось. Хоть и правда мутный.

– Соболь его фамилия? Эй, санитар?

Семен поморщился, вроде как заскучал. Не отвернулся. А самого затошнило даже. Одно дело – догадываться, другое, когда тебя вот так перед фактом ставят. Вспомнилось, как с Колькой ножи метали в женщину на иконе. В церкви, где в алтаре магазин. Женщина была в полный рост, в красном, да еще и на облаке стояла смирно, – идеальная мишень. Краской ее почему-то не замазали, как остальных. Колька – увалень, а меткий, гад, – веко ей пробил под глазом. Нож еще по щеке чиркнул. Получилась слезная дорожка. Весь вид сделался такой: плачет женщина. До того живая с этой слезой-царапиной стала, что они сбежали и долго боялись ходить в магазин – казалось, женщина сойдет с облака и надает оплеух.

Когда стали подростками, забылось, конечно. Хотя Семен только вид делал, что не помнит. Наверное, и Колька так. Сталкиваясь в магазине, они задирали подбородки, нарочно смотрели на женщину в красном.

Семена вдруг потянуло проверить, как она там? Все плачет?

По дороге, мимо грустных лиственниц, он шел, прокручивая мысли в фарш. Мать под праздник привинчивала алюминиевую мясорубку к краю стола, потом загружала кусочки кровянистого мяса с прожилками, в миску вываливалось уже спокойное, однородное. Ничего общего с той тушей, которую разрубали в церкви, где ему приходилось отстаивать очередь, да еще от взгляда женщины в красном уворачиваться. Смотрел на мясника в заляпанном фартуке, на свиные головы, коровьи ляжки. Клялся, никогда в рот мяса не возьмет больше, а вот уплетает же.

Дойдя до магазина, Семен вспомнил, что Васька ждет его на ученья. Рванул к причалу.

Лодку Семен швартовал справа, к ней вела не главная дорога, а заросшая стежка через старый яблоневый сад. Вроде водоносы ею пользовались еще при монахах. В саду поспел белый налив, обгонявший и грушовку, и мирончика, который висел чуть ли не до заморозков. Солнце скакало по листве. Пахло пряным и сладким. Яблоки светились сквозь кожуру, Семен на бегу обглодал одно, второе. И едва не подавился, услышав шум своей моторки. Всё громче, громче. Ломая кривые ветви, давя падалицу, заспешил к отмели. Из моторки выбирался, уперев костыль в прибрежную жижу, Васька.

* * *

Ваське, выросшему в тайге, удавалось заговорить природу, так что и медведица не раз обходила его стороной. С людьми Ваське было легко, разве что с командиром не всегда. Он видел, как Подосёнов маялся в госпиталях. С обрубком ноги можно хоть на костылях прыгать, а тот вовсе безногий: по нужде просись, на перевязку – жди, когда отвезут. Да что там, покурить на крыльцо и то не выйдешь.

В сорок пятом, когда вернулись в голодный Ленинград, командир, уже смастеривший себе тележку на подшипниках, доставал Ваське до пояса. Но говорил с людьми свысока: не поймешь, то ли работу просит, то ли задирается. Если бы не тот мальчишка, прямо возле них свалившийся с велосипеда, не видать бы им работы и крыши. Мальчишка не из простых был, с няней гулял. Едва они, оборванные, безногие, сунулись к пацану, няня ребенка дернула, за спину упрятала. Блокадная привычка. Потом смотрела молча, как командир цепь накинул, колесо восьмеркой без инструмента выровнял. Мальчишка обрадовался, сел на велосипед, так возле командира и ехал. Один педали жмет, второй «утюгами» от асфальта отталкивается.

Ваську с командиром разместили в подвале дома, где семья мальчишки обитала, на Мойке. Буржуйка больше чадила, чем грела. Командир выправлял машинки швейные, сапоги, велики – мальчишкина няня всех соседей к нему отправляла. Васька был при нем вроде подмастерья, но больше мешал. Усмехнулся раз, что безногий сапоги и велики чинит, и получил от командира затрещину. Три года прошло с ампутации – не смирился Подосёнов, стало быть.

– Ты что, командир, да за твои руки две пары ног отдать не жалко.

Подосёнов, когда злился, молчал. Ни да, ни нет. Васька не выдержал, застучал костылями, выбрался из подвала покурить. По серой набережной летали клочки газет, точно сама весна их гнала: вечер был теплый. По углам таскалась шпана в низко надвинутых кепках. Васька безоружный выскочил, но посмотреть на банду было страсть как любопытно. Тут один пацан его заметил, отделился, подошел, стянул с себя кепку. Был он бритый наголо, отчего Васькин взгляд соскальзывал с макушки на остренький носик. Пацан остановился, кивнул на костыли и медали – швырнул монету на асфальт. Васька нагнулся поднять, не удержался, лизнул кислую медь. Женщина, проходящая мимо, сунула ему горбушку. Сухую и пористую, как пемза. Васька благодарил. Вернувшись к командиру, сказал, что подработал у вокзала. Командир не верил, но Васькиным «промыслом» они прожили год. Заработки Подосёнова шли в уплату за жилье, оставались крохи.

Когда семья благодетельницы съехала, ветеранов турнули из подвала. Васька повел командира на вокзал. Медалей у командира была полна грудь, ордена он начищал так, что рукав кителя стал просвечивать. Но подавали в основном Ваське.

Пили на вокзале много, инвалиды сбивались в шайки. История у всех была одна, такая же, как у Васьки с командиром, разве что наград поменьше: вернулся из госпиталя – победили – никому не нужен. Кто семью растерял, как Васька: мать померла с горя или от голода, соседка отписалась ему неразборчиво, три брата, батя полегли героями. Кто где. Командир, едва достававший до самодельного столика, на котором резались, сшибая кружки с брагой, в карты, не откровенничал. Васька знал, тот носит с собой фотокарточку младшей сестры, что она в Москве. Живая.

В ту ночь Васька был навеселе. Командир не пил, чтобы не разнюниться. За дверью ночлежки свистели и грохотали поезда, леденел январь. Небо было не черным, а ясным, прозрачно-синим, звезды вышли, месяц народился. Святки. Мать в эту пору всегда усаживалась гадать по огарку. Васька замечал, все ее святочные гадания сбывались.

Еще на фронте Васька ленинградскую стужу узнал: все равно что в проруби сидишь, ресницы смерзаются намертво. Разгоняй кровь, шевелись, чтобы ночь пережить. В ночлежке тепло, накурено. Васька едва закемарил, как пришлось инвалидам вылезти на стужу. Один безногий кинулся под поезд. Новенький на вокзале, его никто не знал, а может, связываться с милицией не захотели: как засвистел патруль, попрятались инвалиды кто куда.

– Я тебе, Васька, вот что скажу. Не смей вот так себя, понял? – Командир катил что есть силы, пар за ним летел, как от скорого.

Влезли в подсобку около депо.

– Это дезертир.

– Все равно жалко.

– Работать надо, впахивать. Вот мы с тобой наладим мастерскую, махнем в Москву. У меня там сестра, Заяц, она знаешь какая! Только сначала устроимся. Устроимся. Устроимся.

То ли Подосёнов и впрямь повторял эти слова, то ли стук колес их утверждал в памяти. В тот день Ваське впервые стало жалко командира.

Неурожайные годы шли один за другим. В Ленинграде хоть и отменили продуктовые карточки, а голодно было, невмоготу. Уезжать в деревню, ближе к харчам, командир не хотел. Он чинил, что приносили, потом сидел на перроне с кепкой, где едва ли блестели две монетки. Васька прибился к одной шайке наводчиком. Зрение охотничье: издали различал, какую сдачу с билета получила гражданка и в какой карман прибрала, а еще – золотые часы или фуфел на руке того толстяка с чемоданом. Доставалось Ваське «с реализации» барахла негусто, но гораздо больше выпрошенной за день милостыни.

Однажды случилось событие. Прибыл московский скорый, с поезда сошла девушка. Невысокая, лопоухая – волосы убраны под шляпку. Плащ хороший, добротный, небось и в карманах не пусто. Сама в перчатках. Васька тащился за ней на удалении, стараясь не греметь костылями. Она подходила к каждому инвалиду, расспрашивала, показывала фотокарточку. Они едва заметно косились на командира и отнекивались: «Нет, не знаем, не приставайте». Она утирала слезы, перчатки вымокли, сунула в карман. Васька уже мигнул подельникам, как вдруг дал рукой отбой. Девушка стояла возле командира, тот в низко надвинутой кепке пристукивал к сапогу подметку, не отложил работу, чтобы взглянуть на нее или снимок. Молчал. Девушка положила двугривенный в коробку, где лежал его инструмент, и ушла по перрону. Медленно, потом быстрее. Ее проглотило здание вокзала. Командир отбросил сапог, сгреб монету, за пазуху сунул. Инвалиды, вздыхая и сплевывая, прикуривали друг другу.

С тех пор командир сдался. Сидел вялый. Не брал работу, только милостыню. Ваську за воровство отчитывал, и то кое-как.

Когда в пятидесятом инвалидов с вокзала сгребли в одну машину, переправили на Валаам, расселили в бывших кельях, все матерились на чем свет стоит, а Васька радовался, потому что командир встряхнулся. Увидев, какая после рыбзавода осталась разруха, мобилизовал тех, кто передвигается, обживаться. Сам сколачивал полки на стены. Санитарки притащили ему ручной старый «Зингер» – усадил одного такого же безногого шить занавески.

Обустроились – командир снова угас. Женитьба на Антонине (красивей Васька в жизни не видал) его не растормошила, а с рождением сына он совсем прокис.

После того как они обнаружили близ интерната первый финский схрон, командир вдруг пристрастился к охоте. Только не на дичь, на оружие. Когда лося завалили, стало ясно, что такая добыча его не интересует. Он ищет металл, а не зверя.

К какой войне командир готовился эти десять лет, Васька не понимал, а тот не объяснял. Только патронов на учебу Семена велел больше не брать. Керосин в лодке зря не жечь. Схрон не светить.

Сегодня утром командир и вовсе уплыл на дальняк один.

* * *

– Завтра тут постреляем, за Лещёвым озером, на Бобыльке, – соскочив на берег, Васька тарахтел без умолку про новое место для учений, казалось, он и не злится вовсе, даже радуется, что Семен опоздал. – Помнишь, церковь на кирпич разбирали? А в лесу-то за ней – сторожка. Окно и так низкое, косое, еще доской поперек заложено. Крыша, ты бы видел, прогнулась, как хребет у старой коровы, но дранка ничего, держится. Я утром сосну повалил: сучья отпилим, и пристреляешься не хуже, чем раньше. Тарелки только на кухне сопри, штук десять.

– Ты куда гонял-то?

– Я больше не ездок на моторке твоей. Заглохла, чертовка, хоть на весла садись, ну ничего, потом раскочегарилась.

Васька кивнул на дно лодки. Там, укрытые брезентом, вытянулись во всю длину винтовки. Семен, не снимая кедов, забрел в воду, наклонился, погладил приклады, укутал брезентом получше, сверху веревок накидал, вроде как обычное дно лодки.

Перехватил рюкзак, протянутый Васькой, внутри встряхнулось, загремело. Шнуровку ослабил: обоймы.

– Под кроватью спрячь у себя. Коробку найди, чтобы сухую только, ну или стопкой сложи, книгами замаскируй. Никому ни слова.

Семен понял, что речь об отце. Хотел расспросить, но тут, шаркая ногами по траве, прямо к ним спустилась Лаврентьева. Лицо опухшее, серое в сумерках, видимо, опять «усугубила», как говорил Цапля.

– Малой, по грибы, что ли, на ночь глядя?

– За деревяшками ездили, – влез Васька. – На решетки.

– Да? Говорили, белые пошли. Разрешения спрашивайте на поездки свои в следующий раз. У нас интернат, не у тещи в деревне отдыхаешь.

Семен не понимал, чего мать все эту Лаврентьеву жалеет и отец никогда на нее не цыкнет. Как-то ночью он видел санитарку у памятника Ленину. Пьяная в хлам, поставив керосинку на землю, сделавшись желто-черной и костлявой, как смерть, она ерзала на пузе, вроде как что-то потеряла, и причитала: «Владимир Ильич, вы встаньте, поглядите, что делается! Вокруг, вокруг! Да как же мы, Ильич, до такого опустились, а? Ведь заперли героев, как на кладбище. Продовольствия в обрез. Дальше что будет? Лучше будет?»

– Как скажете. – Васька захромал мимо Лаврентьевой.

Семен устроил рюкзак на спине, шел осторожно, будто там и правда могли помяться боровики. Лишь бы шнурок не размотался, только не сейчас.

– Отцу передай, чтобы ножки мне для табурета выточил, все развалилось. Сесть не на что. Дожили.

На Васькиной рубашке сзади проступил темный клин от пота. Лаврентьева отстала, Семен приободрился. Он не видел Ёлку целый месяц, может, она просто занята была? Туристы, сезон, грибы вот пошли. Ее синее платье, гладкие колени. Все воспоминания становились яркими, сама она веселой, нежной, кожа – как яблоневый цвет. Стоило закрыть глаза…

Споткнувшись, звякнув обоймами, Семен очнулся, что-то заставило его обернуться на причал. И вмерзнуть в землю.

– Ты чего, Петрович? – Васька ковылял к нему обратно.

Из старого сарая, куда запирали лодки на зиму, где висели вечно перепутанные сети и запас веников для бани, а в углу стоял старый бакен, где женатые рыбаки киряли «от баб подальше», где он сам весной зубрил к экзаменам, закрывшись на крючок, который отец прикрепил по его просьбе, где можно было вздремнуть на лежанке, покрытой соломой, – вышел Егор Соболь.

За ним, надевая клипсы, ослепительно белая Ёлка.

Семен упал животом на землю – не хотелось, чтобы его видели. Только теперь заметил сбоку сарая Ёлкин велосипед. Егор подсадил ее на раму, легко закрутил на пригорок. Покатили вдоль причала.

Васька неловко, щелкнув костыль о костыль, залег рядом. Семену впервые стало стыдно за то, что Васька – инвалид. Что протез у него скрипит и лицо как червем изъеденное. Отодвинулся.

Двое на велосипеде скрылись из виду.

– У него пистолет есть, – сказал Семен.

Васька все понял.

На обед опять сварили брюкву, в столовой стоял гул от жирных осенних мух. Из кухни, где мать посадила его чистить картошку, Семен видел, как двое новеньких явились, когда все уже пообедали. Тощий, с рукой на перевязи, зацепил кусок брюквы, пожевал, сплюнул на пол, отставил миску и, не облизав, положил рядом ложку. Буфетчица, которая крутилась возле них, вроде как убирая со столов, зацокала языком. Тощий повел головой, будто указывая на что-то другому, мордастому, пристроившему свою палку на стуле. Тот не среагировал.

– Валентин, а не пора ли делом заняться? – даже не прошептал, а прошипел тощий.

Мордастый Валентин выскреб миску, утер рот куском хлеба, обернулся к буфетчице, схватив ее за талию. Она хихикнула, но тут Валентин надавил сильнее и рявкнул:

– Говори, стерва, где спирт спрятан?

Она полузадушенно прохрипела, что у врача, в сейфе, – и полетела в угол, отползла под стол. Валентин, припадая на ногу с каким-то приплясыванием, вышел из столовой. Тощий выскользнул за ним. Тут только буфетчица завизжала.

Семен выскочил следом за парочкой, но не по пятам, а сразу во двор. За тарелками он после зайдет, до учений на новом Васькином месте еще есть время. Хорошо бы вздремнуть перед стрельбами. Семен всю ночь проворочался без сна: винтовки на дне лодки не давали покоя. Брезент, конечно, крепкий, но вдруг воду пропустит. Или пропитается туманом, что конденсат даст, тогда магазин вымокнет, а там всего пять патронов, да еще один в патроннике.

Теперь ему хотелось посмотреть, как Цапля разделает новеньких под орех за рукоприкладство, а может, и вышлет с острова. У главврача с этим было строго. Если еще и Егора с этими за компанию турнет отсюда, он Цаплю прям зауважает и даже про себя будет по фамилии звать. Госпиталей, что ли, мало? Пусть Егор лечит свой эндокардит в другом месте.

Буфетчицу, вечно называвшую Семена тунеядцем, ему жалко не было.

Вытирая руки в грязных картофельных разводах о штаны, Семен перебежал двор, пристроился под окном Цапли на привычном чурбане. Осторожно выглянув, увидел затылок главврача с наметившейся лысиной, сомкнутые на шее оливы стетоскопа.

Один раз стукнув в дверь, ввалились новенькие. Семен присел на чурке. Теперь оставалось только слушать. Вошедшие сначала вкрадчиво разъясняли свои «потребности в препарате», затем грозились написать «наверх». Семен узнал шипение Тощего. Цапля велел им идти в свою палату немедленно, если хотят остаться в интернате. Тут Валентин вдруг заорал про спирт, который от него прячут, послышался звон разбитого стекла. Семен было приподнялся заглянуть в комнату, как Цапля вовсе бесцветным голосом сказал:

– Уберите оружие. Вы что! Я сделаю вам укол.

У Семена закружилась голова, сердце забилось у подбородка. Он услышал, как Цапля отодвинул тяжелый стул и впрямь начал копаться где-то в ящике стола: там хранились ампулы морфина, Семен колол ими самоваров при сильных болях.

– Живее давай, время – деньги!

С грохотом Цапля поставил весь ящик на стол – так, видно, удобнее было искать.

Выстрел раздался так неожиданно, что Семен качнулся на чурбане, едва не свалившись. В кабинете что-то охнуло, тяжело упало на пол. Семен прижался к стене под рамой.

– Могёшь! Я думал, только монетой и мойлом шарашить умеешь, – забасил Валентин.

– Не базлать, грузи и валим, – шипение Тощего перешло в визг.

Звякали ключи, склянки, шуршала фольга таблеток, с хрустом отламывались головки ампул. Когда эти двое опрокинули стол, Семен свалился под окно, замер, потом на карачках пополз по периметру здания. Под ладонями кололось, саднило. Он увидел, как двое поволокли ящик стола к причалу. Спокойно, будто вещи переносили, обустраивались.

Может, ему выстрел почудился?

Он стоял на четвереньках, как собака, не зная, куда повернуть. То ли в кабинет, Цаплю проверить. То ли за парочкой на причал.

У двери главврача след ботинка, бордовый, будто вишню раздавили. Из палат выглядывали санитарки, однорукий старик в очках, скрепленных на дужке пластырем, стоял возле Семена с ошалевшим видом. И здесь пахло брюквой – самоварам только разнесли обед. Семен дернул ручку, вошел. Захрустели под ногами стекляшки. Медкарты, сброшенные на пол, перелистывал сквозняк. За опрокинутым столом, скрючившись, лежал спиной кверху Цапля, все так же со стетоскопом на шее. Его лицо белело в круглой темной луже. Семен пощупал пульс на запястье, не зная, что еще сделать. Руки Цапли были бледные, с черными волосами на пальцах. Пульс отсутствовал.

Разве бывает такая смерть? Застрелили, как зайца, мимоходом, взяли что надо.

Санитарки, стоявшие за спиной Семена, завыли, буфетчица в седьмой раз завела про мордастого, который на нее напал. Собирались куда-то звонить, отбивать телеграмму, вызвать наряд. Инвалиды, кто был на ходу, то выскакивали в коридор, то запирались. У Семена несколько раз спрашивали: «Мать где? Антонина Алексевна? Где Антонина Алексевна? Срочно беги. Надо срочно». Кто-то сел собирать с пола бумаги и заметать стекло на совок. Шлепнулась на пол сырая тряпка. Качнулась грязная вода в ведре с надписью «ПОЛ».

– Ничего не трогайте! Нельзя! – закричал Семен. – Убили же…

Не договорив, он пронесся по коридору, заглядывая в палаты. Ваську? Отца? Мать не видели? Обогнул старую монастырскую лавку, обежал Ленина. Хотелось сесть в лодку и удрать подальше от этого места. Стрижи шныряли туда и сюда, будто ничего не случилось. Ладога ничего не знала. Синела.

Где же они пистолет взяли? У Егора, что ли? И где искать мать? Вечно ее нету, когда надо. Что коку Тому мыл сам, что теперь. Семен остановился отдышаться над причалом. Не смог выдохнуть. Внизу, по пригорку, эти двое волокли кого-то в белом халате к лодочному сараю. Человек извивался. Халат тащился полой по траве. Валентин отбросил свою палку, запустил под халат обе лапы.

– Мама? – прохрипел Семен.

Глава 8

К Зимняковой бухте шли затемно. Дорога, ровная, с хрусткими льдинками под ногами, вела в сторону кладбища, затем вильнула вправо. Видимо, она прорезала остров целиком. Павел едва успевал за Асей: та ступала легко, не оглядываясь. Оба молчали.

Все на этом острове было старомодно, обрядово. Необычно. При воспоминании о том, как вчера трогал Асин лоб масляной кисточкой, у Павла приятно сжималась в животе какая-то пружина, а руки было некуда девать. Например, обнять Асю – можно или нет? Хоть елки встречные считай, чтобы отвлечься.

Над ними промахнула, шурша крыльями, сова, ночь стекала в землю. Светлело. Точнее, синело. Прошли поляну, лоскутную, словно специально засаженную разными видами мха.

– Фоткать бесполезно, все синюшное выходит. – Павел показал Асе экран своего телефона.

– Не сходи с тропинки: мох этот и так каждый год стада туристов топчут. Заповедник объявили, толку чуть.

– Они и в бухту припрутся? – Павел нахмурился.

Ася не ответила, ускорила шаг. Вжих-вжих – лапы низкорослых елей со свистом проскальзывали по их курткам, не успевая зацепиться. Впереди плескалась Ладога. Светлеющая наперегонки с небом.

Дойдя до воды, замерли. На длинном плоском камне – тут с кромки острова соскоблили все наносное – никого больше не было. Короткие гряды черных валунов врезались в водную гладь, белые чайки кружили над отмелью. Пахло рекой и арбузом. Розовая полоса обозначила рассвет.

Ася стояла рядом так тихо, что Павел взял и сжал ее руку, боясь, как бы и она не окаменела.

– Погоди, – Ася не обернулась. – Смотри лучше туда.

Вставало солнце. Круг и длинная, с изгибами дорожка по воде – словно закутанная в алый плащ женщина. Еще немного, и она не спеша пойдет им навстречу. По воде, в которой отражается небо. Но плащ вспыхнул. Солнце поднялось выше – Ладога скрыла образ до нового рассвета. Черные камни под ногами высохли, посерели.

– Видел, да? – Ася была вся розовая. – Наверное, тут и придумали писать Валаамскую Богородицу.

– Слушай, а вчера, ну, там, ты почему убежала?

Они сидели рядом на каменной выбоине, похожей на узкую скамейку. Из трещины возле их сапог торчала жухлая травинка. «При чем тут Богородица?» – думал Павел. Хотелось говорить о будущем, пригласить Асю куда-то после всей этой аскезы. Надо ли сначала рассказать ей про аварию? Или только про Петю и пацана? Может, им просто сбежать отсюда на ближайшем корабле? До вторника еще четыре дня.

Ася подставила лицо солнцу.

Павел не мог отделаться от мысли, что она принадлежит острову, хоть и не родилась здесь. Как местные. Не сильно-то веруют, но всё еще держатся за монастырские булыжники. Вцепились корнями, как эти сосны. Привычные к здешним тяготам – вряд ли выживут где еще. Над водой пролетела стайка птиц. Пестро-коричневые, вроде длинноногих и клювастых воробьев, они выжидательно встали на мелководье.

– Веретенники. Или вальдшнепы. Не, точно веретенники. – Ася крутилась со своим телефоном, наводя на птиц фокус.

– Какие-то они непуганые.

– Так их прикармливают. В сезон тут народу: мы всей волонтерской тусовкой таскались на рассветы раньше. Вообще не спали. Особенно летом.

Кто еще у нее был? Павел лег на спину. На небе таял размазанный след ночного самолета.

Ася швырнула длинноногим птичкам кусок хлеба, но спугнула. Зато чайки подлетели ближе. Не слишком ли он торопится? Что он о ней знает? «Ты, Паша, бабку слушай, сперва надо с родней познакомиться, понять, девушка твоя – человек ли, стоит ли. Нет ли психов в роду», – так баба Зоя встречала нотацией его утренние возвращения. Пока она не начала заговариваться, он всерьез квартиру себе искал. Собирался съехать. «С родней? – мысленно дерзил сейчас Павел. – У нас, баба Зоя, у самих с родней провал. С Митей еще по-дурацки так вышло. Какого хрена ты не забрала отсюда своего Петю с семьей еще тогда? Почему это мне разгребать?»

– Ася, а у тебя родня где?

– Отец? В Псковской области, с женой. Тетка старая совсем. Мать умерла, когда я еще в школу ходила.

Павел нашел горячую Асину руку и держал ее не отпуская.

– Не умею утешать.

– Ты про мать? Чем тут утешишь? Она повесилась, пока отец в командировке был.

Еще секунда, и придется ей все рассказать.

Павел обнял Асю за плечи, повернул к себе. Целовал, оценив укромность этой бухты. Расстегнул Асину куртку, пропахшую костром. Притянул к себе, ощущая сквозь тонкую водолазку ее хрупкую спину. Вокруг стало совсем светло. Почувствовал: на них кто-то смотрит. Метрах в десяти от берега, держа блестящую голову над водой, застыла нерпа. Ася отстранилась, захлопала по карманам:

– Да где чертов телефон?

Нерпа, вспугнутая движением, ушла под воду. Просто погрузила голову, как перископ. Даже кругов не осталось. Павел засомневался, а видели ли они нерпу или это черный валун, проступивший верхушкой. Зашумела где-то моторка, чайки снялись и улетели.

Назад пришлось почти бежать.

* * *

Иосиф догадывался, что владыко знал прогноз на неделю вперед и никакого шторма на острове Лембос, где стоял новенький храм во имя Илии Пророка, не ожидалось. Потому и настраивать местную братию на самостоятельное совершение пасхального богослужения не было нужды – сами прибудут на Центральную усадьбу вечером Великой субботы. И все же владыко, глаза которого за стеклами очков смотрели на Иосифа по-учительски, настоял на том, чтобы в пятницу, едва отошла заутреня, регент отправился на Ильинский скит.

– А если и я там застряну в шторм, кто отслужит молебен, вечерню? В конце концов, саму пасхальную службу?

– Вроде бы ты хвалил мне брата Иоанна.

– Ну-у-у, да, у него приятный тенор.

Иоанн, лысый, тот самый, о постриге которого Иосиф рассказывал Павлу. Мелькнула мысль, а не метит ли этот тенор, который нигде не учился, на его место? Природная музыкальность бывает, но даже в консе Иосиф не встречал таких, как этот Иоанн, любой распев схватывающих со вступления. Молчаливый, с туго обтянутыми скулами, парафиново-бледный, Иоанн будто состоял из одного гениального слуха. Голос его не имел той силы, что у регента, но братия уважала Иоанна за кротость. Он не старался понравиться. Пел всегда, закрыв глаза, запрокинув лицо, как под солнцем. И на лбу его надувалась некрасивая жила. На вид Иоанну было за пятьдесят.

– Владыко, а может, Иоанна и послать на Ильинский? Он там не был.

Иосиф осекся, он и сам дальних скитов никогда не видел.

– Давно ли ты сам был у отца Власия?

Иосиф молча ждал.

– У него сегодня Михаил в послушниках. Опять ненадолго, батюшка никого дольше месяца не держит подле себя, – владыко вздохнул. – Отец Власий мне напомнил вчера из Иоанна: «Рожденное от плоти плоть есть, и рожденное от Духа дух есть». Как понимаешь строки эти?

Владыко не экзаменовал Иосифа со времен пострига, на исповедях лишь напоминал об опасной дьявольской прелести да о том, что, раз дар его на Валааме раскрылся, стало быть – от Бога. Богу принадлежит. Когда Иосиф спрашивал, не пропадет ли голос снова, если он покинет остров, владыко отвечал уклончиво: монашеская жизнь требует послушания, и, если пошлют восстанавливать дальние скиты или на материк, тут уж все промыслительно, придется ехать. Наставлял молиться Сергию и Герману Валаамским, чтобы уберегли от такого послушания. После исповеди Иосифу хоть и становилось легче, но страх, что его переселят, а голос останется на острове, не покидал. Более всего регент боялся отца-эконома: монашеские послушания – его забота. Даже обходил стороной его келью.

– Владыко, мне ближе всего трактовка Евфимия Зигабена: духовное не до́лжно испытывать чувственно и по-человечески не до́лжно о божественном судить.

– Да, Евфимий Зигавинос, – владыко назвал его по-гречески, – великий был борец с ересями. Подумай все же о природе рождения, которую возлюбленный ученик Христа описал нам.

С поклоном регент попятился к двери.

– Ангела хранителя в дорогу. К отцу Власию сходи, найди возможность еще постом.

У монастырского причала стояла яхта настоятеля, готовая отплыть, капитан махнул Иосифу, мол, поднимайся на борт. Но возле трапа распоряжался отец-эконом – мешковатая куртка с клоками поролона и вытянутая шея. Ни с кем не спутать.

– Ты, брат Иосиф, рано пришел: видишь, яхта еще не готова. А я тебе поручение дам. Ступай назад, объяви спевку в Зимней сегодня и до ужина пойте, не расходитесь. После сам им объяви про их новую жизнь. А ты чего бледный такой?

– Качки боюсь.

– Иоанна Богослова Христос четырнадцать дней на дне морском держал. Или мне прийти объявить?

Иосиф покачал головой.

– Да, и передай Митрюхину, что Христос видит все, что на острове творится. Что-то я еще хотел…

Паузы отца-эконома всегда были наигранными, Иосиф это понял, еще когда ходил в послушниках. Вся братия – тоже. Новички могли на них купиться. За паузой никогда не следовало ничего хорошего.

– Вечерню в храме брат Иоанн с певчими справит.

Вернувшись из Зимней, Иосиф ступил на яхту – и задрожало у него под ребрами. Дыхание придавило. Девять лет он не покидал остров. На Никольский, правда, ходил, но там земля мостиками пришита к Центральному скиту, считай, одна территория.

В горле стало шершаво, связки совсем пересохли. Это от сыроедения, утешал себя Иосиф, постный хлеб с медом, орехи, яблоки всю неделю, сегодня и вовсе воздержание от пищи – голосу не на чем «стоять». Так Шикин сказал по телефону, узнав, что любимый ученик собрался в иноки, и добавил:

– Я решил вас в ассистентуру попробовать. Приказ о зачислении уже вышел, но камерником вас доберут. Голос маленький нюансировать проще.

– А дальше что?

– Будете петь романсы.

Серега нажал на отбой. Отец еще тогда спросил: «Это кто был?» Серега не ответил, отец бы поддержал Шикина. Они были заодно против Валаама.

Отец умер зимой.

Отпевали его другие люди.

Сейчас бы в дороге теплого чаю, но не полагалось. Успокоиться надо. Ильинский – тоже Валаам, вода в Ладоге везде святая, одиннадцать километров – не расстояние. Вспомнил про святых Сергия и Германа, встал на колени. Крестился на тающую в ды́мке колокольню. Вспомнились два брата, погибшие у Ильинского скита. Осенью вышли на весельной лодке. Перевернулись у берега, не смогли доплыть.

Вот вам и Ладога. Дикий зверь – сколько ни приручай, все равно погубить может. Впрочем, если голос пропадет, лучше уж в Ладогу.

Говорят, Варька, собака, каждый день покойных на причале Ильинском ждет. Не о том, не о том он.

Так, Царствие Божие иеромонаху Михаилу. А как второго погибшего алтарника звали? Сергий, что ли? Со святыми упокой.

Там уже новые насельники…

Регент крестился мелко, дрожащей щепотью. Потом основательно, будто в шторм привязывал себя к мачте. Ему стало спокойно, только вот рассказать все хористам в Зимней, как ни крути, придется сегодня. Слова тяжело ворочались в груди. Кололись. «Церковь не в бревнах, а в ребрах», – говорил отец Федор.

На Ильинском Иосифа встречала на причале Варька. Помесь овчарки с дворнягой, огромная и лохматая, она припадала на передние лапы. Если бы ее хвост не плясал туда и сюда, сошло бы за поклон. Выцветшая пластмассовая чайка, наподобие пугала привязанная к хлипкому причалу, не давала другим птицам подлетать слишком близко. Сегодня она держалась ровно. Штиль.

Храм на Ильинском, сложенный из золотых сосновых бревен, оттененный черной землей, стоял на холме, как терем. В храме Иосиф разулся, заметив теплые сапоги братии в ряд, – весь пол устлан коврами, видимо, зимой тут холоднее, чем на Центральной усадьбе. Три клобука, свесив черные мантии, важно стояли на полке. Братья поклонились Иосифу, прямо как кланяются владыке. Младший, в иноческом подряснике, подложил в изразцовую печь дров. Недалеко на столике стоял электрический чайник. Старший попытался заслонить его спиной, но Иосиф все равно увидел, усмехнулся тому, как у них все по-домашнему. Словно в гости пришел.

Младший сказал:

– Мы сегодня чай не пили.

Ага, тенор-альтино.

Опоздав, подошел скитоначальник, отец Андрей. У него был сочный, басовитый, хоть и не сильный голос. Старший оказался баритоном, ну а четвертый, молчаливый, сообщил, что в деревне играл на баяне, петь не пробовал, пришел на срочное певческое послушание вместо отца Никодима, который слег. Иосиф понял, что они и обитают на острове впятером. Стало интересно их распеть, но связки еще трепетали. Попросил показать ему скит.

Обходили остров с иноком. Оба щурились. Остановились у резного креста близ обрыва. Крест покрывала крыша из двух досок, широкую поперечную перекладину и поддерживали, и прорезали насквозь два тонких столбика с наконечниками, как у стрел. «Стрелы» поднимались прямо из голгофы – из рябенькой горы булыжников у подножия. В кругах, вырезанных по телу креста, соединенных наподобие бусин, по две буквы. Иосиф разобрал «СВ», «РБ», другие пары с ятями и фитами.

– Это что за молитва вырезана? – спросил он инока.

– А бог ее знает. Но там точно север, – инок махнул рукой вглубь острова. – Куда косая перекладина креста указывает своим верхом, там и север. У меня дед был помор, они по этим крестам ориентировались.

Инок осекся, перекрестился. Оба застыли. Место и без расшифровки резьбы было намоленное, намагниченное. Воздух у креста стоял неподвижно, как чистейшее стекло. Время, дожди, снега сделали крест из соснового серебряным. Прозрачным. Парящим. Вон оно: «Рожденное от Духа и есть дух», – понял Иосиф.

Митрюхин, которому он утром передал указание по спевке, – как ни горько было смотреть на него, Иосиф скрыл, что знает, откуда это довольство на лице, – рожден от плоти. Он и есть плоть, не может он быть другим. Не посадил его остров на цепь так, как регента. Не отметил дарами, как старца.

Не передал Иосиф Митрюхину слова отца-эконома – не решился. Увидел, что деньги, ворованные у волонтерок, глаз его зажгли, как ни один пасхальный тропарь не смог за пять лет, сколько хор существует. Впрочем, его мирские хористы любили петь не пасхальное, а «Агни Парфене». Называли гимн попросту, по рефрену – «Невеста неневестная». Прошлым июнем в погожий вечер Ася вытащила всех в Нижний сад, где уже закрылась кафешка, управляемая армянками. Среди белых яблонь и свиста зарянок пение звучало нежнее, «блохи» и «петухи» певчих казались живыми. Неотъемлемыми. К строкам «в подвизех Ты – помоще, кивоте Бога слова» все подобрались, распелись, перестали подхихикивать.

Всю осень и зиму регент собирал их по несколько раз в неделю. Казалось, вот, вот – дух встанет над плотью этих людей. А может, ему самому были нужны эти хористы? Отвлечься от своего голоса, от страха его потерять? Старец все рассчитал верно, когда определил Митрюхина в певчие. Только вот порезанная кофта челябинской показала, что ничего регент не добился. Разве что отсрочил отъезд местных. На пять лет придержал от пьянства, себя забывал, смирял возле них. Как им дальше? Как ему без них?

Вернулись с иноком в храм. Иосиф понял, что времени распеться мало. Поспешил на клирос, где братия все так же ждала его, уютно пахло шерстью и деревом. Разложил тетради с крюками, расставил четырех хористов. Осекся. Нельзя же славить воскресшего Христа в суровый постный день – о чем он только думал?

– Э-э-э, «Невесту» споем? То есть я хотел сказать, «Агни Парфене».

– «Царицу», «Царицу» же хотели, нет?

Инок сам испугался, что влез, оглядел остальных, молчавших, опустил вспыхнувшее лицо и теперь переминался в мохнатых носках. Регент кивнул этим носкам, поднял правую руку. Инок запел тонко, почти женственно.

– Зриши мою беду, зриши мою скорбь, – по знаку забасил отец Андрей.

Тот, баянист, тоже басил, очень тихо, почти шепотом.

Иосиф, все еще чувствуя спазм в связках, не вступал, помогал им руками. На строках «обиду мою веси, разреши ту, яко волиши: яко не имам иныя помощи, разве Тебе» – что-то зародилось в сердце. Вроде тишины. Покорности тому, что будет. Он все думал, как в Зимней после плохих новостей установить эту тишину? Как поделиться ей с Митрюхиным, рассказать о ней Шурику? Семену, который точно явится скандалить?

В этой смиренной тишине Иосиф ощутил, как снова напитались кровью и силой его связки.

* * *

Ася никогда раньше не попадала на Валаам под Пасху. А вот теперь – случилось. В этом она видела добрый знак. Наверное, совсем исцелилась от зависимости, вот ее и допустили. Перед ней неожиданно открылось много путей. Можно было остаться, подучить катехизис, водить экскурсии. Скоро, объявил владыко, откроем остров на круглый год. Для туристов. Зимой по Ладоге на «подушках», летом теплоходами. Монастырь будет расти.

Утром пятницы, предпасхальной, Великой, они с Машей украшали плащаницу в нижнем храме Центральной усадьбы. Ася уже многое знала из церковного чина: плат с вытканным почти в полный рост Спасителем, убранный бисером и камнями, скоро разместят на вот этом резном постаменте, в обед совершат чин погребения. До Пасхальной вечерни к нему можно приложиться несколько раз, попросить за себя, за Павла, за них обоих.

С тем, какой была Ася в первый приезд, уже никакого сравнения. Она скривилась, зажмурилась. Маша, подававшая белые гвоздики, которые Ася вплетала в венок, удивилась: «Тебе плохо?» Ася лишь головой мотнула. Знала бы ты, что такое плохо. Тогда, пять лет назад, она приползла на службу сюда же, в нижний храм. Была осень, октябрь. Монаха какого-то отпевали толстого, лицо прикрыто – не разобрать, старый, молодой. Все кругом желтое, воздух мутный. Села на скамью, монахи поют, а она себе руки до крови расчесывает. Когда начинало жечь и саднить снаружи, внутри жар ослабевал. Она сглатывала слюну, ища в ней опаляющую силу водки. Воображения было мало. Ася крестилась. Не спасало. Стоять не могла толком. Хорошо, что платок надо было в храме носить – седые вихры топорщились, как на старой собаке.

Ей даже причастия не давали, назначили неделю ходить на все службы. Она и ходила. К старцу, к Власию, нельзя, сказали: трудись. Где, как? Разберешься. Огородных работ уже не было: картошку – и ту рассортировали монахи своими силами. Гребла листья опавшие, сколько хватало сил. Возвращалась в комнату, где пустовало три кровати, падала на ту, до которой дошла, одним сапогом спихивая с ноги другой. Спала. По колоколам поднималась на службу. В звоне слышала молот с наковальней. Не тело у нее было – дряблое волоконце, застывшее между полупрозрачными молитвами. Холодец.

Ася вспомнила, как на отпевании там, где сейчас Маша, у мощей, стоял Митрюхин: уронил голову, сопли сглатывал. Куртка замызганная, щеки мокрые. Возле него старик светлый, на черное облачение кофта шерстяная драная надета, и та вся аж светом пушится. Старик сухой, борода чуть ли не до глаз дошла. Тронул за плечо Митрюхина, шепнул что-то, тот голову поднял, приосанился, будто опохмелиться ему дали. Ася аж сама сглотнула, да так громко, что старик на нее обернулся – и все улыбается. Гроб тем временем с трудом подняли шесть монахов, понесли на плечах. За ними певчие потянулись, а петь не могут, сбиваются. Регент один вытягивает, плачет, но бодрится. «Отец Федор уже с Господом», – услышала Ася, когда толпа пихнула ее ближе к певчим. После этих слов процессия так споро пошла, что Асю вынесло вместе с Митрюхиным.

– Слышь, это старец, как его, Власий был?

– Ну.

– Чего сказал?

– Сказал: певчего убил, теперь сам пой.

Ася фыркнула, потом поняла: у парня отходняк, не до шуток ему. Вспомнила, как в лавке говорили, что алкаш местный толкнул старика певчего, тот не встал, ночь провалялся, замерз насмерть. Когда выходили уже за ворота, Митрюхина подхватил и оттеснил от процессии другой мужик, крепкий, кучерявый с проседью. Поглядел на Асю с интересом. Семен. Когда зазимовала на острове – познакомились.

Заупокойная ектения, какая-то веселая, пронеслась над черным убранным полем. После нее, на вечерне, Асю благословили к старцу. Не удержалась, достала припрятанное, на ночь сделала глоток. Спала плохо, муж во сне наорал на нее, огрел мороженой курицей – будто щекой на лед пристелилась. На Смоленский скит шла долго, час дороги растянулся на три, то пот прошибал, то хотелось развернуться и бежать. Садилась на валуны, тощие коленки свои пальцами сжимала, чтобы не сорвались, назад не унесли.

Пришла в скит, а там толпа вьется, и не в храм, а куда-то в лес, заводь с причалом огибает. Вода смирная, в ней желтые деревья светятся. На Центральной усадьбе, как вышла, ураган выл, тучи собирались, а здесь – солнце.

Ася дождевик сняла. Дыхнула в ладошку, потянула носом: еще пахнет. Сорвала дубовый лист пожевать, потом в конец очереди встала, прищурилась, полсотни человек насчитала: и откуда они только взялись? Спросила: «Быстро принимает?» Бабулька от нее отшатнулась, лист не помог, значит. Ася утерла пот, смяла дождевик, вцепилась в него, чтобы не трясти руками. Щеку приласкало солнце, запахло полынью и кислинкой чабреца. Хотела узнать у бабульки, до какого хоть часа принимает: может, и не стоять уже. Та сама обернулась:

– Ты, что ли, Ася?

– Ну да.

– Так иди давай, батюшка с утра тебя ждет.

– Да как же я? Очередь вон какая.

– Не твое дело. Стоит она, жмурится. А люди ночь не спали.

Ася пошла вперед, кося глазом на очередь, шаркая сапогами по тропинке. От воды пахло летним теплом, нагретой тиной. Поднялась на пригорок, вступила в лес. Хрустела под ногами хвоя. Показалась избушка: окно низкое, кривое, отчего-то поперек доской заколочено. Только крыша у избушки новая. Девочка на инвалидной коляске покрутила колеса тощими руками, отъехала от низкой двери, пропустила. Вот, значит, чье место Ася отняла. Она заморгала, чтобы не плакать. Сзади очередь запела молитву: «Согрей нас дыханием любве Твоея и никогда не отступай от нас, да не оскудеет вера в нас гре-е-ешных». Ася толкнула дверь, забыв перекреститься.

В келье у Власия было просто и чисто. Лежанка с матрасом, чайник на столе, печка крошечная, самодельная, цветок разлапистый, иконы, книги, четки. Жизнь в комнате творили канарейки. В круглой клетке Ася насчитала их пять штук: ни минуты не сидели на месте – перебирали жердочки, вскрикивали. Купались в миске с водой. Воздух возле них вибрировал и чирикал. Власий спокойно заваривал чай. Прочел молитву, налил две кружки. Ася молчала, не зная, с какого места рассказывать. Власий, все такой же, серебряный, улыбнулся ей, подвинул ближе кружку – в ней распаривался лист малины, какие-то цветы. Цвет зеленоватый. Ася хлебнула, жар улегся. Начала говорить и не могла остановиться, перелистывая память, как записную книжку: вот тут мать вытирает ей щеку платком, потом ноги матери над столом, туфля слетела с левой, на полу листок в клетку: «Никто не поможет: ни люди, ни врачи, ни Бог». Медучилище, склянки спирта за стеклом, рука мужа надевает кольцо, а оно жмет, качается свет в подъезде, жар, пиво, легчает, квартира, запертая на ключ, водка, боль, будто скула треснула, подруга подогнала канистру «горючего», жар, удар по голове дверью: она перегородила вход в подъезд, мальчишка просто перешагнул через нее, белый потолок, капельница, еще круг, развод, еще, еще круг, бомжатник, еще. Край.

– Как мне теперь? – Ася уже не слышала канареек, гундосила. – Отец? Что делать-то?

– Радуйся.

Ася всхлипывала, мысли жалили, хотя знала, что сейчас чистая. И все получила. Нечего добавить. Жар унялся этим сиянием. Назад шла, напевая ту молитву – думала, всю память пропила, а нет, вот они, слова: «Согрей нас дыханием любве Твоея». Заводь сделалась синяя, как море, навстречу бабочкой пролетел желтый лист, Ася стянула шапку, подбросила, поймала: «И никогда не отступай от нас». Она чувствовала, что сама отступится, когда-нибудь отступится, но не сейчас.

Она радовалась. Каждый год приезжала трудиться. Радовалась мхам, бухтам, древним крестам над обрывами. Когда давали волонтерам чуть присоленную форель, когда прогретым сосновым духом пах местный ладан – радовалась. Валуны помнили ее распевы, серебристый лишайник вторил новому цвету ее волос. Сиял как старец. К избушке Власия она прибегала по приезде первым делом, каждый год. Стояла и смотрела на низкое окно с перекладиной, даже в очередь не становилась. Понимала: старцу нечего ей добавить. Все сказано.

Маша замерла над плащаницей, ее духи перебивали запах цветов из венка.

– Теперь совсем другое дело, – вырвалось у Аси.

Она скорее отошла в сторону, не стоит этой челябинской ее мысли подслушивать.

Жизнь – как этот пасхальный подсвечник, трикирий, где сразу три свечи зажгут сегодня. Ася взяла тряпку, протерла маслянистое золото. Вот, значит, Павел справа. Уехать с ним в Москву, обустроиться, найти работу не в домах реабилитации. Она и старше-то его всего на пару лет, не срок. «Вошь и то дольше живет», – говорили псковские бомжи. Когда их разогнали, рассовали по ночлежкам и психдиспансерам, один предложил ей смыться на Валаам. Сам не успел, замерз где-то. «Вован, прошел Афган». На Смоленском скиту, близ избушки отца Власия, она каждый год ставила за него свечу «за упокой». Говорили, там молятся за всех воинов – синодики сохранились с Первой мировой. Вована записывала Владимиром. Настоящими именами в их конуре – гараже-заброшке – никто не пользовался. Там вместо Анастасии она стала Асей. Так ее только мама называла…

Вот она, Ася, стоит в центре.

Ну и по левую руку – Семен.

Радуйся.

* * *

Гоша в своей обычной манере заявил Павлу, что сегодня его ждет «гора Фавор и семьдесят два сверху», и только потом уточнил, не боится ли тот высоты. Павел мотнул головой.

– Значит, так, вот тебе ведро – и дуй на колокольню убираться. Туда до Пасхи мирских не пускаем, считай, тебе бонус.

Павел не успел расспросить Гошу, что это за ерунда, как Бородатый увязался следом. Мол, лестницы ему показаны для здоровья.

Поднялись в верхний храм, выкрашенный в голубой и зеленый. Заглянули из любопытства – интерьер просторный, важный. Служить тут будут в июле, сейчас едва топят. Прошли лестницу, другую, поднялись выше, на саму колокольню. У подножия последней лестницы было что-то вроде склада: раздвижные сушилки для белья, упаковки туалетной бумаги, коробки и банки. Эта лестница вела к ярусу с большим колоколом. Деревянная, с тонкими перилами, сколоченная для хрупких звонарей, под Бородатым она ходила ходуном, да еще и сверху дуло. Павел лез за Бородатым – прикидывал, сколько же весу на него рухнет, если что.

Колокольня, такая белоснежная в погожий день, изнутри была в пятнах, видимо, еще с осени загажена птицами. Ласточки мелькали, пробивая тучи. Чайки делали плавные круги, разглядывая двух людей на верхотуре. Сам Павел смотрел вдаль, на бурую от непогоды Ладогу с оперившимися деревьями по берегам. Близко к Ладоге стоял Водопроводный дом, напротив их, Работный. С другой стороны от каре была Зимняя гостиница и новенькая Славянская. За ней тянулось к лесу черное, убранное от камней поле. Ветлечебницу отсюда было не разглядеть. Кладбище пряталось в лесу. Как и их с Асей бухта.

На свежем воздухе даже после трех часов сна Павел почувствовал себя отдохнувшим.

Он удивился, какие огромные вблизи колокола. Главный, «Большой Андрей», блестел. Павел читал, его повесили лет десять назад, а предыдущий еще в войну треснул. Новый «Андрей», прикрепленный мощными ремнями к толстой перекладине, мог бы накрыть собой пятерых мужиков. Бородатый встал внутрь, в пространство колокола. Трогал язык, посаженный на цепь, которую держали еще и тросы. Затем, повозив внутри тряпкой, шлепнул по колоколу ладонью, металл отозвался, загудел.

– Тише ты!

– Ему больно, что ли? Шестнадцать тонн! Я после Пасхи еще залезу звонить. – Бородатый тоже заметно взбодрился. – Говорят, всем разрешают, я так-то атеист.

– Лучше вон тот угол отскреби, весь в дерьме. А я на верхотуру полезу, на вторую площадку, там вымою.

– Это кто так решил? Я полезу, сам здесь ковыряйся.

– Думаешь, там розы? Вон, гляди, даже вся лестница угваздана. И шатается. Не выдержит.

– Да пошел ты.

Взяв ведро с мыльной водой, отдуваясь и фыркая, с прилипшей ко лбу челкой, Бородатый уже лез наверх. Павел схватился за перекладину придержать. Сбоку в проеме по фарфорово-голубому главному куполу храма тянулась незаметная лестница. Из-за дымки показалось, что она бесконечна, уводит в небо. Павел протер очки, прищурился – нет, лестница по куполу вела к кресту. Крест был огромный. Грозный. В штырях от птиц. Внутри колокольни, значит, такого не устроили. Чтобы звонарь впотьмах не напоролся, что ли?

На втором ярусе дуло сильнее. Еще выше, на сколоченном балкончике – маленькие колокола. Павел заметил, что все их языки собраны в связку. Еще была педаль, тросы от нее тянулись к большим колоколам в центре. Ножное управление. Удобно. Можно во все разом позвонить. Один из великанов, старинный, с неровным краем, был темный, почти без украшений. Ныл на ветру. Павел подошел к нему ближе, прислонил лоб. Колокол замолчал. Будто слушал его мысли.

– Да ты шлепни по нему, не бойся! – Бородатый подошел к краю. – Смотри, туристов к Пасхе подвезли – вон, вон – на причале выгружаются. О! Погоди-ка! Иди сюда!

– Да кого ты там увидел?

– Дайверы! Ну, точно. Я ролик смотрел: ростовская команда, не знаю, чего они за Валаам зацепились, второй год тут. – Бородатый вместе с ведром свесился за ажурные перила. – Такое дело, колокола ищут в Ладоге.

– Поставь хоть ведро!

Павел даже не понял, успел он прокричать или нет, как Бородатый накренился прямо в проем, Павел, подбежав, сумел ухватить его за капюшон. Затрещали нитки. Что-то вылетело за перила, шмякнулось внизу. По ушам резануло визгом. Павел дернул Бородатого на себя, оба свалились на площадку, так и не оттертую от помета.

– Ну вот, – Бородатый, вставая, отряхивал джинсы.

– Какой еще, к черту, «вот»? Погоди, это ты визжал?

– Не.

Павел вскочил, подбежал к проему, выглянул наружу. Ведро улетело, наверное, к источнику, у лужи на брусчатке стояла, одеревенев, женщина. «Спортсмен херов, увязался ведь со мной, нет чтобы Гоша челябинских послал сюда. Или Асю! Они весят всего ничего, а этот… Тетку теперь покалечили», – бормотал Павел, сбегая вниз, считая сапогами ступени. В верхнем храме чуть притормозил, чтобы не испугать старуху, копошившуюся там возле печки. Прошел пролет шагом. По лестнице вниз – опять бегом.

Та самая женщина, что на полунощнице положила десятку в ящик, стояла над лужей с выпученными глазами. Вся серая, губы только яркие от помады. Павел окинул ее взглядом: уфф – ни царапины.

– Вас, наверное, облило, да? Простите, у нас ведро сорвалось. Мыли колокольню.

– Ведро? Он отпечатался. Он же. Сорок лет, опять он.

– Мы, это, мы волонтеры. Что? Кто отпечатался?

Павел заметил, как старуха из верхнего храма тоже выползла и теперь стояла, сложив руки, в дверях.

– Вы испачкались? Идти можете? – Павел взял женщину под локоть.

Она не шелохнулась, только тыкала пальцем в лужу. Лужа и правда странная – торс человека с белым от мыльной пены краем. Так трупы в кино обрисовывают мелом, только здесь полтрупа. Без ног. Стало не по себе.

– Как торс, – сказал он.

– Так он и был безногий.

– Ну что тут, живы все? – подошел Бородатый, потный, будто сам себя облил. – Воды новой набрал?

– Дайте пройти. – Женщина быстро, чуть пошатываясь, скрылась в воротах каре.

Павел отошел к источнику, поддав ведро ногой, оно, звякнув металлической ручкой, отлетело к монастырской трапезной. Подставил голову под перекладину креста, на него полилась вода, сжались от холода виски. Когда вернулся к крыльцу, Бородатый топнул, разбив лужу, прополоскал в ней подошву сапога, затем другого – помет смыть.

Глава 9

Строя планы, Ёлка не спрашивала окружающих. В субботу, когда на турбазе наконец выпал выходной, решила познакомить мать с Егором, накрыть стол по-городскому. Вытащила скатерть из сундука, на кряканье защелок мать прибежала из огорода.

– Заляпаем.

– Новую купим, эта истончилась и пожелтела вся. Видишь? – Кружева наделись кольцами Ёлке на пальцы. – И вообще, мы ее ни разу не доставали, кому бережешь?

– Разноглазый он, Егор твой.

– И что? – Ёлка все прикидывала, что на стол поставить, что в магазине прихватить, что дома есть.

– Det är skillnad på folk och fä, – мать нарочно закашлялась.

Это была любимая присказка матери, мол, всех можно разделить на людей и зверей.

– Врач не заходит вовсе. – Мать вытерла руки о фартук, щепотка земли слетела на дощатый пол.

Руки матери были черные, раздавшиеся вширь, как лопаты, пальцы скрюченные, словно от работы в земле они мало-помалу превращались в корнеплоды. Лицо загорелое, но породистое. Ее бы одеть и причесать – интересная женщина бы получилась. Когда мать ушла в огород, Ёлке стало невыносимо жалко ее согнутой спины, потраченной вот так жизни. «Мама, я устроюсь и тебя вытащу. Обещаю», – прошептала она стенам. Мамой она ее звала только за глаза.

Пока велосипед со скрипом и хрустом влезал на горку, Ёлка решила попросить Егора педали смазать и полку прибить для матери. Отца четыре года нет – в доме все поразболталось и развинтилось, висит на соплях. Пусть мать видит, что парень заботливый. Мать, конечно, его про свадьбу спросит в своей неделикатной манере. А Ёлка будет смотреть ему в глаза – хотя по ним, разноцветным, не прочитать. Впрочем, Ёлка и так знает: в октябре они будут в Крыму, там и распишутся. Турбаза закроется, Ладога заштормит, а в Ялте бархатный сезон. Ёлка себя не узнавала, она обычно перебирала в воображении все мелочи. Но сейчас все смазывалось, плыло. И даже тем, какой красивой парой они появятся на набережной, Ёлка любовалась всего секунду-другую. Главное, чтобы Егор ее обнимал.

Магазин на Центральном филиале, точнее, окошко, через которое отпускали продукты, закрыто на замок. Подергала дверь бывшего алтаря, постучала. Вряд ли бы продавщица там сидела, запершись среди мух и шорохов. Даже покурить и то на улицу выскакивала. Жутко там было, в бывшей церкви. Стоишь в очереди – шлеп! – пласт штукатурки на голову свалится. На нем рука или нога какого-нибудь святого, выписанная, как живая. Будто мало им этого добра, особенно на Центральном. Ёлка еще в начале сезона писала в Петрозаводск, чтобы у них на турбазе своя лавка торговала, туристы, мол, спрашивают, а интернат – зона закрытая.

На крыльце объявления об учете-переучете тоже не было. Ёлка с досады пнула колонну, одну из четырех, державших крышу, – танкетка на босоножках скрипнула. Подумав, Ёлка отправилась в кабинет к Суладзе. У него есть все ключи. Лаврентьева, которая сегодня дежурила, посмотрела на нее презрительно и долго. Ёлка взгляд выдержала, напирала на срочность: делегация на турбазу прибыла, кормить, встретить нечем. Лаврентьева, услышав про начальство, сдалась, велела надеть халат и поискать Суладзе в палатах, вроде как отправился с осмотром. Ёлка сморщила нос – смотреть на инвалидов или, чего доброго, наткнуться на Семена в такой день совсем не хотелось.

Из первой же палаты вышла Антонина. Она молча последовала за Ёлкой, торопливо отперла магазин, записала расчет в тетрадку, как всем местным, выдала Ёлке старый мужнин рюкзак, чтобы удобнее везти на велосипеде. Ёлка понимала, чего та хлопочет, – рада, что ее Семен получил отставку. Ну и черт с ними, со всеми Подосёновыми. Ведут себя, как хозяева острова. Ладно бы Антонина была за Суладзе замужем, а то за обрубком каким-то. Впрочем, может, у них что и было с главврачом, не зря у нее власти столько. Ёлку уколола ревность: Суладзе ей был не нужен, но если бы он и дальше по ней сох, носил коньяк с конфетами, было бы приятно. Мать бы реже упрекала и кхекала.

Ёлка выкатила велосипед, на руль которого прицепила рюкзак, за стены интерната, вдали увидела Егора. Он шел к их лодочному сараю. Положив на бок велосипед вместе с покупками, Ёлка побежала следом, на ходу расстегивая халат, который забыла вернуть. Солнце играло в черных волосах Егора, он шел, как всегда, упруго, руками не размахивал, голову держал высоко. Ёлка встала на пригорке, ромашка сквозь босоножки щекотала пальцы. Она почувствовала уходящее лето. Сладко потянулась. Вдруг рот ей зажала шершавая рука. Вторая грубо захватила и ощупала грудь. Ёлку вдавило в чье-то горячее большое тело, от рукава пахнуло чесноком и лекарствами. На ней дернули халат – нерасстегнутые пуговицы брызнули в стороны.

– Тут оприходуешь? Сбрендил? – прошипел кто-то. – Волоки на хазу.

Рука, зажимавшая рот, чуть ослабла. Большой за спиной засопел. Засомневался? Ёлка дернулась, лягнула его танкеткой.

– Ниче, ниче, Бог делиться велел, – прочмокал большой над ухом.

– Вырубай, говорю, не допрешь ведь сучку брыкучую.

Ёлка скосила глаза, разглядеть того, кто шипит. Тут халат рванули, он треснул, рот замотали выдернутым поясом, затянув на затылке так, что дышать стало невмоготу. Щеки, уже зареванные, под этим проклятым жгутом жгло и жарило, будто крапивой.

– За правую ее хватай, ну? Притухнем на пару. – Помолчав, большой добавил: – Сперва я, потом ты влезешь.

Тут Ёлка узнала смех. Фыркающий, похотливый. Валентин, который приехал вместе с Егором из госпиталя в Петрозаводске. «Травма на производстве», – так он сказал. Урод, губы-вареники и серые волоски из носа.

Ёлка дергала вывернутыми руками, цеплялась босоножками за землю, на секунду пожалев исцарапать танкетку. Извивалась, путаясь в проклятом халате. Валентин громко сглатывал, на ее шею капал его пот. Он волок ее практически один, фыркал на Тощего:

– Мож, у тебя и между ног культя?

Урод чуть ослабил хватку, и тут Ёлку ослепило вспышкой в затылке.

Очнулась, когда ее швырнули на лежанку из соломы. Руки связаны над головой. Над ней навис Валентин. Щелкнул ремнем, спустил штаны, вдвинул колено между ног. Рвал ее платье, аж трясся весь, вдобавок ноги придавил – не шевельнуться. Пот с его рожи попал Ёлке прямо в глаз. Она завыла горлом и отвернулась.

– Слышь, Золоторучка, махни пояс пером. Рот девке перетянуло, не подсосаться.

– Может, тебе еще свечи зажечь?

Егор здесь. Егор! Ёлка вытянула шею. Все тело вмиг собралось, окрепло. Пронеслась мысль, что самое страшное в ее жизни уже стряслось. Все. Как тот автобус, затормозивший в сантиметре от нее. Его скорость прошила ее тело, встряхнула, как грозой, она стояла посреди мостовой живая, но уже не прежняя. От горячего асфальта пахло блинами.

– Ты че, Соболёк, первым хочешь, так давай. – Тощий в драном свитере вышел из угла.

– С хрена ли? – сопел Валентин.

– Тише вы. Илью Ильича ждем, теплоход пришел, вести будут. Скорее давайте только. Держи.

Ёлка не поверила своим глазам, замычала, забрыкалась: Егор, ее Егор вложил в толстую руку свой перочинный нож.

Трык! Ее голос взрезал тишину:

– Егор! Ты что?

Вспышка боли залепила глаз. Правый. Во рту стало солоно, Валентин укусил ее за губу. Разорвал платье. Внутри, между ног, жгучие толчки. Ее, как куру, набивали рисом с перцем. Тощий с культей на перевязи навис над ней – смотрел. Егор встал к двери, оттуда сказал: «Потерпи, дорогая». Послышалось?

Вдруг ей стало легче. Ее больше не прижимало вонючим телом. Урод вскочил, подтягивая штаны.

– Вы что, суки, под бабочку меня решили поставить? – Илья Ильич был ниже Валентина ростом, тот при нем весь скособочился. – Я же сказал, до сентября курьера выпасаем, сидим на излечении, не рыпаемся. Тогда всем кусок наличкой выдам, как записано.

– А я че? Марафету прихватил, когда невмоготу стало, и девку вон.

– Соболь, кто врача грохнул?

Ёлка снова закричала, Егор подошел, зажал ей рот. Она умоляла глазами объяснить, что происходит. Отчего так? Почему он их не разгонит? Кто они вообще? Говорят, как бандиты. Голова болела так, что она, наверное, и не смогла бы ничего сказать. Хотелось плакать, кричать, оказаться далеко отсюда, в высотке, в красивой квартире, закрытой на четыре замка.

– Долю мою выдай капустой, Илья Ильич, – произнес Егор. – Я этот кусок по уговору ждал, без марафета.

– Я спрашиваю, кто из вас врача грохнул? Соболь, ты всех держать обязался или кто? Отколоться удумал?

– Все равно обстановку не создашь теперь. – Тощий, перехватив культю ниже локтя жгутом, сделал себе укол. – Или пришьешь ее, Соболёк?

Тощий к Ёлке не притронулся, но был всех страшнее. По манере Ильи Ильича отворачиваться и смотреть вбок, поняла, что ему на нее плевать. Он был ровный, однотонный, вспомнилось, как Семен окрестил его «линялым». Урод, так и стоявший со спущенными штанами, указал на тощего: он убил.

За окном что-то лязгнуло, но никто не пошел смотреть. Ёлка, решившая, что Егор успел позвать на помощь и сейчас все кончится, обмякла, обессилела.

– Вас на зоне не то что греть не будут, вас порвут. Столько капусты не подняли из-за марафета паршивого. Да мокрое. Да баба эта, – сказал линялый.

Потом велел девку отпустить, грех на душу не брать. Говорил спокойно, как монолог в театре, а сам пока отпер ворота из сарая на воду, что-то в лодку бросил, весла вставил в уключины, сел. Дальше Ёлке не было видно.

– Упыри убогие, жирное место провалили.

Старая лодка с легким плеском заскользила по воде, зашлепали весла. Урод растерялся, замешкался, Ёлка вскочила, хотела прыгнуть в воду, нырнуть. Урод схватил ее, намотал волосы на руку, швырнул на лежанку так, что дышать стало больно. Облизывая толстые губы, снова пошел на нее.

– Убью.

Семен!

– Малой? Дай пройти, не до тебя. – Егор, матерясь, запихивал в сумку какие-то тряпки. – Куда ты лезешь-то, рука вон дрожит.

Послышался щелчок, удар. Семен свалился на пол. Мелькнула спина Егора в открытой двери. Следом просвистел выстрел, и Валентин придавил, размазал ее по лежанке.

* * *

Семен уже понял, кого они схватили. Такие черные сверкающие волосы только у Ёлки. Где теперь Егор? Да на его месте Семен задушил бы обоих голыми руками, а ведь у Соболя еще и пистолет.

Обоймы Семен вчера вытащил из отцовского рюкзака и спрятал под кроватью. Рюкзак повесил на спинку стула. Вытряс из него лесной сор, желтую хвою, в угол замел – как ни в чем. Бежать за патронами было некогда.

Откинув брезент с лодки, Семен схватил верхнего «шпица» – Васька заранее приладил новую обойму. Пять патронов, пять патронов, пять патронов. Под мерное бормотание лучше соображалось. По причалу добраться к сараю – нельзя, заметят. Семен повесил винтовку за спину, махнул в обход. Приклад шлепал по заднице, вокруг интерната трава некошеная – вроде не идешь, а плывешь. Руками загребаешь. Крапива хватала Семена за липкие подмышки, под ногами с хрустом обламывались стебли, шнурки намертво сцепило репьями.

Дальше трава редела, над поздним клевером всё еще гудели пчелы. Семен лег на живот и пополз, сжимая винтовку, сдирая кожу с локтей. Лезли всякие мысли насчет Ёлки. Он только раз ее в купальнике видел – и то рассматривать боялся. Этот толсторожий Валентин свое мужицкое дело знает.

Семен засопел, задвигался быстрее. У спуска к воде спрятался за иву, возле которой обычно отец швартовался, на полусогнутых пробрался под окно сарая, замер, приподнялся. Сегодня он уже вот так вжимался в стену. На штанах до сих пор побелка. Будь у него тогда винтовка, Цапля был бы жив. Или нет? Семен напрягся, прокручивая схему: приклад в плечо – предохранитель – мушка – спусковой крючок. Пять патронов, по две попытки на каждого. Вспомнил, что у «шпица» еще, может, патрон в патроннике. По три попытки на каждого. Задышал ровнее: вроде как экзамен разрешили пересдать.

Заглянув в пожелтевшее заляпанное стекло, Семен увидел Ёлку на лежанке. В разодранном платье, со связанными руками, расставленными коленями.

Окно заслонила чья-то спина. Семен едва не крикнул: «Ёлка!»

– Соболь, кто врача грохнул? – послышалось из сарая.

Винтовка, выскользнув из рук, стукнула в стенку.

Как Соболь? Он тут? Семен подтянулся, заглянул в сарай. Точно! Печатка на пальце блеснула возле рамы. Обзор закрыл знакомый серый пиджак. Соболь говорил с кем-то, кого не было видно. Просил отдать его долю «капусты».

Когда из сарая на воду выплыла лодка и Семен увидел в ней Илью Ильича, еще понадеялся, что и Ёлка с ним. Ведь профессор, войну прошел. Но тот налегал на весла один, оглядываясь по сторонам, пригибаясь и вихляясь. В кружке прицела он был в городском плаще и зажимал между коленями не то портфель, не то чемоданчик. Управлялся с лодкой ловко, никому после инсульта так не удастся. Мать говорила, у него рука плохо действует? Обеими руками профессор работал ровно.

Ёлка вскрикнула.

Семен вскочил, вскинул винтовку, обошел сарай, ногой пихнул дверь.

* * *

С рассвета Васька рыбачил, клев царский, прямо рука устала тащить серых сигов. Лишь разок-другой прикурить успел. Садок полный, тяжелый – в лодку его, что ли, подбросить Семену? Донести поможет, как закончим стрельбы. Васька не хотел себе признаваться, что сбежал на рыбалку по потемкам, чтобы с командиром не видеться, он и без клева сидел бы тут, не показывался. Знал, что нарушил приказ.

Но война кончилась. Схрон они вместе обнаружили, если начнет командир считаться. Вот станет Семен стрелять не хуже самого Васьки, тогда и посмотрим, чья правда. Времени, конечно, маловато до конца месяца осталось, придется поднажать. Ваське увиделась белая зима, с ледяными панцирями на камнях, со снеговой свежестью, морозным хрумканьем шагов. Приедет Семен на каникулы, пойдут на охоту. Сидел, вспоминал, как в глаза летела земля, в окопе не успевали проверить, кто ранен, убит. Гремело, трясло и в воздухе, и под ногами. То мороз пробирал, то рожу опаляло, темнота вокруг расползалась подожженной клеенкой, забивая гарью нос и глаза. Вспышки белесого света дергали нервы. Стрелял Васька на автомате: перезаряжай, цельсь, пли. Потом на него упала чернота. Разом. Не успел с командиром проститься. Смерть слишком быстро достала Ваську. В черноте тявкали и скулили волки, он стоял на коленях и просил кого-то заступиться. Волки едва не хватали за голые ноги. Икры, окровавленные, в пупырях, как у щипаного гуся, мелко тряслись.

Бояться нельзя, зверь учует.

Бежать невозможно – бросится следом.

Из волчьих пастей несло тухлятиной. Скулеж, тявканье, рык. Едкая слюна летела ему в лицо, прожигала щеки. Васька все просил, обращаясь прямо к черноте. Потом дернулся, упал, воткнулся в развороченную землю лицом. Земля прибирала его, остужая кончик носа, скулы, уши. Кости распрямлялись, придавленные тяжестью.

Заступник появился как туман. Он размывал все кругом, сбрасывал землю, сдувал, как пух. Свет становился серым, потом желтым, обернулся раскаленной проволочкой – лампочка над Васькой едва помигивала. Густая волчья ночь отступила.

Очнулся не в окопе – на койке. Ниже колена как зазудит, задергает – осколками, что ли, прошило правую? Разглядел – нога обмотана под коленом. Культя. Бинт на ней пропитался бурым и алым. Отхватили правую, сучьи оборотни. Остальное проверил – на месте. Поднял руки к лицу, скривился, защипали ссадины. Пальцы целы. Стрелять могу, значит, из засады или с крыши. Такая радость охватила Ваську – не знал, с кем ее распить.

– Эй, браток! Браток, ты живой там? – позвал соседа.

Мужик в отключке, видать, вовсе без ног, голова перемотана, отвернута.

Пришла санитарка с судном, девчонка конопатая. Спросил, командир его где. Кивнула на мужика. Сказала, ему ноги отняли, обморожение сильное:

– Долго костерил за самоуправство. Врач велел замолкнуть, бойцы отдыхают.

– А командир что?

– Моржом обозвал.

Васька понял: Подосёнов точно. За обоих заступились. Подмигнул санитарке.

С тех пор Васька стал еще веселее, командира, как тот просыпался, тормошил:

– Да мы же мертвые были. Воскресли, считай, грех жаловаться.

Тот на него и не смотрел.

Васька, подхватив садок, захромал к лодке, при этом костылями больше траву раздвигал, чем опирался на них. Сойдя с пригорка, заметил, что брезент в лодке свернут наспех. Откинул. Так и есть – вторая винтовка пропала. Вытряс садок прямо в воду, рыбины, ошалев, застыли, постояли смирно в зеленоватой воде, вильнули хвостами прочь. Все в одну сторону. Вскарабкался назад. Слева над ним возвышались стены интерната, над облезлой крышей суетились и каркали вороны, дальше причал, сбоку монастырской бухты сарай лодочный. Людей нигде не видно. Еще раз пробежал взглядом окрестности. Пошел наугад. Тут под соснами блеснула металлом длинная линия. Гвалт чаек, трепотня кузнечиков в траве мешали Ваське глаз настроить. Или это сердце колотилось изнутри. Возраст, видать. Вдали вдруг встал в полный рост Семен с винтовкой наперевес, притаился у ивы близ сарая. Не дело. Пацан жизнь себе поломает из ревности.

Васька ступал на протез легонько, лишь бы равновесие не потерять и не греметь ободами. Едва шел, а потел, будто стометровку давал. Напрасно не послушал командира? Зря парня вооружил? Дело молодое, Васька уже и не помнил толком, как оно, когда слюбишься. Была какая-то девчонка до войны, косы длинные. Еще конопатая санитарка в госпитале – та его дразнила «счастливым».

До сих пор Васька не жаловался на свое увечье. Ни вслух, ни в мыслях. Теперь он спотыкался, клял свою культю. Бежать – какой там! – лететь впору, а он протезом шаркает. На кой хрен он уже столько лет ковыляет? Для чего живет? Семьи не нажил, пацана и того погубил. Знал же про пистолет у этого Егора. Новых подозревал, что косят под больных, а все медлил.

Под протезом защипало, натер культю так, что, припадая на правую, на каждом шагу кривился, глаза слезами наливались против воли. Упал дух перевести. Заметил, как «профессор» уплывает на лодке один. Пригляделся: Семен под окном сарая спрятался.

Васька был все еще далеко. Не успеет: у Егора, волка этого, пистолет. Достал – пальнул. Винтовка на дальняк рассчитана. Надо было с ТТ начинать учить. Сложил губы трубочкой, свистнуть, отозвать Семена, но тот со «шпицем» ринулся в сарай.

Васька поднялся, поскакал к сараю. Либо учи как следует, либо оружие в руки не давай. Что он теперь ответит командиру? Как Антонине Алексевне покажется на глаза? Не зря Васька этих боеприпасов испугался, как схрон на Оборонном нашли. На ученьях хотел все патроны расстрелять к лешему. Не то попадут в чужие руки. В животе все внутренности в жгут стянуло.

Меж двух сосен заметил невысокий крест каменный, основательный, пестрый от лишайника. Сколько раз мимо хромал – его не видел. От духоты крест в его глазах пошатнулся, расплылся, раздвоился. Васька с утра ничего не ел, но силы еще были. Прислушиваясь, сполз к окну сарая. Заглянул, оценил обстановку. Семен на полу, дышит. Егор по полкам рыскает. На Ёлку лезет Валентин, который все кепочку снимал при встрече, с тростью ковылял. Чья-то тень. Значит, еще один в углу. Достал ТТ, рукояткой пистолета стукнул в окно. Снял первого, кто открыл, – тощего.

Валентина убрал в затылок, и Ёлка, лежавшая под ним покойницей, взвыла, закашлялась, принялась его с себя спихивать. Пуля царапнула ей щеку. Егор прижался к двери, водой растекся по косяку, пихнул дверь спиной, дал зигзага. Васька дернулся было за ним, тут Семен внутри сарая застонал.

– Ранен? – крикнул в окно Васька.

Семен поднялся, уперся плечом в приклад, щелкнул предохранителем, качнувшись, выстрелил. Егор свалился, будто ему вожжой хлестнули под колени. Серую спину придавила к земле косая тень каменного креста. Васька держал эту спину на мушке, ждал, когда поднимется. Пуля у Семена вылетела абы как – притворяется, гад.

На остров упала тишина. На лиловом небе стояло белое солнце. Егор так и не пошевелился. Ну артист.

В сарае качались вверх тормашками банные дубовые веники, пахло соломой, дощатый пол был в желтых сахаринках полыни. На стене висели снасти, место, откуда уплыла лодка, уже затягивало ряской. На полу двое мертвых, на соломенной лежанке двое живых. В этом сарае Васька раньше не бывал. Знал, что тут свидания назначают, да что ему с того.

Васька поднял винтовку, оперся на нее, сел на лавку возле Семена. Ёлка, которую тот укутал в свою рубашку, оставшись в майке, тряслась и всхлипывала. Таращила глаза на Валентина. Из его головы под лежанку ползла кровавая змейка. Семен пытался ногой отпихнуть Валентина от нее подальше. Да куда там – мертвецы тяжелее живых, голова на толстой шее качнулась, как здоровая, глаз на них прищурила. Ёлка вскочила на ноги, осела на солому подальше.

– Они Цаплю убили, – Семен точно оправдывался. – За морфин.

Васька не знал, что сказать, и Егора надо проверить пойти, да все отдышаться не выходило. Отвоевал свое.

– Васька? Ранен?

В дверях воздвигся командир. Ваське почудилось, что он из Ладоги, из-под свай вырос, теперь по пояс в воде стоит, ноги рябью скрыты. Семен с Ёлкой тоже глаза выпучили, как на привидение. Никто не слышал, как командир подъехал на тележке.

– Этих зачем убрал?

– Командир, эти двое Суладзе убили, девушку вот, как бы сказать-то, допекали, – отрапортовал Васька.

Командир въехал внутрь. Ёлка вжалась в угол.

– Жених твой куда смотрел?

Командир не спрашивал, он обвинял.

– Чего он там, очухался, нажаловаться успел? – Васька достал самокрутку, раскурил, Семена шлепнул по руке, чтобы не тянулся.

– Убит он.

– Кто?! Егор? – Ёлка вскочила, сбросив на пол клочья халата, кинулась прочь из сарая.

Семен – за ней и через минуту вернулся назад.

– Напротив креста, во лбу пуля, я не понимаю, как это. Я в затылок целил.

– Срикошетило, что ли? – Васька развернулся к командиру.

– Стареешь.

– Да он же тебя на растерзание отдал дружкам своим, – кричал Семен в открытую дверь. – Стоял в пиджаке и ничего не сделал… Дура!

Семен рассказал про Цаплю и что расслышал про капусту-валюту, курьера. По всему выходило, бандиты они, новенькие эти. Валютчики и насильники. Жаль, Илья Ильич смылся, теперь не догнать. Да и с участковым еще толковать придется.

– Командир, как думаешь, нас с Семеном Петровичем теперь наградят? – Васька подмигнул Семену. – Вот так выстрел!

– Вряд ли.

Командир был мрачный. Когда Семен отправился к Ёлке, добавил:

– Значит, так, Семена тут не было.

– Понял.

– Дай-ка сюда пистолет.

Командир достал свой ТТ, подержал оба пистолета на ладони, пощелкал магазинами. Убрал один себе в кобуру, второй протянул Ваське.

– До завтра с ним не показывайся.

* * *

– Убийца! – кричала она в лицо Семену.

Егор лежал перед ними, перевернутый на спину, она расправляла ему руки и завернувшуюся левую ногу, отряхивала пиджак от сора, трясла за воротник. Голова Егора моталась, открывая кадык. На лбу вокруг раны запеклась кровь. «Разноглазый», – всплыли в памяти слова матери. Как давно это было. Ёлка представила его глаза, красивые, самоцветные. Смотришь и не можешь понять, как такое чудо возможно. Но он никогда больше на нее не взглянет.

Она села к Егору ближе, притянула его голову себе на колени. Гладила волосы, как делала раньше, их ночами. Тогда он улыбался, теперь лицо вытянулось от удивления. Семен все жужжал над ней, что Егор с ними заодно, что Цапля в крови лежит в своем кабинете.

– Пойди полюбуйся, если не веришь. Они бы всех положили, у него пистолет, ты же видела, в нерпу пальнул.

Пытался ее обнять.

– Это ты ему помешал, пусти меня! Егор понимал, что делает, он бы меня вытащил. Он за помощью побежал. Знать не знал этих! Он бы… Мы бы…

– Ты что, слепая? Он стоял над тобой, когда они… ну, это, и не заступился.

Она сидела на траве, между ног, стоило пошевелиться, жгло и щипало. Закрыла глаза, видела Егора, ласкового, сильного. Видела, как он навел пистолет на урода, а потом все путалось. Егор куда-то убегал…

Захрустела трава, подъехал Подосёнов. Пахнуло ментоловой горечью – пижмой, Ёлка ее всегда ненавидела. Он тоже заговорил с ней: коротко, как телеграмму отбивал. Сидя, она была с ним вровень, но смотрел Подосёнов вперед, мимо нее. Она не слушала. Высокие залысины, морщины, его посадка на этой тележке и ходьба горильими руками. Вот он, их главарь. Она слышала, как Егор что-то прокричал ей после того, как Семен пальнул из винтовки. Значит, не малой, а его отец убил.

Ёлка вскочила, посмотрела на рану посередине лба, на крест – тот был не выше Подосёнова, который, забрав все оружие, уже катил назад, к интернату. За крестом он, значит, и стоял, когда Егор побежал за помощью. На левой перекладине лишайник отвалился, на сером камне странная белая отметина.

Ёлка смотрела, как Семен с Васькой укладывают Егора на взятую из сарая тележку. Не встала помочь. Не обернулась, когда тележка тронулась со скрипом, а в ней лежал ее Егор, сложенный пополам, как письмо. Тележка скрипела, сминая клевер, заглушая визг разгулявшихся чаек. Вокруг гудели пчелы и солнце жарило, как на курорте.

Когда тележка скрылась из вида, Ёлка поднялась, стряхнула с разодранного подола травинки, застегнула рубашку, у Работного дома забрала велосипед, надела на плечи рюкзак, в котором звякнули консервы и бутылка вина, покатила в сторону турбазы. Поднажимала в горку, отпускала педали, съезжала, лоскуты подола задирало и трепало ветром. Разлетались в стороны жирные стрекозы, рикошетило кузнечиков. «Та-да. Та-да-да-да. Та-да-та-да-парам-парам», – разошлась Ёлка во все горло. Педали скрипели, наматывая ее вопли на цепь. Она уже и сама не понимала: поет, плачет?

Проклятый остров пересох от жары. Сиденье велосипеда ее терзало, отрубая мысли. Кирпич Красного филиала стоял раскаленный, как при обжиге. И у Ёлки внутри все горело: туда, в переперченный жар, она запрятала рыдания. Теперь она ждала. Милиция приедет к вечеру, и завтра их всех посадят: рябого Ваську, Семена. Всех. Подосёнова первым делом – самовары начнут бурлить, да кто их послушает? Когда есть она: красивая, толковая, пострадавшая. Егор будет оправдан. Ведь он никого не убил? Напали на нее эти двое – Егор хотел спасти ее. Он ушел, нет, убежал за помощью. Он очень спешил. Да. «В общем, товарищ участковый, у него был план, а этот его пристрелил из-за угла».

Ветеран, инвалид, падаль.

В доме Ёлку встретил покрытый скатертью стол, распахнутый шкаф. Ее главное, синее, платье болталось во дворе на веревке, пересохшее и шершавое, хлопало рукавами. На заднем дворе, в огороде, мать окучивала картошку. Плети пожухли, сорняки все еще лезли. Увидев, что Ёлка вернулась одна, не пошла в дом, оглянулась и снова согнулась над грядкой.

Значит, новости ей никто не принес.

Ёлка хотела в окно крикнуть, что убили, убили ее драгоценного врача. Все, больше можно им не попрекать. Представляла, как засуетится мать, узнав, что на Центральном положили четверых, пока она тут по грядкам ползала. Суладзе пристрелили прямо в кабинете. Вот так, мама, вряд ли он придет тебя проведать. Будь здорова. Не кашляй.

Вместо этого Ёлка посреди кухни разделась, встала в таз, окатила себя из чайника, раз и другой, сдернула со стола скатерть, вытерлась. На белом остались некрасивые темные пятна. Кожу щипало. Платье клочьями, Семенову рубашку, комбинацию в крови и с оборванными бретелями сунула в мешок. Замазала гримом синяк и ссадину на щеке, причесалась на эту сторону, надела синее платье. Чесночный запах, которым обдал ее урод, снова ударил в нос. В печке у матери варилась в почерневшем горшке ее шведская уха. Чтобы не обжечь рук, Ёлка подхватила горшок скатертью, замотала в кружева варево вместе с крышкой, задвинула под лавку. От раскаленного котелка полотно задымилось, поползло черными стрелками. Гарь поглотила, отбила остальные запахи.

Ёлка упала на кровать, обняла плечи руками крест-накрест, нащупала под пальцами нитку. Сняла с плеча, шесть раз обернула вокруг пальца, выходит «Е», Егор, значит.

Глава 10

Захаров, новый участковый, «курносый», как прозвали его валаамские, прикатил на моторке в сумерках, причалил к Центральному. Две санитарки, вышедшие его встречать, висли на рукавах, задерживали. Кудахтали.

– К пяти рассветет, сыночек, и шуруй тогда, гляди, чего положено. Пока не тревожь покойничков, – причитала одна.

– Какие тебе покойнички?! – взвилась вторая. – Жулье, бандиты. Куда ваша власть смотрит!

Захаров было подумал, не в сговоре ли бабки с инвалидами и не хотят ли его те в расход пустить, но с логикой это никак не монтировалось. Закопали бы всех, сожгли документы – не стали бы ему в Сортавалу трезвонить. Черные купола вдали, пыльная грунтовка, белая тощая коза на привязи блеяла нервно и отрывисто. Многое на острове нагоняло жути. Над водой поднимался туман, даже ночью было душно. Захаров такого сухого августа не помнил.

– Так. Погодите. Лаврентьева где? – гаркнул он, спугнув с березы ворону.

Лаврентьевой оказалась как раз та, что тяжелее висла и ругала власти. Санитарка. Глянув на нее, Захаров понял две вещи: запойная и авторитетная. У него в Сортавале, в коммуналке, такая же соседка. Дунь на нее – рассыплется, но четыре комнаты на цыпочках ходят, газету читают только после нее.

Лаврентьева сперва ему трупы показала. В леднике фонарик то и дело натыкался на желтые бляхи рыбьих глаз, выкатившихся от ужаса. На удивление пахло тут морем, видать, ледник построен правильно и рыба – свежак. Двое с огнестрелом лежали посередке на виду. Убитый главврач Суладзе – наособицу. Длинные ноги проход загородили. У Захарова в горле запершило. Он Суладзе в Сортавале встречал, руку жал, потом только про прозвище рассказали. Цапля. Из-за походки, наверное, – он ноги высоко задирал, как по болоту вышагивал.

По другую сторону развалился еще парень с раной на лбу. В яблочко. Захаров, сам не зная почему, почувствовал к нему неприязнь. Оружие тут же, какая-то древняя винтовка, два пистолета: ТТ и немецкий вальтер. «Самозарядный П38», – записал Захаров. Санитарки показали, что из вальтера и застрелили Цаплю. Захаров и это зафиксировал, потом приказал Лаврентьевой вести его к инвалидам, пошутил: «Пока не сбежали». Надеялся взять виновных с постели.

По главной аллее вдоль стен интерната Захаров шел быстро, как мог. Все оружие забрал с собой: одна только винтовка с полированным прикладом весила килограмм пять, натирала плечо. Лаврентьева не отставала.

– Он, – сказала санитарка, проткнув острым пальцем ночь.

Захаров прищурился. Возле памятника Ленину какой-то человек сидел прямо на земле, махал им руками. Видя, что они остановились, человек, оттолкнувшись одной, потом другой рукой от земли, поехал прямо на них, как ледокол. Захарову показалось, что ноги, словно корабельные винты, совершают работу в земле. «Что это я, в самом деле, он же инвалид», – одними губами проговорил Захаров. В ответ ему загремели у инвалида колесики, захрустела под ним грунтовка. Подкатившись вплотную, инвалид сплюнул, утерся, как-то даже приосанился. Так они и встали: инвалид молчал, Захаров оторопело глядел на его китель, точнее, на иконостас медалей, над которыми блестели два ордена. Лаврентьева сориентировалась первая:

– Сдаваться пришел? Это он, Подосёнов, у инвалидов главный.

– Не главный, а единственный – я троих положил, начальник. Кроме Суладзе. В леднике был?

– Ну был.

– Бандиты. Девушку изнасиловали, врача убили.

Инвалид не тараторил. Наоборот, после каждой фразы замолкал. Но Захаров отчего-то не мог его перебить, допросить толком.

– Пошли?

– Куда?

– Протокол писать. Завтра меня увезешь.

Эх, надо было первым вопрос задать.

– Ребят нечего будить. У нас теперь снотворного, обезболивающего на них ни хера не осталось. Самоварам тяжко.

Подосёнов покатил к Работному дому, где формально была «комната властей», Захаров потянулся за ним. Надо Лаврентьеву отшить, чтобы зря не трепалась о следствии. Но он был благодарен, что та следует за ними по пятам: инвалид пугал его почище самого острова.

Протокол составили быстро; по словам Подосёнова выходило, что у него был армейский ТТ. Винтовку, патроны, вальтер у бандитов отбил. Те порешили главврача, уже налакались спирту с морфином, изнасиловали молодую начальницу турбазы. Тут Лаврентьева хмыкнула: «Прошмандовка». Вот он и заступился, положил их всех. Три трупа в леднике как есть на нем. Врач – на тех троих. Хоть прям дело закрывай и свидетелей не надо, подумал Захаров.

– Вы что, снайпер?

– Комбриг, одиннадцатая стрелковая. Оборона Ленинграда. ТТ, из которого стрелял, у сослуживца изъял. У него наградной.

И замолчал.

Захаров проверил предохранитель, покачал в руке ТТ, обошел стол, из-за которого виднелась голова допрашиваемого. Она, качая вихром на макушке, расплывалась в неверном свете керосинки.

– Послушайте, Лаврентьева, когда уже свет дадут? – раздраженно спросил участковый.

– Завтра вечером, с пяти до семи.

– Если генератор сдюжит, – добавил Подосёнов. – Только наручниками не вяжи, не убегу, – произнес, глядя куда-то в темноту.

Захаров протянул Подосёнову протокол подписать. Уезжая на своей тележке, тот обернулся на Лаврентьеву. Она кивнула, скорбно сжав губы в нитку.

* * *

Утром Семен проснулся оттого, что мать мелькала за занавеской, собирая в рюкзак хлеб, таблетки, рубахи, конверты с листками. Ее глаза вовсе запали, ноздри красные и мокрые – ревела.

– Ма, нас с Васькой наградят?

– Тебя с какой стати? Ешь быстро и иди поищи отца, поговорить надо нам. Троим.

Ледяное молоко с черной краюхой остудило Семена от горячих кошмаров. Во сне на него ползли танки в крестах. Сминали тощие березы, брошенные тележки инвалидов. Хрустели под гусеницами костыли, как нарочно отмытые до блеска. Враг – машина, вот что страшно. Ползет полторы тыщи пудов, ты перед ней стоишь как заяц, глядишь, не шевелишься, ногой стучишь со страху. Васька говорил, что нечего больше бояться, всё, отвоевались. Выходит, нет, раз эти четверо на острове появились. Илью Ильича так и не видели со вчерашнего дня. Ни его, ни лодку. Медкарта его – и та исчезла, будто и не был человек на реабилитации после инсульта.

В утреннем тумане Семен обежал монастырский двор, заглянул к Ваське в палату, душную, набитую сопеньем и храпом, спустился на причал. В баню зашел – раз награждать будут, может, отец помыться вздумал. День не помывочный, да ведь и исключение быть должно. Отчего-то вспомнил, как отец впервые его выдрал. Узнал, что они с Колькой ножички метали в икону. Туда и другие ходили, царапали на стенах: «Вали гниду», «Танька – сука», «Витек». Отец сказал, что совесть у всех своя: эти ответят кому-то другому. Пряжка от ремня прожгла задницу до кости. Надписи хоть и замазали краской, но разобрать можно. Теперь только заново штукатурить.

Отца нигде не было. Обидно: пропустит их с Васькой славу.

Во двор Семен пришел, когда инвалиды уже начали собираться. Семен видел такое только на 22 июня и то, когда еще мелкий был. Этот день ветераны чтили больше майских праздников, Победы, октябрьской. Это был их день, день, когда жизнь, вильнув в сторону, пошла вкривь и вкось.

Подпив в палатах, инвалиды выползали во двор под колокольню, горланили:

Десять винтовок на весь батальон,

В каждой винтовке – последний патрон.

В рваных шинелях, в дырявых лаптях

Били мы немца на разных путях…

Когда дядя Гена, гармонист, был в силах, играл танцевальные мелодии, санитарки кружились. Цапля это допускал, понимающий мужик был, если разобраться. В этом году главврач сам предлагал музыкантов позвать из Сортавалы, да инвалиды отказались. Кто хворал, кто тосковал.

А сегодня инвалиды встали. Притащились под колокольню, оставляя в пыли полосы подшипников из-под тележек или кругляши костылей. На старом ящике у стены магазина Васька с Семеном дулись в домино. Семен украдкой поглядывал на ворота, Васька тоже.

Вкатился дядя Гена с гармонью на плече. Меха краснели, выгибались, давали размазанный гудок, он придерживал их одной рукой, другой вперед продвигался, колыхаясь по брусчатке, как отец. Под кителем – тельняшка. Полосы все в дырочках от голубиных когтей. Любили сизари гармониста. Кормил, не кормил – все равно слетались. Над черными куполами собора голуби уже кружили, присматривались, тревожились крыльями. Семен хотел было вскочить, докатить гармониста ближе к ним с Васькой, но не стал. Тот ехал, парадно расправив грудь. Санитар за его спиной весь вид бы скомкал. И потом, Семен считал себя уже не санитаром, а ровней им, защитникам.

Пошатнувшись на тележке, дядя Гена остановился возле их ящика, спросил, где отец, Семен пожал плечами.

– Лабаз по выходным не обслуживает, чекушку негде взять, помянуть врача, – вздохнул дядя Гена. – Участковый был уже?

– Нет. Сами ждем.

Васька достал из кармана фляжку. Приложился, шлепнул по руке Семена, чтобы не лез. Дяде Гене предложил. Самогон пах, как ношеный сапог.

– Ну, это дело.

Крякнув, дядя Гена растянул гармонь пошире, вдарил марш. Затем перешел к вальсам. Санитарки, видно, засомневались, дело ли, когда главврач в леднике с рыбой в обнимку. Да уж больно погода радовала. Из заросших садов шел яблочный, пьяный запах. Семен вдохнул. В этом году урожай поспевает раньше, сластит аж в горчинку. К его отъезду, что ли?

Санитарки встали в пару, завертелись. Над толстыми чулками раздувались белые халаты, разгорались щеки, выбивались из-под косынок пряди. Дядя Гена останавливал музыку, чтобы прикурить новую папиросу. Казалось, что он так и родился с прилипшим к треснутой нижней губе «Беломором». Голуби топтались, ластились у ног гармониста: у-у-ур, куралы, щелк-щелк. Людская музыка им не указ.

Семен оглядывался на дребезжание открываемых окон, на звуки, летевшие с Ладоги. Из палат выглядывали самовары – не в серых пижамах, а в кителях, с медалями. Людей под колокольней прибавилось. Раздавались смешки, собравшиеся перебивали друг друга, и даже воздух под колокольней суетился. Брусчатка под кедами Семена – и то вибрировала.

– Слушай, а лодка отца, которая митрюхинская, на месте?

Васька не ответил. Высыпал костяшки на столик, Семен уселся рядом, стал ждать. Заметил мать в дверях корпуса, – руками развел: нет, мол, отца, не нашел. Та приложила платок к носу.

По тому, как пил Васька, Семен решил, что он к чему-то готовится. Погода синяя, ясная, самая геройская. Вместо салюта – голуби. Пока все будут туда-сюда сновать, он и сам у Васьки самогону хлебнет, хотя бы попробовать. Для храбрости – ему ведь еще с Ёлкой объясняться. Она не в себе была вчера, сейчас успокоилась, может.

Желтый старый кот, потершись о Васькину ногу, прошел в длинную косую тень, под колокольню. Задрал усатую морду, стал смотреть вверх. Семену не сиделось за домино. Стукнув костяшкой, отошел к дяде Гене, решил завести разговор.

– На голубей твоих котяра облизывается, что ли?

Дядя Гена с размякшей физиономией наигрывал, все бодрил свою гармонь.

– Я тельняшку купил отцу в подарок, – сказал Семен. – Как у тебя, только новую. Без дыр!

* * *

На крыльце бывшей церкви спал старый желтый кот. Стукнув утюгом, Подосёнов его вспугнул. Задрав хвост, кот ловко перепрыгнул ступени. Четыре одним махом. И, предчувствуя что-то, отошел по двору подальше. Подосёнов начал дышать по-спортивному. Вдох и медленный выдох. Еще раз. Сердце колотилось, медали на кителе позванивали. «Скоро-скоро», – сказал он медалям. Ощупал кобуру, великоватую для «конфискованного» у Егора вальтера. Поднял зад с тележки, кожаная заплата чиркнула по шершавому камню. Забросил тележку на площадку повыше, опустил утюги на первую ступеньку, подтянулся на руках. Одна есть. Еще две преодолел бодрее. Светало, будто кто по чуть-чуть прибавлял в лампе яркости. С рассветом испарялся и запах стылого камня.

Стиснутые зубы Подосёнов разжал, лишь преодолев крыльцо целиком, скрывшись внутри. Зубы. Вот уж чем инвалидам мериться, когда по полчеловека осталось от каждого. Иные зеркальца держали под подушкой, рты свои втихаря рассматривали. Подосёнов зубы сохранил крепкие, нижние только почернели. Провел языком – шершавые не то от табака, не то от пороха. Может, земля это, камень крошеный?

Лет десять земля ему уступала, сдавала оружие из пещер и казематов без боя. А в сорок третьем, когда они с Васькой скрючились под канонадой, земля им рты забила. Кругом руки и ноги из нее, из земли, торчали. Застывшие. Зажевала подосёновскую бригаду, как ящерица кузнечика, чтобы позже заглотить. Не пятачок Невский выходил – могильник. Не тревожь. Дивизия прошла дальше, они с Васькой в земле остались. Струя потекла по паху, думал, своя, оказалось – Васькина. Прожгла ногу насквозь. Подосёнов глаза широко открыл, отплевался чернотой, Васька не шелохнется, так и лежит. Восковеет. Ссадины – и те застывают на морозе. Дернулся Ваську по физиономии шлепнуть: хорош, стрелок, спать, за Родину, ну! Самого прошило от затылка до правой пятки. Горячо стало, глянул: месиво на месте сапога правого, а другая нога лежит вывернутая. Как чужая. Завыл. Полегчало. Ощупал остальное – на месте. На руках приподнялся – хлестал Ваську по щекам. За всю холеру лупил, что их бросила вмерзать в землю заживо.

За дверьми бывшей нижней церкви жирно жужжали мухи. Разделывать мясо будут в понедельник, Подосёнов этого уже не застанет. Кровь забрызгала разбитые плиты на полу, пропитала колоду, въелась в топорище. Подосёнов вполз в гулкий полумрак, стукнул утюгами: мухам для острастки. Задрал голову и обомлел. До верхнего храма пролет в двадцать ступеней и еще один такой же. Достал из-за пазухи флягу, хлебнул. Вода теплая, солоноватая. Мысли пошли ровнее. Тележку поставил торчком, сунул за дверь, покрутил на прощанье подшипники. Растер темное масляное пятно по ладоням, забросил в сторону утюги. Подтянул себя ближе к лестнице.

Был у Подосёнова план: пока подниматься, все обдумать, может, и нацарапать что-нибудь на память о себе. Хоть и не положено в церкви, а хотелось. Решить только – что. Подставляя под грудь локти, он сказал: «Подосёнов Петр Кондратьевич, тысяча девятьсот семнадцатого года рождения», – с той же интонацией, как представился ночью участковому. Протокол теперь подписан, но это не капитуляция, не может все вот так кончиться. В окопах под Ленинградом он воображал другую жизнь. Большой дом в деревне, где хватит места всем. Сестра, скажем, займет второй этаж, он со своей семьей – первый. То, что мать не переживет войны, он знал. Да что там! На перроне, когда его отправляли на фронт, стояла сухая, серогубая.

Хотя в окопах особо не размечтаешься: вошь перекуров не давала ни ему, ни его бригаде. Мелкая тварь кусала за ухо, копошилась в ширинке. В сорок третьем бриться уже не успевали, так вот подползешь к Ваське по окопу, пока махорку скрутишь бумажкой, послюнишь, голову наклонишь прикурить – уже с одной бороды на другую перетекла, стерва белая. Подосёнов пожалел, что не помылся сегодня, ведь это он баню в свое время вытребовал у Суладзе. Как на острове обживались, скреб себе спину мочалкой до царапин и самоваров в баню тащил. Иной говорит: «Отвали, кемарну дай». Подосёнов ему: «На том свете кемарнешь». Сам мыл безруких, когда санитарок не хватало.

Безрукие почти все умерли в первые годы интерната. Гораздо раньше обезноженных. Совсем молодыми хоронили. Танкист один, пацан еще, перед смертью угля просил, потому что рисовать хотел на стене. Рот от угля у него делался щербатым, беззубым. Все «тигров» вычерчивал с крестами. Как закончит – ну плевать на кресты. Старуха полы приходила мыть, из местных, богобоязненная была, ругала парня анафемой, обмылком окаянным. А сама козу водила за рога под окнами и кляла фашистюгой.

«Фа-шис-тю-га-фа-шис-тю-га-фа-шист-т-т». – Скрюченными от привычки к утюгам пальцами Подосёнов, словно когтями, хватал ступени, брал их приступом. На рукоятке вальтера в его кобуре поверх свастики сидела, раскинув крылья, серебряная птица. П38. Дальность не хуже, чем у его наградного. По весу – такой же. И все же пистолет убитого гада тянул Подосёнова назад. На маленькую, уже преодоленную площадку.

В приоткрытый над лестницей люк вдарил утренний луч.

Немой царь. Так инвалиды звали старый Андреевский колокол. Тысячепудовый, с отбитым краем, – лежа под ним, Подосёнов оценил, что он, как дом, мощный. Язык один больше здорового мужика. Язык был вырван и долго валялся у стен интерната, пока не был приспособлен «в хозяйство» Митрюхиным. Старик, заветренный, как и его сушеная рыба, не говорил, куда дел. Может, сбросил в Ладогу, запомнив место, пока не придет время колоколам звонить. «Последний раз, – говорил старик, откашливаясь троекратно, как старый петух, – трезвон перед войной стоял. Еще финской. Двадцать четыре раза ударили монахи. Лошаденками по льду потащили имущество. Бомбы две войны свистели, церква устояла, главный колокол на себя удар принял. Треснул, обезмолвел». – «На печке ты, старик, перегрелся, вот и приснилось», – Васька поднял Митрюхина на смех. Он не любил старика за прижимистость.

Теперь и остров, как старик, доживает свой век. Колокольня изнутри вся в проплешинах, из-под штукатурки глядит рыжий кирпич. В трещины наметает землю, прорастает березовая мелочь. Подосёнов согнул хлипкий стебель – листики блестящие, новенькие. Не ровен час, отвоюет лес назад то, что монахи забрали. Рыбакам местным плевать: инвалиды тут, или монахи, или боцманов обучают, приют ли сиротский, как до революции при финнах было, – они верят в своего Николу Морского, покровителя на водах, да в Ладогу. Вон она, синяя в прозелень, из каждого колокольного проема видна.

Внизу громыхали и собирались люди. Послышалась гармошка. Затушив самокрутку о балку, поверх которой виднелась вся колокольня насквозь, Подосёнов продвинулся дальше. Вжух. Еще чуть. На шершавой ладони отпечаталась жирная ржавчина лестницы.

Она вела на второй ярус. Там в свое время подпевал Немому царю его младший брат. А может, сестра? Ростом поменьше. Эх, Заяц, чтоб тебя. Жизнь бы сложилась иначе.

«Миленький, вот так ты теперь, что ж теперь», – причитала над ним в госпитале санитарка. Едва глаза открыл – врач, морж старый, с планшетом топает по рядам, указывает: «Этот умрет через два часа, этот через пять: не надо, Маша, тут крутиться, займитесь другими». Почти слепой из-за бинтов, перетянувших голову по диагонали, Подосёнов решил: морж на него показал – конец. Проваливаясь в забытье, он видел, как в Москве, у буржуйки, Заяц долго смотрит на похоронку: «Погиб», потом комкает листок, запихивает в рот, жует, давясь (она всегда ест торопливо), проталкивает в горло. Черпает снега из ведра и следом в рот.

Сглатывает.

Махнул на него врач или нет?

Сглатывает.

Лишь бы не махнул.

Сглатывает.

Пусть Маша придет, пусть крутится тут.

Только бы выжить.

Он тогда не знал, что выжить можно по-разному. На вокзале, когда Заяц ему навстречу шла, он уже уперся утюгом в перрон. Сапог, который чинил, отбросить к чертям, оттолкнуться – и к ней. Тут на черно-белом портрете, который держала вверх ногами маленькая рука сестры, самого себя узнал – того, настоящего себя: высоколобого, сильного, целого. Такого брата она искала. Не нашла. Двугривенным унизила, как и все.

Лет десять он так выживал. А наутро после регистрации, пока Антонина спала, положил двугривенный в конверт, наклеил марку, написал оба адреса: отправителя и получателя. Заяц поймет. Должна понять: иначе никак. Кривясь, подскакивая на кочках, покрытых первым снегом, давя тошноту, он съехал к причалу, где стоял почтовый ящик. Цветом не то синий, не то зеленый, в белесых разводах. Ладога плюнула в Подосёнова, потом окатила голову, плечи. Доски причала блестели от воды, перила стонали от ветра.

Не смог.

Конверт пустил по воде.

Монетку так и носил с собой. После реформы она ничего не стоила.

Двугривенный, черный, липкий, полетел вниз, в Немого царя, звякнув, завертелся на площадке, затерялся, утоп в пыли.

Подосёнов подтянул себя к последней лестнице, деревянной. Осталось восемь ступеней. Шаткая конструкция качнулась под его руками, в грудь врезалась грань свежей доски. Пахнущая медом и смолой, она вонзила в ладони все свои зазубрины: мстила, что ли, за то, что не дали жить в красоте, в лесу, смотреть на Ладогу.

Предплечья надулись мышцами – давно такой работы не было у Подосёнова. Мухи наконец отстали от него, теперь в глаза лезла пыль. Сквозняк качнул лестницу, Подосёнов припал к самой грязной ступени. На горячую щеку налип песок. Ощупал кобуру – не расстегнулась ли? Нет. Чужой пистолет дрогнул в ней. С колокольни этой можно было всей бригадой вести огонь. Рассредоточиться – остров во все стороны видать. Им, стрелкам-обрубкам, лишь слегка пригнуться.

Внизу вдарили марш, белой кавычкой на брусчатке вертелись санитарки. Захотелось разбить эту пару, выпрямиться во весь рост, сапогом о сапог прищелкнуть, прижать одну к груди, кружить. Ладонью теплую спину мять.

На втором ярусе вспотевшую голову выстудило ветром. Мысль стала ясной до звона. Или это былое эхо последнего уцелевшего колокола? Колокол с посаженным на трос языком крепился кожаными ремнями к толстенной балке. Юбка его была черная, снизу точно обгрызенная. Спугнув стрижей, устроивших здесь гнездовье, по помету, присохшему намертво к настилу, Подосёнов подполз к колоколу ближе, вытянул обе руки, приобнял юбку. Над головой по соседству тоскливо качались канаты от снятых колоколов поменьше. Один был петлей скручен. Яблочный дурман из садов сюда не добирался, только сырость, каменная сырость, ладожский вой.

Стрижи носились и пищали как на пожаре.

– Да тише вы!

«Петя, а я? – ночью жена плакала, стала беспомощной, свежей. – Как я?» Подосёнову захотелось катить назад, порвать протокол, годы эти жить сызнова. Без ног, без войны, с женой. Но Антонина, отсморкавшись, уже выпрямила спину. Принялась собирать его вещи.

Придвинувшись вплотную к витому бронзовому ограждению, так, что за него удобно было держаться подбородком, Подосёнов разглядел Антонину. Алое платье. Жена тронула участкового за плечо, что-то сказала.

Рассмотрел курчавую голову Семена. Васькину макушку. Кота. Голубей. Камни. Колонку, там, где был монастырский родник. Яблони вдали. Синие рукава Ладоги, куда ни глянь.

Тайники в скалах гудели металлом.

Вытащил пистолет из кобуры, согрел его в руке, взвел курок, прицелился. Далековато, но участковый стоит смирно. Руку выставить – еще метр к точности. Останется папку сжечь с протоколом. Трупы схоронить. Впервые жизнь давала второй шанс. «Переиграй бой. Посмотри вниз. Ты теперь выше всех», – шептал ему вальтер.

В груди, ближе к левой стороне, проткнуло спицей. Дышать тяжко, Подосёнова пошатнуло, двойной квадрат стен интерната схлопнулся, раздавив Антонину, Семена, Генку вместе с гармонью, участкового. Даже Ваську.

– Васька! – тихо позвал он.

Стрижи подхватили, запищали, взвились.

* * *

Захаров проснулся под марш. Оригинальное начало. Мало того, что четыре трупа у них вперемежку с налимами стынут, так поселковые еще и пляшут. Вот тебе и мертвый остров, как, передавая дела, заверял его начальник. Мертвые пострелять оказались не дураки.

Разогнувшись – спина затекла на жидком матрасе, наброшенном поверх лежанки, – Захаров закрыл окно. Узкое, как бойница. Благо хоть стены белые, а то и умываться пришлось бы с фонариком. Умылся под рукомойником, взял часы с тумбочки. Подергал себя за нос. Знал, что санитарки окрестили «курносым». Ну ничего, вот повяжем вашего снайпера, будет у курносого порядок. Хорошо даже, что такое дело приключилось в первые месяцы службы. Как начальник говорил: «Авторитет надо в бою ковать. Нет боя – сам завари».

Не верил Захаров этому Подосёнову. Чтобы один с подбитой кожей задницей да на подшипниках уложил троих? С другой стороны, орденов-то тьма. Лаврентьева подписалась как свидетель. Допросить бы остальных, кто в разуме. Закуривайте, там, как живется, водички выпейте. Размякают, как учили Захарова, и колются даже матерые, кто в законе. А эти – инвалиды. Старики, считай. Окопались на острове, живут, как за границей. Вальсы у них по воскресеньям. Может, с финнами сотрудничают, черт их разберет? Простучав сапогами по длинному коридору – дорожки тут не стелили, чтобы не цеплять утюгами-подшипниками, сообразил Захаров, – он с папкой под мышкой пошел на музыку.

Во внутреннем дворе интерната один остролицый в оспинах стучал в домино так, что столик подпрыгивал. В пару ему был молодой, курчавый. Где Захаров его видел? Нет, не вспомнить под эту гармонь. Парнишка обернулся и теперь смотрел прямо на участкового не отрываясь. Санитарки тоже расцепили пару, остановились. Гармонист, изрядно датый, проорал: «Чего стали, сестрички! Пляшем! День-то какой!» Над гармонью алыми бликами два ордена Красной Звезды. Сколько там в иконостасе – не разобрать. Геройский состав. Еще не легче. Захаров приосанился, уже сделал шаг к гармонисту, но сзади легко коснулись его плеча.

Женщина за сорок, худая, как Ахматова, любимая матерью Захарова, с такими же болезненно изломанными чертами, бегала взглядом, собираясь с мыслями.

– Куда его? Скажите, ради бога, куда вы его увезете? Если я, я бы…

Она вытерла ладони о платье, не то одергивала подол, не то вспотели руки. Платье было алое, стройное, волосы темные, с рыжиной.

– Одним словом: мне с ним можно?

– Вы что же, Подосёнова?

Захаров забыл, что надо выдержать паузу. Тогда свидетели, да еще такие нервные, все сдают на тарелочке. Женщина кивнула. Захаров, чтобы хоть сейчас выиграть время, открыл папку, достал планшет, чистый лист, расставил пошире ноги, приготовился к допросу.

Или лучше ее в дознавательную комнату вести? Да хрен их разберешь, где теперь дознавательная, печет-то как с утра. Ялта прямо.

Женщина все признания Подосёнова повторила.

Скосив глаза, Захаров увидел кота, задравшего морду на колокольню. Небось ласточки не то что гнездо, город там выстроили. Захаров сощурился: блеснуло что-то. Нет, показалось.

– Так, убитые на вас нападали?

Подосёнова ответила: нет. Вроде как с сожалением. Расстегнул воротник. Ну, эта абсолютно вменяемая, старшая сестра все-таки, не то что пропитые санитарки.

– Эй! Ребята! – Теперь головы подняли все, даже гармонист притих, еще машинально растягивая меха, но забывая жать на кнопки.

Подосёнова затрясла головой, будто стряхивая что-то с волос. Захаров обернулся.

– Вот он я! Живой.

Захаров только и успел схватиться за кобуру, как на них полетело что-то темное. Против солнца не разобрать. Битый колокол спихнули? Колокол расставил руки. И врезался в брусчатку.

Звук падения заглушило хлопанье крыльев. Голуби разом взлетели. Выстрелили, как хлопушка. Исчезли.

В кровавой каше на брусчатке лежала голова, напоследок отвернувшаяся от Захарова, руки размахнулись крестом. Ног не было – на штанах кожаная заплата.

– Батя, – прохрипел курчавый парень.

Подосёнова обмякла, упала на колени – не успел подхватить.

Глава 11

После обеда Бородатый уснул, а Павел сидел с остывшей кружкой чая, рассматривал плакат со списком грехов над столом. Было не то, что по приезде. Теперь каждый пункт относился к нему. Возьми маркер, галочки проставь, неси на исповедь. Словно плакат повесили и грехи описали так обыденно исключительно для него. Последний в списке, «Излишняя тяга к покою», был для Павла прямо-таки образом жизни. Он уже не помнил, как именно перенес гибель родителей. Наверное, ребенком поплакал, а подростком отсек там, где болело, занялся учебой, упорно, по календарю и часам. Никому не помогал и не мешал. Он был спокоен до той нелепой аварии. Если бы не его прихоть восстановить «Победу», та девушка была бы жива. Имя ее Павел не произносил даже в потоке мыслей. Огибал, как вставшего столбом незнакомца в метро, не всматриваясь, не фокусируясь.

Она могла бы завязать, как Ася. Влюбиться, родить детей. Павлу представилась черная куртка на разделительной полосе. От нее отходит череда теней: то ли жизнь ее будущая, то ли те, кто не были рождены. Запахло кислятиной – растекшейся по асфальту овощной жижей. Стало холодно, как будто печь в волонтерской остыла. В животе смерзались грязные глыбы льда, водица из-под них натекала мутная, белесая, как сегодняшняя лужа под колокольней.

Как закончили с уборкой колокольни, Бородатый пошел на обед, а Павел замешкался. «Он и был безногий», – вспомнились слова женщины. Она засуетилась, сбежала практически. Ведро еще вылилось как-то странно – может, там на брусчатке впадина, что-то ее промяло в такую форму. Это ж как надо ударить, с какой высоты, каким весом. Семьдесят два метра колокольня. «Он и был безногий». Человек прыгнул? «Безногий он был, инвалид». По-до-сё-нов, – торкнуло Павла.

Павел шел не выбирая дороги. Надо же, Петя нашелся. Петя. Инвалид. Ну да, погиб. Все как в письме было, только вот про колокольню не упомянули. Куда же теперь-то? В Работный. Домой. Позвонить. Кому? Нет, сперва подумать. Пройдя внешнее каре насквозь, через подъезд, как делали местные, – раньше Павел таскался в обход, – оказался у дверей амбулатории. Пластиковое современное крыльцо было пристроено к старинному кирпичному зданьицу.

Данилов.

Что же я раньше у него не спросил, про инвалидов хотя бы?

У двери кабинета с надписью «Главврач Данилов А. Д.» сидел дед Иван. Голова опущенная, не поймешь, спит или ждет. Павел тихо обошел деда и вот уже стоял у стола Данилова. Павел не помнил, стучался или нет. Данилов что-то печатал, глядя в монитор поверх сползших на кончик носа очков.

– А, болящий. Опять с тобой не слава богу?

– Нет, я по делу.

В пепельнице дымились окурки. Сам Данилов был сухой, до синевы бледный. Павел оценил, что вся техника новая, кабинет врача не отличался от московского.

– А то консилиум соберем, послушаем твои хвори. Важный человек. Волонтер.

Павел промолчал, Данилов смягчился:

– Ладно, как горло-то? Садись, посмотрим.

– Где Подосёнова карточка? Петра Подосёнова? – выпалил Павел.

– Подосёнов, Подосёнов, Подосё… – Данилов длинными тощими пальцами полез было в ящик стола. – С какой стати я тебе карточки показывать буду?

– Это же дядька мой. То есть дед. Ну, он тут с колокольни спрыгнул. – Павел произнес уверенно, как факт, и сам удивился.

– А, этот! Ну да, было дело. Какие ж тебе карточки? Полвека прошло: опомнился. Инвалидов потом в Видлицу переправили, кто дожил. Говорили, человек десять, не то меньше. Документов с тех пор никаких.

– Значит, прыгнул… Видлица? А дети с ними поехали?

– Вряд ли. У кого было куда, кто постарше, двинули в Петрозаводск или Питер.

– У него сын остался.

– У Подосёнова? Ну и чего ему тут ловить? Еды нет, камни кругом. Свет в каком году провели, знаешь? В девятом только. Я сам с керосинкой однажды оперировал и тремя фонариками.

Данилов замолчал. Теребил в кармане ключи. «Ишь, бренчит, не расстается с этой связкой, от ящика, там все препараты держит. Ну, эти, серьезные», – буркнул Гоша, когда Данилов, осмотрев Павла, ушел восвояси. Почему-то это всплыло в памяти.

– Сам-то на колокольню поднимался? Во люди были: на одних руках влез. Сейчас таких нет. Кстати, они, инвалиды, прямо в кельях лежали. Как святые…

– Почему он так, ну, с колокольни?

– Я тебе что сказал, когда ты слег? Нечего мирским на Валааме задерживаться. Бродите тут: в руках четки, в голове тетки. Впрочем, я не знаю, могилу только видел его. Местных спроси. Покажут, она такая, хм, за кладбищем. Там дед Иван еще сидит?

Павел кивнул. Данилов вздохнул, посопел:

– Ладно, зови его.

Пока Павел оторопело стоял в коридоре, услышал, как Данилов, громыхая ключами, сказал деду:

– Строго по одной, если прижмет. Узнаю, кого угостил таблетками, выселю обоих с острова.

В холодной кружке на чае разбилась перламутровая пленка. Еще и Петя с собой покончил. Что у него случилось такого? Да, инвалид, но ведь и семья была: пацан, жена. Может, он сам с бабой Зоей решил не видеться, прежнее, довоенное не вспоминать. Его жизнь как-то сложилась на острове, и до сих пор тут люди живут.

Павел представил лобастого улыбчивого Петю, на одних руках ползущего на колокольню. Вот он чиркает животом о ребра каменных ступеней, жилы вздуваются на руках, подтягивает себя. На горячую щеку липнет песок. И по кругу. Сколько же он так карабкался? Зачем? У Павла разболелась голова. Какого черта он должен обо всем этом думать. Ну Петя и Петя. «В душу свою загляните», – усталые глаза настоятеля за стеклами очков осуждали его. За что? Может, опять за покой? За то, что суд после смерти той, погибшей на дороге, прошел формально, за то, что не произносил ее имени, научился вот так огибать умерших, своих и чужих.

Павел шагнул к кровати Бородатого – разбудить и спросить, что тот видит на плакате? Виноват ли он, Павел, в нелепой аварии?

Но Бородатый спал, сложив ладони под толстой щекой, приоткрыв рот. Павел вспомнил, как тяжело он отдувался на колокольне, как утирал лоб рукавом. Как собирался бить в колокола после Пасхи и как не поблагодарил Павла за спасение.

До послушания оставалось пятнадцать минут. Уже четырнадцать. Павел вышел, придержав дверь, чтобы не хлопнула, – пусть Бородатый доспит свое.

Белый ангар с косыми полосами копоти стоял вдали от тропы, связывающей бухты, часовни, мох и камни. Мусоросжигательный завод монахи спрятали за соснами и едва оперившимися березами. Здешнюю гарь и пепел ветер не доносил до Центральной усадьбы. Чайки держались от этого места подальше.

Павла и Бородатого привезли сюда на вечернее послушание. Гоша просто сказал: «Так, двое в машину». Бородатый сделал шаг к буханке, Гоша хмыкнул. Тут Павла будто пихнул кто под лопатки: влез следом. «Не надо тебе, там грязно, – шепнул Гоша. – Очень». Павел захлопнул дверь изнутри. Гоша посмотрел на него, как на идиота, покачал головой.

Машина тронулась, затряслась на кочках. Скоро в открытое окно потянуло горелым.

Едва затормозили и вышли, Павел задумался, сколько же они ехали. Вроде недолго, но ничего валаамского у мусоросжигательного завода не было. У ангара стоял грузовик с замызганными баулами. Под ногами хрустел слой пластиковых пробок. Двое в когда-то белых комбинезонах курили в стороне. Монах в рыжем, как у железнодорожника, фартуке, надетом поверх рясы, подошел к курящим. Стукнул по земле не то палкой, не то шваброй. Они, затушив бычки, ушли за ангар.

– Ну, прям прораб, – шепнул Бородатый.

Минут через пять из-за ангара повалил едкий дым. Хлопнув, костер высунул сбоку красный язык, снова запыхтел, задымил ровно.

– Вот так и работаем. Бутылки пропускаем, а они взрываются. Стекляшки кто теперь приберет? Михаил Архангел?

Не дожидаясь ответа, монах повел волонтеров внутрь. В ангаре вонь была такая, будто все продукты в холодильнике разом протухли. Мутные окна по периметру, черная резиновая лента конвейера со сбросом в дальнем конце завалена мусором и прилипшими картофельными очистками. Кругом тугие пестрые тюки в человеческий рост, сбоку огромной кучей коричневые коробки. Гирлянды бутылок из-под кефира, йогурта, воды развешены по стенам как образец сортировки пластика. На лавке – две винные бутылки: зеленая и коричневая. Павлу захотелось в Москву, за стойку бара, заказать нормального вина, налить, покрутить в бокале, поймать бордовую искру на просвет, выпить. Пусть кругом пахнет духами, как от Маши.

В этой вони не выживали даже мухи. Крысы и валаамские коты, видимо, тоже помойку не жаловали. Случайно залетевшая птица билась и билась под потолком ангара, пока не сообразила развернуться и с проклятием вырваться прочь.

Монах выдал им комбинезоны, как у тех двоих, медицинские маски и толстые негнущиеся перчатки. Бородатому пришлось куртку снять, иначе спецовка не налезала. Павел натянул комбинезон поверх одежды. Рукава подвернул. Встали по обеим сторонам ленты. Бородатому полагалось выхватывать пластиковые бутылки, Павлу – стекло: банки, бутылки, которые почему-то сортировали по цветам.

Конвейер запустили. Тот монах в рыжем фартуке шваброй пропихивал оставшийся от разбора мусор на выход, на улицу, где его собирали в мешки и волокли к костру. Те двое часто стучали в стекло: притормозите там, не успеваем. Монах конвейер не останавливал. Павел хотел на воздух. Пусть даже к костру, где горит вся эта дрянь. По конвейеру перед ним плыли и дергались использованные тампоны, смятые кадила, таблетки, пачки документов с печатями, шприцы, памперсы, связки тухлых бананов, рыбьи хвосты, бутылки, которые полагалось брать, резиновые сапоги, колготки, которые накручивались и застревали в ленте, коробки из-под яиц, презервативы, колбасные шкурки, шурупы, клочки туалетной бумаги в серых полупрозрачных пакетах. Павел пропускал пакеты не трогая, не разрывая. Монах качал головой, колыхался на его тощем теле плотный фартук. Он останавливал конвейер и говорил: «Это не дерьмо. Дерьмо еще в людях сидит». И рвал пакет рукой без перчатки.

Хуже всего были не туалетные пакеты. Банки с соленьями, всеми этим рагу и салатами, недоеденными, прокисшими овощами, подернутыми плесенью. Густой, сизой. Крышку полагалось скручивать, дрянь выливать на ленту, а банку откладывать на переработку вместе с «белыми» бутылками.

Запах уксуса отдавал мертвечиной. Павел старался дышать ртом. Лицо под маской потело и чесалось. Работа шла медленно, банки, намертво держа свои крышки, выскальзывали из перчаток обратно на ленту. Потом Павел приноровился, представил, как монахи отмоют эти банки-бутылки до скрипа, до прозрачности. Продезинфицируют. Просушат. Может, вареньем наполнят яблочным. Говорили, яблони тут каждый год плодоносят.

– Я свое возьму, почасовую ставь давай! Двойную, как раньше.

Голос показался Павлу знакомым. Оглянулся. У входа в ангар, где оставался последний неразобранный баул с мусором, Семен, расстегнув комбинезон, препирался с монахом. Оба были угрюмы и чем-то похожи. Монах что-то ответил, едва шевеля губами.

– Уже не покарает, за меня не переживай, отец Виктор, – прокричал Семен.

Отец Виктор указал Семену встать к ленте возле Павла. Семен подошел, лента поехала, но стекла он не брал, курил одну за другой. Горький дым лез Павлу в глаз.

– Может, вы не будете курить?

– Скоты богомольные, – процедил Семен.

– Что?

– Я говорю, чего ты сюда приперся за так херачить? В городе работы нет?

На сплющенной картонной коробке, что Павел положил под ноги, окурок Семена прожег дырку и погас, не затоптанный сапогом. Банка килек в майонезе выскочила из рук Семена и разлетелась белыми жирными кусками, заляпав Павлу грудь. Вонь резкая, как хлыст, заставила Павла отвернуться. Утереть с очков белые плюхи. Выдох на секунду застрял в горле и вылетел звуком «ых!». Шурша нелепым комбезом, Павел замахнулся на Семена, но его руки сзади схватил отец Виктор. Павел дернулся – как связанный.

– Парни, парни, вы че? – Бородатый уже загородил Семена.

– Да я тебя, Москва очкастая, порву! – кричал тот. – Еще раз в Зимнюю припрешься, так точно!

– Давай. Ну! – Павел дернулся, пытаясь сбросить отца Виктора.

Толстые трудницы, пришедшие волонтерам на смену, отпрянув от ленты, вытягивали шеи из-за коробок. Отец Виктор еще раз натянул хватку за спиной Павла и отпустил. На всякий случай Павел снял и запихнул в карман очки. Но ярости, которая хотела махать руками и ногами, тоже не стало. Отец Виктор спокойно взялся за свою швабру, встал в дальний конец, пропихнул все, что застряло, на улицу, отхватил ножом, вынутым из кармана фартука, кусок колготок, застопоривших ленту. С улицы сквозь грязное стекло смотрел на них Митрюхин, забыв закрыть рот.

– Расчет у отца-эконома. Больше не приходите, – сказал отец Виктор Семену.

Волонтеров отпустили. Костер на мусорной куче догорел. Было еще светло. Бородатый заперся в душе при ангаре, удивительно чистом и опрятном для помойки. Плескался долго, слил всю воду из бойлера. Ждать, пока вода нагреется снова, Павлу было невмоготу, да еще над раковиной гнулась чья-то спина. Не подойти.

– Извините, вы там скоро?

– Ты мой, мой руки, я потом, – на Павла не обернулась, а выкрутилась из сутулой спины голова деда Ивана. Дед хитро улыбался. Посторонился.

Павел снял очки, промыл их с мылом, трижды напенил нос, сполоснул все, испытав облегчение, – вода шла теплая. Тут даже бумажные полотенца были, в отличие от Работного. Пока утирался перед осколком зеркала, дед снова навис над раковиной.

– Их тепленькой надо.

Павел не понял, чего там у него в ладонях – ложки, что ли, полощет? И тут разглядел нежно-розовые пластины с зубами, которые дед прочищал под струей.

Назад пошли пешком. Бородатый все лез с разговорами. Павел молчал. У него в голове крутилась сотня фраз, и руки подергивались, когда представлял, как можно было бы вывернуться и двинуть в нос этому Семену. Правильно их выселяют, эту пьянь. Какую работу им доверить, в самом деле.

– Ему полтос на вид, плюс-минус, – в глазах Бородатого, прозрачно-голубых, разгоралось любопытство. – Он тут родился. Вроде.

– Сколько им платят за разбор помойки, не знаешь?

С другой стороны, хуже работы не придумать. Как эти люди тут выживают. Через несколько дней он засядет в красивой кафешке с Асей. Закажет… А они? Вспомнилась девочка, которая мерзла в коридоре Зимней, чтобы растопить печь. Облезлые парты в классе, прогорклый общажный запах. Выходит, и с помойки местных сегодня выгнали.

Впервые в жизни Павел устыдился своего благополучия. До горечи на языке.

Дорога пошла вниз, показалась колокольня. Зашагали быстрее. Бородатый, потея от быстрой ходьбы, все не отступал. Заговорил про отца Виктора:

– Прикинь, он на Кавказе служил.

– В Чечне?

– В храме.

У крыльца трапезной грязь подсохла, обрисовала следы сапог и кроссовок ходивших туда и сюда людей. Пахло огурцом и супом. Кучка местных мужиков оборвала разговор. Подняли головы. Семен вышел из трапезной, спускался, прибивая сапогами каждую ступеньку. Павел напряг шею. Поравнявшись с ним, Семен, не то наевшийся, не то остывший, прошел мимо. Только хлопнула на ветру его распахнутая куртка. В выдохе тех, кто собрался, было разочарование.

Разошлись.

* * *

Семен стучал в дверь кельи: монахи между собой называли ее «экономной». Ждал ответа, зная, что эконом («отцом» Семен не называл его даже в мыслях) тоже всегда ждет, чтобы посетитель ушел, а если тот упрям – деваться некуда, открывает. В прошлом году Семен видел, как юный послушник аминил-аминил да и убежал по своим делам. А эконом выглянул из-за двери и снова заперся. Наверное, таких, как Семен, он и вовсе бы не пускал. Но рассчитываться за все работы с местными придется. Сегодня Семен просто дубасил по обивке сапогом, зная, что скоро хозяину надоест.

– Войдите, – пропел, наконец, эконом.

Он сидел, как в музее вычислительной техники, куда принесли герань и повесили икону в углу. На столе счеты, калькулятор, монитор и клавиатура компьютера, листы с чертежами и схемами, клочки с вычислениями в столбик. Отдельно – личная печать эконома: «ИП Валаамский Петр Петрович». Шкаф со стеклянными дверцами ломился от бумаг – на острове знали, что эконом ничего не выбрасывает.

«Видел бы ты, сколько документов сожгли сегодня на помойке», – подумал Семен.

– Я за расчетом. За помойку двойной тариф, хотя мы с Митрюхиным и от тройного не откажемся.

Выпалив про тариф, Семен подумал, что уже победил. Эконом молчал, откинувшись на спинку стула, и смотрел просто, даже ласково. Потом потянулся к столу, пошурудил в ящике, достал папку с документами, выхватил один, пробежал глазами, поставил галочку ручкой, подул на чернила, как в старину, протянул.

Семен молча подсел к столу подписать – и увидел, что никаких денег в документе не значится. Это вообще не был расчет или ведомость. Это был приказ, по которому жителям Зимней гостиницы предлагалось покинуть помещение «до 2 мая 2016 года». Дальше сообщалось, – несмотря на стук в висках Семен отметил доходчивость и неожиданную простоту документа, – что «здание в аварийном состоянии», «подлежит реставрации», «культурное наследие», «непригодно для проживания». А жильцам Зимней предоставляется «комфортабельное размещение в городе Сортавала по адресу…»

Ручка в пальцах Семена сделала на бумаге загогулину. Он швырнул ручку в оконное стекло. С герани слетели красные лепесточки.

– Брат Семен, я не могу считать это подписью.

– Еще бы!

– Зря ты упорствуешь, в самом деле. Владыко уже и квартиры освятил.

Семен отметил, что у эконома шелушится нос, будто обгорел.

– Мне плевать. Я в суд пойду, найду на вас управу.

– Понимаешь, брат Семен, ведь я тебе не все документы показал, – эконом выдержал паузу. – Постановление суда уже имеется. Это государственное решение, видишь ли.

Семен отметил, сколько силы в этих тощих пальцах, во всей стариковской пятнистой руке, протянувшей бумаги на скрепке. Тут до него дошло: в документы можно не смотреть.

– Значит, суд уже был.

– Вчера вечером. Не доискались тебя, брат Семен. Наверное, красоты архипелага нашего обозревал на моторке. Владыко свой транспорт выделил, да никто из Зимней не собрался. Да, вот уведомление твое, прочти.

– Мое?

– Копия, разумеется. Твое у тебя, под дверь просунули. С постановлением суда тоже ознакомься, распишись.

Семен сидел, скрестив руки, удерживая их на груди – очень хотелось разбить эконому рожу. Обернулся на вешалку, где висела хозяйская куртка. Желтые клоки поролона – и те смотрели на Семена свысока.

– Брат Семен?

– Чего?

– Как бы нам с тобой, так сказать, пошустрее?

– Расчет давай, отец-эконом.

– Ах, расчет! Брат Семен, выходит, не будет расчета. Ты приказ отшвырнул, постановление смял. Зря так с бумагами. В общем, у нас вы все теперь трудники. Или как там, слово-то новое? Волонтеры. Трудимся во славу Божию за хлеб и кров.

– Я тут прописан.

– Увы, большое недоразумение. В Зимней гостинице никто не может быть прописан, это музей. Что удалось нам, так это упросить суд разрешить вам Светлое Воскресение справить, а уже второго числа отбыть.

– Ты что же это, мразь, хочешь сказать, что я помойку за так разгребал?

– Напрасно, брат Семен, сквернословишь. За помойку все грехи спишутся. И тебе, и родителям. – Эконом встал, нарочито долго крестился на образ в углу, поклонился до пола и собрал облетевшие лепестки герани в карман. – Батюшка твой, он ох как в молитве нуждается. Ох как нуждается.

Семен скинул со стола все, что загребла рука: калькулятор, листы бумаги, печать. Эконом успел схватиться за клавиатуру. Монитор, дернувшись, устоял.

– Я вам устрою! Не отмоетесь. Некоммерческая ваша организация и ИП гребут деньжищи, мы с ребятами за гроши вас обслуживаем, вам все мало. Где, где мои деньги?

Семен кружил, переворачивал стулья, выдергивал ящики. Эконом не двинулся с места. Денег в комнате и правда не обнаружилось. Все знали, что у эконома есть сейф, но где он спрятан, говорили разное. Портрет патриарха, на который Семен так рассчитывал, прикрывал белую стену.

Через минуту появились два дюжих монаха. Семен оценил их силу еще тогда, на причале, когда стерва-продавщица перед его носом погремела ключами. Пожалел, что не прихватил из казармы ТТ или гранату из схрона. Долбануть бы разок, и черт с ним со всем.

Монахи крепко скрутили его руки за спиной: те сперва заболели, теперь онемели, будто их вовсе не было. Его повернули лицом к столу эконома, чуть пригнули голову. Эконом с отеческой улыбкой говорил Семену, как ребенку, что ничего, что Господь управит их жизни тоже, не стоит ругаться в дни поста. Семен набрал полный рот слюны и плюнул прямо на его шелушащийся длинный нос.

Монахи выволокли Семена из кельи молча. Провели по коридору. Выставили на улицу.

За спиной щелкнул тяжелый засов.

Семен топнул сапогом по грязи и пошел к причалу. Благо ключи от лодки были всегда с ним. Ну ничего, теперь он весь арсенал переправит им под бок. Музей? Какой еще музей? Быта семейных инвалидов? Скрипучая койка, сальная клеенка на столе, оловянные ложки, пропахшие кильками в томате, куски обоев, отошедших от сырости, занавески (у всех из одного материала), лампочки Ильича в коридорах, поленницы и печные заслонки, стены, окрашенные до половины в болотный и треснутый, коляска, которую Семен переделал для Шурика из той, в которой его самого возили. Васька возил, говорил, мать еще боялась, что одноногий уронит ребенка и не поднимет. Крепкая была коляска – он сам ее сегодня сжег на помойке.

В Зимней уютно горел свет. Семен, проходя мимо, увидел, что внутри люди сидят в ряд за длинным столом, как на свадьбе. Все местные там. Развернулся. Знал, кто за все ответит.

* * *

Сегодня в Зимней не пели. Парты выставили в длинный ряд. Народу было больше обычного, с краю примостился дед Иван. Павел заметил и Митю, почему-то в черном подряснике. Скорее отвел взгляд: вдруг его дурацкий просчет с возрастом, попытки опекать Митю не только стали известны, но уже и высмеяны всей Зимней. Ася сидела по левую руку от регента. На Павла зашикали, когда он вошел. Он смутился, плюхнулся на единственный свободный стул возле Аси. «Не в голосе», – пояснила Ася одними губами и кивнула на регента.

Прихлебывая чай, все слушали Евангелие, которое регент читал по-русски: «И, воспев, пошли на гору Елеонскую. Тогда говорит им Иисус: все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь, ибо написано: поражу пастыря, и рассеются овцы стада; по воскресении же Моем предварю вас в Галилее». Павел заметил, как дрогнул осипший голос Иосифа, как расплескался на столе чай, незаметно впитался в черную рясу. Во взгляде регента, в движениях бровей, что ли, не было больше молодой искры. Казалось, Иосиф еще больше высох со вчерашнего дня. Глаза запали. Все смотрели на дверь, будто читали, чтобы убить время в ожидании. Чего?

Дверь распахнулась сквозняком, Павлу пришлось встать и закрыть. На его место тут же плюхнулся Митя.

– Поздно уже, может, это, завтра докрутим? – предложил он.

Иосиф посмотрел на экран своего телефона, откашлялся, перевернул свежеотпечатанную, словно непропеченную страницу: «Тогда говорит им Иисус: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною. И, отойдя немного, пал на лице Свое, молился и говорил: Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия: впрочем, не как Я хочу, но как Ты».

Перекрестившись, регент закрыл книгу, обвел всех глазами. Павлу показалось, что на плечах Иосифа лежит огромный, непосильный человеку груз. Дверь опять открылась. Протиснулась, придерживая свой большой живот, Танька, подсела с краю к деду Ивану, принялась выговаривать ему за что-то в большое дряблое ухо.

– Два часа уже сидим, – в голосе Мити звучал укор.

– Пойду я чай залью еще разок. – У дверей класса Ася обернулась: – Отец, ты ждешь кого, что ли? Может, все-таки хлебнешь теплого для своего горла?

Иосиф положил руки на парту:

– Братья и сестры.

Павлу показалось, что регент доставал свой баритон откуда-то из желудка. Все головы повернулись к нему.

– Наш остров, он, как бы точнее сказать…

– Святой, – хохотнула Ася.

Этот смех как будто перекрыл регенту воздух. Он склонил голову над столом, как дед Иван.

– Я думал, как лучше сделать. Для всех лучше. Все долго готовилось…

Это было похоже на мысли вслух. Регент замолчал. Минуту все переглядывались, потом задвигали стульями, засобирались, зашуршали пакетами – видно, пришли сюда сразу после бани.

От двери все отпрянули, расступились – вошел Семен в криво застегнутой куртке, раскрасневшийся с улицы. Регент поднял лицо, нерешительно встал, шагнул ему навстречу. Павел поразился контрасту. Семен, коренастый, краснолицый, вихрастый, и Иосиф, с миндалевидными глазами, тонким профилем, в черных одеждах. Человеком по-настоящему живым в ту секунду казался Семен. Он был частью Зимней, острова, Ладоги.

Брезгливо дернув верхней губой, Семен объявил:

– Богомольцы, мать вашу, просрали мы остров. Че пялитесь? Все, суд был по выселению, пока вы тут глотки драли.

– Ты чего? Повестки еще даже не приносили. – Митрюхин всматривался в Семена. – Много на грудь принял?

Семен даже не глянул в сторону Митрюхина.

– Ну, отец Иосиф, расскажи хористам, как ты вчера спевку собрал, чтобы никто на суд не попал. И сегодня – что? Держишь их здесь, чтобы беспорядков не было? То-то я думаю, ты в Зимнюю зачастил.

Митрюхин вытянулся лицом, разинул рот. Танька облегченно вздохнула. Ася влезла между регентом и Семеном, Павлу показалось – ее вот-вот дернет током, что пускали взгляды этих двоих.

– Отец Иосиф, погодите. Семен, ты откуда это взял-то? Ну, пели мы вчера, ты сам-то где был?

– Ася, не лезь, а? – Семен оттолкнул Асю в сторону, схватил Иосифа за рукав, на груди у того звякнул крест. – Что замолк? Пой теперь, а хочешь, и спляши.

– Не кричи, пост идет, – прошелестел регент. – Ты как хотел тут жить дальше? На что? Волонтерок грабить?

Павел еще не видел Иосифа таким нервным, таким усталым. Митрюхин подошел к Семену сбоку. Тот выхватил из кармана бумагу, протянул: читай. За бумагой вылетела открытка, скользнула по воздуху под парту. Митрюхин долго шевелил губами, бумага подрагивала в его руке, другой ладонью он гладил голову Шурика, привычно державшегося за отцовскую за штанину.

– Зимнюю музеем признали, нас в Сортавалу.

– Когда? – спросила Танька.

– Второго, после Пасхи.

Бумага пошла по рукам, все заговорили разом. Танька ушла, потянув за собой Шурика и Митрюхина, – собираться, «раз такое дело». Семен вышел, хлопнув дверью. Павел, сидевший ближе всех, нагнулся за открыткой – догнать, отдать, вдруг что важное.

Но с черно-белой фотографии на Павла строго глянула молоденькая баба Зоя. Может, еще школьница. Она сидела за круглым столом, тем самым, что Павел помнил стоявшим в гостиной. Сложила руки перед собой, как недавно Ася. Так баба Зоя и садилась всегда – напротив – для серьезного разговора. Казалось, она и сейчас заговорит, сгиб-трещина, прошедший ей под грудью, ее не остановит. На обратной стороне знакомый круглый почерк: «Моему Пете, серьезному брату, от Зайца». Павел покачнулся, схватился за косяк, выскочил за дверь, заорал в темноту коридора:

– Где ты ее взял? Бабу Зою? Где?

Семен, не оборачиваясь, стучал сапогами прочь. Павел нагнал его у самой дальней двери. Семен почти скрылся за ней. Павел мельком заметил печку, занавеску в цветок, стол, чьи-то портреты на стене. Только хотел поставить ногу в проем, а уже щелкнул замок. Павел заколотил со всей силы по крашеной фанере:

– Открой! Кто там у тебя на стене? Петя, что ли? Откуда?

– Паш, тут, это, твой телефон обзвонился. – За его спиной стоял Бородатый, потный, утирающийся шапкой, как всегда. – Пять пропущенных, мож, такое дело, что случилось? С собой носи его. Я только прилег.

Павел, еще раз засадив ногой по двери Семена, шумно выдохнул, поплелся за Бородатым. Тому было любопытно: в Зимнюю он, видимо, заявился впервые. Смотрел на поленницы, на печные заслонки, за которыми, играя в круглых отверстиях, потрескивал огонь. Высунувшаяся в коридор с туго набитым мусорным мешком Танька шарахнулась от Бородатого, как от незнакомца. И тут Павел сообразил, что Бородатый и на службах, сколько они здесь, ни разу не бывал.

За дверью с табличкой «Младшие классы» спорили, слышалось Асино: «Да тише вы!»

– Это вы там поете, да? – Бородатый заглянул в щелку. – А чего орут? Мне тетка какая-то сказала, что ты в Зимнюю убежал.

Павел кивнул с трубкой у уха. Оттуда сыпались вопросы: «Ну, ты куда пропал? Когда на работу выходишь?» Олег распсиховался, а Павлу хотелось вышвырнуть телефон, убежать в волонтерскую, спрятать голову под подушку. Неужели Семен и есть тот пацан? «Але? Слышь меня? В понедельник, говорю, выйдешь?»

– Нет, – Павел удивился своей решимости. – Извини, неинтересно.

«Ты чего меня подводишь-то? Оклад видел? И это только на первое время. Дальше прибавим». Трубка была готова еще что-то пообещать, но Павел нажал на отбой. В голове стало ясно, легко, как будто разобрал бардак на рабочем столе.

Из класса, сопровождаемый взволнованными тетками, вышел регент.

– Ты-ы-ы-ы? – вдруг заорал Бородатый.

Ася прошмыгнула едва ли не у регента под мышкой. Встала возле Павла. Остальные, вытянув шеи, столпились в дверях класса.

– Сволочь неблагодарная, вот, значит, где ты окопался! – Щеки Бородатого налились красным.

Павел схватил Бородатого за руку.

– Ты что, рехнулся? Это же регент здешний.

– Уже регент, значит? Отец тебе не снится, нет? Ты в курсе, что он лежал полгода, звал тебя каждый день, помириться чтобы. Такое дело, почернел весь.

Регент стоял, опустив голову. Павел видел его бледный лоб, нос, скулы.

– Носится со своим голосом, людей живых в грош не ставит. Монах хренов! Ну говорил мне папа твой, что ты рясу надел, но не думал вот так с тобой столкнуться. Вот где ты прижился!

Регент молчал.

Бородатый, брызгая слюной, утирая пот, кричал: предатель, отца родного выкинул из жизни, что это за религия такая, когда сидишь на острове, как в тюрьме, что может держать на камнях этих, даже отлучиться нельзя, надо было ему, Бородатому, раньше приехать, силой приволочь «дорогого Серегу» в Питер, к отцу в больницу, где тот умирал. Из бессвязных криков Бородатого Павел понял, что Серегой звали регента в миру, а Бородатый учился у его отца в Питере, сдружился с семьей.

Регент молчал.

Павел ждал, что Иосиф наконец расправит плечи, прояснит все со спевкой и повестками, судами, поставит на место Бородатого. Обретет силу и правоту, с которыми пел ту полунощницу, и маленький абажур освещал его, как на сцене. Одного звука его голоса было бы достаточно, чтобы хористы приняли его сторону, даже если все обвинения – правда.

Ася встревоженно перетаптывалась, расчесывая руки, не зная, что сделать. Митя, покосившись на Павла, широко перекрестился.

Регент молчал.

Глава 12

На старом Игуменском кладбище покачивались под ветром колокола. Маленькие, нестрашные, устроенные в колокольне-арке из красного кирпича. Кладбищенский храм просматривался с дороги, взрытой ремонтниками. Прибыла еще одна бригада с материка. Зарплатой своей дорожники, похоже, были довольны, по крайней мере улыбались Павлу утром. Потом истово крестились на купола. Прошлым летом, Ася говорила, они же проводили «обеспыливание» кладбищенской дороги – раствором поливали, просили волонтеров воздержаться от походов на кладбище без надобности. Было в этом что-то очень современное. На острове не только часы – целые века смешивались, путались. Иногда Павлу казалось, будто там, в большом мире, еще нет онлайн-магазинов, умных домов. Что и в Москве гремят конки, коптят газовые фонари. И вдруг по Ладоге скользила черно-белая яхта «Паллада», в очертаниях которой было что-то космическое, в монастырской лавке просили подавать записки через сайт – беречь деревья. Тогда Павел вываливался из сонного прошлого в настоящее. Впрочем, и его настоящее шло наперекосяк.

Со вчерашнего вечера в волонтерской все точно разладилось. Бородатый шастал туда-сюда, хлопал дверью, как будто в комнате никого не было. Потом молча рухнул спать. Дед Иван не пришел ночевать. Павлу не хватало его бессвязного ворчания. Он смотрел на карту острова в телефоне, приближал все эти бухты, скиты и представлял жутковатые сценарии. Вот дед Иван свалился в Ладогу или уснул пьяный и замерз. Хотя ночами уже не морозило. Его свалил инфаркт? Энцефалит дал осложнение? Зубы свои потерял и теперь ищет в потемках по двору?

Зачем он об этом думает, что, своих проблем нет? Ведь кто угодно мог быть тем «пацаном», кто-то нормальный. Родной. Но оказался Семен. Как назло.

Промучившись так полночи, Павел встал, оделся, вышел. Понял, что не знает, где искать деда Ивана, сел на скамейку через дорогу от трапезной. Поднял голову. Прямо за колокольней висела полная луна. Могучий колокол был вписан аккурат в пылающий лунный диск. Силуэт «Андрея» был неправдоподобно четким, бледные купола храма давали металлический отсвет. Ни один прохожий не хрустел гравием, окна были темны. Монастырь будто вымер. Павел, наконец, остался сам с собой: можно спокойно подумать, не торопясь на послушание, на ужин, в баню. Но его мысли затопило одиночество. Космическое. Вселенское. Невыносимое.

Луна поднялась выше, сместилась на восток. На втором ярусе колокольни кто-то шевельнулся. Черный против белого лунного света, он размахивал руками, чтобы заметили. Павел вскочил. Сам не зная, что делает, тоже поднял руки. Человек свесился из колокольни – почти так же, как качнулся утром, выронив ведро, Бородатый – и вдруг полетел вниз, короткий, похожий на мешок картошки. Павлу показалось, что ног у человека нет. Донеслось что-то вроде: «Вот он я!» Ударило, екнуло. Земля под ногами Павла заходила ходуном.

Павел бросился к каре, вцепился в решетчатые запертые на ночь ворота. Дергал, гремя и лязгая висячим замком.

– Эй, вы, откройте! Человек упал, разбился! Скорее!

В кельях тут и там зажигались желтые окна. Лысый монах, крестясь, в накинутом поверх рясы пальто появился с той стороны ворот. Узнав, в чем дело, велел Павлу подождать, а он проверит. Сквозь решетку Павел видел, как монах обежал колокольню, прямо по клумбам, не разбирая дороги, как вышли еще двое в черном, обшарили пятачок вокруг храма фонариками. Павлу хотелось самому посмотреть. Он кричал, чтобы его пустили, силился пролезть меж прутьев. Не вышло. Только скулу расцарапал, проталкивая голову.

Луна тем временем скрылась, затянутая мутными облаками.

Лысый монах вернулся к решетке и спросил Павла, кто он такой. Лицо его показалось Павлу очень бледным, хотя голос у монаха был приятный, чем-то похожий на регентов. Пришлось рассказать про Подосёнова.

– Самоубийца, значит, – монах выключил фонарик.

– Не знаю, почему он так. У него семья была, сын. Я его видел! – Павел осекся. – Тень, точнее, на колокольне была, потом полетела вниз. Не знаю, я нормальный, правда. Что же мне теперь делать?

– Ничего, Господь управит. Могила его тут?

Павел кивнул.

– Вот и навестите, помолитесь там: в храме мы не можем, не положено.

– Да я не умею.

– Ночь сегодня самая страшная. – Монах провел рукой по лбу, как будто согревая свою бледную голову. – Знаете, можно просто прощенья попросить. У него.

Когда Павел вернулся к себе, койка деда Ивана по-прежнему пустовала. Павлу удалось поспать часа четыре, не больше. Наутро все тело охватила какая-то слабость.

У кладбищенского забора грунтовка чавкала, раскисала. На ней валялись шишки, точно скрученные из серой бумаги. Лиственница. Ни листвы, ни толком иголок – желтые хвоинки не сгнили под снегом, засыпали все, как сырой песок. Глупое, жалкое дерево.

Миновав массивные плиты и кресты настоятелей, похороненных возле входа, Павел прошел дальше, в лес. Гранитные монументы сменились на ряды деревянных крестов, простых и с двумя дощечками вроде крыши. Один крест обломился под корень и свалился на могилу соседа. Соседки. Лаврентьевой Ольги Петровны, умершей в восьмидесятом, значилось на замшелой табличке. Словно у ног валялся, прощенья просил.

Там и сям прямо на земле лежали белые камни не больше дыни, под ними покоился «младший чин» – иноки, послушники. На эти могилы легко было наступить, но их подножное положение жалобило сильнее. Дальше зеленые брызги травы сквозь гнилую листву обозначили овражек. Павел зажмурился и представил, как все здесь покроют такие вот гладкие камешки с выбитыми строчками – именами.

Перепрыгнув овражек, на дне которого валялся замызганный искусственный цветок, Павел вышел к одинокой стеле с красной звездой на макушке. На ней была выбита целая история об инвалиде, которому «война оставила только зрение». Сын благодарил пофамильно женщин, ухаживавших за отцом в здешнем интернате. «Колошин Юрий Иванович, Герой Советского Союза. Летчик. Умер в 1974 г.». С пятна фотографии смотрел в пустоту незнакомец, который и сам от времени истаял. Типичное кладбищенское лицо в овале – почти не различимое, бежевое на выцветшем голубом. На могиле с прошлого года остался гриб. Черный, трухлявый. У памятника стояла рюмка водки, прикрытая сверху краюхой грубого хлеба. Хлеб свежий, положили недавно. Павел оглянулся, но лишь вспугнул ворону. Та ждала возможности унести добычу.

Подошел к мемориальному комплексу. К мощеной площадке с белым крестом по центру. За ним на черной гранитной плите фамилии героев 168-й стрелковой дивизии, защищавшей Ладогу в августе сорок первого. На другой плите перечисляли героев-инвалидов. Несколько десятков. Когда только основали интернат, сюда свезли тысячу ветеранов. Павел узнавал.

Фамилии располагались по алфавиту, как в школе. Подосёнова не было. Павел просмотрел фотографии мемориала еще в Москве, но отчего-то надеялся, что Петя проявится. Сам проявится.

Утром, перед тем как пойти на кладбище, Павел стучал и стучал в комнату Семена, но никто ему не открыл. Лишь повысовывались отовсюду любопытные соседи, прибежал Шурик. Поколотил по двери за компанию. В коридоре пахло сыростью, чадом печей. Видно, дрова за ночь отсыревали, а потом никак не хотели разгораться. Как и у них в Работном.

– Да хорош гвоздить, ушел он. – В проеме напротив показался Митрюхин, спрятал Шурика за спину.

– А куда, не сказал?

Двери одна за другой захлопывались.

– Чувак, мы тут живем, я тебе не ресепшен.

И Митрюхинская дверь саданула об косяк. Павел зашлепал ладонями по драному дерматину. Прокричал в замочную скважину:

– Может, хотя бы его номер дашь?

Дверь молчала.

– Он же Подосёнов? – Павел прошептал куда-то в потемки.

– Комиссаров, – ответил из-за двери уже женский голос. – Фамилию матери взял.

Шаркая сапогами, Павел побрел к выходу. Махнув ему рукой, сказав, что «сегодня Боженька взлетит на небо, а завтра будет кулич», его обогнал Шурик.

Семен, наверное, в детстве тоже бегал по этому коридору.

Заспанное солнце пробилось, наконец, в лес, обступивший кладбище. Засвистели птицы. Колючий озноб, который держал с утра Павла, ушел. Павел шагал, выискивая в небе меж соснами клочки синевы. Чувствовал, что Петя где-то рядом. И тут за перекошенной синей оградой увидел Семена. Внутри ограды впадина могилы – видимо, плоть истлела, а островная скудная почва заполняла пустоты нехотя. Впадину сторожила толстая береза да еще стакан водки, прикрытый горбушкой. Кругом валялись окурки.

– Я к тебе домой ходил, стучал. Поговорить надо.

– Слышь, чего ты все таскаешься за мной? Не нужна мне родня. Ни живая, ни мертвая.

– А сюда зачем пришел? Покурить?

– Вали, сказал, отсюда! – Семен, замахнувшись, качнулся, едва не провалился ногой в могилу.

– Погоди, баба Зоя всю жизнь брата искала. Смотри, вот, – Павел показал рядом фотографию, выпавшую у Семена, и такую же на экране телефона. – Дома целый альбом. Баба Зоя на стол портрет ставила все праздники. Петю в молодости.

– Тебе он не Петя.

Какой-то дурацкий разговор, подумал Павел. Как двое выживших на необитаемом острове: вроде бы должны обняться, но одичали, забыли, как это делается.

– От, сука, вылупился. – Семен шлепнул на щеке раннего комара, закусил фильтр сигареты, снова закурил. – Слышь, бабка твоя, как ее, Зоя, еще кашляет? Или наследство оставила?

– Ты чего налакался до праздника?

– У меня свой праздник. Писятсемидесятилетие. Отмечаю в узком кругу. Так что там? Квартира, машина?

– Квартира есть, – Павел задумался. – Может, поедешь со мной? Посмотришь, как отец твой жил до всего этого. – Сказал и спохватился: не вышло ли брезгливо.

– Чего я там не видел? – Семен выдернул сигарету из зубов, сплюнул. – Лучше деньгами давай.

Павел уже и сам не понимал, чего хочет добиться. Вот она, могила. Там Подосёнов, Петя. Можно взять земли, отвезти бабе Зое на Бирюлевское, высыпать. Какая теперь разница.

Есть разница.

Как Петя жил, понять хотя бы. Отчего на колокольню полез. Да и потом, памятник поставить надо. Летчику эпитафию сын настрочил. А Подосёнов что? Впадина у березы?

– Слушай, а летчика, ну, того, героя, ты знал? Хлеб там.

Лицо Семена скривилось.

– Чего тебе надо, а? Че тебе рассказать? Как отец, Петя твой ненаглядный, с колокольни рухнул? Вот лежит смирненько. Из-за таких, сука, соседей, там вон лежат втроем в обнимочку.

Семен махнул рукой куда-то в конец кладбища. Покачнулся:

– Постреляли мы троих.

– За что?

– Порядки свои наводить приехали на наш остров. Вот за что.

– Ты поэтому фамилию сменил? Ведь я мог тебя и не найти.

– Невелика потеря.

– А мать твоя где?

Семен отвернулся.

– Скажи хоть, куда ордена дел?

– Пустил на блесны. Дай пройду.

Широкая темная спина Семена уже пробиралась меж крестов возле овражка. Павел хотел было крикнуть, вернуть его. Но только поежился от налетевшего стылого ветра.

* * *

Всю Страстную неделю дед Иван старался в Зимней не показываться. Танька Митрюхина бушевала, говорила, что и без него им тесно. А в волонтерской хоть печенье подъедал у Бородатого. Тот замечал или нет – только ведь сам говорил, что худеет.

В пятницу вечером, как объявили про выселение, дед оттащил Митрюхина в сторону, свой план изложил, тот задумался. Танька подошла, скорей увела мужа «паковаться», а деду Ивану сказала, чтобы жилье себе искал. В Сортавале он им не сдался. Дед молчал. Смотрел на ее круглый живот.

Поплелся в волонтерскую.

Едва разломил печенье, Бородатый откуда-то явился. Злой. Накинулся.

– Дед, – говорит, – зубы не выпадут?

– А чего им падать, когда и так все вставные.

Дед Иван с детства сладкое любил. Все, которые в войну родились, сахарку пососать не дураки до самой старости. Дед Иван в победный год родился, самый голод был, мать рассказывала. Кроме того, сахар смягчал нервы. Дед очень боялся задуманного, того, на что Митрюхина подбил, но другого выхода теперь и не осталось: даже в трапезную после Пасхи не пустят. Ему, так как жил на острове неофициально, без бумаг, и угла в Сортавале не предложат. Если и впрямь выселят, тогда…

С этими мыслями дед дожевал печенье, вышел из волонтерской. Бородатый вслед рявкнул, чтобы дверь закрыл, «не май месяц». Чего это с ним такое? В другое время дед бы, может, и спросил. А теперь решил не отвлекаться: действовать, готовиться. Прокрался под окно Славянской. За стеклом и тюлем спина администратора, стойка с телефоном, пустой коридор. Где-то тут живет та баба, которая деньги в ящик швыряла на полунощнице. Жирный бабец, шикует. Последний рубль так не кладут. Безнадежные больные много пожертвовать могут, дед видел такое, но с рыданиями, с тоской. Эта – нет. Совсем другой коленкор.

Дед торчал под окном. Сдерживался, чтобы не чихнуть. Ждал, чтобы что-то услышать, и дождался. Администраторша договорилась по телефону уйти завтра обедать на Никольский.

С часу ее не будет, значит. Баба та, небось, на экскурсию попрется или в трапезную, чего ей взаперти сидеть. Какой у нее номер, Митрюхин знает, зря, что ли, он чемоданы ее тащил с причала? Насчет Митрюхина у деда были сомнения: даже близко не блатной. Но волонтерок-то пощипал. Увяз коготок. Один дед и не сдюжит такое дело. План у него родился сам собой, будто вел кто. Еще тогда, на полунощнице, понял, зачем бог ему эту бабу показал крупным планом. Кольца блестят, пальцы белые пропихивают в ящик деньги.

Три дня ходил, мусолил, как и что. Пора.

От Славянской дед шмыгнул в боковую дверь Зимней. Ее никогда не запирали. Прошел по коридору, постучался к Митрюхиным. Там его старый диванчик с тканым рисунком в желтых листьях. Обивка почернела, засалилась, нитки торчали из углов. Диван скрипел, когда дед ворочался, устраивая свою шею на подушке. Танька вздыхала за перегородкой, но заранее постелила ему чистое. Даже самые злые бабы все равно жалостливые.

Спал дед долго, беспокойно. Слышал, как хлопали двери, приходил этот москвич, Семена искал. Потом Шурик его толкал, будил. Дед сделал вид, что приболел, ждал, пока Танька с Шуриком уйдут, чтобы Митрюхина подготовить.

В обед дед Иван с Митрюхиным в тряпичных перчатках с синими пупырышками, в рабочих пыльных спецовках вошли в Славянскую. Спокойно, будто по делу, поднялись на второй этаж. Открыли соседний с бабой номер, включили душ, головы намочили оба – случись что, вот, мол, к светлому дню намыливаемся. Никто не осудит. На острове так давно приладились, когда надо помыться, а день не банный. В Славянской было всего два вида замков, оба ключа со временем появились у местных, чтобы ходить под душ в пустующий номер. Главное, администратору на глаза не попадаться.

Услышав, как баба, покашливая и стуча каблуками, ушла, прокрались к ней. В шкатулке цацки золотые – Митрюхин кинулся карманы набивать.

– Да куда ты их, Сашка. Только светиться зря будешь. Оставь.

Дед Иван по вещам прошелся. В чемодане денег не было: ни за подкладкой, нигде. Куда ж она их дела, господи. Митрюхин бестолково перетряхивал кровать. Администратор скоро вернется. Дед Иван сел на банкетку возле двери. В шею опять вступило, стал шарить по карманам: куда он таблетки рецептурные задевал? Откинулся чуть назад, чтобы сподручнее. Из угла на него глянул Никола. Дед едва занес щепоть перекреститься, как сообразил.

– Сашка, за иконой они.

Пачка пухлая красноватым светилась сквозь пакет. С обратной стороны иконы баба ее пластырями приклеила. Митрюхин заколебался – вроде грех брать. Потом хихикнул, как пьяный, махнул рукой, считать собрался. Дед Иван живо сграбастал всю пачку к себе в карман телогрейки: после сочтемся. Увел Митрюхина в соседний номер, где душ все шипел и плевался водой.

Они наскоро вымылись, чтобы никто ничего не подумал, тихонечко вышли. Администратора за стойкой так и не было.

Дед еле отговорил Митрюхина бежать в магазин за харчами и бухлом, как тот со своим первым уловом поступил. В колонии все знали порядок: гулять там, где надыбал, – ни-ни. «Потому, – говорили Ивану второходы, – ты, лошок, и попался».

Дед Митрюхину денег не отдал. Пересчитали только, пока Таньки дома не было, по три миллиона вышло на нос.

Пили Сашкин припасенный кагор. Условились никому, даже Семену, о деле не докладывать. Раскрасневшись, захмелев, дед, наконец, принял свою таблетку. В спине и шее сделалось легко, еще чуть-чуть – и разогнется. Только в сон от таблетки кидало: даже хорошо, сердце уймется. Дед прилег.

Митрюхин, поддав, развыступался. Теорию гнул, что от таких деньжищ пить вскоре бросит. Потому что неинтересно, когда пьешь-пьешь, а они не заканчиваются.

– Пропьем седня пятеру, завтра еще – потом тошно станет.

Дед Иван, задремывая, летел на самолете вместе с отцом. У отца были руки и ноги – настолько длинные, какие он только мог вообразить. И сам он видел небо ровно над головой, как в детстве. Не исподлобья.

– Дед, ты чего молчишь? Пр-р-рав я? – Митрюхин тряс за плечо.

Сколько же я таблеток принял? Все тело окутала слабость. Следом по расслабленному пробежал страх. Поймают! Их поймают, и его посадят. Снова вши, голод, мордобой. Лекарств нету. Боль. Все кости по спирали скрутит. Не вздохнуть.

Дед сполз с дивана, на карачках подтянулся к окну, привстал, закрыл форточку. Рухнул на пол вовсе без сил.

– Замерз, что ли? – навис над ним Митрюхин. – К Семену пора. Может, это самое, подарим ему чуток на днюху?

Дед Иван схватил Митрюхина за рукав.

– Если, паскуда, хоть кому пикнешь, я тебя размондорю кухонным пером. Мне все равно будет.

Митрюхин, трезвея, заморгал. Дед Иван сообразил, что никогда на фене с ним не говорил из-за Шурика, который все за всеми повторял.

* * *

Сегодня звонить будут, лестница не заперта теперь, а что, если подняться? Напоследок? Дорогой с кладбища башня чуть качалась в глазах Семена, голова трещала. Когда миновал поле – встала ровнее. Приехал родственничек со своими вопросами, а что ему, Семену, ответить? Как так вышло? Он и теперь точного ответа не знал. Вот ему сегодня стукнуло столько же, как тогда отцу. Пятьдесят семь. Но разве сравнишь? Колокольня да обгрызенный колокол только и знают, отчего отец так распорядился своей жизнью. Их жизнями.

Семен давно не приближался к колокольне. Вот она, остается лишь каре обогнуть.

Тогда участковый велел вход на нее заколотить, повесить замок. Семен лет до тридцати не мог смотреть на панораму храма. Отворачивался. Или не поднимал головы. Во дворе у крыльца больше не стучали в домино, за чекушками и мясом в магазин ходили всё реже. Инвалиды умирали, будто отец освободил их от этой жизни. Указал путь.

В восемьдесят девятом прибыли и освоились первые монахи, на острове затеяли ремонт. Жалкие они были, первопроходцы. Ходили с налобным фонарями, как шахтеры, служили в пустых кельях, обогревались буржуйками. Говорили, храм придется заново освящать, потому что при магазине здесь мясо рубили, а в церкви кровь не проливают.

Местные помогали на стройке, кто в силах был. Семен вызвался ошкурить и покрасить колокольню изнутри – хотелось первому туда подняться. Да и других желающих не было.

Семен помнил, как стоял на пустой верхотуре. Единственный уцелевший колокол с погрызенной временем юбкой чего-то ждал от него. Семен собирал в мешок старые стрижиные гнезда, шпателем соскребал помет. Ненароком сковырнул кругляш, вросший в пол. Разбил. Оттуда вылетела монетка. Пошкрябал ногтем. Утер выступивший пот на лбу. Не мог не узнать отцовский талисман. Целовал эти ржавые двадцать копеек и все оглядывался – не видит ли кто. Никого вокруг. Даже чаек. Серое как тряпка небо, такая же вода, желтый лес. Осень.

Открытая банка с краской подернулась пленкой, а Семен все торчал на ветру. Он бы и дальше тут стоял, эти прогнившие ступени (настоятель сказал: «Весной заменим с божьей помощью») помнили отца. Поговорить о нем хотелось нестерпимо. Только не с кем.

Похороны тогда устроили наспех. Отцу и остальным. Бандитов всех троих положили в одну могилу, Суладзе (почтительно) – в другую. В те самые, что по приказу главврача были вырыты заранее. Семен в предчувствие Суладзе не верил, он ни во что больше не верил. Отцу могилу сам выкопал. Большая могила вышла, как для высокого человека размечают. Правда, далеко за овражком, в лесу, считай. Ближе копать Лаврентьева не дала. Заголосила, что покоя никому не будет, если самоубийцу положить рядом.

После похорон Семен в палате у коки Томы то отца оплакивал, то крыл Ваську обрубком и дезертиром. То «командир, командир», а сам свалил с площади и не обернулся. О том, что Ёлка сбежала с участковым, он тогда еще не знал. Тетка молчала, гладила его по макушке, как маленького. Хвалила, что сделал, как Лаврентьева велела.

– Сень, не ссорься ты зря с людьми. И фамилию, как паспорт будешь получать, материнскую возьми, от греха подальше.

Мать на соседней койке кивала, шлепала губами, заплеталась языком, как пьяная, все больше плакала. Семен понимал, что после инсульта она уже не встанет. Женечкина койка пустовала. Та под шумок сошлась с рыбаком-карелом, отселилась в Зимнюю. В другой конец коридора. Засобиралась было в подосёновскую комнату въехать: мол, Семену одному столько места не надо и вообще «он парень молодой, уедет скоро». Кока Тома отчихвостила ее с такой злобой, что Женечка ночью съехала, не простившись.

Вернись к ним Васька, Семен бы забыл все проклятия, вцепился в него, заставил заново пересказать про каждый окоп, про каждый снаряд… Да что там! Травинка, которую жевал отец на привале, теперь освятилась для Семена. Но Васька, подавшийся в отшельники, при встрече лишь молча смотрел. Или убегал прочь.

Летом восемьдесят четвертого умерла кока Тома, следом мать.

Когда последних инвалидов переводили в Видлицу, Васька пропал без вести. Семен искал его у сторожки, огибал остров на лодке, звал. Умолял. Выл. Хрипел.

С материка приезжали, спрашивали отшельника. Никто ничего не знал.

С возвращением монахов Семен чистил колокольню каждую весну. Одно время думал даже на звонаря выучиться.

Потом прошел слух, что заказали нового «Немого царя». Появились, значит, средства. Приехали москвичи, долго измеряли там и сям, проходили лазером, просили Семена отойти в сторону. Они сколачивали настилы, скрывая слой помета, который еще помнил отца. Они красили стены. Нажаловались владыке, что местный мужик торчит на колокольне. Смотрит и ничего не делает, а у них сроки: «Не одни вы в апреле колокол ставите».

Настоятель попросил Семена не мешать работам. Очень вежливо попросил. С тех пор Семен в храм не заходил.

Семен пошел к колокольне напрямик через подъезд каре, не вокруг, как просили ходить мирских. Нечего больше бояться. Глаз зацепился за поленницу у Гошиной комнаты. Дрова на острове к весне совсем на исходе, а тут сложена в полный человеческий рост, душистая, чурочки одна к одной. Семен хотел было поддать поленницу ногой, пусть Гоша еще раз сложит, повозится. Или прихватить пару поленьев себе? Разговор за дверью заставил его спрятаться за дровами, прислушаться.

– Георгий, лучше верни деньги на счет, как было, и благословим тебя с острова хоть завтра.

– С какой стати мне уезжать? Ваши счета, вы и разбирайтесь. На мне никаких финансовых проводок нет, а волонтеры, они бесплатные. Да блин, вы меня никогда к деньгам-то не подпускали.

– Ну да, лису в курятник, – хмыкнул знакомый голос.

– А кто ребят из военной части на ваши работы звать будет, если не я? Технику вам чинят, картошку копают. За порядком, если что, приглядывают. Или с Зимней разобрались, всё, мы не нужны?

– У ребят компьютеры помощнее наших и взломщики, небось, имеются. Вот вы и влезли в счета монастыря. А кто еще. Больше некому.

В повисшей паузе Семен, совсем протрезвевший, боялся сглотнуть. Пришлось. Раз, другой, третий. Гоша откашлялся. Эконом долго молчал.

– Пятнадцать миллионов, не стыдно тебе, люди жертвовали на храм.

Семен вспомнил, как его вытолкали взашей из «экономной», жаба задавила ему заплатить. Эконом запричитал:

– Сколько дыр в хозяйстве, одни дыры: то, это, Зимняя вот еще. Думаешь, подарок нам прямо? Да там все переделывать. Снести и заново отстроить и то проще было бы… Кто Митрюхина до электрики допустил?

– Значит, так, когда проводку тянули, я еще служил, так что не надо. А то, что не бузят из-за выселения, наша с ребятами заслуга. Силу все понимают.

– Гостиница Зимняя изначально музей, жили там самозахватом. Тебе запомнить только это нужно.

Шаги внутри комнаты, голоса приблизились. Эконом стоял уже у двери.

– Георгий, я тебе, как брату, три дня даю. Не вернешь, с владыкой будешь разбираться.

– У кого из ваших доступ к счетам был, подумайте лучше? Может, келейники постарались?

– Сам говорил, что тебе именно эта сумма нужна. Пятнадцать миллионов, нолик к нолику. Всем рассказывал.

– Ну и зачем мне самого себя подставлять?

– Не верю я в такие совпадения.

Чмокнула обивка двери. Сквозь щелку в поленнице Семен увидел, как вышел эконом, поджимая губы, отчего нос его казался еще длиннее. Гоша выглянул следом. Осмотрелся, поправил бляху на ремне. Хмыкнул, закрылся у себя.

С той стороны подъезда кто-то просил у эконома благословения. Семен поспешил уйти, как пришел. То, что эконома основательно пощипали, его развеселило. Есть все-таки Бог. Семен едва не сказал это вслух. Но там было что-то еще. «Проще заново отстроить», – так он сказал, кажется. Выходит, Зимнюю снесут?

* * *

Всю пятницу, посоветовавшись со случайно проходившим монахом, который как-то весь вытянулся при упоминании старца, Ёлка постилась. На завтрак попросила кашу на воде, орехи, чернослив, поджаренный хлеб, черный кофе. Хотя время близилось к полудню, прочла утренние молитвы: книги нашлись на стойке администратора. Затем уложила волосы под итальянский платок, слегка подвела брови. Пока ожидала «такси», решила набрать воды из источника.

Во внутреннем каре было безлюдно. Тишину нарушали только раскричавшиеся над колокольней чайки. Ёлка, негромко стуча каблуками по брусчатке, подошла к крыльцу храма, подняла щепоть ко лбу перекреститься – и замерла, вся сжалась, скрутилась. Что-то огромное с бахом и лязгом вдарило у ее ног, обрызгало юбку, плеснуло за голенище сапога. Холодная струя, просочившись сквозь колготки, уже согревалась о ступню.

Когда Ёлка открыла глаза – перед ней лежал Подосёнов. Ничком, со свернутой шеей, раскинув руки. Даже вихор его состоял из этой странной воды, отражавшей тучи. Словно Подосёнов был соткан из неба и вот так напомнил о себе.

Знакомый волонтер в очках суетился, извинялся. Ёлка не помнила, что ему отвечала. Поспешила назад, в номер, не сообразив пожаловаться на таких работников. Прошла мимо администратора, не разобрав, что та спросила. На лестнице едва не сшибла женщину, с которой недавно завтракала.

Если бы ее этим ведром убило?

Но не этого она страшилась, а Подосёнова, который развалил ее жизнь и снова явился. Какой уж тут старец! Колени дрожали, руки, пока открывала дверь номера, вовсе не слушались. Не будь ее волосы тщательно прокрашены, тонированы – вмиг бы сделалась седой.

В номере Ёлка целовала икону, гладила полоски пластыря, державшего ее сбережения. Только сейчас рассмотрела образ – Николай Чудотворец. Лик был написан выпукло, крупным мазком: святой будто выглядывал из доски, брови его были чуть сдвинуты к переносице, образуя тонкую морщину-укор.

Приняв успокоительное, Ёлка задремала с иконой на груди, не сняв юбку и свитер. Ей приснилось, как кто-то заглянул в комнату, желтая полоса света из коридора будто обнажила ее тело. Щель быстро сомкнулась.

Ёлка перевернулась на живот, укрылась с головой одеялом.

А в то утро Ёлка проснулась в синем платье от гудка парохода. Прошел мимо, впервые в воскресенье на Валаам не ступил ни один турист.

«Ах, да, наверное, оцепили», – вспомнила Ёлка.

И тут же живот точно в сосульку смерзся. Егор мертв.

На Красном филиале было тихо, туристы в палатках еще не проснулись. Но Ёлку это больше не волновало. Мать куда-то ушла. Умывшись, наспех повязав волосы косынкой, она выкатила из сарая велосипед. Сегодня в ней уже не осталось яростной мощи, силы под скрип педалей утекли в мшистую валаамскую землю, а их место, как лужи-ламбы в ливень, заливало болью до краев. Она старалась не помнить черные брови, гладкий, как у мальчишки, торс, глаза, блестевшие, а потом угасшие, которые она так и не решилась закрыть, иначе раскисла бы, не докрутила.

Из-за подсохшей осины выскочил желтый кот, шмыгнул в заросли. Чтоб тебя! Засмотревшись, Ёлка перелетела через руль и скатилась аккурат в ламбу. Сколько она себя помнила, в этом месте в любую погоду озерцо собиралось в форме Африки. Осина шуршала листьями на ветру.

Пощупала ноги-руки – ничего не сломала, но в колене хрустнуло. Наступать больно. Пришлось Ёлке в грязном платье ковылять пешком, опираясь на велосипед.

С пригорка показалась колокольня, и Ёлка увидела, как что-то сбросили сверху на площадь. Может, посылка? С вертолета? Да вроде не стрекочет, тихо кругом. Пошла быстрее. Скривившись, отвернулась от лодочного сарая. Он, поразительное дело, стоял ровно такой же, как в начале сезона.

Во внутреннем дворе интерната Ёлка выдохнула: вот она, толпа. Разглядела участкового, покатила велосипед прямо на него.

– Да что же вы, санитарочки. Голову подымите хоть ему. Как же он на высоту попал? Товарищи, разойдись, протокол составим. Глаза, глаза закрыть надо. Антонина, Антонина Алексевна, горе-то. Как он туда? Васька, вставай. Тащи его, ребята, водой облей. За него не ляжешь в гроб. Ты сын ему, что ли? Помоги санитаркам на носилки положить. В сторону, в сторону, товарищи. Дайте работать, протокол составить. Семен, подыми мать лучше. У-у-у-у! – гудела толпа.

Прорвавшись, Ёлка увидела, как Семен и Васька тянут за руки Подосёнова. У того от крови лицо полосатое, в глубоких морщинах лужицы собираются, гимнастерка вся потемневшая.

Голова Ёлки работала странно. Она все видела отчетливо, сухо, как объектив. Снимок, еще один.

Семен стоит серый с лица, сделает шаг – и назад.

Васька плачет, кулаками по камням бьет. Костыли валяются по обе стороны.

Антонина на лавке лежит, санитарки над ней.

Подосёнов прыгнул, значит.

– Так, тихо! Вот вы, девушка, кто? Где телефон, покажите?

Голос обращался к ней, потом – щелк! – на снимке круглое курносое лицо участкового.

– Пошли. – Ёлка, так и не отпустившая велосипед, теперь покатила его ровно, забыв про боль в колене.

Случайность, неумелые работники, старые воспоминания, монастырская пища – так объясняла Ёлка сегодня свой вчерашний страх. После завтрака, снова постного, она решила делать то, что умеет: общаться с начальством. Хозяйственными делами острова заведовал не старец и даже не настоятель. Нужным Ёлке человеком оказался отец-эконом.

Келью, кабинет, где он принимал, ей указали быстро. Даже под дверью долго ждать не пришлось – отец-эконом сам вышел навстречу. Поверх монашеского черного облачения на нем была безрукавка из овчины, старая, с оторванной пуговицей. Отец-эконом был сухой, носатый, жидкобородый – Ёлка вспомнила, что несколько раз проезжала мимо него на машине, думала: нищий.

Кабинет отца-эконома был завален документами. Порядок только в двух местах: в корзине для бумаг, идеально пустой, и на рабочем столе вокруг компьютера, в который Ёлка успела заглянуть. На мониторе – четыре желтые папки в ряд. Жаль, как называются, не рассмотрела.

По лицу собеседника Ёлка поняла, что о ее пожертвовании он знает и о планах покровительства – тоже. Недаром Ёлка всем – тетке на Воскресенском скиту, своему водителю, соседке за завтраком, администратору – рассказывала, сколько еще хочет сделать для острова.

Ёлка аккуратно подобралась к покупке жилья на Валааме. Домика. Упомянула и могилу мамочки, и то, как трудилась над сохранением природы острова, представив свое руководство турбазой самой что ни на есть экопросветительской деятельностью.

– Готова ли обитель посодействовать мне с жильем? – Ёлка красиво разложила на столе руки с крупными кольцами.

Отец-эконом молчал слишком долго. Потом вздохнул:

– Разве мы владеем жильем? Тут все Господне.

– Не на Центральной усадьбе, разумеется, а так, где-нибудь, вдали от шума.

– В темное время многое отобрали и до сих пор еще не вернули в обитель.

Отец-эконом снова замолчал, Ёлку начинало это раздражать.

– Образ Валаамской Богоматери до сих пор на финской земле. Вы это знаете? – Отец-эконом перекрестился на икону в углу.

– Я слышала, что жилье можно оформить во владение, – настаивала Ёлка.

– Для благотворителей.

– Разумеется.

– В исключительном случае, по воле Божией.

– Рекомендуете к старцу обратиться? Его благословение решит дело?

– Отец Власий большой молитвенник, и вы молитесь. – В окно донеслось фыркание и пьяное пение, отец-эконом поморщился: – Зимняя. На какие-то средства опять гуляют.

– И не говорите, там и раньше жили уро… Я хочу сказать: сплошь уголовники.

Отец-эконом подошел к двери, распахнул:

– Ничего, Господь их скоро управит.

Ёлка поняла, что прием окончен. Зря она сумму за дом не озвучила: теперь, во весь коридор, не стоит.

Может, отец-эконом решил, что она бесплатно хочет забрать. Потому и разговор не туда пошел?

Эти еще своей гулянкой все переговоры сорвали.

Поднявшись на крыльцо своей гостиницы, выкрашенное в песочный и бордовый, Ёлка приободрилась. Она обернулась, оглядела все уже как хозяйка. Летом вот эти клумбы запестрят анютиными глазками. Осенью, когда все желтое, приятно будет на скамеечке с книгой. Представила себя управляющей над туристами и паломниками. В общем-то, замдекана в свое время права была: место хлебное.

– Теперь уж мы обставимся с Танюхой, – донеслось откуда-то из окон. – Ух, как обставимся! Такие бабки из рук не утекут.

– Тише ты.

Ёлка спустилась с крыльца, словно кто-то потянул ее за нитку, обошла здание Славянской, сбоку был проход в Зимнюю.

– Пропьем седня пятеру, завтра еще – потом тошно станет.

Она прижалась к стене, прислушалась. Стена, когда-то белая, теперь была загаженной, как снег поздней весной.

Донеслось еще:

– Ты чего молчишь? Пр-р-рав я?

Захлопнулось сразу несколько окон, стало тихо. Ёлка не понимала, с какого этажа слышался разговор.

Вернувшись к себе, Ёлка первым делом решила пересчитать деньги – так, разложившись, было проще решить, сколько предложить отцу-эконому. Нужно и на жизнь оставить, и на благотворительность. Канатка, которую тогда не построили, сейчас бы все скиты связала – и не надо по кочкам трястись, лодки у всякого сброда нанимать. Зря она этот проект не предложила отцу-эконому, видно, он человек дела. Дело у них общее – привлекать инвесторов, развлекать туристов. Отдернула шторы, огляделась: хорошо бы уборку вызвать.

За иконой денег не оказалось.

Пластырь был прилеплен крест-накрест, будто с изнанки образа рана. Еще одна лента пластыря, скатавшаяся трубочкой, валялась на полу. Ёлка перерыла весь номер, перетрясла постельное белье, залезла под кровать, думая, что заначка ночью отвалилась, пока ей снились кошмары. Спустилась к администратору – не приходила ли к ней в комнату горничная? Девушка моргала, говорила, что отлучалась на обед, уборка будет позже, белье сегодня поменяют.

– Завтра без уборки, нельзя, грех, светлый праздник. А вы потеряли что-то? – Девушка подлила масла в лампаду, стоящую перед иконой, расковыряла ногтем и зажгла фитилек.

«Пропьем пятеру. Такие бабки из рук не утекут», – подсказала память. Ёлка замотала головой.

Молча вернулась в номер. Открыла шкаф, внутри у дальней стенки мелькнули круглые носы туфель. Светлые, югославские, те самые лодочки, что матери из Ленинграда привезла. Протянула руку – схватила пустоту.

Ёлка сидела на кровати, пока окна не залила густая чернильная синева с редкими звездами. Потом переоделась в темный спортивный костюм с капюшоном, вытащила из кошелька деньги, что остались. С визгом молнии спрятала их в карман брюк. Прихватила на плечо прочную сумку, выскользнула из гостиницы в сторону причала.

В монастырской лавке Ёлка для виду постояла, разглядывая иконы. Ее внимание привлекли четки: серо-синий агат перемежался темным янтарем. Они напомнили ей что-то. Пахнуло соломой и водой, она на миг согрелась, тело размякло. И вдруг все стало, как было, вплоть до боли в колене, куда вступило, пока поднималась к машине от часовни Ксении Петербургской. Остров снова обобрал ее до нитки.

Ёлка спросила пять бутылей масла. Девушка уставилась на нее удивленно.

«Отец Власий большой молитвенник», – подсказал отец-эконом.

– Отец Власий, да, отец Власий, старец, рекомендовал у вас взять с запасом. Переправим на дальние скиты. Говорит, в вашей лавке самое лучшее.

Девушка радостно закивала.

– И дайте мне вон те четки посмотреть. – Ёлка, пряча масло в сумку, с глаз долой, продолжала улыбаться. – Замечательный у вас вкус, какие красивые камни. Сами подбираете?

Глава 13

Под синими звездами Васька шел, все еще пьяный, вглубь острова. Он сам не знал, куда направляется, почему оставил площадь. Одет он был парадно: гимнастерка чистая, медали, пистолет в кобуре командирский. Васькин наградной участковый конфисковал еще вчера. Выходило, Васька не виновен, Семен непричастен, всех троих бандюг командир уложил, придумал так ловко, что Захаров отмахнулся от Васьки, как от горького пьяницы: не сочиняй. Дело ясное. Закрытое.

Страшно летел командир, руки раскинул, словно распятый вниз головой. Антонина осела на брусчатку, почернел Семен. Инвалиды, высыпавшие, как на парад, отползали назад в палаты, боясь друг другу в глаза смотреть, чтобы там ненароком будущее не прочесть. Старики, давно потерявшие матерей и отцов, со смертью Подосёнова второй раз осиротели.

– Зачем же ты жизнь отнял? Зачем отнял?

У Васьки в душе двоилось. Командир прямо сейчас убил кого-то, Ваське самого близкого. Заступника, который их из окопа вытащил. Вина была общая, общее дело. Пусть командир за сына вступился, понятно, так и условились, но его-то, Васькино участие, почему забраковал? Отсидели бы поровну.

От скорой ходьбы культя на стыке с протезом горела и ныла.

– Не попрощался даже! – Васька пригрозил кулаком звездам.

Сидя над чернотой небольшого озера, укрытого в ночи паром, Васька решил, что командира у него отняли, в плену черт-те где заперли. Не может Подосёнов оттуда ответить. Раньше как было: командир молчит, ход пропускает, потом выскажется. Да так, что все ясно.

Неловко наклонившись зачерпнуть воды, Васька вошел в отмель лбом, затем и подбородком. Плакал, пузыри пускал. Холодная ночная вода врачевала жар глаз. Когда на пузе, задом наперед, как рак, выполз из отмели, привстал, схватившись за деревце, огляделся, – понял, что на полуостровке стоит. Вода расходилась рукавами вперед, влево и вправо. От нее шло свечение, и тьма не была такой уж непроглядной. Нет, не Лещёвое это. Да еще огрызок церкви, смутно знакомый, торчит позади. Выходит, и впрямь до Бобылька, полуострова, дошел: он сам церковь эту на кирпичи разбирал, когда печи ставили у психохроников. Плохие печи вышли, но те хоть насмерть больше не замерзали. Семен их с отцом уговорил утеплить контуженных, ради Летчика, который «еще выздоровеет».

Сколько же Семену было? Десять? В церкви тогда обитали галки, паутина висела прочная, как рыбацкая сеть. Иконостас давно повыломали, святые, намалеванные на стенах, растрескались. Клочья штукатурки под ногами ветер приподнимал – толку-то? Назад не прилепишь. От одного, бородатого, лицо только и осталось на стене: сплошь в трещинах. «Ты уж извини, брат. Такое дело: хоть и полоумные, а люди ведь, мерзнут», – вроде как извиняясь, Васька ударил его кувалдой. Р-раз. Снова р-раз. И еще. Долго стена держалась, да и бил он кое-как, протез – хреновая опора. Наконец появился просвет наружу, и в нем была вот эта самая заводь. Мерцающая, светлая.

Васька постоял на фундаменте старой церкви, теперь укутанном мхом и скользком, похромал назад, в лес: тропинка едва серела посреди ночи. Узнал ствол поваленный, за которым хотел ученья Семена продолжать. Показалась и сторожка: серая, дверь нараспашку. Ну, точно! Окно на локоть от земли только, вросло, считай, снаружи перекладиной заколочено. Широкой. Внутри всё, как Васька помнил: бревно вроде лавки, обломки мебели. Лежанка в углу. Печка маленькая, криво сложенная.

Васька сел на бревно, так и уснул, привалившись к стене, как был, в протезе.

Наутро Васька думал вернуться и не смог. Понимал, что нужен Семену, но командир поставил ему задачу. Самоубийство его предстало для Васьки не точкой, а петлей: Подосёнов снова влезал на верхотуру и снова разбивался. Так дети на горку бегут зимой, скатятся – и опять. На Ладоге, после ледостава, он сам Семена маленького катал: с пригорка на причал. На старом мешке, набитом соломой. Только горка у командира была другая, страшная. Он падал в волчью бездну, поднимался, вылезал на своих могучих руках и падал вновь.

Не знал Васька, как командира оттуда выдернуть.

Грибов осенью повылазило – Васька ведро за сторожкой нашел, похлебку прямо в нем варил. Кроме грибов лист кидал липовый, желтый, на вкус – капуста. Есть хотелось нестерпимо. Спать было холодно, да еще к окну заколоченному на рассвете зверь какой-то приходил. Васька выглянул: ноздри над доской пышут, внизу ноги тощие. Думал, корова с фермы приблудилась, оказалось – сохатый. Пугливый, одинокий. Живот у Васьки скрутило голодом. Схватился за пистолет, взвел курок и отложил. С командиром они тогда лосиным мясом весь остров кормили, теперь одному и не управиться с тушей.

Неправда. Он мог завялить мясо, пока тепло стоит, и шкура бы пригодилась – лежанку выстелить. Дело бы какое-никакое появилось. И сейчас, пока раздумывал, положить лося все еще не поздно было. Тот, важно задирая ноги, удалился всего метров на пять. Прицела хватит.

Да ну. Живой.

Следующим утром встал Васька поздно, сил не было. Птицы тарабарили по крыше, сквозь трещины в сторожку пробрался белый дневной свет. Гимнастерка болталась на Ваське, как пижама больничная. Но и есть уже хотелось меньше. Вышел за сторожку, где нужник себе организовал. Когда оправился, заметил на ветке – так, что только человек достать сможет, – мешок висит. Внутри две буханки, кильки-консервы. Под ними, на дне – снасти и сеть подштопанная. За сосной удочка Васькина приставлена, садок – все, что возле лодки Семена разбросал тогда.

Васька принял как есть. С мыслей о Семене свернул.

Просто у него теперь будет рыба. Это хорошо. Можно не отвлекаться то и дело на еду – книги читать. В сторожке под полом он нашел целую библиотеку: книги старые, вовсе непонятные, и другие, напомнившие ему говор старух. Сорок лет прошло, а Васька не забыл, как те пришли на заимку деда отпевать. Одна длинная, сухая, пела высоко, вторая сдобная, басовитая, присказка у нее была: «На́ те полотенце – утрися, на́ те Николу – помолися». Пахло от них рыбой, мать объясняла, что они монашенки, постницы, мяса не едят, а Никола – святой. Эти постницы Ваську и крестили в тазу, за печкой. Он уже большой был, читать умел. Крестик дали – так и носил с собой в тайгу, на зверя, потом в армию – мать кармашек пришила потайной. Потом уж Васька сам себе эти кармашки приштопывал. Верить – не верил, вроде так, по традиции.

Васька отхватил кусок лески, вытащил из кармашка крестик, нанизал, закрепил узел, повесил на шею. Стало теплее. Мешок внес в сторожку. Время было дорого – пока светло, прочесть еще хоть главу. Евангелие от Иоанна напечатано по-русски, правда, по-старому, с ятями. Толковало о Христе. Васька понял из него мало, разве что Иоанн любил Христа. Слушался его во всем. Не уберег.

Там, где понимал, Васька не мог читать про себя. Слезы заливали глаза, стеной, как в летнюю бурю. Он и не знал, что реветь умеет. Отец разрешил ему раз всхлипнуть, над покойником-дедом, «из уважения». Теперь он будто выплакивал все за полвека прожитые.

Васька вставал, культей на протез давил, чтобы побольнее и не разнюниться. Читал вслух. Слова такие он сроду не употреблял: «Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух». Выходило, что с ним говорит кто-то. Его же голосом говорит с ним другой. Васька осмотрелся: в окне, поверх доски, качались почерневшие еловые стволы, птицы уже улеглись. Из-под доски заползала в сторожку ночь. Васька замолчал. Голос того, другого, оборвался. Ваську лихорадило. Швырнул книгой в печку, не попал, отскочила от камня. Раскрылась коричневой твердой обложкой кверху. Из книги иконка выпала – листок маленький с образом святого ясноглазого, в короне.

Васька проморгался. Почувствовал, что не один. Так бывало, когда отец или братья догоняли его в тайге. Вроде как подступившая к горлу жуть уходила вниз, в ноги, в землю.

Васька решил, что на иконе тот самый Никола. Не знал, к какой стене в доме положено икону ставить, потом рука сама место выбрала – откуда солнце встает, наискосок от окошка. Осталось только закрепить. Одну булавку отцепил от кармашка, где раньше крестик был, все равно пустует теперь. Вторую – постоял, подумал да и сковырнул с плашки от медали. Медали он давно снял, чтобы не гремели, в тайник положил, вместо книг. Теперь, перекрестившись, и ордена туда добавил: они оттягивали ткань гимнастерки, истончившейся в марлю.

Когда выпал снег, Семен подошел к сторожке совсем близко, заглянул в окно. Кричал. Васька не топил давно, окно лишь чуть запотело изнутри. Васька вышел, накинув на плечи мешок, и поковылял в лес, скоро, как только мог, опираясь на палку. Костыли его так и остались в интернате. Семен ругал его вслед предателем, уродом, сволочью. Васька не оборачивался. Зачерпывал прохудившимся, перевязанным бечевкой сапогом снег. Снег обжигал и студил пальцы. В сторожке за книгами Васька не чувствовал холода, а на улице подмерзал.

Васька вернулся, на пороге лежала «парадная» шинель командира, длинная, необрезанная, а внутри нее краюха хлеба и головка сахара. Сахар Васька лизал изредка, если голова принималась болеть. В школе он столько не читал, да и ходил туда для галочки, весной чаще, когда не было промысла.

В командирской шинели Васька и спал, и выходил зимой по нужде. Читал, пока видно было, в темноте на память перебирал молитвы, какие запомнил. Если вьюгой распахивало дверь и на веревках трепыхались сушеные рыбы, Васька сперва заканчивал молитву, потом уже шел прикрывать.

Зимой Иоанн Лествичник, игумен горы Синайской, как писали в книге, говорил с ним по-простому. Временами святой учил Ваську, как жить, а временами Васькину лесную жизнь описывал как есть. Под праздники Васька читал что полагается и акафист. Петь не умел, просил прощения у Христа, что не служит ему, как положено.

Под Рождество служил Великое повечерие. Едва начал девяностый псалом: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится», – захрустел снег за сторожкой. Васька понял: не Семен. Слышался скрип подшипников, позвякивание медалей, знакомое тяжелое дыхание.

– Васька.

Васька упал на живот перед иконой, молился, чтобы гость мимо проехал.

– Выходи давай.

Он знал, что командиру нет покоя, молиться за него было тяжко: закроешь глаза – появляется огромная серая тень. Тень на своих ногах стояла, спиной к нему. Прочь бежала от молитв. При жизни командир от него не бегал. Сам Васька слинял от него раз только, в тот злополучный день. Но это был Подосёнов, чувствовал Васька. Неприкаянный. Похороненный за оградой кладбищенской – Васька ни разу не дошел до могилы, но видел ее четко, холмик едва выпуклый, прикрытый снегом.

Хотел Васька вину на себя взять и не мог. Он просил за командира, обливаясь по́том. В сторожке вода в ведре мутным льдом была покрыта.

Командир на тележке кружил возле замерзшего окна. Васька видел очертания и как перекладина отделяла его лобастую голову от плеч. По нижней части рамы командир стучал утюгом. Старые стекла дребезжали, с них слетали на пол крупицы инея. Командир требовал, чтобы Васька вышел.

Потом все стихло.

Васька в прилипшей к телу гимнастерке подполз к окну – посмотреть. Следов не было. Чиркнул спичкой, зажег огарок – берег на черный день, да уж чернее не будет. В стекле поверх перекладины отразился он сам: косматый, седой. Лицо вытянулось семечкой. Как есть отшельник.

Все святки Васька перебирал книги из тайника. Самоубийц поминали везде с упреком: закрыто им Царствие Божие, и молиться за них не положено. По ночам командир требовал его вон из сторожки. Ваське хотелось выйти, потолковать. Спросить, почему он сделал так, что вся их островная жизнь сломалась. Да лучше бы Васька отсидел за всех. Лучше бы суд. Лучше бы. Лучше.

Через неделю Васька не вытерпел, вскочил с лавки. Культя, сойдясь с протезом, не заболела, вроде и правда отросла, как Семен маленький обещал. Он уже был у двери, но глянул на Николу своего, упал на пол, точно и второй ноги лишился. Боль прострочила всего, зубы свело злостью. Захотелось морду набить командиру, рука под лежанку потянулась, в тайник, пистолет вытащила. Но кулак на рукоятке сжался сухой, как птичья лапка. Пистолет гудел далекой войной.

Удержался.

Под Крещение Васька нашел в конце засаленного молитвенника три строчки, от руки вписанные. Их он и твердил: «Взыщи, Господи, погибшую душу раба Твоего Петра: аще возможно есть, помилуй. Неизследимы судьбы Твои. Не постави мне в грех молитвы сей моей, но да будет святая воля Твоя». Пот прошибал сильнее, голова горела. Пахло самогоном, который хлебали в тот день под колокольней. Разбивая рукой лед, Васька умывался из ведра, протирал ледышками грудь. Принимался за три строчки снова.

На Крещение Подосёнов не явился.

Семена Васька увидел у сторожки, когда липы снова пожелтели. Туман укрывал остров одеялом: травы, кустов не было видно. Семен, укутанный по пояс слоями серой хмари, похожий на отца, просто стоял и смотрел на сторожку. В черных глазах Семена отражалась густая муть, на осунувшемся лице нос казался крупнее, во рту папироса.

Васька вышел, положил пистолет на старый поваленный ствол, за которым хотел учить Семена стрелять. ТТ, близнец того, что он годами носил у пояса, на фронте и в мирное время, теперь показался тяжелее финской винтовки. Из тайника под полом, где Васька его хранил, все лето несло кислым металлом, кровью и гарью. Вонь сбивала и короткий сон, и чтение. С молитвой ненадолго таяла, потом терзала снова, стоило глубоко выдохнуть.

Туман сомкнулся над черной пузатой рукояткой. Васька едва руку выдернул. Не обернулся, ушел в сторожку. По щелчкам магазина понял: Семен пистолет подобрал. Листва все тише и тише шуршала под его ногами.

Туман уводил Семена прочь.

Глава 14

Возвращаясь с кладбища, Павел узнал дорогу, по которой они с Асей ходили в бухту. Грунтовка, что вела туда, теперь была завалена битым кирпичом, чтобы машины не ездили. Подумал, не наведаться ли к месту, где видели нерпу; только что ему там без Аси делать. Интересно, где она сейчас? Их с Бородатым отпустили отдыхать после вчерашней помойки, а для женщин сегодня послушание планировалось: то ли кадила мыть, то ли другую утварь. А вот где, Павел забыл.

Пройдя каре насквозь, он все высматривал Асю. Спустившись к причалу, не встретил никого из волонтерок. Ноги сами понесли к старцу. На душе было паршиво. Вроде нашел, кого искал, но Семен оказался совсем чужой. Даже зацепиться не за что. Семен не знал бабу Зою. Павел, выходит, совсем не понял Петю. Не тот лобастый парень тут жил, а ветеран, замешанный в каких-то разборках. Может, баба Зоя и про это узнала, потому и не захотела приезжать и забирать родню? Добрый Петя с портрета – блажь, воспоминание, за которое она держалась.

Просигналила машина, Павел отскочил на обочину, под разлапистую сосну. К ней была прибита икона Сергия и Германа, у подножия лежали свежие цветы. Вокруг сквозь прошлогодний сухостой пробивалась новая осока. Мох цвел белыми пушинками. На остров, хоть и поздно, пришла весна. Дойдя до лужи-«Африки», Павел увидел, как в нее стекаются ручьи – и в каждом поблескивает солнце. Сегодня он непременно поговорит со старцем. И все решит. Найдет Асю. Они вместе уедут.

У избушки с заколоченным окном очередь была совсем небольшая. Сегодня посетителями старца распоряжался регент.

– Ты как тут? – вырвалось у Павла. Решил, что Иосиф пропихнет его без очереди.

Но тот не ответил. Пригласил войти пожилую пару – знакомым жестом длинных пальцев. Только в них больше не чувствовалось силы. Пальцы казались вялыми, обескровленными. Было тихо, регент все делал молча, люди в очереди слушались его рук. Не как хористы, но все же. Указал Павлу встать в конец.

Павел попятился, отступил за ель и вдруг пошел назад. Понял, что не знает, о чем говорить со старцем. Дело было вовсе не в «Победе», с ней он сам разберется как-нибудь. А как быть с подосёновским и своим прошлым? Если забыть аварию не выходит, может, и вправду виноват? Когда разбились его родители, формально тоже не было виновных, а на деле…

Скольких Семен с отцом положили? Троих?

Павел шел все медленнее, горбился, словно опять тащил мешок с камнями. За аллеей дубов, кривых, коренастых, показалась та сосна с иконой. Павел сошел с дороги, сел под ней, будто только здесь и мог подумать. Пушинки мха к вечеру сникли.

На пасхальную службу потянулись уже с десяти вечера. Маша с Викой ушли раньше – в коридоре Работного они обсуждали, как ближе к алтарю встать. Прислушавшись к голосам, Павел понял, что Аси с ними нет. Решил ждать ее у входа в храм.

Стоя у крыльца под колокольней, он вытягивал шею, снимал и накидывал капюшон, кивал знакомым трудницам, которые толпились у входа. Красные пасхальные косынки, толстые чулки. Вдали мелькнула Асина серая шапка. Тревога, которая дергала внутри Павла какую-то неизвестную струну, отступила.

Ася что-то напевала. Ему захотелось взять ее за руку, увести к причалу, нанять лодку, любую лодку, и – подальше от этого острова. Павел заговорил и не мог остановиться: про машину и сны, письмо, Подосёнова, потом и про Семена, который знать его не хочет и с утра бухает. Столько всего накопилось. Ася сняла с него очки, потрогала ссадину на щеке.

– Семен тебя?

Пришлось рассказать, как вчера ночью он в церковный двор пытался попасть. Но голова в решетку не пролезла. Какой-то лысый монах подошел, успокоил.

– А, это отец Иоанн, наверное. Хороший дядька, только грустный.

Ася отвела Павла к источнику, подальше от людей. Помахала под перекладиной креста, воды не было. Павел хотел уже зачерпнуть из чаши, как две струи обрызгали их с Асей. От холода защипало щеки. Утерся. Выгреб из кармана горсть земли, которую прихватил с подосёновской могилы. Показал.

– Зря взял, хреновая примета.

Асины ладони, стряхивающие землю с его рук, казались жаркими. Павел вспоминал потом это обжигающее, нездешнее тепло.

Постояли обнявшись. Ася гладила его макушку. Казалась выше. Отстранилась.

– Ладно, тут меня подождешь или в храме?

– Ты куда? – Павел только начал приходить в себя.

– Слушай, ну это вообще чудо: найти тут родню, да еще и живую. Живого. Я вас помирю, вот увидишь. – Ася кивнула на крыльцо храма: – Ты зайди пока, хоть к плащанице приложись. Я старалась, украшала. Ее завтра не будет.

Асю проглотила темнота за воротами.

Павел ходил от крыльца храма к источнику и обратно. Пятнадцать шагов туда и столько же назад. Смотрел на экран телефона. Из храма слышалось чтение и пение. Захотелось увидеть регента, расспросить, что с ним такое. Еще раз посмотрев на ворота, отпертые теперь, гостеприимно распахнутые настежь, вспомнил, как вчера пытался просунуть голову, рвался сюда, к крыльцу.

Сгустилась ночь. Вовсе безлунная, она была страшнее вчерашней. Не прав был этот Иоанн, когда говорил, что вчерашняя – самая. Павел поспешил внутрь, решив, что он просто замерз.

Храм был полон людей. Их лица светились. Казалось, это не отблески свечей, с которыми настоятель обходил все приделы, и за ним хлопотали два инока с едва наметившимися усами в просторных рясах, – это сама надежда отзывается дрожью под ребрами. Такая охватывала в детстве в ожидании первого снега и позже, в конце декабря, когда баба Зоя доставала с антресолей заспанную елку.

Пение становилось все ритмичнее. Трепет, разлитый в храме, делал какими-то зыбкими затылки прихожан, из-за которых Павлу не было видно хора и регента. Дрожь внутри Павла обернулась теплым потоком. Все устраивается. У него есть Ася, есть Семен. По духовным вопросам можно и с регентом проконсультироваться. Как это он сразу не сообразил его расспросить? Захотелось погладить колючий, круглый, стриженный под машинку затылок над клетчатым шарфом, что торчал впереди.

Может, Ася его снаружи ждет? Достал телефон. Время опять подвело, пронеслось незаметно – скоро полночь.

Павел, потолкавшись, вышел на крыльцо. Нет.

Вернулся, поднялся на цыпочки, выглядывая серую шапку и, споткнувшись, едва не рухнул на деда Ивана. Тот сидел на резной скамеечке в углу, держа красную свечу. Ее пламя вздрагивало бабочкой, дед смотрел на него испуганно. Ну ладно, хоть один нашелся.

– Дед, Асю не видел?

Дед держался то ли за сердце, то ли за карман телогрейки. Павел спросил, ему что, плохо? В ответ тот замотал головой, отстраненно, вроде как уснул в разогнавшемся вагоне. На Павла шикнули. Он снова обежал глазами прихожан. Вышел из храма, обогнул внешнее каре у магазина. Ноги вдруг стали хлипкие, как пластилин. Над Зимней гостиницей вставало зарево пожара.

Когда благочинный колокольный звон перешел в бешеное бряканье, Павел был уже на пороге Зимней. Дым охватил крышу. В окнах третьего этажа мелькал свет одинокого фонарика. Справа от Павла, вспыхнув отраженным огнем, вывалилась во двор рама. Стекло всхлипнуло. Осколки на миг застыли в воздухе, прежде чем рассыпаться. С крыльца, отпихивая друг друга, расползалось несколько человек. Они силились встать на ноги, но были пьяны или одурманены дымом так, что продолжали ползти, хватаясь за чужие куртки, будто тонули. Павел узнал Митрюхина, поднял с земли за воротник: «Где бухали? В какой комнате?» В ответ Митрюхин забулькал, поводил пальцем, словно прицеливаясь, указал, наконец, на окно первого этажа в дальнем углу. Обычное окно. Со стеклами и занавеской. Горело выше.

Только теперь Павел услышал суету и крики вокруг. Колокол бил и бил. Даже земля под ногами гудела. Он достал, едва не уронив, телефон, ткнул на вызов, женский голос ответил, что Ася недоступна.

Натянув куртку на голову, ринулся в Зимнюю. В темном коридоре воняло паленым пластиком, резало глаза. Вопль с лестницы, какой-то пакет с барахлом, сброшенный с верхнего пролета, едва не саданул Павла по голове. Испуганное женское лицо навстречу.

– Ася, Ася где?

– Не знаю, ничего не разберешь! Вроде наверх побежала.

– А Семен? – крикнул Павел вслед перекошенной спине.

На него налетел Шурик, махнул куда-то в воздух. Павел, светя фонариком телефона, то и дело кашляя, пробирался по лестнице. Начав задыхаться, лег и пополз по ступеням. Ударялся грудью о края. Казалось, один пролет занял вечность. Под ладони лезла всякая дрянь, впивалась занозами.

Дун! Бам! Дун! – где-то внизу рубили топором.

На третьем этаже Павел привстал, побежал туда, где мелькнул свет. Споткнулся о куцую поленницу, телефон выскользнул из рук. Крыша охнула, зашипела – и ее с грохотом всосало внутрь до самого пола. Тяжелая балка разметала остатки дров: как на игре в городки. Луч фонарика выхватил кусок неба над гостиницей.

Павел!

Павел слышал, как его зовут, но пошевелиться не мог. Тело качалось, куда-то плыло. Правую руку жгло, жалило сразу десятком разъяренных пчел.

Павел!

Голос Аси. Непонятно, внутри звучит или снаружи. Напряг живот. Зарычал. Вскочил.

Павел!

С кашлем из горла точно вылетела пробка. Ребра болели от того, как широко пыталась раздышаться грудь. Сквозь огненные трещины в стеклах очков он видел, как полыхает тот конец коридора. Нашарил под животом телефон. В темноте из ближних дверей выползал дым, подсвечиваемый искрами. Левый, противоположный конец коридора отрезала рухнувшая крыша.

– А-Ася! Ася-а-а-а!

Дым снова заполз в рот, задушил. Спихнул Павла вниз по лестнице. Позади грохнули балки. Витые перила накалились. Дун! Бам! Дун! – топор не унимался. Это в классе, понял Павел. Пальцами протирая на ходу очки, толкнул знакомую дверь. За окнами шарили белые лучи. Колокол умолк. Выла сирена, и топор стучал совсем рядом.

Чтоб тебя! В классе учительский стол был сдвинут, а на его месте на карачках стоял Семен и колотил по полу. Силился отогнуть доски – те не поддавались. Тогда Семен хватался за топор, рубил снова. Сверкали белки его глаз. Луч фонарика с улицы выхватил монетку, выпавшую из ворота рубахи, болтавшуюся на шнурке.

– Какого хрена ты тут рубишь? Ася, Ася где?

– К богомольцам своим ушла.

От гари глаза чесались, горло разрывало сухим и колючим. Павел выдохнул, его замутило. Семен кашлял и бил топором снова, растворяясь в дыму. Павел подошел ближе, схватился за рукоять. Семен рванул:

– Уйди, придурок!

Топор отлетел в сторону.

– Сгоришь ведь! У тебя там деньги, что ли?

Павел поддел сапогом половицу: она хрустнула, отскочила. Семен отпихнул его, сунул руку в дыру, выхватил круглую металлическую коробку, в ней что-то звякнуло. Покачнувшись, сунул жестянку под куртку. Упал на живот. Отключился.

За окном прибывало народу, мелькали красные стеклянные лампады со свечами внутри. Иноки с крестного хода бестолково стояли с хоругвями, и рядом с ними, тараща глаза, та женщина, увидевшая в луже Подосёнова. За дверью класса что-то обрушилось. Посветлело: занялись косяки. Павел выглянул в окно – метра два прыгать, грязь. Ничего, не больно, но Семен. Он так и не шевелился возле раскуроченных половиц.

Щелкнула у ноги Павла пластиковая пятилитровка – в ней приносили воду цветы поливать. Цветы вперемежку с комьями земли и черепки разбитых горшков валялись на подоконнике.

Изнутри на бутылке осела ржавчина, вода застоялась и протухла. Павел набрал теплое в рот, сплюнул, облил голову себе и Семену. Тот замычал, повернулся. Павел бил его по щекам (не без радости), пока тот не открыл рот.

– Пить. – Семен все еще крепко прижимал куртку там, где жестянка, к животу.

Павел, отдуваясь, подтащил Семена к окну. Тот открыл глаза, засучил ногами.

– Давай, прыгай, потом я, – велел Павел.

Глиняный черепок впился Павлу в ладонь, запахло геранью.

* * *

Семен стоял у крыльца Зимней, огороженного красно-белой лентой. Тучи. Рассвело. Солнце не показалось. В небо от провалившейся крыши тянулся бурый дым. Пахло паленым проводом. Глаза чесались. Рядом застыл старец с воздетыми к небу руками. Он подносил ладони к лицу (вроде умывания), бормотал. Раздражал. Семен отошел дальше, за пазухой брякнули ордена и медали. Теперь он боялся открыть жестянку, из-за которой едва не помер.

Семен протрезвел. Во рту гниль, но голова ясная.

К крыльцу Зимней подтянулись погорельцы.

Данилов закричал: «В сторону, в сторону!» Эмчеэсники вынесли кого-то на носилках. Поставили рядом с Семеном, кто-то сказал: «Искусственное дыхание». Данилов только головой покачал. На носилках Ася. Очень тихая, бледная. Ася не дышит.

Не дышит, чтоб ее!

Вчера на своей днюхе Семен видел, как Ася стянула со стола чекушку – бутылка скользнула в карман ее куртки. Митрюхин уже клевал носом в тарелку, другие мужики курили, о чем-то спорили: ничего не заметили. Придерживая карман, Ася заторопилась.

– К нему бежишь, что ли?

– На службу.

– Ну да.

– Ты обещал с ним помириться, помнишь?

– Вроде дед Иван тут ошивался. Куда пропал, не видела? Выпить не с кем.

Пока разлил по новой, Ася исчезла. После пятилетней завязки ей, видать, хотелось укрыться.

Семен ждал. Пил. Наливал еще. К горлу подступала знакомая тошнота.

– Долго как она разговляется, – хмыкнул Семен и пихнул локтем Митрюхина, тот не среагировал.

Митрюхин хоть забыться может. Напиться до чертей у Семена не вышло даже после похорон отца. Вылакал тогда все, что смог раздобыть. И его просто вывернуло наизнанку, сутки лежал пластом. Тогда он точно знал, что это ацетальдегид, токсин в печени, вызывает рвоту, защищает желудок. Врачом хотел стать, и стал бы. Если бы…

Поднявшись, Семен оглядел свои стены, портреты отца и матери. Висят по отдельности. Так они и жили. Брать их с собой или пусть уж сносят Зимнюю с ними вместе? Неужели и правда – не будет Зимней? Споткнулся о батарею пустых бутылок возле лавки.

– Сволочи! – сказал бутылкам. – Нарочно вышвырну весь мусор вперемешку, пусть святоши сортируют. И правда, что ли, на службу ушла.

Митрюхин во сне зашлепал губами.

Послышались шаги по коридору, возня под дверью. Ну, наконец! Ася вернулась. Ясное дело, сама захлопнула, теперь не войдет никак. Ноги у Семена окрепли: подбежал к двери, распахнул – Ася стояла лицом к поленнице. Капюшон натянула, как от дождя. Вроде стала ниже ростом. У нее в руках что-то булькало и плескало.

– Ася, на поленницу-то зачем лить? Еще вспыхнет! А, да хрен с ней! Заходи!

Замерла.

– Не хочешь пить, не надо. Я тоже завяжу, за компанию, скажи только… Ася? Поедешь со мной в Сортавалу?

Обернулась.

– Ёлка? Ты?

Семен тряхнул головой, два лица, молодое и старое, Асино и Ёлкино, наложились друг на друга. Стали одним.

Ёлка рванула к выходу, не выпуская из рук бутылку. Семен за ней. С лестницы потянуло паленым.

Асю на носилках загрузили в газель, увезли. Семена с ней не пустили. Так и стоял, покачиваясь, не в силах бежать за машиной, не зная, куда теперь. Данилов подошел к старцу, уговаривал не дышать гарью, в его-то возрасте. Оба смотрели на третий этаж, на ряд выбитых окон в черных подпалинах, над которым не было больше крыши. Внутри, в потемках, мелькали белые лучи, эмчеэсники продолжали поиски.

Данилов пытался поймать руку старца, пощупать пульс. Старец ускользал.

– Батюшка, работать мешаете! Идите в амбулаторию, я вас там спокойно обследую. Хотите, на машине отвезем? Она вернется сейчас.

– Лучше бы вам самому пойти, волонтер там у вас в шоке.

– Павел? Да он в себя еще не приходил.

– Пришел в себя, вот сейчас пришел. – Голос старца прозвучал неожиданно молодо, ясно.

Данилов вздохнул, сказал что-то спасателям, едва не побежал через каре. Семен скосил глаза на старца. Где он слышал этот голос? Подошел ближе. Старец опустил руки по бокам. Смотрел просто. Весь он был белесый, глаза выцвели. Семену вспомнилась опустевшая сторожка с распахнутой настежь дверью, перед ней кусок окаменевшего хлеба, облепленного муравьями. Он тогда искал Ваську в лесу, звал до хрипоты. Лежа на пузе, высматривал его тощее тело в бухте, куда порой прибивало утопленников. Плевал на землю. Топтал и ненавидел остров.

Припадая на правую, Васька шагнул к Семену.

– Васька, да что же ты, я тебя и не… как ты… где же?!

Семен уже раскинул руки. Жестянка, громыхнув, вывалилась из-за пазухи, ударила по ноге. Показалось, что и Ася сейчас появится откуда-то из-за спины. Что теперь все будет хорошо. Семен даже рот открыл – хватать все, что скажет Васька. После стольких лет. Ну надо же, как он мог не узнать! Вот дурень. Едва не спился тут с тоски. А Васька-то, Васька, вот он, живой.

– Я отца твоего отмолил.

Семен стоял, раскинув руки. Он не слышал, как суетились Митрюхины, как эмчеэсники и солдаты поднимали обрушившиеся балки, как плакала из-за сгоревшего школьного ноутбука Танька.

Васька его так и не обнял. Семен убрал руки в карманы. Сжал в кулаки.

Нет, не Васька это, старец. Он с ними заодно. Хоть и смотрит по-доброму.

– Теперь ты его отпусти. – Старец кивнул на лежавшую на земле жестянку. – Отца. Отпусти.

От злости Семен едва не взвыл. Поднял жестянку, нарочно прогремел ей, как бубном, затолкал обратно за пазуху, побежал к причалу, сам не понимая, зачем садится в лодку. Мотор затарахтел. Замелькали гранитные откосы с тощими осинами, сосны, ельник. Лоб остудили мелкие брызги.

Пришвартовался у Оборонного. В казарме сразу открыл тайник, достал Васькин ТТ, проверил магазин, защелкнул. Рухнул на лавку. Ёлка. Всю его молодость перекособочила, а теперь явилась сжечь местных? Сорок лет почти прошло – и не забыла своего Егора. Или с монахами сговорилась, стерва?

Постарела.

Семен вспомнил, какая была Ёлка: белая, гордая. Как сидела у него в лодке и смотрела вдаль. Из-под юбки выглядывали ее колени. Пахло летом и смолой. Ёлка мурлыкала модную песенку только для себя. А он заговаривал время, чтобы не возвращаться домой до заката.

Тогда он боялся ее.

Любил.

Боялся.

Спрятав пистолет в карман, Семен спустился к лодке, завел мотор. Он не думал, как выстрелит, куда будет целиться, где взять глушитель. Важно было одно – не дать ей сбежать с острова, как тогда.

Причалил поодаль, у Покровской часовни. Там проходила старая тропа водоноса, по которой пацаном бегал. Через сад, к обветшалым Монетным воротам. Ими и сейчас пользуются редко. Потому как здесь общественный туалет, хозяйственный двор, мусорные баки. Семену нравится этот вид. Изнанка монастыря, выходит, и есть его жизнь. Его, Митрюхина, Таньки, Шурика, деда Ивана.

В саду, отогнув ветки яблонь, ему навстречу вышли двое. Васька-Власий, одетый все так же в драную шерстяную кофту, и регент – весь в черном, тощий, поникший. Семен отпрянул от неожиданности. Ведь он и шагов не слышал.

– Отдай, что у меня взял. – Васька протянул руку, все еще крепкую.

Семен подумал, что взгляд-то у Васьки не изменился.

– Чего? Встали, как мы с Тамарой санитары. Пройти дайте.

– Отдай, говорю, не бери грех на душу. Ей недолго осталось.

– Кому? – Семен понял, что Васька-Власий видит его насквозь, перевел взгляд на регента: – Ты чего тут торчишь? Иди, куда шел, не видишь, нам потолковать надо.

Регент не поднял глаз.

– Ты чего, певчий, обиделся на меня? – взъелся Семен. – Так я погорелец теперь. Все ваше. Забирайте.

– Ему молчать пять лет предстоит, чтобы не соблазнялся больше о себе.

Пробил колокол. Послышались шаги.

– Сеня, нет времени, – голос звучал Васькин, а рука старца все ждала, протянутая, спокойная. – Верни, что взял, не твое это дело.

Семену опять вспомнились молодые колени под синей юбкой. Вытащил пистолет из кармана, протянул. Васька-Власий секунды его не задержал в руке, размахнулся ловко, как когда-то удочкой. Пистолет полетел в воду. Плюхнулся далеко от берега. Две чайки, видно, прикормленные монахами, ринулись хватать добычу, но лишь покружили над местом.

Регент не поднял головы. Будто не только онемел, но и оглох. Как на веревке он пошел за Васькой, который, швырнув пистолет, помолодел, распрямил спину. Семен потянулся следом. Войдя в Монетные ворота, Васька согнулся, снова стал старцем. Светлым, как выбеленный сосновый крест. Старец обернулся, перекрестил Семена.

– Теперь уж не увидимся. На Оборонный не езди. Нет там больше твоего отца.

* * *

В храме все читали, гундосили. Кто-то пихнул деду Ивану в руку свечу. Ее огонек дрожал от страха. Толпа выстроилась на крестный ход, он остался сидеть на месте. Тот москвич его о чем-то спрашивал. Дед не слышал. Свеча расплакалась по рукам горячим воском. Старухи в дверях зашамкали: «Пожар, пожар». Закрутились ноги, подолы юбок, черные рясы. Храм опустел. Дед Иван поплелся вслед за всеми.

Горела Зимняя. С крыльца, уже занимавшегося дымком, сползал Митрюхин. Танька с Шуриком его поднимали. Донеслось: «Да отвалите вы, сам дойду!» Вроде Семен. Вокруг громыхали ведрами, выла сирена. Инок уронил в грязь хоругвь. Большинство стояло столбами с рыжими всполохами в глазах.

На третьем этаже обвалилась крыша.

Пожар стихал.

Теперь горел дед Иван. Занялось слева под телогрейкой еще на службе. В горле колом встала закуска, проглоченная наспех у Семена. Ни туда, ни сюда. Во рту горечь сивухи, которую пили молодыми. Грабанули магазин – как не отметить? Сивуха была желтоватая, в алюминиевом бидоне, и ручка у бидона была желтая, лакированная, поцарапанная. Туберкулез, колония, вся жизнь из бидона этого вкривь потекла.

После пожара дед Иван у волонтеров остался, спал кое-как. Вовсе без снов. Утром приходил Гоша, искал москвича, расспрашивал Бородатого, что он про пожар знает. Бородатый ничего толком не знал. Весь день вчера проторчал на какой-то экскурсии, а ночью стоял, глазел со всеми.

– А можно я еще на неделю останусь? – спросил Бородатый. – Только нам сюда дров надо, сожгли все за ночь.

– Отца-эконома на вас нет. Одевайся давай, пожарище разгребать будем, хоть и праздник, но и так не оставишь. Там пострадавшие есть.

Дед Иван нащупал горячий сверток у груди, его снова затрясло. Натянул тулуп на голову. Гоша подошел вплотную.

– Значит, так, дед Иван, слышь? Хорош спать. Жилье себе ищи – местные в Сортавалу отчаливают, а ты куда хочешь, хоть в монахи. Только чтобы в волонтерской я тебя больше не видел.

Гоша затопал к двери, обернулся.

– Жаль, овчина твоя вонючая не сгорела вчера. Проветри хоть.

Когда дверь за ними закрылась, дед Иван, пошатываясь, встал, от Работного поплелся на кладбище. В обход каре, минуя обе гостиницы. На старой пихтовой аллее повернулся назад всем телом. Славянская стояла такая уютная, а позади нее все еще дымилась Зимняя, над пустыми окнами по стенам черные языки копоти.

Погладил деньги, подумал, может, их вернуть? Вот прямо пойти и у двери той бабы оставить. Ага, а кто другой возьмет? Или его враз схватят – точно посадят. Не для того он сутки мучается с ними. И на пожаре они не сгорели.

Колокола зазвонили празднично, переливчато. Дед вздрогнул, пошел быстрее. Отца было видно издали по красной звезде. Дальше, возле овражка, копали могилу. Так вот что значит «пострадавшие». Не монах погиб – его бы ближе ко входу устроили.

У отца отпотевший стакан с водкой на дне, вокруг хлебные крошки. Дед Иван подержался за звезду: говорили, так связь с покойником устанавливается. Вроде как за плечо взял. Хотелось есть. Со вчерашней закуски у Семена ничего в рот не брал. Полез в пакет с деньгами, зашуршал, вытаскивая бумажку. Как вдруг отдернул руку. Если купит на эти деньги еды, отравится и помрет. Вот просто знал это.

Могильщики уже стучали лопатой о лопату, стряхивали землю.

Утерев нос, он отпустил звезду. На руке остались бледно-красные ошкурки. Вдруг та баба от потери денег в огонь кинулась? Господи, еще и мокрое на нем. Отступал вперед спиной. Ударился об ограду. Отец с памятника смотрел незнакомой, геройской физиономией. Так и не узнал он, что сын родился.

Дед Иван понял, что никуда ему с острова не деться с этими деньгами. Достал сверток: тяжеленный, как булыжник. Швырнуть бы им в ту ворону, что хлеб утащила, так бы хоть его пожевал. И ведь конфетки никто не оставил на могилах – помянуть. На Пасху на Валааме на кладбище не ходили. На проповедях говорили: «Радоница будет, поминайте, а этот праздник – светлый».

Сверток теперь будто к руке прилип, насилу затолкал обратно в карман.

Запахнул телогрейку, побрел обратно. Снова зазвонили колокола. Дед Иван не остановился сообразить, который час.

Внутри каре люди туда и сюда сновали, он видел их куртки, руки, сумки. Возле храма ему под нос сунули крашеное яйцо. Коричневое, как в спекшейся крови. Дед торопливо его очистил, швырнув скорлупу под ноги, пихнул скользкий кругляш в рот. Пощелкал вставной челюстью. Проглотил.

Дальше был спуск, доски причала, черный бок «Николая», гравийка под ногами сухая, хрусткая. Мать-и-мачехи по обочинам. Желтые. Ивняк наливался соком под корзины. Дед Иван даже похлопал по карманам, нет ли ножичка с собой – нарезать прутьев. Опять наткнулся на сверток.

Пошел быстрее, обогнул старую лужу. Не вода в ней, одна грязь. Не садился отдыхать, боялся, не поднимется. Раз или два его обгоняли машины.

Похолодало, стемнело.

Мимо светлой заводи дед Иван побрел утоптанной тропкой в лес. У сторожки с низким заколоченным окном не было людей. Никого не было. Внутри, за стеклом, горела свеча. Огонек держался ровно, как нарисованный. Бесстрашный.

Дед достал сверток, положил на лавку, принялся ждать.

* * *

Павел не помнил, как оказался в амбулатории. Очнулся – на щеки давит маска со шлангом. Дышится в ней легче. Белое пятно, мелькавшее то с одной, то с другой стороны койки, никак не обретало контуры. Нащупал очки на тумбочке – в треснутом мире появился Данилов. Синеватая физиономия врача покачивалась. Павла мутило.

Попытался вспомнить, что с ним случилось. Приподнялся. Сдавило лоб и живот, пережало дыхание. Замахал руками, как будто тонет. Данилов поправил ему маску, уложил обратно на койку, пристроил его руки по швам.

– Ну как, волонтер, живой? Кивни.

Павел кивнул.

– Часа три проспи еще хотя бы, полегчает. – Данилов обернулся на стук и скрип приоткрытой двери. – Нельзя, нельзя, потом зайдете.

Ася, подумал Павел. Переживает, наверное. Может, сообщение ей отправить? Пошарил ладонью на тумбочке, похлопал себя по бокам – на нем только футболка, телефон в куртке остался. Хотел спросить Данилова, но почувствовал, как уплывает куда-то прочь. Легко, покачиваясь. Над ним проступает лицо женщины, ее воротник с зеленой блестящей пуговицей. Она напевает, не прерывая мотива, надевает серьги, вновь склоняется над его кроватью. Оборачивается к кому-то: «Долго еще будешь галстук мучить?» В ответ незнакомый голос: «Уснул?» Приближаются шаги, что-то щекочет руку, сквозь ресницы Павел видит край галстука, чувствует теплую большую ладонь, которая гладит его по макушке. Они недолго стоят над его кроватью, высокие, молодые. Уходят. Свет гаснет. Тает табачная горчинка отцовского запаха и мамино: «Пашка, спи. Спи крепко».

Павел проснулся с ощущением, будто случилось что-то хорошее. Только вот не мог понять, что. За окном вечер. Вошел Данилов, спросил, пускать ли к нему посетителей, Павел кивнул. Данилов помедлил у двери:

– Слушай, ты один не мог всех спасти. Да еще эта проклятая водокачка сломалась. Пока набрали воду, пока я прибежал. С крестного хода народ тоже не сразу подтянулся. Сам понимаешь.

Павел не понимал. Ожидая Асю, он пригладил засаленные волосы, резко отер ладонь о футболку.

– У вас зеркала нет?

– Эмчээсники говорят, на удивление легко отделались. Жертв могло быть больше.

Павел приподнялся на койке, услышал: «Христос Воскресе! Как тут сборщик камней наш?»

Не Ася.

Отец-эконом подошел ближе, протянул Павлу крашеное яйцо. Павел подавил разочарование, слушал вполуха про гибель старинного здания, какую-то рабу Божью. Всматривался сквозь треснутые линзы в куски поролона, выглядывающие из-под накинутого наспех халата.

– Владыко передавал вам свои соболезнования.

– Он еще не знает, – сказал Данилов.

– Близкий человек, да. Зато из святого места ко Господу отошел. Что?

У Павла вдруг страшно заболела голова, будто ее раздавило тем танком, что привиделся в Гошиной келье.

– Погодите, отошел – умер? Семен? Я же его вытащил, он дышал, он…

– Ася.

Мерным голосом отец-эконом, добавляя какие-то слова, повторял: «Ася. Ася». Теперь раздавило все тело. Прижало. В горле засел булыжник – ни сглотнуть, ни выплюнуть. Летающие клочья с рыжими краями, гарь, рухнувшая балка, зов: «Павел. Павел. Павел». Рот открыт, но воздуха не глотнуть. Снова надели кислородную маску.

Потом он давал показания участковому, говорил, точнее, спорил с Гошей. Тот не допускал никакой возможности спасти Асю: «Значит, так, не мог ты обшарить все комнаты. Если она напилась и спала где-то в Зимней, ну сам подумай? Извини, конечно, но они в отключке неподъемные, уж я-то знаю. Пока тащил бы – угорел».

Бородатого и Машу Данилов в палату уже не пустил, а Павлу сказал: «Если собираешься на похороны завтра, надо отдохнуть. По-хорошему, тебя бы дня три не отпускать». Сидел возле Павла, пока тот не заснул. Утром молча выдал постиранные джинсы, свитер, куртку, чистую, с прожженными дырами на рукавах. Как у Аси.

«Большой Андрей» дал один протяжный удар. Гроб вынесли из храма, за воротами каре погрузили в газель. Толпа поплелась следом. Машина с гробом проехала вдоль поля, уже распаханного под картошку, затормозила в лесу. Дальше полагалось нести на плечах. Бородатый, два высоких монаха и Митрюхин под ношей долго выравнивали шаг. Гроб качнулся, по толпе пробежало: «Ах!» Подстроились. В тягостном пении, как в тумане, толпа потянулась по раскисшей тропе вдоль сирых желтоватых лиственниц. Маша и Вика, странно одинаковые в черных платках, несли венок, Гоша с Митей держали крышку гроба с вырезанным на ней простым крестом. Фанера – не тяжело.

У поворота на бухту Павел подошел, сменил Бородатого. Вместо монахов и Митрюхина встали пареньки в военной форме. Участкового, прибывшего разбираться с пожаром, не было, говорили, отправился к настоятелю.

Гроб давил на правое плечо. Цеплял куртку. Ту, которую Ася на него надела. Глаза Павла то и дело заволакивало, очки с разбитыми стеклами протереть не было возможности: шел на ощупь, нетвердо. Остальные подстраивались. Ни он, ни солдаты не знали молитв, которые пели монахи. Споткнувшись, поймал на себе осуждающие взгляды.

Минуя надгробья настоятелей, спустились в низину. Сырая земля здесь пахла весной. Могила готова – выделили место у самого овражка: между монахами и мирянами. Гроб поставили на невесть откуда взявшиеся табуреты, снова затянули про вечную память и вечный покой. «Да ну вас к черту, – подумал Павел. – Не надо теперь ни памяти, ни покоя».

Моросило. Паломники в желтых и красных дождевиках из монастырской лавки держали гвоздики, привезенные с материка. Наверное, хотели в храм отдать или своим похороненным на острове возложить. Павел разглядел могилу Подосёнова. Пети. Безымянную впадину за березой. Баба Зоя давно бы облагородила это место. Выровняла бы холмик, цветы бы посадила. Низкие, плоские, кладбищенские. Остатки земли, которую тогда прихватил отсюда, Данилов, наверное, вытряхнул. На дне кармана Павел нащупал какие-то песчинки, застрявшие у шва. «Зря землю взял, примета хреновая», – говорила Ася у источника. У нее была какая-то своя вера.

Защипало глаза, отошел за чью-то спину. Утерся рукавом. «Владыко!» – прошелестело по дождевикам. Расступились. Настоятель встал возле монаха, читавшего псалтырь. Регент, понурый, позади всех. Молчал, смотрел внутрь себя.

Кто-то поскреб Павла по плечу, потоптался рядом. Маша. Она подталкивала его локоть в нужный момент. Все крестились – и Павел. Потом подвела прощаться. На бледном лбу лежал «венчик» – бумажная лента со словами «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас». Лучше бы Иисусову молитву написали.

– Хорошо как лежит-то, – прокартавила бабка из трудниц.

Павел напряг все силы, чтобы посмотреть в лицо Асе.

Это была не она.

Сзади напирали, покашливали, но Павел, застыв, все таращился на покойницу. Кончик носа крючковатый, щеки ввалились, протянув за собой борозды морщин. Под белым платком – такие Ася никогда не носила – и волосы были совсем белые.

– Рабу божию Анастасию! – донеслось сбоку.

Анастасию?

Выходит, Ася не сгорела, не она! Павел едва не прокричал это, как вдруг вид молодых рук, скрещенных на груди, – тех, что вытянули его из каюты на «Николае», – пригвоздил Павла к месту. Голову сдавило знакомой болью.

Маша поворачивает его, ведет в сторону, подальше от гроба и разинувшей рот могилы, в плечо что-то больно ударяется. Это Семен: лицо серое, губы от ярости собраны в узел, он хватает покойницу за руку, едва не поднимая из гроба. По взгляду владыки два солдата подходят к Семену, пытаются оттеснить его в сторону.

– Да отвалите вы, – Семен держится за край домовины. – Ты, это, прости меня. Ася? Слышишь? Прости как-нибудь. Я сделаю, как надо. Сделаю.

Солдаты разгибают пальцы Семена по одному. Чиркают по обивке ногти. Всхлипывает грязь под сапогами. Мелькает за соснами вязаная серая кофта.

Бам-бам. Бам-бам-бам-бам, – застучала по крышке гроба земля. Желтые и красные дождевики отходили прочь, отряхивались чьи-то руки, с выдохом опадали плечи. Над Асей вырос холм. Солдаты прихлопнули его со всех сторон лопатами, черенком промяли в земле крест с тремя перекладинами, долго соображая, куда у нижней наклон. Над могилой домиком встали венки, под ними лампады с дрожащими свечами, красные яйца. Гвоздики, обрубленные штыком лопаты почти под самые головы, легли в пластиковую миску. Белые лепестки, перепачканные землей, смятые, пахли очень знакомо.

Захлопали в небе вороны. Кто-то сказал Павлу: «Не плачь, на Пасху Господь лучших прибирает. К себе, сыночек, туда». Кто-то предложил его подвезти. От кого-то несло тропическими духами. Зашумели сосны.

Павел стоял над могилой, не чувствуя ног. Дождь, словно накликанный пестрыми дождевиками, теперь лил за шиворот, губы сводило холодом.

Подошел Семен, протянул зажженную сигарету. Павел взял. Семен сплюнул в сторону: «Пшли, хорош». Подтолкнул Павла к крыльцу часовни, под крышу. Ноги, наполнившись дымом, пошли легко, как надутые. Курили на крыльце храма молча.

– Бабка жила тут. Такая, с придурью. Мужа похоронила, домой пришла, курицу прижала к порогу, топором ей голову – хрясь. Чтобы смерть не вернулась.

– Помогло?

– Карелы… Уезжаю я. В Сортавалу. – Семен вышвырнул окурок. – Хер с ними, с этими камнями, крестами.

– Погоди, еще можно апелляцию. Если выяснится, что подожгли они…

– Это не они.

– А кто тогда? – по спине Павла пробежала горячая капля.

– Не они, и всё. Задолбался я виноватых искать. – Семен сплюнул под ноги.

Павлу показалось, что их кто-то подслушивает. Оглянулся. Из-за стены храма появился старый желтый кот. Хвост его намок, превратился в прутик, дрожал. Павел похлопал по ноге, подзывая. Кот не двинулся с места.

– Чего там в жестянке было? Сбережения, что ли?

– Ордена.

– С собой заберешь?

– Ты думал, тебе оставлю? Совсем ободрать меня решили? Все, бывай.

Семен отряхнул песок с брюк и ушел, разбивая сапогами лужи.

Павел затушил окурок. На месте кота стоял старик в вязаной старой кофте поверх черного подрясника Вместо скуфьи на голове ушанка, глаза серые, будто дождь стеной. Павел понял, что это и есть старец Власий, – участковый вчера на допросе про него спрашивал. Всю внешность обрисовал. Упомянул эту кофту драную. Старец даже у полиции вызывал уважение. Участковый подозревал местных. Говорил о преступной халатности, «неосторожном обращении» и «рукожопости» Митрюхина, который тянул в Зимней проводку. Версия «несчастный случай» была единственной. И всем угодной.

Павел смотрел на старца, не зная, что сказать. Он хотел побыть один, вспомнилась луна за колоколом. Оказывается, тогда все было хорошо.

Пахло мокрой шерстью. Видимо, Власий долго шел, разгорячился, от одежды поднимался легкий пар.

Павел надеялся, что старец скажет: «Не положено тут курить». И уйдет.

Дождь не стихал, стемнело, хотя до вечера было далеко.

– Еще одна будет? – старец приложил два пальца к губам, не глядя на Павла.

Тот решил, что послышалось, но все-таки помотал головой.

– Вон, с носа течет уже. Зашел бы, обсох. В храме.

Павел не мог понять, ему говорит старец или себе. Липкая первая зелень дрожала.

Наконец старец ушел, дождь застучал по крыше крыльца с новой силой. Зажегся фонарь. Павел запахнул куртку и побрел прочь. Лиственницы качались на ветру, гнулись. Под ногами тонула в грязи их желтая хилая хвоя.

Глава 15

Павел сидел на скамейке напротив Никольского скита. Завтра он навсегда уедет с острова. На кроссовки налип ржавый кладбищенский песок. Заводь была желтой в черных тенях у берега. Скрипнули ворота. Монах повесил на том конце мостков замок. Проход к храму закрылся до заутрени. Наверное, сумасшедших инвалидов так же запирали здесь по вечерам, но те все равно сбегали. По замерзшей Ладоге. Босиком. Утопая в снегу серыми штанинами пижам. Что они там видели, к кому бежали? Или от кого?

Дождь давно унялся, солнце еще щурилось за церковной маковкой, на небо плеснули алым. Ветер гнал прочь лиловую тучу. Павел щелкал чехлом на телефоне. Отгибал и отпускал. В голове было пусто. Он не мог пойти в Работный, не мог собирать вещи, будто ничего не случилось. Не хотел даже краем глаза видеть колокольню, с которой спрыгнул Петя, храм, возле которого два дня назад обнимал Асю, Зимнюю, где…

Красное солнце, остывшее, неживое, наконец утонуло в Ладоге.

Закрыв глаза, Павел мысленно поместил себя в ледяной колодец. Снаружи и внутри пусто и тихо. Знал, что колокола не будут звонить, теперь уж точно ушли все, кому он был нужен. Павел хотел, чтобы сомкнулся над ледяным убежищем купол (как никогда не случалось в его снах) и наступил конец света.

– Христос Воскресе. – Старец все в той же драной кофте сел рядом, вытянул ногу вперед: над ботинком блеснул штырь протеза.

Павел сдвинулся на край скамейки. Из вежливости. Неохотно.

– Ну, как ты?

– Послушайте, можно я один побуду? Я не готов сейчас разговаривать.

– Льды ведь и правда сомкнутся: тогда уже захочешь выйти, а не будет выхода. Колокол прозвонит, но ты не услышишь.

Старец закрыл глаза.

– Покоя жаждешь от гордыни своей. Дед твой двоюродный, Подосёнов, тоже гордый был, только на себя надеялся.

Ну, понеслась проповедь.

Павел отвернулся, прикидывая, как бы уйти. Больше не хотелось слушать про Подосёнова. Из-за Пети он и приперся на остров, а из-за него, Павла, погибла Ася. Не нажалуйся он на Семена, удержи ее, когда собралась их мирить, была бы жива. Но ведь он хотел с Семеном поладить. Поговорить нормально. Все решить разом.

– Человека ты убил. Не Асю, другую.

Вокруг все стало голубым. Мертвенным.

– Это был несчастный случай, я при чем? Суд признал, я не хотел. Не я, так другой. Она была пьяная, вообще-то! На дорогу выскочила – это вы знаете? А что до Подосёнова, то я больше не…

– В убийстве покайся, ты отнял жизнь. Какая она там была – пьяная, пустая, тем Христос ведает.

Старец, весь светлый, начал расплываться у Павла перед глазами.

– Плачешь? Вот и ту пожалей. Долго жалей. Как вот Асю свою оплакиваешь, так и ее вспоминай.

– Толку-то.

– Слезы лед топят.

Маковка Никольского в сумерках парила над соснами. Повеяло теплом, взрыхленной землей. Павел размазывал слезы прожженными рукавами куртки. В свою городскую он так и не переоделся.

– Я ведь три раза ходил к вам.

Старец не ответил.

– А что мне делать с Петей? Я нашел его, могилу эту обвалившуюся, Семена нашел, и что?

Павел вспомнил «Победу» в потемках гаража. В салоне запах лака и табака, истершийся фантик ириски в бардачке. Понимал, что хочет поговорить совсем не о машине, и все-таки вырвалось:

– «Победа» еще эта, семейная. Куда ее?

– Продай, пусть колокольню возведут в том храме. Всякого змея прогонит звон. В советское время, знаешь, ужи, да бог с ними, главное, гадюки тут, на острове, расплодились, спасу не было, хоть стреляй.

Павел всматривался в лицо старца, пытаясь понять его возраст. Жалел, что этот светлый, вдруг помолодевший старик не Петя. Такому баба Зоя была бы рада. Все знает, понимает без объяснений. Только реагирует не на все вопросы: глуховат, что ли?

– За Подосёнова на Смоленском скиту теперь молиться будут непрерывно, как за всех воинов, жизнь за Отечество положивших. А что он на мемориал не попал, так это земное, ему уже не нужное. Не лезь в это.

– Погодите, а почему они пацана не забрали? Баба Зоя с дедом? Ну, то письмо.

– Про деда своего завтра поймешь и про себя все поймешь. Домой соберешься, вспомни, как твой тезка, Павел Апостол, учил: носите бремена друг друга, так исполните закон Христов.

Павел протер разбитые очки, собираясь с мыслями. Он что-то главное не спросил. Руки не слушались, едва не выдавил правое стекло.

Старец поднялся, перекрестил Павла, захромал вниз к дороге. Спускался боком, приставляя ноги, как лыжник. Павел вскочил было его проводить, снова взвились вопросы, но так и застыл у скамейки. Перед лицом кружила, не пускала первая деловитая пчела. Старца внизу ожидал регент, издали поклонившийся Павлу.

* * *

«Фанерный тупик, запиши адрес нормально, а то опять не туда приедешь. Да, не Валаам, Сор-та-ва-ла», – кричала за стеной Танька, должно быть, по телефону. Дом – трехэтажка, обшитая сайдингом: спешно сделанный ремонт, хлипкая сантехника. Семен выкрутил оба крана в ванной. Смотрел, как раковина наполняется, как медленно засасывает воду слив.

Монастырь выделил переселенцам телевизоры. В однушке плоский экран над кроватью был, как еще одно окно. Черное. Вот ведь, не поскупились, обозначили, что теперь люди из Зимней им чужие: на острове всё твердили про грех смотреть «бесовский ящик». Семен выглянул на улицу – с третьего этажа непривычно высоко. Балконов в доме нет, какие-то приступки с решеткой, и то не во всех квартирах. Во дворе серую грязь еще не затянуло травой, зеленевшей на лужайке у Зимней.

Хуже всего было без колокола. Без этих ударов, пробирающих до нутра.

Семен выпростал из ворота медальон на веревочке. Старая монета. Будто она еще могла связывать с отцом.

Теперь вот Васька воскрес. Аккурат на Пасху – даже смешно. Далекий он стал. «Отца отмолил», – рассуждения какие-то не Васькины. Семен хотел тогда, на пожарище, прокричать ему в лицо: где ты был, когда я лежал пузом на обрыве и звал тебя? Неужели стоял на коленях перед образами и нарочно не слышал меня? Вернулся и годами проходил мимо? Такому, значит, учит ваш Бог. Оставить живых ради мертвых.

В дверь позвонили. Постучали.

– Сень, открой, ты дома?

Танька в ажурной шали на плечах. Зашла животом вперед. Гордая.

– А чего ты дома в куртке? Тепло вроде. Можно я у тебя обои подковырну? У меня чернота, грибок кругом, представляешь. Для ребенка вредно. Совсем недопустимо.

Танька, не дожидаясь ответа, придерживая правой рукой поясницу, ногтями левой поскребла обоину. Обернулась.

– Слушай, ты мне правду только, да? Митрюхин про какие-то деньги болтает, деда Ивана кроет. Ты мне скажи, они же никого не это самое?

– Дай-ка.

Семен рванул клок во весь свой рост – под обоями чистая стена. Разве что лист отошел сразу, то ли еще не взялся, то ли наспех приклеили.

– Сень, чего молчишь? Нет же, да?

– Не знаю. Нет.

– Ты меня успокоил. Я валидол сосала, а мне не надо бы. – Танька потерла свой живот, словно соображая. – Дед Иван, черт его прибил к нам, еще пропал куда-то. Шурик плачет, деда ему подавай. А где я возьму?

Танька помолчала, потопталась, вздохнула, пошла к себе. Кусок обоины выстелился по полу.

Вчера, уезжая с острова, Семен дал круг. Вспомнил слова Васьки-Власия: «На Оборонный не езди, нет его там». Руль моторки точно сам повернул к знакомым скалам. В финской казарме забирать было нечего. Пистолет на дне теперь. Снасти рыбацкие – да хрен с ними, пусть старую сеть кто другой чинит. Погладил печку: «Пока, мать». Вышел из казармы, ноги нащупали знакомую тропу, понесли к схрону.

Внутри схрона пахло стылой землей, камнем. И только. Не приходили воспоминания об отце. Высокий лоб, вздутые жилы на загорелых руках, прищур – бледнели, размазывались, как в тумане.

– Батя! – позвал Семен.

Эхо посмеялось над ним.

Семен светил фонариком вокруг и все равно натыкался на ящики с боеприпасами, как на гробы, куда полегли все его близкие. Стало нечем дышать. Нащупал другой выход, пихнул плечом. Вывалился на площадку над обрывом. Поднялся, отплевался. Под ним – вечерний покой Ладоги.

Вода, стальная, глубокая, ждала.

Собравшись с силами, Семен заполз обратно в схрон, навалился на ближний ящик, поднатужился, протолкнул его в просвет. Дальше. Дальше. На площадку. Дальше. Дальше. Спихнул в пустоту. Ладога проглотила, вспенилась. Семен постоял над обрывом, помедлил, пока чернота не сравняла небо с землей.

Вода, посветлевшая неизвестными силами, проснулась, заметалась где-то внизу. Мало ей.

Семен уже подволок к просвету «шпицы», сверху его любимица, винтовка М-28. Ящик стал непомерно тяжелым, вроде как форму изменил, раздобрел. Не пролазил в проем. Семен отдернул руки, почудилось, что отца в гробу к обрыву двигает. Увидел явственно: отец лежит в кителе, в галифе. При орденах. Матово светятся носы его начищенных сапог.

Семен отполз подальше, вжался в земляную стену. Дрожащими пальцами нащупал мешковину, накинул на винтовки сверху. Приладил крышку, как было.

Сидел на полу, пока холод не пробрался под куртку.

Охранник он здесь, не хозяин. Был. На время, пока духу хватало. А нет – уйди в сторону.

Семен тяжело встал, закрыл просвет к Ладоге.

Вода ударила по обрыву, зашипела, улеглась.

Прошел мимо ящиков, не оборачиваясь. Держась за фонарик, как монах за свечу, прополз по тоннелю наружу.

Там была ночь. Фонарик мигнул, погас. Батарейка села. Семен заделывал вход на ощупь. Под руку лезли мохнатые липкие первые листья рябинника.

Семен бывал в Сортавале и раньше. Но вчера, когда швартовал моторку у причала, город показался ему незнакомым. Желтые вывески, лезущие в глаза слова и номера телефонов. Мужики, которые, как и он на Валааме, катали местных туристов, пробили его взглядами до костей. Причал заскрипел под сапогами. Семен заторопился. Споткнулся о выбоину. Сзади хмыкнули. Новичок он тут, ясное дело.

Вспомнился Павел, который так же озирался на острове, всем говорил «извините», не выпускал из рук телефона. Все-таки этот двоюродный спас его на пожаре. Хотя, не явись он со своей болтовней, скорее бы жестянку выковырял из-под пола. Но, как ни крути, он, Семен, потерял сознание. Не выпихни его Павел наружу – всё, кранты.

В подъезде громыхали и матерились. Семен выглянул – соседи сновали с коробками. Обустраивались. Незнакомый дядька тащил кресло, как гармонь, на разведенных руках. Семен заперся, лег на кровать – матрас не скрипнул, как бывало дома. Белья не было, Семен о нем совсем не подумал. Надо идти в магазин… Завтра, всё завтра. Хотя было утро, Семен хотел проспать весь день, а может, и несколько дней кряду. Пока не решит, что делать. Закрыл глаза. Вонь новой мебели заползала в ноздри. Пластик, лак, обойный клей, чехол на матрасе, бензин от тарахтевшей под окнами газели – выживали, выкуривали Семена из нового жилища.

Встал, прошлепал на кухню, сшибая углы плечами. Споткнулся об обоину на полу. В Зимней ходил на автопилоте. Ориентировался по запахам. Где-то читал, так старые коты делают, сослепу.

В жестяную мойку с шипением обрушилась вода из куцего крана. Пошарил глазами вокруг. Эх! Не взял же ничего с собой. Ни кружки, ни тарелки. Надо было хоть у Таньки одолжить. Не сообразил. Семен набрал пригоршню, попил, вода отдавала известью, но ничего, не отравится. Распахнул кухонное окно настежь, высунулся. Смотрел. Подъехала еще машина, выгрузила какие-то деревяшки. Знакомая тетка с тряпичной сумкой все из того же материала в синих цветах поплелась в «Пятерочку». Проезжали туда и сюда легковушки, побежали на площадку дети. Семен цеплялся за людей глазами, понимая, что не знает, как на острове, всех вокруг. И не узнает до конца жизни.

Привычно поозирался в поисках очкарика в черной куртке. Горько хмыкнул. Закрыл окно. От петли отлетел хлипкий пластиковый колпачок.

На кухне была плита, пара шкафов внизу, открытые полки над ними. Стол на тонких ножках, казалось, прогибается под тяжестью жестянки с орденами. Больше украсить жилище было нечем. Узкий шкаф в комнате встретил Семена пустотой и фанерным духом. Надо было хоть мамино алое платье забрать. Наверное, провоняло гарью или шкаф защитил? Великан хранил внутри свой запах, такой же, как при семье.

Семен щелкнул выключателем, хотя солнце лезло в окно и даже нагрело квадрат на ламинате. Казалось, что свет сможет прогнать воспоминания, на которые он натыкался, даже избавленный от вещей. Уехал или нет Павел с острова? Посмотрел на часы: «Николай» вот-вот отправится. Все-таки Павел – ничего мужик. Свободный какой-то, даже рисковый оказался. Как отец. Только без злости.

Снова прилег на кровать, накинул капюшон куртки на голову, съежился. Знай Семен тогда, в пятнадцать, что родня есть в Москве, может, и написал бы. Не остался бы сейчас совсем один. Он закрыл глаза, увидел себя посреди жужжащего города. На башне Кремля, похожей на сложенную из кирпичей елку, по-новогоднему били куранты. Всюду огни-огни. Витрины просторные – больше комнат в Зимней. По широченным улицам текут машины, какие показывали в рекламе. Голуби толкутся на брусчатке, снимаются разом, хлопают крыльями. На Валааме голуби давно перевелись. Кажется, с того самого дня… Семен почувствовал себя удивленным, взбудораженным, легким – таким он был, когда школу кончал. Ему вдруг захотелось не спеша пройти по Красной площади, осмотреться.

* * *

Бородатый объявил, что останется еще на неделю. Рюкзак Павла он уже выволок в коридор, поднес ему кроссовки ближе к кровати. Павел представил, что сейчас надо идти на борт «Николая», делать все в обратной перемотке: загружать вещи в трюм, прощаться, подавлять тошноту. Колокольня будет уменьшаться, чайки покружат и отстанут. Разговоры стихнут. И станет страшно от того, что Ася не с ним.

– Шевелись. – Бородатый уже стоял над Павлом с курткой в руках. – До отплытия еще глянешь. Они всегда что-то странное вытаскивают.

Павел смотрел на него и не понимал.

– Дайверы. Помнишь, приплыли? Ну, у нас еще ведро упало с колокольни. Утром проверяли воду у Оборонного и что-то вытащили.

– Они меня до Приозерска не подбросят? – Павел запнулся. – Не могу я на «Николае».

– До июля теперь будут нырять. Жаль, меня с работы только еще на неделю отпустили, я бы с ними погрузился.

Павел посмотрел на свои ногти с черной каймой.

Причал был пестрым от толпы, обступившей длинный стол. В центре стола – черные штуковины вроде давилок для картошки. Два незнакомых мужика – один с тяжелым подбородком, другой лохматый, как леший, – у самой воды отжимают и отряхивают гидрокостюмы. Даже смотреть на них зябко.

Пока Бородатый пробирался к столу, Павел подошел к краю причала, присел, зачерпнул и потер руки холодной водой. Нет, сажа въелась намертво.

Ладога покрылась мелкой чешуей, гоняла рябь возле берега. Дайверы пахли резиной и копченостями. Павел вдохнул поглубже.

– Чего носом водишь? Подводная археология – это тебе не в телефоне сидеть, – сказал тот, с подбородком. – Урожай видел?

– Не пролез. – Павел оглянулся, сидя на корточках.

– Гранаты. Боевые. Эм сорок один.

– Не колокол, конечно, но удача, факт, пойдем, – подхватил лохматый, пропихивая Павла к столу. – Владыко в музей обещал. Телевидение приедет Зимнюю снимать, ну и нас заодно. Ты на пожаре очки грохнул?

Стол будто накрыли к сумасшедшему чаепитию. Алюминиевые тарелки, керосинка с треснутым стеклом, кнопочный мобильный с зеленым экраном, а в центре – две гранаты. Черные, ребристые. Ни ила на них, ни ржавчины.

– Чека блестит, видишь? Видишь? – Лохматый аж пританцовывал. – Значит, не рванет. Но лучше не трогай.

– А откуда они на дне?

– С войны. – Второй погуглил картинки в телефоне, показал Павлу: – Вот только новые они больно. Будто вчера выбросили, ну, или дня два назад.

– Не слушай его. Он там еще целый ящик на дне разглядел. Во тюлень, не мерзнет! – Лохматый хлопнул второго по животу.

Дайверы говорили, что оружие и всякие блестящие железки искать легче, чем колокола, за которыми они охотятся. Те колокола с малой звонницы монахи на лошадях тащили по Ладоге в марте сорокового. Колокола то ли провалились под лед, то ли кто отправил их на сторону. Как и рыбаки-карелы, дайверы верили в помощь Николая Чудотворца: найдем.

«Святитель Николай» дал гудок. Павел, без толку поискав глазами Бородатого, чтобы попрощаться, поднялся по сходням на борт. Два матроса на веревках спускали в трюм рюкзаки и чемоданы. Подхватили и выбросили на причал невесть как забравшегося туда старого желтого кота. Тот шипел, дергал тощим хвостом. Синева Ладоги притихла и отвердела, словно ее сковало льдом. Хотя с утра было тепло, зелено и до того солнечно, что нарумяненные лица челябинских казались Павлу засвеченными.

Павел вспомнил, что так и не скинул им денег, когда Ася собирала.

Ася.

Достал бумажник, вынул несколько купюр. На глаза попалась визитка того прокуренного старика, который на похоронах бабы Зои был: «Набери, расскажу важное». Павла вдруг пробрало нетерпение. Не помнил, как прихватил визитку с собой. Засунул назад, снова вытащил. Отошел на нос, где было потише. Набрал – трубку старик взял с первого гудка. Узнав, что Павел на Валааме, деловито спросил: «Ну что, нашел Подосёновых?» И принялся рассказывать, как работал в НИИ вместе с дедом по «линии безопасности», как пришло письмо от Тамары Комиссаровой, инвалидки с Валаама. Просила забрать племянника, сына Подосёнова, с острова.

Павел это и так знал.

– Подосёнов к тому моменту уже сиганул, жену его инсульт шарахнул, овощ овощем. Тетка, которая писала, нам показалась подозрительной. Ну, я, знаешь, пробил по своим каналам: нет, не мошенники.

– Погодите, то есть как?

– Так. Дед твой решил не брать их к себе. Парнишка живой там?

– Живой. – Павел устал, вопросов к желтобородому было слишком много. – Почему дед нам ничего не сказал? Ну, в смысле, баба Зоя что, не знала ничего?

– Ты че? Как такое скажешь? Ненаглядный ее Петя троих порешил, плюс безногий, плюс самоубийца. Плюс жена-паралитик. У деда тогда защита была, папка твой институт заканчивал, Зоечка свое отгоревала. Куда брать? Пацана и его мать лежачую!

Павел вдохнул и выдохнул с каким-то сипом.

– Вот вы, молодые, рассуждать горазды… Парнишка чего там, спился?

– У Семена дом в Сортавале, – стало противно, как эта желтая борода его семью судит. – У Пети, Подосёнова то есть, орденов полна жестянка! Сын все сохранил.

– Ну! Я деду твоему говорил: стержень есть, и среди обрубков прорастет.

Павел нажал на отбой. Монахи, провожавшие «Николая» на причале, слились в черную кляксу. Павел отвернулся. Протерев треснутые очки, различил Власия, стоявшего поодаль, на холме. А над ним, прямо над головой старца, белела колокольня. Там, внутри восьмигранной башни, в черной тени застыли колокола. Как и Ладога, скованные этим ярким до отвращения утром.

Павел спустился в каюту, грохнув дверью. Сел, обхватив руками голову. Корабль качнуло. «А ты помолись!» – на миг ожила Асина хрипотца. Павел почувствовал, как «Николай» отплыл и вдруг пошел на разворот. Открылась и замерла дверь каюты.

Где-то вдали, наверху, звонил и звонил колокол.

На палубе все припали к перилам, смотрели в сторону колокольни. Звон не прекращался. Теперь еще гудел «Николай», спеша на помощь. «Только не опять», – подумал Павел. Он хотел проснуться в своей московской квартире, навести порядок, убрать фотографии в семейный альбом и закрыть эту историю. Бывает, что с родней живут в соседних подъездах и не общаются, а как ему мост тянуть через войну, через полвека, через Ладогу? «Носите бремена друг друга».

Павел пытался представить, вспомнить свою квартиру, и не мог. Будет пустота, гудение монитора, бряканье уведомлений, от которого отвык.

Лучше бы он не приезжал на остров. Толку? Мелькнуло и погасло.

Надо было хоть старого кота этого взять с собой.

Что там еще случилось?

Причалили.

«Старый Валаам», привезший туристов, ждал их возвращения. Качалась «Сердоболь», она собирала последнюю партию местных в Сортавалу. Дайверы ушли, собрав трофеи. Отъезжающие волонтеры высыпали на причал, спрашивали встречных: «Что? Что там случилось?» Никто не мог ответить толком. Павел пошел к колокольне.

По знакомым ступеням трехмаршевой лестницы, обгоняя Павла, скакал, наступая на рясу, молодой монах. Павел поспешил за ним. Минуя монастырскую лавку и магазин, наспех перекрестясь, монах вбежал на территорию храма, в каре, остановился у крыльца. Там отец-эконом что-то кричал наверх, возле него стоял, морщась и скучая, экскурсовод с табличкой «Старый Валаам». Поодаль, слева, – взволнованные тетки в пестрых платках. Павел подошел к ним ближе, поднял голову.

С малой звонницы Бородатый махал им руками. Под мелкий тревожный перезвон. Павел вспомнил, как убирались на колокольне и как он прикинул, что связкой и педалью звонят во все колокола на ярусе разом. Похоже, Бородатый зацепился там, запутался в веревках: ни туда, ни сюда.

Молодой монах, видимо, звонарь, полез выручать Бородатого. Павел посмотрел на колокольню снова. Вблизи она не казалась зловещей. Одна из теток с экскурсии ухватила его за локоть, проорала в ухо: «Сыночек, прикладываться-то когда будем? К благовестнику бы лбом, от всех хворей».

Павел поспешил обратно к причалу. Волонтеры уже стояли на палубе. Трюм открыт, из него высунулся матрос: не то доставал вещи, не то убирал.

– Подкиньте мне тот, синий рюкзак!

– Ты куда? – крикнула Маша.

Павел сунул ей скрученные трубочкой деньги. Схватил рюкзак и, ни на кого не глядя, сбежал по трапу, замахал руками тарахтевшей «Сердоболи».

На мокрой палубе маленькой посудины уместился капитанский мостик и две скамейки. Матрос сощурился, протянул Павлу жилет. Только теперь Павел обратил внимание, что на всех были эти спасательные жилеты, хоть как-то защищавшие от брызг. Женщина из местных, Павел видел ее на спевке, скривилась, решив, что из-за него никак не отчалят. Недовольно потеснилась: «И ты сортавальский, выходит? Говорили – москвич. Видишь, какая жизнь-то. Да. Эхх. Кыш, пошла отсюда!» Чайка слетела с перил. Где-то под ногами забурчал мотор, удивленные лица волонтеров всё отдалялись. Маша кричала ему и махала телефоном.

Ну как же сортавальский, думал Павел. Он и адреса не знает, куда местных расселили, надо было на причале спросить. И ведь ни одного номера не взял, хотя бы у Митрюхина.

Брызги летели, шум мешал соображать. Может, эта тетка в курсе, где Семен? Придвинулся к соседке ближе, прокричал: «Где Семен Комиссаров теперь живет, не знаете? Адрес, адрес какой?» Ветер порывом подхватил его вопросы, унес к берегу.

Не расслышала.

Вскоре был виден только «Николай», все ждавший кого-то, затерявшегося на острове.

Content

Надя Алексеева
Полунощница

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15