Бузина, или Сто рассказов про деревню

Дарья Гребенщикова

Посвящается Александру Викторовичу Ахапкину, без которого не было бы моих книг, с бесконечной благодарностью.

Иллюстратор Леонид Баранов

© Дарья Гребенщикова, 2023

© Леонид Баранов, иллюстрации, 2023

ISBN 978-5-0059-9501-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

⠀⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

Пряником печатным, ситцем набивным,

Глиняным горшочком, полным кашей,

Самоварным боком, изразцом печным —

Летним лугом, затканным ромашкой —

Коромыслом гнутым, лавкою резной,

Кочергой, бадьею да ухватом,

Ты вернись, деревня, да со мной постой —

Но меня ты городу не сватай,

Дай воды напиться мне из родника,

Да избы погладить вековые бревна,

Ведь живет Россия, пока ты – жива,

Только плачут травы, да цветет шиповник…

Дарья Гребенщикова

2021

Бузина, или

Сто рассказов о деревне

Анна Никитична

Анна Никитична сидела, пригорюнясь, и глядела в окно. Стекло, засиженное осенними мухами, хранило следы мухобойки, и казалось, что по стеклу кто-то ходил в снегоступах. Вдали виднелся поворот, на котором весной опрокинулась груженая лесом машина, одинокий фонарный столб да синее пластиковое корыто телефонной будки. Бабка вздохнула – еще лет десять тому назад бежала по дороге в школу ребятня, брели бабы в сельпо, даже пьяненький сосед Петька всегда лежал – на одном и том же месте. Бывали и события – приезжала в село флюорография из района, и тогда у всех отключали свет, а народ шёл «просвечиваться», это был повод повидаться да поговорить о болезнях, детях и пенсии. Раз в год и милиция бывала, обходила дворы – это если когда у дачников что украли, а те, устроив разгон местному начальству, составляли списки потерь. События сошли на нет, как прикрыли больницу, но еще водили последнюю корову на дальний луг, и все бабки выставляли вдоль дороги вёдра, кто с чем – покормить Дочу, порадоваться на ее полное вымя, да вдохнуть запах навоза и молока. Как не стало коровы, деревня погрустнела, и только разноцветные куры копошатся теперь в палисадниках. Анна Никитична надела купленные внучкой на рынке очки, в которых газетный текст расплывался, но хорошо было видно, что показывают по телевизору, и щелкнула кнопкой на пульте. Внучка с дочкой долго учили бабку, и, хотя та упиралась, а выучиться пришлось – какая жизнь без телевизора? Цвета были яркие, лица красивые, сюжеты про любовь. Бабка поставила на газ чайник, разгладила шершавыми ладонями клеёнку в фиолетовых с золотом розах, сняла капроновую крышечку с банки, и по избе поплыл земляничный дух. Чашка с блюдцем, пакетик чая на ниточке, плачущее масло из холодильника и полбатона розовой, мокрой на вид колбасы – вот и полдник у бабы. Согнав со стола кошку, Анна Никитична пьет чай и смотрит телевизор. Мечтами она далеко, в городе Ленинграде, названным зачем-то по-новому, в два слова, какие никак не упомнить. В Ленинграде дочка в красивом пальто ходит по улице, ведет за руку внучку, а вокруг магазины, где полно шоколадных конфет, столовые, где сидят красивые люди и едят необыкновенную еду, и даже поликлиники, в которых тоже сидят красивые люди в очередь в кабинеты с учеными врачами. На большее у бабки фантазии не хватало, но городская жизнь представлялась ей чем-то вроде праздника на День села, когда все нарядные, и поют песни под гармошку, а приехавшие из района торгуют пирожками и вином. Порадовавшись за то, что так удачно сладилась жизнь, бабка надевает яркую куртку с меховой опушкой по вороту, заматывает голову вязаным платком и идет в курятник, собрать яйца и выговорить петуху за то, что тот орет ни свет ни заря, и будит бабку, которой теперь, при новой-то жизни, можно спать без забот – хоть до полудня…

Дед Мишка Ахромеев

Когда убрана картошка, и тина от неё превратилась в горькую костровую золу, когда береза почти сбросила листву на дорогу, а боярышник облетел, выставив напоказ колючие шипы, и небо серо, и ветер гонит тучи одну за другой, дед Мишка Ахромеев вытаскивает из чулана плетушку с брезентовым ремнем вместо ручки, убирает за пазуху перочинный ножичек, натягивает ватничек и плащ-накидку поверх, свищет Валдайку и выходит из избы. Он идет через вырубку, через старое подсохшее болото вбок, в Чертов, не к ночи будь помянут, угол. В углу этом гриб есть всегда, даже если в Ямищах и Козлово пусто, а на верном месте в Покровском – только моченики, да горянки. Мишка идет поначалу споро, не задерживая шаг на разную лесную прелесть, потому как знает – короток осенний денек, а дождичком сбрызнет, намокнешь, ревматизм заноет, свернет в дугу. Валдайка – молодая лайка, умная, длинноногая, серой масти, в белых очках и в белых гетрах на задних лапках. Легкая, сторожкая – чудо, а не собака. Бежит впереди, нос в тропу уткнула, через шаг обернется – успевает дед, нет? Дед идет, мурлычет песню про приамурских партизан, или еще что военное, но к ходьбе удачное. Валдайка чует по бокам запахи зверя, но знает – не время. Сегодня хозяин ищет противные, вонючие для собачьего носа грибы, в которых интереса для порядочной собаки нет. Как заканчивается ельник, появляются березки, полукругом, будто кто сажал – нарочно. Дед перепрыгивает через чистый ручеек, текущий из леса вниз, к озеру, садится на поваленную ветром ёлку, с которой давно отслоилась широкими кусками коричневая, темная с испода, кора, закуривает. Валдайка ложится рядом, принимая чутким носом приветствие леса, читает, что-то, понятное ей одной. Под землей шебуршатся полевки, собака наклоняет голову – эх, плевое дело поймать, да закусить живинкой, но нет. Нельзя. Мишка встает, стряхивает с бороды табачную крошку, кланяется вдруг чуть не в землю – ну, здорово, лесной, не обессудь, пороюсь в твоих кладовых, – и идет дальше, ладонью стволы оглаживает, здоровается. Конечно, думает про себя Валдайка, при таком обращении чего хочешь, сыщешь. А так и есть. Вон, дед палкой из орешины поднял нижние лапы молодой елочки – а там боровичок. А где один, там и семейка. Дед срезает аккуратно, слизня сковырнет – пасись дальше. Если уж белкой или мышью гриб тронут нещадно – на сучок наколет – доедай. Крупные грибы-переростки, у которых шляпка до земли, не трогает, гриб-дедушка, зови сынка, зови внучка… Ельничек молодой, еще светлый, вдали березки-невестушки, и малинник сбоку. Валдайка по августу всегда с дедом – на малину. С её роста ягоду достанешь, сладко. Сейчас собаке скучно, но она перемахивает через поваленные стволы, и слышит, как летит, волнуясь, потревоженная птица. Валдайка не выдерживает, подтявкивает, смотрит на деда вопросительно – да ну их, грибы! Пойдем на охоту! Дед качает головой – ишь, ныра… еще в журавник пойдем, а как? И гриб надо. Как без гриба? Сушить будем, супцу наварим, гриб он для человека однова что для тебя – мясо. Так что, иди, соблазну не наводи на меня. Порыжел папоротник близ ручья, нет никакого цветка, даже плохонького, но еще не облетел лист у смородины, одичавшей, затянувшей фундамент брошенного дома. Дед вспоминает, что были тут хутора, и жили на них, и хозяйство вели, староверы, строгие, молчальники, особо себя держали – не мешались с нашими. Тогда и грибов было! Дед опять садится, но не на пенек – в пеньке змея может жить. Сядешь, обидишь, она и ужалит тебя – в сиденье-то. Садится на ствол, примащивается, достает из рюкзачка хлебушек, завернутый в тряпицу, яички вареные, и роскошь – круг ливерной. Валдайка аж жмурится от счастья. Дед идет к ручейку, набирает воду в алюминиевую кружку, и они «чаевничают», и собаке достается колбаса, тонко размазанная по чернушке. Дед перебирает грибы, ворчит, подрезает ножки, отбрасывает мятые обабки, и советуется с Валдайкой насчет мочеников – будем брать, али как? Тут вдруг чохнет желудем, они поднимут глаза к небу и увидят яркую сойку, сидящую на березе. Глядишь, и небо растянет, и полоснет солнечным лучом, зажигая бурую листву и рябиновые грозди, и станет весело на душе, и вдруг окажется перед самым носом дружная семейка рыжих лисичек…

А уж потом, в избе, дед, нацепив очки, будет низать грибы на суровье, завязывая на конце каждой нитки спичку – вроде как жердочку, а Валдайка, заморенная, в репьях, будет греть у печи серый бок и перебирать во сне лапами – перепрыгивать через бурелом. И подняв во сне рябчика, тявкнет, проснется смущенно и побредет к миске – лакать воду.

х х х

Октябрем вдруг тихо и беспомощно облетела листва, державшаяся всю осень, и выстлала дорогу таким фантастическим смешением красок, стилей, размеров и форм – что нога не поднималась пройти и ворохнуть листья… Привыкшая к листопаду ребятня выуживала опавшие кленовые листья неправдоподобного цвета – лимон с набрызгом из яркой малины, собирала в букеты, не веря, что завтра листья сморщатся и утратят своё великолепие. Девчушки собирали листочки осины, иззубренные, в цвет румяного персикового бока, оставляя лежать дубовые, скучные, кожистые. Рассыпался в руках лежалый рябиновый, волглый от дождей лист, а берёзовый, опавший прежде всех сентябрём, ссыхался в охряную труху.

Вечером задул юго-западный ветер, погнал перед собой влажную стылую стену, осыпался дождём, закрутил посеревшую озерную воду, да и прошел мимо. А утром вдарил мороз, да такой силы, что схватил водяной плащ, заморозил его, и впечатал все разноцветье листвы под лёд. Невиданной тканью, сотканной из павших ярких листьев, накрыло дорогу. Солнце победно вспыхнуло, добавило морозному воздуху пронизывающей яркости, и мы завороженно, не смея ступить на ледяной ковер, просто стояли и вбирали в себя прощальную роскошь этого последнего парада. А потом посыпали дорогу песком, разъездили шинами, протоптали сапогами да полозьями, и остались лоскутья ковра по обочинам, где листья так и вмёрзли – на всю зиму.

Почта

Важнее почты в деревне только магазин с хлебом и медпункт. А и то – почта главнее. Потому как на почте – пенсия, а народ в деревне в пожилых годах. Здание почтовое еще барин строил, под школу. Потому добротно, просторно и печки греют. Порядок – исключительный. Есть отдельный кабинет «Сберегательная касса», есть комната «Прием посылок», и есть даже, где на газеты подписываться. В центральном зале, за прилавком, обитым синим линолеумом и крашеным рыжей краской, сидят почтово-телеграфные работники. Илья Семенович Яблочкин, заведующий почтой, грузный, похожий на бульдога, мужчина. Он носит тюбетейку, скрывающую лысину и сатиновые нарукавники, скрывающие дырявые локти рубашки. Яблочкин знает цену себе и посетителю, потому томит его в очереди до состояния покорности. Он считает, медленно откидывая костяшки на счётах, пишет еще медленнее, заполняет бланки, формуляры, величественно достает книгу, в кармашки который вложены марки и выбирает их, слюня пальцы. Конверты он любит с картинками, и чтобы – к дате. Посылки принимает только зашитые в белую материю, поверх которой разборчиво должно быть вписано – кому, куда и от кого. Отправитель путается, бегает переписывать бланк, ошибается в сотый раз, вписав сумму цифрами, а вся очередь шипит, и зло покрикивает – знает, что такая же судьба ожидает каждого томящегося. Конечным пунктом идет опечатывание отправления, для чего на маленькой электроплитке булькает кастрюля с сургучом. Вздыхая, будто соблюдая государственную тайну, встает Яблочкин и вынимает из сейфа специальную печать на деревянной ручке. Налив сургуча на переплетение веревок, он аккуратно притискивает печать и любуется соделанным.

За отдельным прилавком сидит Нинка-телефонистка, жующая в мембрану телефонной трубки – «город, город, девочки, ответьте Шешурино… город, город…". Линия всегда занята. На деревянных скамьях сидят тетки с детьми, командировочные, шабашники, приехавшие ставить коровник и прочий мелкий люд. Неожиданно Нинка кричит – «Хабаровск? Вторая кабина! Бежите, кому Хабаровск? Пятнадцать минут!» тут же срывается мужичок, теряя на бегу, портфель и кричит на всю почту – «Маша, Маша, я задерживаюсь на двое суток! Маша! У нас ревизия!» – а все, кто есть на почте, ухмыляются – знают, что дядька из Хабаровска сошелся с продавщицей Валькой и мается с нею в печной жаре, на лежанке, да в избе, на мягких перинах.

Почтальонами заведует заместитель заведующего, дородная, синехалатная, с ленцою, Валентина. Она рвет карандашом квитанцию на подписку, вычеркивая все, кроме районной газеты, – Ната-а-ш, – нараспев говорит она, – ты ж знашь – лимит на всё! Хошь на «Сельскую жизнь» с января? Ну… как знашь… не, на «Крестьянку» нету. На «Работницу» нету. На «Пионера» нету. Какие тебе моды? В библиотеку сходи, – жалеет она учительницу Наташу. Сама же Валентина дефицитные журналы выписывает подругам и нужным людям. Пользуется служебным положением, значит.

За круглым столиком, обитым линолеумом под мрамор, сидит баба, пришедшая из дальней деревни. Под галошами ее натекли лужи, бабе жарко от печки, пожирающей оберточную бумагу и испорченные бланки. Баба скидывает на плечи серый козий платок, развязывает белый, хлопковый, в голубую крапину, утирает им лоб. Шарит в клеенчатой сумке, тихо ругая себя старой дурой и курицей, очочки, и, держа их, как лупу, начинает корябать текст телеграммы, запинаясь пером по бумаге, ставя звездчатые кляксы и тихо мучаясь от слабости глаз и ума. Кликнув пацаненка, прыгающего рядом с мамкой, получающей перевод из города, просит его помочь, и малец резво строчит кривыми крупными буквами – «преезжай доча бабы плохо и помру не преедишь». Облегченно вздохнув, баба тяжко поднимается и встает в хвост очереди.

Над отделением «Сберкассы», расположенной тут же, в угловом кабинете, висит плакат с розовым молодым человеком, покупающим облигации госзайма. Молодой человек белозубо улыбается, показывая чистой розовой ладонью на дом, машину и красавицу жену в импортной шубе. Баба глядит в кошелечек, зашитый сбоку черной толстой ниткой, и горестно вздыхает.

Все стены увешаны плотно, как рыбьей чешуей, постановлениями, приказами, образцами заполнения бланков и прочей бюрократической дребеденью, которую никто не читает.

Дело ползет к обеду, и Яблочкин уже нашаривает табличку, на которой обозначено четко – «ОБЕД», но тут вваливаются рабочие из лесхоза, получившие зарплату, и занимают собой все помещение почты – сейчас будут отправлять домой переводы. Яблочкин, как капитан корабля, приставив ладонь ко лбу козырьком, следит – не сопрут ли чернильницу? Карандаши? Не подрисуют ли усы на портрете Ленина, не напишут ли слово из трех букв? От лесхозовцев пахнет соляркой, смолой и дешевым табаком, они облепили все столики и бригадир, прикусив губу, выводит адреса на бланках. Тут с грохотом открывается дверь, да так, что чуть не слетает пружина, и как вихрь, влетает маленькая, хромающая на левую ногу, Надька Колоскова, баба вредная, скандалистка и пьяница. Пальтишко на ней распахнуто, платок развязался, Надька настроена серьёзно и со всей силы лупит клеёнчатой сумкой бригадира, отчего тот сажает кляксу на бланк и успевает дать в глаз Надьке свободной рукой. Пока Яблочкин свистит в свисток, припасенный для подобных нередких случаев, дерущихся растаскивают по углам. Бригадир, задолжавший Надьке за съемный угол, краснея, отсчитывает рубли и присыпает их горкой мелочи, – на, подавись! Тут остается ровно пять минут до обеда, и Яблочкин, выходя из-за прилавка, натягивает на себя овчинный полушубок и бекешу, и громким командным голосом орет – ОБЕД! И все покорно освобождают почту, и целый час, пока индевеет на почтовых дверях амбарный замок, жмутся, топочут ногами на холоде, покуривают и ругают Надьку, из-за которой теперь – вон, целый час морозиться.

Лена и Илья

– Зачем тебе этот тракторист? Зачем? – это орёт мать. Лена захлопывает окно.

– Мам, ну на всю деревню не ори?

– Это Я ору? – началось. До отъезда из деревни один день. Сумасшедший день. Ленин отпуск скукожился и исчез. Никакой Италии – карантин. Даже в Эмиратах, и то – карантин. А здесь, в Васильково, ничего нет. Поле, три коровы на горизонте и четыре бабки. Даже детей нет. Пустыня. Ленка с трудом вспоминает бабушку Пелагею, грузную, улыбчивую, с мягкими руками и фартуком, испачканным мукой. Теперь бабушки нет, есть нервная, вечно взвинченная мать.

– Я запрещаю тебе! Ты слышишь! Это мезальянс! – это все относится к Илье, который живет в соседней деревне. У разведенной Ленки с ним случился роман этим летом, и теперь мать выносит ей мозг. – Ты! У тебя образование! Ты с кем связалась? Боже мой! Да твой прадед!

– Пришел в лаптях в Нижний. – Лена обертывает газетами бесконечный ряд банок. Банки они привезут в Москву, и будут поднимать на пятый этаж без лифта. Потом банки будут стоять в кладовке. Одна половина вздуется, а другую будут совать в сумки родственникам. – А что бы изменилось, мама, если бы он в сапогах пришел, а?

– Елена! Он пришел в лаптях, а ушел! Важно – в чем ушел! Пароходство, четыре доходных дома, сукноваляльная фабрика, рыбная торговля в Москве! Он гимназию построил на свои деньги!

– Мам, не убивайся, революция пришла и все отобрали. Вот, надо было стараться?

– Лена, это пораженческие настроения. Это всё твой тракторист. Эти пролетарии до добра не доведут! – Лена в это время вешает ватные тяжелые матрасы на жерди, проложенные между стульями. Она думает о том, как они вчера прощались с Ильей. Лена пришла на лесосеку, где размечали стволы под рубку, и Илья махал на неё руками – «уйди», а глазами – звал. Тянул к себе, как магнитом. И Лена пошла, спотыкаясь, потому что не видела дороги. Тут вдруг ухнула вблизи огромная ель, и Лене царапнуло щеку иголками. А Илья взял её на руки, и вынес. Как с пожара. На руках. Разве бывший ее, Гарик – мог? Он бы и не заметил, если бы Ленку накрыло. А Илья вынес. И потом они все прощались, и хвоя колола спину, но так – нетребовательно, а нежно. А Лена всё плакала, а Илья вытирал ей слёзы. Ладонью. И Лена вся была полосатая, как тигр.

– Елена, проснись! – мама тащит мешок картошки. Все правильно. Дочь идиотка, влюблена, а старая мать сейчас надорвется и умрет у мешка картошки. Борьба за жизнь. Ван Гог. «Едоки картофеля». Как матери объяснить, что на Nissan Pathfinder нельзя картошку в Москву возить. Это пошло. И мешки с кислыми яблоками тоже. Райские яблочки. Райские – это гранат. То, что у них растет, это дичка, лещуга, как говорила бабушка. Лена начинает укладывать в машину коробки с кастрюлями – неужели нужно возить их – из деревни, в Москву? Кому нужны эти чугунные сковородки, на которых на палец жира? Бесполезно. Пододеяльники штопаем, на ночные рубашки кружавчики – где протерлось. Как же – прадед в лаптях пришел, надо соответствовать. Лена хочет одного – бросить весь хлам и уйти к Илье. В новую жизнь. Чтобы изба была новая. Сруб. Красиво как – углы «в лапу». Или «в чашу». Чтобы деревом пахло. И медовые стружки на полу. А Илья пусть улыбается, и рубашка у него будет потная между лопаток. И крестик нательный, на шнурке. И старый диван с валиками. И никакого телевизора, даже книг не нужно. И она будет ходить за Ильей, босая и счастливая. И в бане мыться, а не в ванне с хлоркой.

– Ты меня слышишь? – мама держит двумя пальцами мышеловку. В ней мышь. За сыром полезла – и все. Гибельная страсть. А ела бы картошку, жива была бы. На картошку мышеловок не хватит. Лена вздыхает и идет – бросить мышеловку в костер, в котором горят старые тряпки и газеты, ботва помидорная, и всякая гадость. Дым едкий. От берёзы не такой. Лена смотрит сквозь дым и видит Илью, который стоит на дороге. Тарахтит трактор, а Илья стоит – и смотрит. А трактор – как конь. Сейчас похитит её и увезет. Лена стоит и плачет, и дым ест глаза. Сейчас мать закричит, а Илья услышит, и будет неловко. Лена кивает головой, прощаясь, и уходит – вот так, сквозь дым – в Москву.

Клюква

Пасмурный денёк… висят тучи – как пасмо, на ветвях, запутались в верхушках ёлок, низко сели на озеро. Тихо постанывает выпь, тянет шею. Её и не видать в прибрежной тросте – сероватую, порыжелую у спинки. Затарахтела моторка, разрезая носом перламутровую воду, разошлись углом волны, вспугнули выпь – и полетела она над ивняком, забирая все выше и выше… На вырубке, ставшей болотцем, обирают бруснику бабы. В этом году дождей было – что твой потоп, потому ягода уродилась сочная, терпкая, с хорошую вишню.

Баба Лиза стоит на кортках, принесла с собой в наплечном мешке коврик из дому, перетаскивает его – от кочки к кочке, обирает быстро. Пальцы ловкие, хоть и крученые артритом, а как-то выходит, что у Лизы полнее всех ведро.

Баба Наташа приспособила наколенники из брошенных шин – вовнутрь подушечки набила, и ползет – что твой танк. Но видит хуже, очки к носу не привяжешь, часто пустое тянет – веточки, листики. Баба охает, скрипит, гундосит – её берут-то с жалости, а так она вреднючая, хуже чумы какой.

Третья – бабка, но московская, по-нашему – девка еще. Та худа, сухонькая, дымит чище мужика, да не обирает, а так – баловство одно. Всё ахает – ох! Осинка! Ах! Рябинка!

– Ты собирай, деука! – прыснет щас, замокнем! – баба Лиза уже у кромки болотца.

– Ах, Елизавета Григорьевна! Как вы, живя тут, в таких благословенных местах, вдыхая ароматы осени, эту тишайшую музыку движения воды…

– О, понесла, – баба Наташа подползла к бабе Лизе, – от, дура т ученая… что лопочет, кому т надо ть? Тута, вона, жрать в зиму неча, а она – фррр!

– Да будет те, – баба Лиза пытается подняться, – она ж нас на машине возит, бянзину не жалет, пущай гомонит, чаще ягоду мимо рта пронесет!

Бабки прыскают, сморкаются, вытирая пальцы о серый мох, и ползут дальше. Накрапывает дождь, дачница садится на поваленный сосновый ствол, курит, и качает в воздухе ногами, обутыми в алые сапоги, купленными в АШАНе по акции. Сапоги скрипят, распространяя над болотом несусветную химическую вонь…

Геша Калюжный

В деревне коров давно сдали из-за надоевшего сенокоса, оттого, что гоняться стало со стадом некому, да и молоко продать – тоже – кому? Дачник пил охотно, но мало, в районе с торговлей поприжали, вот и осталась деревня пустой, без коровьего духа. Свинья – не замена, но тоже насчет мяса убедительно. Но вот – то чума, то еще, какая напасть, опять же навоз от неё. Козы – те создания дурные, гоняйся за той Машкой или Дашкой, а молока синего хоть и полезного – не боле двух-трех кило. Вот и остались птицы в виде куриц. Курица, она, чем хороша? Доить не надо, сено только на гнезда, и опять же – что ни день – отдача. В плане яиц. Утром зашел – пусто, вечером зашел – коробку набрал. Ну? Во! Дед Геша Калюжный кур не уважал. Тьфу, говорил, недоразумение. Дуры дурами, и квохчет, глаза закатывает, и вечно у них задницы какие-то грязные, и к побегу склонны… но яичню из восьми яиц приговаривал враз. А тут баба Гешкина, Клавдея, решилась детей навестить. Аж в Петербурге. Туда путь длиннее, чем на луну. Все хлопотала, чего родным деткам-внучкам в клювик положить, все баулы увязывала, дед на такое расточительство смотреть не мог и пошел в сердцах диван новый на двор мастерить. А баба бежит – дед! Пеструшка-то рассиделась! Ну и чего? – дед рубанок отложил. Надо было в решето её. Дык пропустили, она в закутке, чего уж оставши-то? Ты там глянь, старый, чтоб кошка не съела, отсади её, а? Была нужда, – Гешка прилаживал к дивану ножки, – еще буду воробьев всяких пасти, и сплюнул. Уехала автобусом баба, Гешка и заскучал. Полкана навязал, чтобы голос был громче в случае врагов, а с кошками – что? Им указ не писан, такие проныры. А Пеструшка сидит, гордая, как орден дали. Он ее со всех сторон огородил, водички поставил, пшеницы, крапивки порубил. И как-то приладился за ней глядеть, а Пеструшка, поначалу деда не принимавшая всерьез, увидала в нем защиту и прониклась. Тут дед уж дремлет под телевизор, а как его подкинет! Ночь-полночь! Вдруг ласка? Или хорь? Нет, тут надо серьезно – гляди, живая жизнь под ней! И дед, как был, в тренировочных подштанниках и в олимпийке, побежал в старый хлев – точно! Кто-то шмыг – в дыру, только солома шелохнулась. Вот, дед все хозяйство Пеструшкино в шайку уложил, и домой унес. Под печку. Кошек за шкирку приволок, носами ткнул – во! и кулак показал. Те поняли. А то… и вот – лежит дед на печи, а сам вниз глядит – как оно там? А сверху-то не разглядеть! Ну, он куру умастил прям на лежанке. Сам ноги подогнул, лежит, волнуется – уж пора давно. И ведь что? Дура – т дура, ан нет. Как-то тянется к деду, вроде квохчет в заботе будущего. Тот умилится иной раз, почешет ей под гребешком да под сережками. И проспал! Уже начали вылупляться, чокать снутри скорлупки-то! Попискивают, зубом молочным своим дырку в жизнь пробивают, вона – как! И пошли – первые, сырые, страшенные, нелепые – прям тьфу красоты никакой, сплошная жалость! А уж через пару часов! Пищат, качаются – ножки тосенькие, ах ты! Ну, дед все это уж пол спустил, им разбег, поди, нужен. Так и бегал всю неделю, натолчет им мятку – картошечки, яичко меленько порубит, крапивку свеженькую, творожку – те клюют, орут! Эх, дед вздыхает, я навроде как мать вам стал… до чего умильная сердцу картина! Главно дело, бабка приехала – аж мимо дивана нового села – дед по двору идет, за ним Пеструшка, а за Пеструшкой – все девять, как в цепочку. Я, баба говорит, думала, ты у меня петух, а ты, выходит, курица?! А дед молчит, папироской пыхтит, травку окашивает, на небушко поглядывает – не летает ли ястребок? И радуется равновесию жизни.

Зима в Шешурино

При советской власти зима в Шешурино приходила вовремя, как и положено. Тогда ж не забалуешь было… на Михайлу, к 21 ноября, уже и санник стоял, и лошадка наша до сельпо бежала, запряженная в розвальни. В санях, как и положено, на ворохе сена, да на списанном клубном занавесе, развалясь, ехал Мишка Воробей, заломив треух на затылок. На ногах красовались новые, дедом свалянные валенки; живая вчерашняя заплата сияла на милицейских штанах куском Надюхиной кофты. По походу Мишка подсаживал бабок, тянувшихся цепочкой в сельпо за хлебом. Бабки были одеты, как солдатки – ватник, валенки с галошами, да тёмная простая юбка. На головах платки, внизу – простой ситцевый, а поверх – шерстяной, серый, или коричневый, крест-накрест… Кто не поспевал, бежал за санями, умоляя принять мешочек. Мишка незлобиво понукал Дымку, Дымка выдыхала белые лёгкие облачка, прикусывала удила, ушками прядала. В магазине было тепло, накурено… Важная Клавдия алюминиевым совком ссыпала макароны, да пшено в подставленные мешки, отмечала «на долг» взятые бутылки вина и пачки курева, и царственно охраняла покой и порядок очереди. Серый да ржаной, кирпичами, хлеб – по числу едоков и по 1 буханке на корову, замерзал, пока доезжал до дому, а оттаивая, наполнял избу запахом печи и поля…

Привозили сельдь, тугую, серебристую, с ясными чайными глазками, плавающую в мутном рассоле, и Клавдия выхватывала томно истекающую рассолом и роняющую бисеринки черного перца рыбину и шмякала её на плотную серо-синюю бумагу, на которой огромным карандашом подписывала цену, исходя из только ей одной ведомой методы подсчета. Про колбасу не мечтали, конфеты были простецкие, карамельки, теряющие фантики, слипшиеся бочками да каменные таинственные «козьи наки», с которыми легко можно было и пять стаканов чаю выпить вприглядку и потерять последний зуб. Сок в трехлитровых баллонах брали только летом, ради банок, а спрашивали лимонад «Андреапольский» да перебродившее пиво, стрелявшее жестяными крышечками. Рядом с продуктами скучали ГДР-овские сервизы с немыслимыми цветами и фантастической ценой в три агрономовские зарплаты, отрезы дорогущего гипюра да цветастый крепдешин. Выходили на крыльцо, волочили полные мешки, похваляясь перед теми, кто еще стучал валенками в конце очереди, и, взгромоздившись на телегу, степенно ехали домой, окликая по пути встречных.

Игорь и Наташа

Когда брак незаметно заходит в тупик, а ты не замечаешь, что впереди стена брандмауэра, просто потому, что на ней замысловатые картинки-граффити, а ты рассматриваешь их и думаешь, что жизнь продолжается, а на самом деле жизнь встала, как будто кончилась – а куда идти? Назад? И где твой попутчик? Да был ли он? Или ты сама так и шла по рельсам, под дождем и под солнцем, и тащила и свой, и его вагончик – а сейчас – никого. Стена. Кирпичная. Наташа смотрела на мужа, приехавшего к ней в деревню Устье из Питера, и думала о том, что ему бы только выпить пива и дрыхнуть на раскладушке, а на Чудское ему плевать, а там такая красота, что дышать больно. Они стали жить модным сейчас гостевым браком, отмахав добрых двадцать лет без года, просто потому, что Наташе нужен был воздух, а воздух нужен был потому, что Наташа – акварелист, и вода, напоенная пигментом, стекая с кисти, должна непременно дышать. В Питере тоже дышалось, но на Чудском – душа выходила из тела и шла по воде, и все вокруг звучало, как любовь – когда слышишь только одного человека. Муж занимался грузовыми перевозками и не любил акварель. Он любил триллеры с кровью, тяжелое порно и прыжки с трамплина. Он приезжал на грязной машине и мыл ее на берегу, а Наташа ужасалась и не понимала, как это можно? Наташа ходила в шелковых шальварах, обматывала голову косынками разных цветов и курила длинные сигареты. Через год такой жизни их отношения улучшились, они перестали мешать друг другу и даже радовались встречам. Их сын обидно быстро вырос и уже был женат, так что скрепы оставались лишь на страничке паспорта. Ни мать, ни отец не занимали места в его молодой и энергичной жизни. В деревне Устье оказалось много общих знакомых, у знакомых были друзья, у друзей – свои круги общения, и вот уже пестрые компании из художников, рекламщиков, дизайнеров, чудаковатой интеллигенции старшего поколения и самоуверенной – нового, смешивались, собирались на террасах, на берегу, в лесу, ели, пили, редко пели, больше говорили, не слушая друг друга. Были и семейные пары, и не пары, и не семьи, и завязывались летние романы, и случались комедии и трагедии. Наташа не хотела романов, ей хотелось только парить над озером, а потом, сидя в мансарде, ощущать знакомую дрожь в пальцах – желание рисовать. К зиме деревня Устье пустела, оставались местные, да пенсионеры – публика скучная. По озеру мела поземка, в ближний лес приходили волки, и Наташа вынужденно нашла себе давно осевшего в деревне питерца, который мог расчистить дорожку от снега, подкачать колесо машины, починить… продуть… постучать молотком, и вот Игорь уже стал своим, просто другом, ничем больше, зачем же больше – когда после всего – всегда – стена? А муж приезжал то реже, то чаще, пил пиво с Игорем и даже привез ему из Питера генератор. Наташе в голову не приходило думать о треугольнике, хотя треугольник был давно – у мужа. А Игорь приходил, и приносил молоко, и учил Наташу, как делать варенец в печке, рассказывал ей смешные истории про козу Зойку, и грустные – про свою бывшую жену. И Наташа не замечала, как тяжелел взгляд Игоря, когда он смотрел на нее, и даже не стеснялась выйти в халате, который все время распахивался на груди, а Игорь отворачивался, и бросал одно – оденься. Они ходили в лес на лыжах, они даже ловили рыбу и у Наташи мерзли руки, а Игорь дышал на ее пальцы, и краснел. Он приходил уже каждый день, и Наташа никак не могла понять, почему он все пялится в огонь, а не смотрит на нее, хотя она говорит с ним? Ведь они только друзья, ничего больше? Летом начались хождения в гости, и они попадали в одни и те же компании, просто потому, что звали Наташу, и говорили – надо же и Игоря позвать? И только однажды, когда он опоздал, и подошел к ней поздороваться и тронул ее за плечо, она подняла голову и увидела его глаза. Ей стало страшно, потому что ее поезд опять пошел, а на плече, до которого он дотронулся, остался ожог. И с той вечеринки они ушли вместе, и, не дойдя до Наташиного дома, покатились по мокрой от росы траве, сжимая друг друга так, будто желая стать единым целым. Потом они сидели до рассвета на огромном камне и смотрели на Чудское, подернутое туманной дымкой, и думали о – разном. Наташа думала, что Игорь теперь не даст ей рисовать, а времени на любовь уходит много, а Игорь думал о том, что они сейчас встанут – и пойдут по воде, а туман будет мягкий и нежный, как Наташины губы, и они услышат, как говорит озеро, потому что любовь – это тишина, деленная надвое.

х х х

Земля лежала без снега почти весь декабрь, печаля глаза высохшей травой, которую трепал ветер, да песчаными залысинами на дороге. Озеро встало рано, в первые же морозные ночи, да так и стояло темнеющей массой, застывшей бугристо и потому не отражавшей смутный серый свет, идущий с неба. Листва с деревьев не успела облететь, и будто спала, как свернувшиеся в кокон бурые бабочки. Не отпечатывался птичий след, не видно было и следка соседского пса Казбека, с характерным подчеркиванием от увечной лапы. Не катались с горок, не скребли лопатами дорожки – скучали. И только сегодня ночью, неожиданно сильно, будто озлясь на весь мир, пошел снег, косо, припадая к земле, кружа в низинах, наметая сугробы у брошенных изб, слепя глаза. И настала светлая ночь, посреди лишенного цвета дня, и белые удары – как кистью художника, вмиг преобразили деревню, скрыли всегдашнее уродство упавших заборов, не убранных бревен, брошенного за ненадобностью хлама открытых глазу помоек – и настала великая тишина, волшебство Рождественской ночи, и гордо закачались под тяжестью белых шуб ели, царственные, уходящие в потолок неба. Только следков все равно не прочесть – заметает тропки, идет великий снег…

Прощание

Сегодня утром казалось, что воздух, нагретый до тридцати градусов, застыл до плотной массы, буквально осязаемой, которую невозможно вдохнуть. Отпевали Гришу у дома, и гроб стоял на табуретках, крашенных им самим на прошлой неделе. Я старалась не сбиться, потому что из-за слёз не различала буквы в Требнике. Народ все подходил, становясь полукругом, на вдову старались не смотреть, и на того, кого жизнь покинула в это воскресенье – тоже. Такая нелепость, такая неожиданность, да я же вчера вот только… это говорят везде. В городах и в деревнях, на всех континентах, наверное. Отец Геннадий, совершая ставший в последний год едва ли не еженедельным обряд отпевания, был заметно печален, и потом, весь путь до сельского кладбища, который у нас принято идти пешком, наступая на брошенный под ноги еловый лапник, вздыхал сокрушенно. Такое было странное зрелище – ехала впереди машина, разбитый УАЗик, а сзади шел батюшка и мы, певчие. И пустая дорога. Пустая деревня. Хоронили Гришу на кладбище в Зеленом Бору, высокие сосны на берегу озера, песок. Красивое место, тихое – «злачное, покойное». Как помянули, кто водочкой, кто соком с конфетами, пошли бродить между могил – вот, смотри-ка, это ж баба Зинаида, точно! А где ж мамка ее? Ой, смотрите, вот же Мишка-то! Батька Тоськин! Его ж менты убили в Москве? Ну да… а это чья? А эта? Давно уж и кресты покосились, и стерлись надписи на военных пирамидках, но тут, на берегу озера, лежат те, кто был счастлив и не очень, кто работал, кто пил, кто рожал детей, те – кто просто жил – на этой земле. Нас все меньше, нас – горсть. А не полные пригоршни, как раньше…

А в Гришиной избе всех ждали на поминки, и стол был накрыт городской едой, только щучка была поймана самим Гришей в субботу. И весь дом еще, похоже, не осознал, что ушел хозяин, и вещи ждали его – и тапки с замятыми задниками, снятые им, стояли у кровати, и застыл топор, вогнанный в колоду… и любимая собака, гончак Выбегай, похожий на Гришу так, как если бы тот мог быть его отцом, смотрел на чужих, снующих по двору, пытаясь понять, почему нет хозяина и отчего так страшно пахнет смертью…

А в три часа дня разразилась страшная гроза, и дрова, уложенные Гришей, рассыпались. Земная жизнь его кончилась. Теперь будут делить дом и машину, приедут дети от первого брака, и все будет, как у всех. А пока вдова сидит и смотрит на пустое место, которое так и осталось незанятым у стола. Такая она, жизнь.

На сороковины заглянула я к Гришиной вдове, поговорить, поплакать. Люба мяла в пальцах хлебный мякиш, смотрела на фотокарточку и на стопку, на которой лежала черствая корка.

– Знаешь, вот, помер он, всю жизнь лаялись, всю жизнь жили, как кошка с собакой, а помер – жалко. А я новую теперь жизнь начну. Свою. Он-то не любил, когда я ходила в церковь. И вечно дом гостей полный, подай – принесу, уйди – уйду. Какая была радость, только что спину гнуть? Я теперь хозяйкой тут буду, горбатилась… заслужила…

Говорили мы с ней жарким июнем, и потом, встречаясь, говорили, и я видела, что она будто молодеет на глазах, и лицо, её, состаренной враждою и заботой, светлеет. Начались суды за имущество, дети от разных браков начали делить дом, не оформленный, как следует, как это обычно и бывает у нас. Люба знала, что правда на её стороне, решала, как перегородки будет ставить, да боров выводить на две разные трубы, и машину продаст, а тем детям, которые не её, не даст ни копейки. А в сентябре прибежала ко мне её дочь, – мамка свалилась в огороде, помирает мамка. Свезли Любу аж за двести пятьдесят километров в далекий город Ржев, да, что было толку везти, и лечить не лечили, а выбросили домой – помирать. Маялась, плакала она, уходя, угасая, и все пыталась наказать детям, чтобы жили дружно, но своего не упустили бы, и, предчувствуя смертный свой час, одно успела дочери сказать – не хорони меня к нему, хочу одна лежать.

Отпевали мы её в том же году. Небо было той пронзительной голубизны и высоты, которая бывает в марте, да в октябре, и темнел влажный шифер крыши, и старая яблоня, росшая перед домом, всё бросала наземь желтые, никому не нужные яблоки. Сидела на грядках пересаженная и укрытая в зиму Любой клубника, тлела картофельная ботва на кострище, мешки с комбикормом были заботливо убраны в сарай, цветы, которые так любила Люба, еще вспыхивали огоньками, чисто выметенный двор еще хранил следы её ног, а вот уж и гроб с ней стоял на тех же, крашеных её мужем, табуретках, как последняя точка. Кофту на Любушку дочь надела парадную да тёплую, чтобы не мёрзла мамочка, да платок повязала яркий, с цветами – будто жива еще. Отец Геннадий, дьяк Николай и певчие молились об упокоении души новопреставленной Любови, прихожанки Храма Илии Пророка, а начавшийся ветер трепал черные подрясники и длинные юбки, рвал безжалостно из рук требники и ноты, раздувал ладан в кадиле, и жалобно гремело пустое ведро, катаясь в вольере, из которого еще в мае увели хозяйского пса. И только на словах" Аможе вси человецы пойдем, надгробное рыдание творяще песнь: аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа» – поднялось ниоткуда белое, почти прозрачное облачко и растаяло. А ветер дул все сильнее, и все безмятежнее становилось Любушкино лицо, от которой отлетели, наконец, все земные хлопоты и суетные заботы. И снова шли дорогой к кладбищу, наступая на еловые ветки, которые бросают в деревнях, чтобы знал проходящий – горе в деревне. И падали сухие комья земли в свежевырытую могилу, и плакали, не стыдясь своих слез, все, кто остался в нашей деревне и слова батюшки о временной жизни нашей так и отзывались в душе – что у верующих, что у не верящих ни во что. Покойся с миром. Не смог твой муж без тебя даже – там…

Пашка Голованов и Леньчик

Пашка Голованов, худой, коротко стриженый брюнет, одетый в потерявшую всякий товарный вид зеленую дамскую куртку, и Лёньчик Плюснин, бывший блондином еще в тяжкие годы застоя, ладят на зиму конуру для Головановского пса Алтайки. Пёс кудлат, но местами, имеет вечно виноватый вид, и дурную привычку шляться по окрестным помойкам. Неделю назад Пашка, крепко осерчав на Алтайку за то, что тот разлегся на его свадебном костюме, приготовленным на полу для глажки, свел Алтайку в лес, и привязал к стройной высокой осине. Будешь тут сидеть, кукин кот! – кричал Пашка в сердцах, – всю ты мою холостую жизнь свёл на нет! Одни потраты на тебя! Ты жрёшь хуже борова как много! А я тебя корми! Опять на образование трать средствА! – тут Пашка задумался. Откуда-то текст ему показался знакомым, буквально затверженным наизусть. Блин, – Пашка почесал шею, – точно. Бабка меня так и раздражала в молодые годы. Всё фыкала, фыкала[1]… а и померла. Алтайка сидел смирно, ощущая важность момента, и косил глазом на муху, так удачно севшую на нос. Всё, – Пашка завязал хитроумный узел, похожий на кукиш, – вот. Сиди тут. И думай. Эта? А! Раскаяние – путь к свободе, – и Пашка, загребая сапогами опавшие прелые листья, побрел, не оглядываясь к дому.

Через час он вместе с Леньчиком, соседом и закадычным другом, разливал торговую водку по голубым кружкам с желтой надписью ЛДПР, – Лень, блин, теперь и «дрожалочек»[2] нет, скажи? Теперь и майонезу нет, – Леньчик таскал чайной ложкой зеленый горошек из банки, – скажи? А колбаса? Чу, – Пашка долил водку и постучал по донышку бутылки, – картохи в хрущок[3] наварим, сольцой присыпем… а, помнишь, когда и баба пошлёт за оборышами[4], не? А да, – Леньчик рубанул по колбасе. Колбаса странно взвизгнула и спрыгнула на пол. А драчёны[5] бабины, – начал Пашка, – и молока парного кумку[6], а? Из-под стола раздался звук, какой издаёт вода, всасываясь в воронку. Кленовый ты пенёк! – Пашка посмотрел под стол. Под столом сидел Алтайка и давился колбасой.

– Алтайка ты мой! А я думал всё! Приговорил тебя, кобеляка ты несоблазная[7]! Прохартался[8], козлинушка! – Пашка сполз на пол и обнял Алтайку. Алтайка лизнул его в лицо, дыша чесноком. На шее у Алтайки красовалась верёвка, аккуратно скушенная сильными молодыми зубами. Пёс был похож на одетого в стиле grunge бродягу. Леньчик тоже сполз под стол, и так они сидели втроем, радуясь событию. Зря ты на яго деньги шумаркаешь,[9] – Леньчик уснул и проснулся одновременно, – ты его приспособь к охране границы! Можно и столб в полосочку покрасить. Я еще в совхозе краски две банки обреудил[10], а мне на что? Это и послужило к строительству дома для Алтайки. Разобрав сараюшку у дачников, Леньчик с Пашкой сколотили Алтайке царские хоромы. Для простоты решения конуру прибивали сразу к Пашкиной избе, чтобы не тратить гвозди. Иди, владей! – сказал Пашка Алтайке, – сплошной дастархан. – Откуда пришло в голову это слово, Пашка не помнил, но мнилось ему, что это связано с ханом, а значит, с золотом. Алтайка, уважая Пашку, втиснулся внутрь, лег на подстеленную Пашкой тюлевую занавеску и прикрыл глаза. Всю кыршину[11] ты мне отлежал заботами о себе, – и Пашка похлопал себя по шее. – Ни шагу в избу! Теперь служи, солдат! – и Пашка, поддав Леньчику коленом под зад, отправился в избу – обмывать стройку. Утром Пашка проснулся от запаха рыбы. На кровати, придвигая мощным телом Пашку к бревенчатой стене, спал, разметавшись, кудлатый Алтайка. На груди Алтайки покоилась жестянка – из-под рижских шпрот.

х х х

К ночи ветер поменял направление, и мягкий и душный южный уступил, стих, да и исчез вовсе. Задул наш, привычный, северо-западный, гневный, сырой, погнал впереди себя дождевые облака, табачными дымками разметал их по голубеющему еще вчера небу, и стало пасмурно и тоскливо. Зарядил дождь, от мелкой мороси усиливающийся до ливня, показывая всё, на что способен – как Петергофские фонтаны да шутихи! Дым из труб – вниз, лужи в грязной ряби, мокрые, серые избы да безлюдье, да непогода надолго… а дома – сентябрьские мухи, ковром по окнам, да мышиный писк за стеной, да крысиная пробежка по картошке в погребе… время печек, горячего чая, да шерстяных носок, серых, овечьей шерсти, с цветной продержкой из распущенных старых кофт…

Смотрины

– Наташка! – мать кричит из окна, и от её крика бросаются врассыпную куры, – иди, бельё сыми, видишь, туча? Тазы возьми с бани! Шевелись, тетёха, все проспишь!

Наташа доливает воды в выварку, в которой булькает, издавая запах хлорки постельное, и бежит к веревкам в глубине сада. Белье пересохло, но все равно набралось запаха скошенной травы – днём отец обкашивал участок, и теперь трава, подвядшая, сладко и дурманяще пахнет. Бельё аж синеет, да еще подкрахмалено – это у них в заводе от бабки, у той – всё хрусткое, кипенно-белое, занавесочки, подзоры, салфеточки. Фу, мещанство, перед людьми неловко, – думает Наташа, но матери не перечит. С бельём – домой, на веранду. В избе всё вверх дном. Мать домывает полы, и доски, крашенные рыжим суриком, дымятся от горячей воды с щелоком. Окна перемыли накануне, терли мелом, газетами, оставляющими тяжелый свинцовый налет на руках, обметали по углам паутину, отец хотел еще и печку наново побелить, да времени не хватило. Все тяжелые ватные матрасы были вынесены вон, в сараи, и там развешаны на перекладинах, подушки выбиты, половички домотканые, сделанные еще бабушкиными добрыми руками, висели на слегах, за огородами. Младшие братья носились бестолково, и только мешались под ногами, строили рожи, и кричали Наташке «тили-тили-тесто», а она, ощущая странную тяжесть в ногах, волновалась до того, что не в силах была отвесить им подзатыльник, и только махала на них полотенцем. К вечеру была стоплена баня, отец натаскал воды столько, что молочные бидоны пришлось занимать у соседей. Братьев отправили в рощу за березой на веники, и те, весело гикая, притащили целый воз, как на Троицу. Стол накрыли во дворе, под яблоней, мать не пожалела новой, в алых маках, клеёнки, на которую сейчас расставляла тарелки, стаканы да рюмки прессованного хрусталя. Братьев заставили загнать кур, чтобы не загваздали двор, а корову встречать отправили тётку-соседку.

– Наташка, время! – мать глянула на ходики, – с района автобус в восемь двадцать будет, сдурела! Я тебе выгладила там! На стуле висит! Бусы мои возьми, слышь?

– Мам, – отзывалась Наташка, бегая по комнате, – какие бусы, мам? А где кулон мой? Мам?

– Где ложила, там лежит, я в твои вещи когда лезла, не?

– Мам, помада где? – Наташка красила губы тайно, чтобы мать не видела, – но теперь уж можно сознаться.

– Я те дам помаду, я те дам губы-т мазать, – кричит мать, – сдурела, ты что? – мать отпускает бранное словцо, братья заходятся счастливым смехом, и бегают по двору, повторяя за матерью, пока не натыкаются на отцовский кулак.

Слышно, как Наташа стучит пятками, как падает стул, как скрипят рассохшиеся дверки полированного гардероба, и вот уж солнце стало потихоньку садиться за дальний край деревни, как послышалось урчание автобуса, и слышно стало, как открылись двери, как загомонила толпа, и облачко пыли, поднятое рейсовым автобусом, опало в палисадник соседского дома.

– Наташка! – заорали братья, устроившиеся на крыше, – жених идёт!!! Мамка! Наташкин жених идёт!

И вот уже толкнул калитку молодой парень, с букетом поникших цветов в руке и с рюкзаком, врезавшимся брезентовой лямкой в плечо. Постоял, осмотрелся, показал братьям кулак – а ну, слазь, и пошел знакомиться. Вылетела Наташка, красная, сияющая, бросилась ему на шею, и он обнял её, и закружил – радуясь встрече, теплому летнему вечеру и тем ночам, которые можно будет теперь им проводить с Наташкой вместе, на совершенном законном основании.

Курочка Ряба

– Гошечка, голуба ты моя! – баба причитала, утирая неискренние слезы пестрым передником, – Гошечка, ну будь ласочка, ну, миленькай! Вечно за тя буду Богу молить, не?

– Надежда Петровна, ну, что вам? Я готов помочь, но поймите меня правильно! Мой отпуск … – Жора отложил ноутбук с начатой статьей, – что вам? В аптеку? Хлеба? Жуков собрать? Сделаю! А вы уж, будьте добры! Садитесь, и пишите за меня! Сравнительный анализ причин… ну, что еще?

– Гошечка, – баба собрала губы в куриную гузку, – у меня курочка охромела. Бяда, не?

– Так, это, что? Отрубите ей голову? Но чур меня, чур! Я, знаете, не могу! И не просите! Вон, по деревне у вас мужики с какими лицами ходят! Они пусть и убивают. Я, знаете, толстовец, вот.

– Убить не, убить, че ты? У меня все куры рассидевши, а Серая токо и несется. Не, ей надо в город. В ветеринарку, вот. Там Любка соседская, она поможет, а убить, что ты! Я и сама могу, вот. Ты споймай, Серую, хроменькую, и свезем, не?

Меньше всего Жоре хотелось ехать в район, везти курицу, которая будет кудахтать и гадить, после чего в салоне будет вонять куриным пометом и птичьими перьями, но обидеть старую бабку, у которой он шестой год кряду снимал пол-избы, он не мог. Сняв очки в дорогой оправе, Жора включился в пыльную суету курятника, долго и бестолково хлопал руками, поднимая кур с насеста, отбивался от петуха, норовившего клюнуть его в глаз, и, наконец, вытащил на свет заполошную печальную курицу, с красными глазами, молящими о пощаде. Курица неловко ткнула Жору в руку, и села в корзинку, где начала орать и орала до самого города. В ветеринарке никакой Любки не оказалось. Уволивши она, – угрюмо сказала усатая тётка в синем халате, – ищи теперь, где не знаю. Жора хотел предложить бабе дать курице амнистию и выпустить её в лесу, но осекся, видя горестные бабины глаза – красные, как у курицы. Та, впрочем, в городе затихла, подозревая, что ей уготован путь не в печку, а в общепитовский котел. Спрашивали у прохожих, кто может оказать курице помощь, и, наконец, какой-то старичок, просивший милостыню у мясного ряда на рынке, согласился помочь. Пришлось ехать покупать мужичку водку, а курице лейкопластырь, бинт и зачем-то нашатырь. Омморок могет быть, – пояснил старичок, – кура, она нервная в плане душевного расстройства, потому как баба! Хоша и с перьями… Старичка пришлось брать в машину, и Жора понимал, что теперь даже японский освежитель салона «Аромат Фудзи» не забьет чудовищную вонь немытого тела, перегара и плесени. В сарае, приспособленном дедом под амбулаторию, сидели в клетках птицы-подранки, а по верстаку ходили два бесхвостых кота. Дед неожиданно ловко обмял пальцами куриную лапку, крякнул, дал курице под нос нашатыря, отчего та выпучила глаза и закрыла клюв, и быстро и ловко наложил шину. Вона как! – дед стребовал еще «рупь на опохмел» и был возвращен к месту работы. По дороге домой довольная баба рассказывала Жоре, как она была в девушках, как била босыми пятками пол в клубе и провалилась, как Мишка-тракторист хотел на ней жениться, но разворошил трактором угол избы и был бит батей, как мамка увидела пожар и испугалась, отчего брат родился с родимым пятном. Баба все говорила и говорила, похрапывала курица, от которой несло нашатырем, а пыльная дорога виляла то влево, то вправо, и клонился к закату день, и день был – потерян. Когда, разгоняя слепней, Жорина машина въехала на двор, баба, подхватив корзинку с Серушкой, поковыляла к сараю, радостная, что курочка спасена, и поток яиц не иссякнет. Жора, потягиваясь, вылез из машины, раздумывая, что лучше – пиво, или водка, но холодная, и был испуган криком бабы – Гошка! Ирод! Ты каку куру т взял, а? Чорт сляпой! Жора подошел и сморщился – Серушка прогуливалась по двору, заметно припадая на левую лапку. Вторая Серушка, с забинтованной лапкой, грустно ковыляла рядом. Вы бы хоть как-то кур своих пометили, – ему было неловко и жалко себя, – они ж обе серые? Сам ты серай! – баба Надя прижимала к груди хроменькую, – у ей, вишь? хвостик набок маленько, сережка подморожена, клювик сбитай… Ага, – добавил Жора, – и ее петух не любит! Точна! – баба развеселилась, – у ей, глянь, на спине пёрья! А у хроменькай – пёрьев нет, потому как любимая жена! Гош, а после завтрева съездим, не? На автобусе, – отрезал Жора и пошел пить. Водку, понятное дело.

х х х

Вечер спускается тихо-тихо, прокручивая рождение дня в обратном порядке. От жары остаются еще лишние градусы, но и они – истаивают, и озеро подергивается дымком от костров, туманом от болот и дышит еле слышно, укладываясь спать – на ночь. Я сижу на полусгнившей скамейке, поросшей мхом, как нежным зеленым плюшем. У берега вода гладкая, морщит воду тростник, пускают круги вечерние мальки, которых гоняет щучка. Я сижу, затаив дыхание и наблюдаю за мошкой, роящейся над водой. Время гудеть майским жукам – но это – позже, как только стемнеет.

Я курю, хотя давно бросила – но я тяну хороший табак, как старый виски, и кот приходит на незнакомый запах, трется у моих ног, урчит ровно и громко, изображая нежнейшую любовь. При попытке взять его на руки, он прыгает на молодую ёлку, с неё – не спускаясь – на берёзу, с берёзы – на осину… Будто рыжая белка мечется среди деревьев. Набегавшись, кот лезет в свою любимую, глубочайшую яму, получившуюся от падения старого дуба – вывернуло корни. Яма полна тайн, чудес и сухого мышиного запаха. Кот проползает по яме насквозь и вылезает к воде, и пьет её, быстро двигая крошечным язычком. По воде бегут полукружья, кот чихает и тут же отвлекается на пролетающую над ним цаплю.

Скоро зацветут ландыши, и их аромат будет сильнее всех запахов леса…

Баба Меля

С привычкой вставать в пять утра баба Меля так и не рассталась, и теперь лежала в темноте, ворочалась, и пружины дивана, на который баба перебиралась на зиму, отвечали ей – будто убаюкивали. В темноте всегда мысли приходят, но какие-то тягомотные, не такие, как днём. Днём только и думай – к поросенку, к курам, соседа попросить капкан на хоря поставить, да у Ленки-почтальонши узнать, не дадут ли пенсию поранее, а то Новый год, как-никак. Пенсия была грошовая, смешная, но баба Меля была рада, и всё недоумевала, как так – на работу не ходи, а тебе денег дают, за что? Если рассмотреть, как за прежний труд, то недодали, а если так, за уважение к старости – то и довольно будет. Баба пошевелилась, и кошка Лиза, спавшая у неё в ногах, мягко спрыгнула на пол. Тишина стояла такая, что слышно было, как кошка лакает молоко. Сейчас на двор пойдёт, – баба села на диване, – значит, и нам пора…

За окном была мгла, снег, лежавший на крыше, таял, и окно казалось занавешенным капелью. Отмяча, оттепель, случившаяся ровно посерёдке декабря, была досадной. Баба добавляла к пенсии, откуда могла – продавала яички, бралась топить избы дачникам, зимовавшим в городе, плела носки на продажу, и все накопленное отправляла внучке, в город. Город представлялся ей деревней, в которой одну избу поставили на другую избу – и так до неба, отчего в городе было бестолково, не было света, а только мигали день и ночь электрические лампочки. Отмяча была досадна тем, что озеро, так ловко схватившееся льдом еще на Михайлу, раскисло, и пошло жёлтыми пятнами, говорившими о том, что выходить на лёд опасно. Рыбаки, снимавшие у бабы Мели каждый год парадную залу, вызывали её на почту, где баба, выпростав ухо из-под теплого платка, слушала далекий голос, и кричала в трубку – приезжай, милок, нипочём, встанет, встанет! Мужики т сидят, ага! Жерлицы Васька ставил, щуку вчера принес, ехай, ехай, не боись, а тот, невидимый, всё спрашивал обстоятельно, и обещался быть к Новому году. Баба аккуратно вешала трубку на аппарат, наваливалась грудью на прилавок и заводила обстоятельный разговор с телефонисткой Ленкой, которая уж наверняка знала, в какие числа придёт бабе пенсия.

Фролов

Понимал Фролов, что никто ему отпуска не даст, и уехал сам, в самоволку – уволят, так и уволят, кто кому нужнее? По Фролову выходило, что он – им. До Фировой пустоши ехал дольше обычного, хотя и на заправку всего пару раз заехал – не хотелось даже вылезать из машины. Сёк дождь, нудный, октябрьский, и уже прошивало мокрым снегом, и гнало по трассе, как обезумевшую, рыжую листву. Матерясь про себя, съехал Фролов с трассы на проселок, и пошел его Гелендваген валится с боку на бок, охая, как живой. Собака, спавшая на заднем сидении, потянулась, зевнула сладко, встала, нетвердо держась из-за качки, положила голову на плечо Фролова. Пятилетняя сука, ирландская сеттерша, Патрисия, или просто – Пат, понимала настроение Фролова, как всякая умная баба – сердцем. Фролов дернул плечом – мол, спасибо, подруга, потерпи, скоро доедем, но скорости не прибавил. Двумя часами позже, иззябший, сидел на корточках у дымящей печки, кашлял, вынимал тлеющие дрова на топочный лист, прожигал ходы прошлогодними газетами, двигал туда-сюда шиберку – все зря. Плюнул, сел на пол, уронил лицо в ладони, да так и проспал – недолго, с полчаса. Вынул на ощупь бутылку водки из рюкзака, сделал пару глотков, пожалев, почему-то, что не делают сейчас «бескозырок», как раньше, и успокоенный, похлопал печь по боку – давай, старушка, не подкачай. Печка, сложенная впрогарь, грела плохо, служила больше для готовки, но сил на растопку русской не было. Фролов отщелкнул в душник колечко бересты, та зачадила, загорелась красноватым, было видно, как мерцают, перемигиваясь, алые огоньки по саже, и вдруг загудело, словно печь вдохнула, и потянуло огонь из топки – книзу, по оборотам. Фролов вздохнул облегченно, насыпал в старое ведро сухого корма для Пат, вышел за водой на колодец. Дождь прошёл, похолодало, сбрызнуло звездами по чистому, умытому небу, и Фролов, забыв про воду, сел на верхнюю ступеньку – курить, и вдыхал горький запах крепких сигарет и смотрел на дальний голый осинник и понимал, что вернуть ничего нельзя, а как смириться с этой, новой жизнью – не знал.

На охоту Фролов с Пат отправились вечером, впрочем, безо всякой надежды – октябрь хоть и был в самом начале, но Фролов впервые поехал один, и вся эта затея была провальной. Пат трусила впереди, зная, что нарушает принятые правила, но чувствуя настроение Фролова, делала вид, что вышла просто так – на прогулку. Все же не удержалась, подняла утку с болотца, но Фролов даже не расчехлил ружья. Пат опустила голову и посмотрела на него с укоризной, – ну, как же ты так? Найдя сухое место под огромной елью, Фролов сел на сухую подушку из иголок и так и сидел, глядя, как умирает солнце на закате, и проблескивает алое, как кровь, в бочажинах. Пат легла рядом, положив голову на сапог, и прикрыла глаза. Фролов смотрел на стихший лес, ощущал, как слетает сухой лист, кружась, цепляясь за ветви, как где-то выходит пузырями болотный газ, как трещит где-то в глубине валежник под невидимым зверем. Тоска, копившаяся весь последний год, когда он узнал о болезни Серёжки, друга единственного и на все времена верного, першила в горле, саднила под ложечкой, и хотелось завыть, упасть на эту землю, по которой они с Серёгой каждую осень ходили на охоту, и рвать ее, землю, зубами, чтобы отпустило, ушло, пропало это проклятое чувство одиночества. Но Фролов зубы стиснул, потянулся за ножом – хотел просто всадить в землю – так вот, по рукоять, чтобы – со всей силы, но порезался, и закровило по ране, и он тупо смотрел, на руку, не в состоянии даже перетянуть рану платком. Но стало легче, и пробились слёзы, и он плакал, задыхаясь, как обиженный пацан, не понимая, за что, как, почему – отняли у него Серёгу. Стало совсем мрачно, и Фролов встал, почесал Пат между лопаток, она благодарно лизнула, извернувшись, его руку – и они побрели домой, скользя, оступаясь на раскисшей дороге, и только в этом молчании, согласном, единодушном – в таком, каким было их с Серёгой молчание, Фролов как бы шел рядом с Серёгой, усталый, вымотанный, с пустым ягдташем, но все равно – после охоты, после настоящего мужского дела. Вернувшись в избу, выстывшую мгновенно после их ухода, Фролов допил из горлышка водку, и вдруг снова заплакал, не стыдясь себя, и, сорвав с гвоздя на стене Серёгин плащ, дал себе волю вспомнить последние минуты в больнице, и похороны на подмосковном кладбище, когда он, не выдержав, пальнул в воздух, и сквозь плотные тучи вдруг упал на свежий холм – солнечный луч.

Фролов, пустой изнутри, полупьяный, но уже живой – вышел из избы, попытался поймать вышку, но не смог, но на всякий случай набрал жене смс-ку, и выходило в ней так – если жена получит – «Все нормалек, Кать. Жив. Люблю. Фролов».

Август

Август похож на уходящую любовь. Когда всё уже ясно, нет надежды на возвращение того, светлого и горячего чувства, но есть и прелесть медленной, неспешной разлуки, когда еще не пропало желание вглядываться в любимое лицо, с грустью ловя в нём отчуждение, отступление от тебя. Но вы ещё вместе, и ещё дарят тебе такие дни, как сегодняшний – с прозрачной лунной ночью, с паутиной в брызгах росы, и с утром – полным тихого света. Пахнет скошенной травой, одуряюще свежо и сладко, озеро лежит покорно, словно спит. Ласточки ещё чертят воздух, и стоит мошкара столбцом. И сердце сжимается печальным восторгом благодарности за то, что – было, и не будет уже никогда. Будет другая любовь, но не сейчас, а там, за перевалом зимы, за весенней водой, за соловьиным маем…

И березовый лист залетел со двора, да так и остался лежать на разогретых досках пола.

Баба Люся и яблоки

В сенях избы стояли мешки. Воздух густо пах яблоком, сеном и мёдом. В самой избе шла работа. Валька, приехавшая с мужем помогать матери переработать невиданный урожай, споро разрезала яблоки, полоскала их в тазу, а Витька жал со всей дури на толкач соковыжималки. Соковыжималка кряхтела, повизгивала, и горы яблок, рассыпанные по избе на чистых мешках, превращались в жмых и в желтовато – розовый сок с рыжей шапкой. В голову лезли мысли о железе, витаминах и грядущих простудах.

– Мама! – Валька прополоскала рот теплой самогонкой, – на хрена вы всё содите столько яблок, это ж уму непостижно, куда такие горы?

– СОдите-сОдите, – баба Люся ловко ставила трехлитровые банки с соком в кастрюлю – стерилизовать. Зятю предстояло крутить ключом жестяные крышки, но, не усердствуя, чтобы не лопнуло. – Папка твой, Царствие ему Небесное, сОдил! И какие сорты по нашему бедному времени!

– Поди, пепин шафранный? – брякнул Витька, – или эта… папировка?

– Сладкие, зимние, кислые и ранние, – какие сорты были, такие и сОдил. Начали городские, мол, ученые, а мы тут в деревне дураки дураками лаптями хлебам шти кислые. А ешь да пьешь за обе щеки!

– Да я что? – Витька имел характер миролюбивый, потому как был склонен к бытовому пьянству, – я вот, в кино видел насчет из яблок вино делать? Вы бы, мама, рецепт, где списали?

– Тебе только пачку налить! – тёща проскрипела в сени, кривя ноги, – во! рожа-то! Аж сизый стал! Брось пить, кому сказала!

– Мама, отстаньте от него, – Валька грузно опустилась на табурет, – он работат целым дням света не видит белого. В городе все пьют. Нервы такие. Ужас. А яблоки остатные надо корове отдать. Пусть сок дает. Мама, ну куда закатали в прошлый год тридцать баллонов трехлитровых? Я по подъезду раздавала, узбеки не берут, говорят, персики любят. Чего у вас, мама, персики не растут?

– А ты сОдила? Вот, посОдь. Вырастут. Тебе либо сливы мало. Завтра Нюра четыре мешка даст. Варенья наварим. – Тёща мечтательно посмотрела в слепое от мушиных ног оконце кухоньки, – жаль, вишни мало было. И кулубника не вызревши. Яблоки закатаем, будем картоху копать.

– Прав был Хрущев, – Витька качнулся и передавил крышку. Банка охнула и истекла по рваной ране яблочным соком. – Капиталистов надо изживать! Частнособственнические инстинкты потому…

– Тряпку давай! – заголосила теща, – куды трудов скоко спустил! А сам! А самогонку берешь, руки не отваливаются?

Так и наступил вечер. Забубнил телевизор, и новости все были хорошие и приятные, и погоды стояли самые настоящие бабьи-летовские, а впереди была еще картошка, морковка, свекла и капуста, а потом – душный город с сырым мраморным полом в метро, дом-высотка напротив окна, вечные простуды да импортное пиво в ярких банках.

– Валь, – сказал Витька, приняв из рук супруги эмалированную кружку с самогоном, – а давай в деревню вернемся?

– Сдурел? – сказала Валька, – хотя… разве только огород плиткой выложить?

Тимоня Ионин

Снег на этот год, считай, и плюнул. Не было снега-то. Вот – начало апреля, а сушь, земля пылит. Тимоня Ионин, мужик крупный, кряжистый, имевший в ногах ту необходимую для обхвата конского тела кривизну, сидел на груде свежеколотых дров и наблюдал жизнь. Жизнь, по мнению Тимохи, имела в своем основании исключительную и неотвратимую пользу. Ведь как? Ионин продул папиросу так, что табак вынесло в гильзу. Шмыгнул носом, потянулся за кисетом – самокрутку крутить. Хотя и газета нынче не та, цветная, негожая. Тимоня вернулся к пользе. Солнце на что встает? Чтобы свет, стало быть, экономить. Если нагрело – картоху в рост. Дождь пошел – полив отменить. Ветер подул – ёлку завалил. Елку распилил, поколол – дрова. Все ладно укладывалось в смысл, кроме снегопада. В малых снегах толк был для увлажнения почв. В средних – Ионин снег трамбовал аж по окна – для тепла устойчивости. А вот сильные снега Тимоню раздражали. Бесперспективностью расхода. Впрочем, изъяны есть кругом. Вот, к примеру, Лизавета. Тимоня высмотрел ее фигурку аж у поворота – от-от, идет, бёдрами вилят, как пишет! Лизавета была разведенка, что давало Тимоне право поползновения, но, видать, жизнь Лизавету изобрела неправильно. Не для его, Тимониного, удовольствия. Лизавета шла в сельсовет, высоко задрав нос, утопая каблуками в пыли, отчего фигурка ее несколько кренилась. Лиза-Лиза-Лизавета!!! – заорал Тимоня дурным баритоном, – я тябя люблю за это! И за это, и за то … – тут Ионин и съехал с дровяной горки. Березовые полешки были сыроваты да сучковаты, а еловый подмес весь смоляной, так что оказавшийся на чахлой травке Ионин утратил мужское обаяние. Дурак ты, Тимка, – беззлобно сказала Лизавета, продолжая и стоя на месте поводить бёдрами, – а я тебе скоро штрафы выпишу! За чегой-то? – лежащий на земле Ионин был беспомощен, как дитя. За чего, за чего? Кобеля спускал? Коза твоя у теть Наташи все яблони обгрызла, а еще с района сказали, что ты електричество воруешь! Во – за что! – и сняв туфли, оглянулась, вытащила из сумки чуни, переобулась, ножками потопала и побежала вприпрыжку. В сельсовет.

От яркости солнца и нанесенной обиды слеза покинула правый глаз Тимони, набухла и сползла по щеке. Кобеля… а не спусти, на? У его ж любовь, нет? А коза? Коза ж баба – на, останови! Характер! И вообще. Жизнь сегодняшний день предназначила для другого. Тимоня постоял, снял налипшие на смолу щепки, и пошел казанку на воду спускать. Жизнь речку явно предназначила для одного – рыбалки.

Громов

– Мам, – сказала дочь, оторвавшись от телефона, – мне твой Громов мозг вынес.

– Машка, я просила не называть отца по фамилии, – Ира махала в воздухе руками, чтобы скорее сох лак, и походила на огромную птицу, – у папы имя есть. В крайнем если случае.

– Лучше бы ты меня родила от Бориса Аркадьевича, – дочь нашарила ногой тапок, – я бы его звала Франкенштейн…

– Финштейн, – Ира посмотрела в потолок, – я бы и сама хотела. Но теперь-то как?

В тесную кухню впал Громов, обветренный, загорелый и пахнущий дымом костра и пылью дорог. Когда он сел за стол, на шее стала видна светлая полоска – от нательного крестика.

– Ир, едем? – спросил он и порыскал глазами в поисках еды. Еды не было. Ира работала на двух ставках, и готовить еду считала преступной тратой времени.

– Куда? В Кузякино твое?

– Почему в Кузякино? – обиделся Громов, – в Кузькины Пяди. Красивое ж название, Ир?

– Мне Санто-Доминго больше нравится, если честно. Поехали. Но на три дня. А потом я полечу в Санто-Доминго. Но без тебя, Громов. Ты выпадаешь из пейзажа.

В Кузькиных Пядях свирепствовала осень. Было такое ощущение, что у природы случился переизбыток в красно-желтом спектре, и она спешно и щедро раскрасила осины, клёны, вязы – как попало. Но вышло красиво. Всё полыхало, небо было из синей части спектра, и живописно с листвой сочеталось в необыкновенных пропорциях. Было до того хорошо, что хотелось молчать. Громов, женатый на Ире двадцать один год, вел жену за руку по лесу, и показывал ей грибные шляпки с таким видом, будто он все это весной и посадил. Ира честно плелась за ним, спотыкаясь о поваленные деревья, и с тоской думала о том, что сегодня ее подружки собираются в сауну на Новой Риге, а ее там не будет. Громов продолжал изводить жену деревенскими чудесами, показывал ей нежных пучеглазых лягушек, сидящих у колодца, тряс зачем-то рябиновое дерево и горькие на вид рыжие ягоды падали на крышу с сухим стуком. Избу Громов купил давно, и все откладывал возможность провести в деревне отпуск, но этот год, перекрывший границы, оказался подходящим для отдыха в Кузькиных Пядях. Громов с истовостью неофита влюбился в деревню, и все лето, по выражению жены «маялся дурью». Мужиков в деревне не было давно, потому Громов сам, по книжке, перекладывал печь, поднимал угол дома, латал крышу и вколачивал длинные гвозди в подгнившее крыльцо. Выходило криво, но было так радостно ощущать себя мужиком, хозяином, и выходить покурить на вечерней зорьке, и вдыхать запах скошенной травы и слушать, как ухает в лесу филин. На хрен мне Москва? – думал Громов, когда, обнажившись по пояс, косил литовкой траву, увязая острием косы в земле, и тупо смотрел на бабку-соседку, которая орала ему через забор – на пятку жми, на пятку! Чу! Чёрт городской… Оказалось, что умершая давно деревня сохранила свою жизнь и без человека – по брошенным избам можно было найти и самовары, и чугунки, и ухваты, даже гармонь с проеденными мышами мехами. Громов шалел от счастья, набивая наматрасник сеном, и даже ставил в банку фиолетовый тяжелый люпин, затянувший все совхозные поля. Не хватало одного – жены. На дочку Громов и не рассчитывал, а вот жена была нужна. И в нехитром мужицком быте, да и вообще – щей там сварить, или спинку в бане потереть. А сейчас Громов, распахивая свою душу, видел, как морщится Ира от дощатого сортира за сараем, как брезгливо обметает табуретку, прежде чем сесть на нее, и понимал – или – или.

– Ты тут можешь сидеть, сколько хочешь, – в машине Ира протирала руки влажными салфетками, – но моей ноги тут не будет. И учти, Громов, у тебя повышенный холестерин, язва двенадцатиперстной и простатит неминуемый. И левый желудочек увеличен. Тахикардия еще у тебя, Громов. И когда ты рухнешь лицом в грядку, никакая бабка тебя не спасет. Задумайся, Громов.

Громов задумался, собрал в Москве куртки-джинсы да байковые рубашки, спёр эмалированный чайник со свистком и книгу «О вкусной и здоровой пище». И уехал. Всю зиму колол дрова, мылся в бане, которая топилась по-черному, варил в чугунке картошку и даже почти не пил. Плохо было без женщины с её теплом и телом, хотя стирать он неожиданно научился, и замачивал белье в лохани, поражаясь тому, как раньше бабы справлялись с таким делом. Громов дивился тому, насколько ему мало нужно, вспоминая груженые с верхом тележки в супермаркете, и жарил обваленную в муке мелкую речную рыбешку. Весной, как сошел снег, Громов замочил семена и поразился, что из такого крошечного семени вырастет огурец. Или помидор. Соорудил парничок и, сделав пальцем лунки, начал тыкать в них проросшие семечки с длинными белыми хвостиками. Оглянулся он на тихий смех и увидел молодую женщину. Женщина стояла у забора и смотрела на Громова. К женщине была привязана коза с розовым выменем.

– Ой, ну что же вы делаете-то, – сказала она и расхохоталась.

– А чего? – смутился Громов, – огурцы сажаю.

– Да вы их корнями вверх торкаете, – она посерьезнела, – а надо росточком, вы по первости, да?

– Ну… а козу вашу как зовут?

– А как меня зовут, спросить не хотите?

Не вернулся в Москву Громов. А козу, оказывается, звали Зинкой. Вот так.

х х х

Сегодняшний день неяркий, теплый по-осеннему, тихий. На небе вдруг обосновалось облако, похожее на поварской колпак, и долго стояло над Заячьим островом, истаивая постепенно, пока колпак не исчез и не стал наковальней, а наковальня не выровнялась в длинную, странную птицу с изогнутым кверху клювом. Озеро дремало, вчерашние волны принесли от дачного посёлка тяжелую и вонючую зеленую муть – озеро начало «цвести» через год, как в него понеслись сточные воды, и даже родники, бьющие в разломах ледниковой чаши уже не в силах оживить некогда чистейшую воду. В перелеске пошел редкий и робкий гриб – вездесущая сыроежка и сестрички-лисички, от долгих дождей напились болотца, бобры, спасавшиеся от июльской жары под водой, стали выходить на берег и стачивать молодой осинник. День перевалил через точку зенита, и, не торопясь, пополз к вечеру, подсвечивая сброшенные рябиной ягоды, упавшие в высокую траву, изумленно остановился перед зреющим виноградом, подогрел спинку черной курицы, копошащейся на компостной куче, и ушел. На закате стало влажно, потянуло сыростью с болота, и пал туман, невесомый, легкий, спрятал в себе отцветшие стручки люпина, яркие веера папоротников и мелкие цветки разнотравья. Туман не был густым, он был, ложился и взлетал, будто танцуя над вечерним лугом, и как хорошо было идти по нему, не разбирая дороги – будто вплавь.

Дед и Кутузов

– Вот так, брат, вот так! – дед отщипывает кусок хлебного мякиша, макает его в масло, оставшееся от шпрот, и бросает веселому молодому псу, который второй час валяется в стружках под верстаком, не в силах выйти на холодный двор, – ты, брат, шельмец еще тот! Кто пужал курей у Михалны? А? Я тебя героическим именем присвоил, вона как! Кутузов! А ты кто есть в своей сущности? Ты как есть негожий твой папашка! – на этих словах дед заходится радостным, тоненьким смешком, очевидно, рисуя себе в воображении соседского Черныша, разжиревшего от долго сидения в загоне, – папашка – то и есть! Ой, было ж дело, загон летом отскребали, баба Черныша навязала, да … – дед закатывает глаза, хлопает себя по пиджачку, явно ища сигареты, – а он что учуди? Отвязался! И намётом, намётом… что твой Чапай! На Егорову пустошь, туда ж гонялись, помнишь, не? – Кутузов прихватывает ножку дедовского табурета, и аккуратно подгрызает её, продолжая молотить хвостом, – а все! Еле коров назад вернули, ну! Что ты! Дубца папашка т отхватил! А другой раз баба его к мотоциклетке, вроде как в надежное место, а та возьми, да поедь, не? Внучок забаловал. Ой, Черныш жопой т тормозил как, а баба бегеть, ну! Концерт с цирком! – Дед курит. Новые пачки ему не мешают, из-за плохого зрения пугающие смертью картинки плывут, как грязные облака, а сигареты пахнут так же, как и раньше. Дед кашляет привычно, стучит себя сухоньким кулачком по груди, тушит окурок, бросив его в старый чугунный утюг, и, достав длинный рубанок, пробует резец пальцем, крякает, прилаживает длинную, пахнущую лесом доску на верстак, и начинает проходить её рубанком, и светлые локоны стружек осыпаются на пол, скрывая под собой Кутузова, такого же черного, как и его папаша. Тикают жестяные ходики, из которых давно уже не вылетает кукушка, скребется метель в окно, жарко дышит буржуйка, постреливая, и длится зимний день, короткий, как летняя ночь и длинный, как вся предыдущая дедова жизнь…

Лиза

Лиза купила дом. Избу. Изба смотрела на улицу маленькими окнами с голубыми наличниками. Сирень росла прямо в палисаднике, и, если распахнуть окно, кисти её падали на подоконник.

Лиза обошла пустые комнаты, потрогала пальцем печку, посмотрела на грязный палец, и зарыдала в голос. Ничего сказочного не было. Был ветхий дом, рассыпающийся на глазах, чужое жилье, хранящее запах боли, счастья и тоски. Денег почти не осталось. Жить было невозможно, а отпуск не имел конца. Собственно – Лизу уволили.

Спала она эту ночь у бабки-соседки, изнывая от духоты и бабкиного храпа, ворочаясь на набитом сеном колком матрасе. Утром, пока туман стоял над лугами, она пошла к реке, пугаясь каких-то шорохов, слушала движение воды и ощущала влажный холод и счастье. Попытки наладить жизнь провалились. Удалось съесть холодный бургер и выпить синеватого козьего молока. Лиза сидела на крыльце, курила и пускала дым в небо. По калитке побарабанили.

Вошел бочком, не вынимая рук из карманов, невысокий, но сложенный крепко, мужчина. Свистнул. Лиза не отозвалась. Подошел, сел на ступеньку ниже, закурил.

– Ну, что, хозяйка? – заговорил он первым, – мы дом будем делать?

Лизе стало легко от этого «мы», и, хотя с шабашниками дела она ни имела, ни разу в жизни – согласилась.

– Только… вы понимаете… у меня сейчас денег нет, – сказала она.

– Ну, – подмигнул гость, – беды нет. Когда дело сделаем, так и деньги появятся. Владимир, – он протянул руку.

– Лиза, – она коснулась ладони. – Елизавета Сергеевна.

Вот, с утра следующего дня все и завертелось. Гремела тракторная телега, груженная досками, везли цемент в пыльных мешках, приходили какие-то мужики, сидели на корточках, спорили, орали матом. Но дом вставал. Появилась осанка – будто больного поставили на ноги, перестали рассыпаться оконные рамы. Перебирали печи, вынося на траву кирпичи в мохнатом черном слое сажи. Месили глину, носили сапогами землю в избу. Лиза перестала переживать и просто – уходила в лес, в ближайший сосняк, где пошли маслята, тугие, скользкие – и вечером чистила их, и её смешили черные пальцы и хвоя, налипшая на джинсы.

Обедали за столом только втроем – сам Володя, Лиза, да дед-печник. Местные разбредались по домам. Дед выпивал «боевые» 120 грамм, после чего засыпал до сумерек. Лиза, стараясь не глядеть на Володю, мыла в тазу посуду, и ловила себя на том, что ничего не видит перед собой, кроме узкого, загорелого Володиного лица и глаз. С глазами было хуже всего. Желтые, волчьи. Володя все время щурился, будто боясь взглянуть – так, в открытую. Городская Лиза, книжная девочка, весь опыт любви которой сводился к встречам с женатым сокурсником, не понимала, почему ей так плохо и так хорошо одновременно. Она слышала только одно имя «Володя», и оно расширяло сосуды, от него билось сердце, а на губах все время был привкус железа. У Володи была странная манера говорить полушепотом, высвистывая начало фразы и сглатывая ее конец. Лизе все время казалось, что он подманивает ее – тихо, как пичужку. Скоро дед закончил печки, и остались они за столом – одни. И, конечно, был жаркий августовский день, когда от духоты никто не работал, а Лиза ушла к реке – сидеть на берегу и смотреть на воду. И слышать в себе этот свистящий шепот. И гроза пришла с юго-запада, и накрыло поле, и располосовало огненными кинжалами небо. И Лиза видела, как бежит через поле Володя, а ливень размывает дорогу, а он ищет ее и кричит, кричит… и была ночь, и в избе пахло смолистым деревом, и свежеструганный пол белел. Они лежали на панцирных сетках, и хохотали, и пили водку, запивая ее чаем. Он рассказывал ей про страшные войны, через которые он прошел, а она только гладила пальцем грубый шрам под левой лопаткой.

Лиза, расписавшая всю жизнь вперед – за годом год, рассчитавшая все, вплоть до месяца зачатия будущего ребенка и профессии мужа, Лиза, вежливо обманывающая своего московского любовника стонами, подслушанными в фильме, Лиза, не разу в жизни не уснувшая, не приняв душ – сейчас с трудом вставала со ставших серыми простынь, чтобы попить воды из ведра в сенях – и вновь ложилась спать, чтобы тут же проснуться. За месяц такой жизни она похудела, загорела до бронзы, и глаза ее, обведенные ночной синевой, стали громадными. Она ходила за Володей по пятам, он же на людях становился с ней чужим, говорил ей «Вы», и пару раз послал матом.

Дом поставили под крышу, только наличники оставили, заголубив их до цветков льна. Не изба – загляденье. Бабки ходили, ахали-охали.

К сентябрю зарядили дожди, посерели сараи, ночью ветер сшибал яблоки и они гулко тумкали на землю – собирать их было некому. Володя стал беспокойным, часто срывался на Лизу, отчего та обмирала и только пыталась поймать его взгляд. Как-то утром он вдруг пришел со страшным лицом, и начал кидать в сумку своё бельишко, рассовывать по карманам документы и деньги. Лиза смотрела на него молча. Не оборачиваясь, он вышел, тихо прикрыл за собой дверь и пошел в сторону автобусной остановки. Лиза, вдруг спохватившись, как была, в халате, кинулась за ним – и не успела. Автобус, переваливаясь и скрипя, уходил на райцентр. Лиза видела в окне Володин затылок, и бежала, крича, пока были силы – бежать. Падая и оскальзываясь в глине, она бежала, пока не упала, да так и осталась лежать под дождём.

Домой вернулась к ночи, не раздеваясь, забилась под груду одеял и так и лежала, пытаясь согреться. Ночью нашла бутылку водки и, сделав два глотка, уснула. Утром полыхнул сарай, в котором жили шабашники, Лиза выбежала со всеми – смотреть, но её оттеснили. В толпе говорили, что Володька-то «тюремник», имеет ходки, да человека порезал по пьяни, а у соседей обчистил дом. Приехал участковый, составляли бумаги, спрашивали Лизу о чем-то, она мотала головой и плакала.

В мае она родила девочку, слабенькую, светлоглазую. Хорошенькую… только на виске у неё было родимое пятно – бабы говорили, что беременным нельзя на пожар глядеть…

х х х

Стынет, стынет в сентябре – потихоньку, помаленьку, напускает холодку, ночью небо дышит уж не прохладою, а настоящим северным безмолвием, и уж не зябко – нет, уже по-настоящему холодно – опустишь ноги на пол, заставляя себя встать утром на сельскохозяйственные работы, и тут же – поднимешь. Так и будешь сидеть в раздумчивости, качая головой, как китайский болванчик – а где же мои шерстяные носочки, привезенные мамочкой из советской еще Эстонии? А носочки красненькие, в затейливую полосочку, да пришиты широким стежком на красную же, кожаную подошву. Сносу им нет, хотя зима у нас теперь по 8 месяцев верных. В медленно светлеющем небе видно, как торопливо убегают ночные облачка, истаивают, уступая место солнцу. Солнце тоже обманывает – согреет за день, накалит крыши да кожистые листья боярышника, ты и расслабишься, и вздохнешь полной грудью, да пойдешь по саду, подставляя голову под падающие яблоки… Начнешь картошку копать, вытягивая высохшую тину, вгоняешь осторожно лопату, стараясь не повредить, вынимаешь на ощупь гладкие, розоватые, желтоватые, новорожденные клубни, которым еще лежать в сарае, обрастая «шубкой» – чтобы выдержать холод подпола. Лук на грядках сухой, и сидишь на солнышке, плетешь косички из луковок, несешь осторожно – не порвалась бы, подвешиваешь у печки, любуешься, а потом и отрывать жалко будет. Помидоры гроздьями, и круглые, и грушками, и сливками, – какие хочешь, от розовато-нежных до багровых, и уже нет сил все это закатывать в банки, и кидаешь курам на двор, а те клюнут разок-другой, да и на компостную кучу – клювом в землю, червячков искать с умным видом.

Осень, благословенная пора, да и лето – бабье, бабья забота, – продлись, задержись еще, побалуй…

Нина Спиридонова

Рыжуха телилась тяжело, и, дав, наконец, жизнь крупной смешной телочке с крапчатым носом, слегла. Нина ходила по деревне, кланялась в ноги мужикам – помогите перевернуть, но желающих не было, и они с дедом ворочали ставшую враз неподъемной корову, до тех пор, пока ездивший с города ветеринар не махнул устало рукой – не жди чуда, вези в Можарово – на комбинат. Нина плакала горько, стоя в раскисшем сене, смешанным с навозом, и все гладила курчавый Рыжухин лоб, все смотрела на длинные ее ресницы да слушала тяжкое Рыжухино дыхание, рвавшее ей сердце.

День надвигался на нее со всей беспощадностью, как бы продлевая начавшийся так тяжело год, и давил, давил набухшими грязными тучами, которые несли снег с дождем, и даже лучику света не проскользнуть было – неоткуда. В избе было не прибрано, пахло угаром – дымила печь, и чистить было некому, дед хоть и рвался, да куда ему, инвалиду… мать слегла ровно после Крещения, упала на улице с инсультом. Пока бежали в медпункт, пока трясли ее, несчастную, по разбитой лесовозами дороге – время потеряли, хоть и живой осталась, да к чему, с горькою злобой думала Нина, к чему? Где брать денег на лекарства, да как обстирать, обиходить? Как тащить это все, когда у самой сил хватает только корову подоить да плеснуть борову пойла? Нина села, как припечатала – на стул, ткнула в кнопки, вмиг появилось на экране сияющее лицо дикторши, которая тараторила что-то, не имеющее никакого отношения к ее жизни. Нина давно вскипятила чаю, отметив, что газ на исходе, а новый брать уже не на что, потому как живут они теперь на две пенсии, а Нину погнали из магазина, как только она стала отпрашиваться ходить за матерью. Муж Нины, Пашка Спиридонов, мука всей ее жизни, помер еще в том году, опившись паленой водки, и Нинка, не скрывая облегчения, не выла в голос на поминках, а тихо сидела, привалившись спиной к теплому печному боку, радуясь наступившему покою. В тот же год осенью пацанов, Кольку и Борьку, пришлось сдавать в интернат, потому как Воршиловскую деревенскую школу закрыли за малой комплектностью. Теперь на выходные привозил их школьный автобус, но они становились совсем чужими Нине, она не понимала, чего они хотят, куда пойдут? К работе они были не способны, только и пялились в дареные телефоны. Вспоминала Нина себя такой, хоть и пришлось ее детство на смерть совхоза, а все ж помнила общий труд, и праздники в клубе, и толоку с песнями, да клюкву, да грибы. Помнила очереди за хлебом, даже карточки помнила – на валенки. А голода не было, огород кормил. Мать с отцом тогда получили паи, аж по 8 гектар, да продали. Хватило на мотоцикл отцу, вот и всей радости. Нина все берегла до последнего, не продавала, а уж потом припугнули в 90-е, да и рада была – сменяла на телевизор да холодильник. Вот, с тех пор она и смотрела за чужой жизнью, отмечая малые перемены. Неожиданно один, сивый, щекастый, говорливый сменился тихим, невзрачным, со смазанным лицом, и тогда это показалось надеждой на другую жизнь, а жизнь все не наступала, хотя и пошли исправно пенсии, но такие малые, что заштопать дыры было нельзя, да и дорожало все – деньги и летели, не держась. Новый все время говорил, обращаясь к народу, а значит, и к ней, к Нине, но слова, взятые по отдельности – были ясны, а сказанные непрерывным потоком – неясны, и Нине казалось, что из года в год твердят ей одно и тоже, и наверное, где-то становилось легко и богато, а в Ворошилово становилось все страшнее и хуже. Каждый год слышалось только одно – «закрывают», и закрывали – и детский садик, и пекарню с её ржаным хлебом, корки которого отдавали керосином, и больницу, и маслозавод, и лесничество… на Нининых глазах уходила почва, пустели дома, и улица, по которой раньше не пройти было, чтобы не встать да не «погомонить», стала безлюдна и редкие псы брехали из-под косых изб. Зато ехали городские, строились, городили вокруг домов дорогущие заборы, которых хватило бы всей деревне крыши перекрыть. За что мне жизнь такая, – Нина давно болтала ложкой пустой кипяток, – ведь вот, по телевизору смотришь – какая красота в городах, люди все чистенько одеты, сидят по ресторанам, живут в таких квартирах – просто музей, и на машинах дорогих – а по говору, наши, псковские либо тверские. Московские дачники по-другому говорят, чисто, да еще с гонором, вроде как им такое счастье привалило, особое! Выбились в люди-то… Нина вспомнила одноклассницу, негожую, тощую, с тусклыми волосёнками, плетёными в крысиную коску, большеротую Стешку Гаврилову, которую и на танцах в клубе никто не приглашал – а поди! Поди-ка! Какая стала! Чуть не самая раскрасавица России, куда наши, морды в солярке, глядели? В каждой передаче сидит, золотом сверкает, в кольцах, замуж за короля какого-то скоро пойдет. Как удалось? Порхнула-то птичкой, да стыд вспомнить – сбежала в четырнадцать лет, с дальнобойщиками, мать руки чуть на себя не наложила, а сейчас в Москве живет, при дочке, губы крашены, будто навоз сапогами и не месила. А она, Ниночка-красавица, коса до полу, глаза васильковые, певунья да хохотунья, на всех конкурсах в районе первая, да работница, да затейница – где ее жизнь поганая, где ее годы, что ей на остаток в ее сорок? Вдова, без работы, и ни до какой пенсии не дожить не прожить, Господи, не дай Бог мать с дедом помрут – на что жить, куда идти? Неужели тот, главный, гладкий, с такими заботливыми словами, неужели не знает, как бедуем? Ему, поди, все министры слова умные про правду говорят, вон – они – взоры орлиные, сами упитанные, как совхозный сторож с зерносклада, кто им скажет про Нинку, да про Вальку, да про Россию, куда как огромную, которая лежит сейчас, как Нинкина корова Рыжуха, не в силах подняться, в соломе, да в навозе.

Нинка плакала, под веселый бубнеж из телевизора, и пропустила, как застонала мать, пытаясь повернуться на продавленной кровати, и только кошка, тершаяся об ноги, заставила ее встать и продолжать жить в этом нескончаемом дне.

Дед Ефим Соломатин

Злыми ноябрьскими вечерами, когда редкая собака покинет будку, чтобы побрехать на прохожего, когда мокрый снег тает в небе, не долетая до земли, а дрова никак не хотят разгораться в печке, дед Ефим Соломатин принимается подшивать валенки. Деревенские бабки, напрочь отвергающие легкие заморские «сапоги-дутыши», уже с весны несут деду вяленую обувку, и тот, зная наверняка, чья нога в том валенке ходила, даже не ставит меток, как в обувной мастерской. Бабок в деревне всего девять, молодух трое, ребятня мелкая каждый год новые валенки требует, а двое мужиков, случайно зацепившихся в деревне, и вовсе городские, но по зиме обрезанные валенки носят по дому. Дед чуньки любит, потому, обрезая дачникам новые валенки, сердцем не серчает, ибо все в дело идет. По краешку обреза дед ладит тоненькую кожаную полоску, и, по подсказке внучки, подшивает под нее цветной треугольничек, выходит вроде фирменного знака. Голенища все в дело идут, как говорит Соломатин – «на баб не трачусь». Дед любит работать под музыку, да теперь радио нет, так и висит без толку пластмассовая коробочка на стене, зато в нее вделан календарь, а внизу, если подкрутить колесико, и день недели покажется. Для музыки приходится налаживать телевизор. Внучка написала деду инструкцию, в которую он пялится бестолково, жмёт на кнопки пульта, а пультов аж два, и наконец, появляется какая-то негожая бесстыжая девка, и дед хихикает, что вот, сраму-то не стыдятся, и щёлкает туда, где серьёзные люди водят смычками и барабанят по пианино, как в клубе. Соломатин любит гармошку, да где ж её взять? Установив фон, дед снимает со стола скатерть, гонит наглого кота Тишку, застилает стол красивыми журнальными листами, потому как газеты теперь удовольствие дорогое. Поверх одеяла кладет голенища, парит их утюжком через сырую тряпицу, и уж потом непременно принимает рюмочку. Сразу яснеет глаз, и дело идет быстро. Нарезав на каждый валенок подошв, дед рассовывает их, чтобы не потерялись, а потом достает заветный сундучок, еще отцовский, с дратвой, шилами да сапожными иглами. Наперсток старый, мятый, верный, удобный к пальцу, служит деду давно, и бережет его Соломатин, вроде, как талисман. Валенок садится на железную сапожную лапу, работа идёт, музыка играет, а дед, глядя на валенки, смекает, как баба живет, да чем болеет. Вот, бабы-Валины валенки, скошены вовнутрь, аж понизу голенище истерлось, так бабе за 80, ноги кривые, сама вся скрюченная, а, поди, корову еще держит, надо бабе и пятку и бочинку задаром подшить, уважить. А вот Нюркины, она все на пятку давит, уж и ругался с ней Соломатин, подшивать некуда, дыра на дыре! А эти, легонькие, баб Машины, так бабка и ничто не весит, чистая пушинка, он ей валеночки не войлоком даже, а кожей подшивает, ровно на зиму и хватает. Так и сидит дед, и разговаривает с валенками, как с бабками, и вспоминает молодость свою, когда на деревенских улицах мигали веселые желтые огоньки, а народ не сидел по домам, а ходил в гости на «вечёрки», а бабы собирались на «супредки», и жужжали прялки в ловких руках, и пахло овечьей шерстью, кипрейным чаем и пирогами. В клубе готовились встречать Ноябрьские, репетировали концерт да вешали красные звезды над сценой, а по дворам визжали, предчувствуя неминуемую гибель, толстые розовые свиньи. Дед вздыхает, трёт переносицу, натертую очками, и, налив полный стакан водки, пьет ее маленькими глотками и смотрит в окно, за которым снег уже падает белыми хлопьями.

Ольга Францевна

Ольга Францевна Бриш-Бернандер проснулась от запаха свежести. Ее подвижный ум учительницы русского языка и словесности моментально вызвал к жизни водопад. Водопад был Райхенбахским, ибо другой на ум не пришел. Заранее посочувствовав доктору Ватсону, терявшему по частям друга Шерлока Холмса, она улыбнулась и продолжала улыбаться, пока не поняла, что водопад ее личный, а с насоса сорвало шланг. Путаясь в полах ночной сорочки, Ольга Францевна побежала в чулан, громко шлепая большими не по возрасту ступнями. Так и есть – вода низвергалась и свежесть ощущалась везде. Савёлов Пашка – подлец, содравший с нее две учительские зарплаты и одну пенсию, не закрутил хомуты. Ольга Францевна, задрав сорочку под мышки, плюхнулась в лужу и, щурясь от ужаса, выдернула вилку из розетки. Насос булькнул, шланг качнуло в сторону, как дрессированную заклинателем змею, и все стихло. Теперь предстояло жить без воды, так как Пашка запил. Ольга Францевна никогда не выходила из себя. Не в том смысле, что она, подобно герою Джека Лондона Дэррелу Стэндингу покидала душою тело и отправлялась путешествовать, а просто – спокойна была, как навек умолкшая совхозная водонапорная башня. В деревню Ковердяево занесло ее родителей – выселили их из Ленинграда в войну, как немцев, хотя они и были кольскими норвежцами, людьми, готовыми ко всему в гостеприимной России. Давно уж опочили они и упокоились на местном кладбище, а вот Ольга Францевна нашла себя в просторах литературы и русского языка, ибо, как известно, сами русские свой язык знают хуже, чему ярким примером был Дитмар Эльяшевич Розенталь. Окончив областной пединститут, Ольга Францевна купила себе костюм-джерси, белую блузку, пластиковую камею и на том остановилась. Собрав волосы в вечный пучок, принялась она вбивать в головы юных ковердяевцев азы русского языка и буки русской же литературы. И все шло, как и предусмотрено, и жирные алые пятерки и стеснительные лебяжьи двойки плыли по страницам дневников, как грянули девяностые и все кончилось. Школу заколотили. Ехать было некуда, а читать можно было везде. Так и присохла Ольга Францевна к косоватой своей избе, начала рассматривать тело и душу в единстве, питаться корешками растений, закалять тело погружением в воды местной речки, а дух и так был закален учительской зарплатой и ценами на дрова. Вознеся мысленно хвалы невидимому и неизвестному Высшему Разуму, она выпила два стакана воды, пожевала имбирь, очистила язык от налета и, радуясь беспрестанно тому, что день наступил, пошла ставить брагу. Аюрведа штука невредная, размышляла она сама в себе, но брожение сахаров с последующей перегонкой дает жизнь новой субстанции. А субстанция приносит деньги. А на деньги можно купить дрова, орехи, и навоз на огород. Потому, с тоской глядя на медленно уходящую в подпол воду, Ольга Францевна пошла за водой на колодец, где, свесясь через край, наблюдала жизнь лягушек, нарушающих покой зеркального водяного квадрата. Жизнь шла, и серебряные прямоугольнички дрожжей на столе издавали кисловатый запах, а тощий кот Ганеша, обессиливший от желания получить хоть горсточку «Вискаса», спал, подрагивая хвостом, у мышиной норы. Ольга Францевна поставила ведро на стол, схватилась за самую ближнюю к ней книгу и увлеклась «Хитопадешей» в переводе Кудрявского, и уж дрожжи оплыли от солнечного тепла и ушел в ночь голодный Ганеша, а Ольга Францевна так и читала «Добрые советы», применимые, впрочем, скорее к Индии, чем к деревне Ковердяево…

х х х

Снег сошел быстро, позднее весеннее тепло апреля переменилось на жару, и стало сухо, и растения, едва пустившие корешки, поникли от ночного заморозка и безводного дня. Уже запылила берёза, набрала, будто в горсть, свои гроздья сирень, а неподалёку от клёнов, неправдоподобно ярко зазеленели кленовые парашютики. Избежав придорожного пала, тихо пробивала трава прошлогоднюю ссохшуюся отаву, бежала по стеблям невидимая глазу насекомая жизнь, и пупырчатая жаба щурилась, глядя в белесое небо, и поглубже зарывалась в гниющую прошлогоднюю листву.

Ночью на птичий двор зашел ёжик, и, поводя носиком, смешным, как у Милляра, игравшего в кино чёрта, ел, почавкивая, кашу, вываленную на старую сковороду хозяйкой. Соловьи, прилетевшие рано, обживали ракитник у болота, рассаживались, перепархивая, пробовали голоса – полоскали горлышки, готовясь завоевывать сердца невзрачных с виду подруг. Уже кружили над пустыми полями ястреба-тетеревятники, замирая, паря, высматривали замершую от ужаса мышь, и, рассекая беззвучно воздух, падали на нее.

И вдруг, при ярком еще солнце, стало холодно, и северный, яростный ветер погнал, завивая в бурунчики, сухой воздух, и упало со стоном старое дуплистое дерево, вспугнув дятла, и в тишине, простоявшей всего несколько секунд, раздались раскаты грома и высверкнула молния. Пошел дождь, вначале теплый, живой, а к вечеру – пронзительно стылый, нудный и такой нужный этой сухой, истосковавшейся по влаге земле.

Герка Вертушкин, как Дед Мороз

Герка Вертушкин, вертлявый мужичонка лет сорока пяти, которые прочитывались, как все шестьдесят при ярком свете, ладил, зажав в тисках, какую-то железную фигульку для одному ему ведомых целей. На рембазе не осталось давно никого, но Герка любил покой, кисловатый запах металлической стружки, а тавот и вовсе казался ему лучше всяких Тройных одеколонов. Гремела крышка на чайнике, поставленном на буржуйку, безгодно дрых сивый кобель Кешка, за окнами сгущалась тьма. Председатель ввалился в цех, впустив облако снега:

– На казенном оборудовании ладишь?

– Да я чё?

– Ну, ладь… я чё? – передразнил председатель.

– Ну?

– Короче, давай, эта… короче, надо! – председатель сам испугался гулкого эха, пущенного его голосом по цеху.

– Я твой козел чинить не буду, – Герка замахал руками, – и ни, ни проси, денех не давай. Все! Там рамы нету. К чему варить, думай, не?

– Да, хер с ним, с козлом. Вот – и председатель аккуратно положил на верстак мешок, из которого в прорехи выглядывало красное и белое.

– Убил кого? – пошутил Герка и отложил напильник.

– Могу, – согласился председатель и достал чекушку. Водка замерзла и чекушка заиндевела, – давай.

Когда выпили, председатель загрустил и сказал:

– Герка, ты детей любишь?

– Ну их на хрен, – честно сказал Герка, сознавая, что чекушки будет мало, – по мне бы их ваще б не было. А есть. Выходит диалемма такая.

– Диалеммы они все такие. – Согласился председатель, – женишься, говорит – только сыночка. Потом глянь – сесть в избе негде, не то, что лечь.

– Николаич, – Герка потер щеку и стал похож на серого тигра, – а ты к чему? Нащот детей? Кому сделать?

– Да не, – председатель потряс себя за мочку уха, – наделали порядком. Вот – тут короче, шуба, борода и валенки. Будешь Дед Мороз.

– Я? – изумился Герка и икнул, – Купреянов в том годе ж был?

– От него дети стали заикаться, – грозно сказал председатель.

– А от меня знаешь че будут? Пысаться!

– И ничего, – на улице ж бегать будем. Снегуркой я буду.

– Ты в уме, какая ты на хрен Снегурка? Ты ж толстый! И нос у тебя, как репа! И лысый ты! Я не согласен! Давай Ленку, как Купреянову, ему с Ленкой дали морозить, они потом еще в клубе домораживали!

– Ленка рожает в районе. Есть еще Зойка Степанчева, но она сильно хрОмая. И баба Митрохина, но она плохо стоит, если долго. И пьет, как я. Давай, Герка. Такая сейчас жизнь…

Около здания колхозного клуба высилась ель, аккуратно украшенная понизу шарами. Герка Вертушкин, в зеленых заколенниках для рыбалки, в алом кафтане на четыре размера больше самого Герки, с бородой, подвязанной под нос, чтобы не падала, махал суковатой палкой, обмотанной белыми и красными бинтами, и громко орал – РАС-ТВА-ТРИ!!! РАС-ТВА-ТРИ! ГАРИ-ЁЛКА МАТЬ ТВОЮ!!! Председатель, волоча по затоптанному снегу голубые полы Снегуркиной юбки, поправлял кокошник, пришпиленный английской булавкой к ушанке и пел В-ЛЕСУ-РОДИЛАСЬ-ЕЛАЧКА густым басом. Дети, прыгавшие зайчиками, мушкетерами, снежинками и Карабасами-Барабасами, ели конфеты с мандаринами, стреляли из хлопушек, поджигали бенгальские огни и все старались поджечь елку, пока не пришла зав клубом тетя Нина и не позвала всех на чай. К самовару.

– А че, Нинку нельзя было Снегуркой, – ворчал продрогший Герка, – она и то на бабу больше похожа, чем ты!

– Нельзя, – говорил председатель, замерзшими руками срывая пробку с Шампанского, – она ж за клуб материально ответственная… а запалили бы?

И Герка кивнул, и выпил благодарно, и пошел в клуб – дремать на первом ряду плюшевых кресел. А что? Дети, они все равно в Деда Мороза верят. По-любому…

Герка Вертушкин и наука химия

Герка Вертушкин сидел у окна. Он остался последним в деревне, у кого не было стеклопакетов. Ну, эту химию на хрен, – говорил Герка, жалея денег на пакеты, – опять же жизненный смысл уходит в пространство?! На зиму рамы вставил, по весне снял. Обозначение календаря. С перепоя глаза открыл – всегда поймешь, в какой половине года. Если между рамами вата с игрушками – то зима. А либо лето, а ты еще не о том думал. Или вот? Пластмассы сломались, хрен, иди, покупай новую. Ее ж не приваришь? А то! Деревянную взял, обстругал-подточил, да хоша и гвоздем набей! Живи наново. Опять жена. Какую как грится, взял, вернул другую. Жена подлежит износу, к им запчасти дорогие. Тёщу, которая шуршала между печкой и стеной, Герка пока не обсуждал. Но зудело, горело комариным укусом в груди… или вот теща! – Герка повысил голос и шуршанье сникло, – теща она не в Китае сделана, поди. Тёща при СеСеСеРе сработана. Такая модель. Как Жигули копейка. Всю жисть можно ездить и кирпичи еще возить. Но у ей бензин еще А-66, а щас такого нет. Потому засор, а фильтров нет, и движок глохнет. Надо бы тещу… на газ перевести? Или на дизель? Не, заводиться зимой плохо будет… тёща вышла из-за печки слегка присыпанная пеплом, – дровы я буду носить? Герка посмотрел в окно, – дык че? Греемся вместе? Я принесу, мне не в стыд. А вот печку чистить не буду! А я буду? – удивилась теща. Люпка буит, – Герка приоткрыл дверцу, – че она туды политилену натолкла? Все спеклось. А она шпиёнка. Следы жгла. Теперь все. Печь разбирать … – Тёща ахнула. – А либо так обойдется? Так нет, – Герка сунул руку и пошуровал в топке, – во! ой ну во! Эта… мама… давай-ка бересты там оформи… тёща, ворча, впрыгнула в валенки. Герка, убедившись, что хвоста нет, вытащил из топки пластиковую бутылку. Отвернул крышечку, нюхнул. Глаза его сузились от счастья, а уши прижались к голове, как у собаки Дружка. Самогонка. Она. Двое суток поиска. И вот те подарок счастья к новому году! Как не поплавилась? И как он её вчера учудил в печку-то? Герка аккуратно обтер бутылку, умастил её в рукаве, придерживая ладонью, и уж хотел бежать, как приперлась теща с берестой. Прочистил, сынок, – тёща использовала метод дрессуры «кнут-пряник-кнут», – ну и умничка. Щас растопим, буим Люпку ждать. А то я с утра все торкаю туда щепу-то, а она все назад дымом, я уж и думаю, гореть-то горит, а че чадить-то? Оно воно… Тут Герка похолодел. Две бутылки-то было. ДВЕ! Скрипнув зубами, бросил на ходу – по дровы! – и бубнил еще на ходу, – блин, записки писать надо, куда ложУ, записки! Во, в прошлом годе поросенок, сука, съел мою поллитру и помер, а я-то думаю? От че помер? Самогонка? От пластмассы всё. Потому как – химия…

Герка Вертушкин на своих поминках

Герка Вертушкин, который считал, что для «выпить повод не нужен, а сто шестьдесят шесть граммов свое горло найдут» лежал в жарко натопленной избе и готовился помереть. Вчерашние проводы старого года отпечатались в нем трезво и грубо – в цеху они с мужиками скинули железный хлам с верстака, Илюхин постелил свежую «Сельскую новь», Машкины Борька и Петька ловко открыли банки с килькой, покатав их по цементному полу, а Герка, подпрыгивая, как пугливый заяц, четыре раз сбегал в дощатый сортир, где хранилась от бабьего глаза батарея бутылок. Ну, – пробасил Виктор Викторович Куров, потерев об усы распиленную ножовкой луковицу, – как говорится! Герка помнит, как тукнулись, прикрытые ладонями стаканы – «камушком», как упало донышко от Илюхинского стакана и все заржали, сочувствуя, а дальше пошли вспышки, похожие на свет ближних фар, почему-то вспомнилось, как он, Герка, доставал кильку из пустой бутылки, а килька, примерзнув, так и висела, глупо помаргивая тусклыми глазками и томатные капли падали на «Сельскую новь». Потом была ёлка, но совсем чуть-чуть, потому как Герка с Борькей Машкиным хотели перевесить игрушки повыше, для чего уронили ёлку на снег. Всплыло лицо чьей-то бабы, рот ее был полон крика, а глаза равномерно подсвечены фиолетовым. Шла лошадь без телеги, а Виктор Викторович, стоя внутри телеги, пел про то, как «из-за пары разодранных кос с оборванцем подрался матрос». Дальше была пропасть. Провал. Затмение. Злые черти на тонких волосатых ножках, гнутых, как коровьи рога, раскачивали веревку, опачканную в навозе и пытались заарканить Герку. Все, – сказал себе Герка, – это я помер, стало быть. Но тут в кошмар вошла тёща. Тёща вообще могла войти куда угодно. Фигурой тёща была, как пирамида, поставленная на два огромных шара, и Герка каждый раз удивлялся, как это она проходит в дверь? И понимал – что боком. Тёща все подкидывала дрова в печку, видно, затеяла печь пироги, а Герке, который уже увидел чертей, казалось, что здесь и есть тот самый ад. Герка пошевелил ногой. Ничего не произошло. Рукой – тоже самое. Приказ был дан, но тело не отвечало. А тёща все поддавала жару и поддавала. Сейчас жарить меня будет, понял Герка. Она-то и есть самый главный у них чёрт. Тёща обогнула печь и склонилась над Геркой. Лицо ее странно уменьшилось, приближаясь, и в лицо Герке дохнуло керосином. Помираешь? – радостно сказало лицо, – ирод! Чтоб тебе ввек чекушки не видать! Куда Люпку дел? Герка попытался подумать над тем, кто такая Люпка, но не смог и заплакал. Убил, ирод, – тёща высморкалась, – как теперь без Люпки-т? Герка шевельнул ногой – а Люпка хто? Нога уперлась в горячий печной бок. Пианица чертоф! Люпка жена твоя моя дочь мать твоих детей! – и тёща вильнула в угол, где стоял мучной ларь. Ма-ма, – жалобно проблеял Герка, – вы б меня похоронили б по-людски, не? С орхестром. Тёща заинтересовалась и высунулась из-за другого угла, – денех не пожалею! Сама закопаю! Да куда вам надрываться, – пустил слезу Герка, – Машкины уж как нить… вы им, токо, мама, наперед не давайте, а то присыпют, как овцу какую… Учи ученого, – тёща радостно расправила плечи, – тада тулуп скидай, и от авансу что оставши – мне. Потому как еще грузовик нанимать, опять поминки. Кого звать-то? – сама себя спросила тёща и стала загибать толстые пальцы, – ну, мы с Люпкой, сестра моя, сватья, Люпкина крёстная, значит, потом родня с Вологды. Не, а шурьяка забыла? – Герка уже колупал ногой печной кирпич, – я без шуряка не согласный! Рожу его поганую видеть не желаю, – тёща сына терпеть не могла, и всячески укорачивала его присутствие в родном доме. Выходит, меньше тридцати не выйдет, – тёща пошла, прогибая половицы, к кухонному столу, долго шуршала газетами и счетами за свет, пока нашла двухкопеечную тетрадку. Во, – она пододвинула табурет и начала писать столбцом. Опять документы выправлять. Машину в район. Автобусом нельзя? – Герка съехидничал, – ищо такси найми, на? Тёща гнула свое. Уложим, в чем есть, не тратиться ж. Опять родня твоя ничего не даст. Твои вообще, с Омельков пусть не ходють и сидят дома. Они на свадьбу сала старого дали да кислой капусты. А самогонку свою сами пусть пьют, хуже как воды. Это да, – поддакнул Герка, у которого при слове «самогонка» открылся какой-то клапан, – дрянь у них вино. И пусть сидят. Чо уж. Им какое горе? Да, мам? Ну, – тёща оглядела зеленого в оконном сумраке Герку. – Говно у тебя родня, вот, прости. Двадцать лет терпела, но как ты помер, так уж все равно. Герка загрустил. Клапаны открывались, входил свежий воздух, выходило похмелье, но насчет Люпки сигналов не было. На, касатик, – теща поднесла Герке рыжую, в белый горох кружку, – выпей, чо уж. Напоследки-то. Прям жалко тебя. Но уж такое дело, Бог дал, Бог взял. Тёща, поддерживая лысую от чужих подушек на затылке Геркину голову, ловко влила в него самогон. Герка затих. Помер, – должно, – тёща перекрестилась на карту района, прикнопленную в Красном углу, – надоть кого звать вынести. С жары-то. Тут стукнула входная дверь, задробило топотом в сенях, слышно было, как голиком обметывают валенки. В дверь всунулась румяная Любка. Мам, – Машкины сказали, что Герка потонул. Они грят, пока ментов звать не будут, потому как никто в прорубь не полезет, опять же холодно. Я вот думаю, кого звать на поминки т будем? У меня уже список готов, – сказала теща. Герка, порозовевший от самогона и жалости к себе, вышел из-за печки, царапая штукатурку ногтями. Тута я … – сказал он горько. Тьфу, – отозвалась Любка, – нипочем счастья в жизни нету… а кого ж Машкины в прорубь-то? Герка пожал плечами. Этого он не помнил…

х х х

Вечер июля, лимонный закат над дальним лесом, солнце уже село, но тяжело дышит разогретая земля, остывая, приходя в себя постепенно. Я иду тропинкой мимо брошенных изб, и с печалью вижу, как каждый день появляется все новая примета распада – где-то упал забор, и сорняк поглотил его, заплел вьюнком и диким хмелем, а между реек штакетника тянутся ввысь жадные лапищи борщевика, и скоро он вымахает – почти до крыши, и выстрелит злыми сорными семенами, и пойдет и дальше, и дальше – некому остановить его. В старых избах выпадают стекла из окон, и в комнаты, где прежде жили, любили, болели, радовались – скоро зайдет осенний дождь, а потом сменится снегом, и пропадут, сгнивая, полы, и мышь будет точить обои, съедая мучной клейстер. Ласточки не вьют гнезд в брошенных избах – они летят туда, где человек, и даже коты не пугают их. А мы все идем, Лева уже идет еле-еле, с трудом, а Фунт забегает на заросшие огороды, и нюхает воздух, будто желая отыскать следы человеческого тепла. Горько пахнет полынью, хрустит под ногой высохшая в это лето трава, и сосновый, смолистый дух идет от разогретого за день лесочка, и Фунт приносит мне сосновую шишку, а мы все идем и идем – и только тяжелые лесовозы, проминая дорогу, идут и идут, и пыль, поднятая ними, не ложится, а так стоит в воздухе.

Ульяна

Ульяна, ворочалась который час, расправляя ставшими вдруг, в одно лето, чужими, узловатыми пальцами, комковатый матрас, утирала лоб цветной тряпицей, вставала пить воду, черпая из ведра, и вновь ложилась, и вновь сила невиданной доселе боли поднимала ее, и она покусывала угол подушки и все плакала, жалея себя. Жизнь ее, сызмальства шедшая в жесточайшем ритме крестьянского бытия, не знала поворотов, не знала праздности, и усталость была привычкой, неотъемлемой, как смена времени года. Мать с отцом держали хозяйство, вкалывали, злобясь, на колхоз, отбиравший весь труд до последнего, и мать, отбивавшая дробь на клубной сцене, голосила обидные частушки про трудодни, не боясь уже ничего – дед, отец её, был расстрелян, как кулак – а какой он кулак был, причитала каждый раз, глотнув вина, мать на Радоницу – двенадцать детей было, какой кулак? Мамка моя померла родами, – голосила мать Ульяны, – батька что того зерна спас, чтобы нас выкормить… Ульяна мать свою помнила как бы уже старухой, сухой, сгорбленной так, что, казалось, шла она, кланяясь в землю – всем. Ульяну замуж силком не гнали, вышла за Пашку с соседней деревни, малец был, как малец, тихий, послушный, силищи непомерной – телегу за задок подымал из непролазной грязи, в кузне работал – Ульяна все бегала к нему, замирала от восторга, когда он у самой норовистой кобылы чистил копыто, да насаживал новую подкову. Потом отчего-то запил, и все пил и пил, и бил Ульяну, и гонял по избе детей, да так, что Ульяна и зимой, босая, убегала к соседям – прятаться. Сгорел Пашка быстро, последние месяцы все лежал, схудавший, все держал Ульяну за руку, прощения просил, а уж на последней неделе, ровно перед Пасхой, вдруг как просветлел лицом и сказал – попа мне позови! А где ж священника взять? Бегала она пока, спрашивала – может, кто в городе знает? – Пашка и помер.

Ульяна осталась одна, и потянулась тягота ее жизни, однообразный круг, и она брела по нему, как лошадь на мельнице, таща постромки и не пытаясь вырваться или сделать шаг в сторону. Весна встречала её пустыми амбарами, да объеденным за зиму одонком, да отелом, и платила она самогонкой, нагнанной за зиму, совала ветеринару, совала подругам с фермы, чтобы подменили, и волокла себя дальше, до первой травы, когда выгоняли скот на выпас, и дальше, когда уже начинался огород, и она торкала непослушными пальцами росточки, и сама падала в грядку, от недосыпа, пригретая солнцем. Крутилось колесо, от утренней дойки до выгона коровы, от фермы до дневной дойки, а вечером полив, да Мишка и Витька со своими двойками, да опять доить-поить, да сено косить, и ведь кроликов держала, птицу – все на продажу, себе – так, чашку молока плеснула, хлебом заела. И шел сенокос, и ладно, если жара, и сама Ульяна исходила потом, разъедавшим раскусанные слепнями ноги, но хоть сено-то было – вот и роздых был, наметав телегу, лечь поверх, руки раскинуть, да в небо глядеть, пока тряско шла лошадь, сама одуревшая от ежедневного труда. Хуже было в дожди, когда гнило на поле все скошенное, и с чем было идти в зиму? Лето, короткое, смахивал, смаргивал дождь, и шла осень, с её вечной распутицей, с сапогами, вязнувшими в глине да в навозе, с картошкой, которую собирали, идя вслед за той же лошадью, и сырым запахом земли. Только и радости было – на Сергия, по октябрю, как рубили капусту сечкой, в корыте, собирались с бабами, гомонили весело, да под винцо – а и потом, зимою, хошь – не хошь, да передохнуть было время – чесаную шерсть пряли, плели носки на продажу, с цветными полосами, а себе – простые, серые, крапчатые. Ульяна не знала и не видела чужой, другой жизни, представляла, что где-то, как в клубном кино, есть красивые люди в дорогой, нездешней одежде, и нет иных у них забот, кроме как кататься в метро да кушать по ресторанам. И разговоры у них были умные, и любовь была – такая красивая. Сыновья после армии деревню бросили, как скидывают ставший тесным пиджак, но к матери наезжали, все корили, что не бережет себя, а сами охотно совали по карманам деньги, собранные Ульяной с продажи молока, да яиц. В город ехать она, Ульяна, не хотела, стесняясь себя, своей неуклюжести, морщин и общей неприглядности.

Вот и сейчас, охая, растирая грудь, встала она, определив по себе, что уже пять часов, а, значит, пора гнать Нюську в поле, и пошла, пошла, поддерживая стены собою, и обещая непременно сегодня дойти до больнички, и корову сдать и зажить спокойной, дачной жизнью, как те счастливые городские, что вечно гомонят на соседнем участке, пьют вино и жарят мясо – ни к чему заколотое кем-то еще до Ноябрьских…

Дед Гришка и Чапай

Дед Гришка Баландин, по прозвищу «Америка», вот уж битые два часа бродит по деревне, ведя в поводу верного коня Чапая. Конь дряхлых лет, тощий, с ребрами – ободьями – «одр», как говорят бабки, но еще вполне рабочий. Конь косит и часто смаргивает, будто в глаза попала мошка. Глаза у Чапая с хитринкой, как утверждает Америка, а на деле – выцветшие, цвета сенной трухи и ресницы рыжеватые, длинные, как «у девки». Дед Гришка тормозит у каждого плетня, потому как за плетнями – бабы, бодро снующие по огороду. Выдалось октябрём редкое по нашим краям бабье лето, вот бабы и торкают что под зиму, да обирают по низкому рябиннику ягоды, тронутые заморозком, выламывают старую усохшую малину, жгут картофельную тину, подвяленную солнцем. Гришка, распахнув богатую мехом китайскую куртчонку, дареную городским дачником, валится на подернутый лишайником ветхий штакетник:

– Пятровна-а-а? – баба рада разогнуться и спешит к забору.

– Чаво?

– А ничаво! – Америка лезет за сигаретной пачкой со страшным словом «инсульт», закуривает, – чаво не надоть поделать, не?

– Гриша! – Петровна произносит «Гриша», как Элина Быстрицкая в «Тихом Доне», с придыханием – «Хриша», и складывает опачканные землей руки крестом на груди, – Гришенька, а пройти картошку? С поземцем, а? На другой год, что на весну буит?

– Что надо, то и буит, – Гришка лезет в карман, достает тетрадку, заломленную пополам, распрямляет, пишет простым карандашом – " Петр. позём» – Скоко телех возить?

– А хорошо бы поболее, а, Гришенька? А и под яблони, не?

– Мне хошь в избу вези, я говно не ем, – Гриша подписывает цифру, в которой можно угадать и «5», и «9», и стоит, почесывая подбородок, – ну намек нет? Либо?

– Ой, Гришенька! – Петровна подхватывается и начинает метаться, как курица – от бани до сарая. Самогон она гнала вчера, об этом знает вся деревня, и теперь она боится запалиться, как говорят бабки. – Гриша?! А те либо торговой, не?

– Не серди меня, – Гриша устал ждать, и хлопает вялых мух на Чапае. Чапай щурится, и тянет шею к зеленой еще траве, – ты ж знаешь! Я казенную не уважаю!

Петровна бежит к сараю, чтобы обойти его по заду, и выйти к бане незамеченной. Гришка отворачивается, подмигивает Чапаю – Худ бай Америка-е-е-е… – и ждёт. Петровна появляется вовсе с другой стороны и сует Гришке бутылку – Гриша, хорошее вино, я на расчёт еще на рябине настою, не?

– Лишнее, – Гришка отворачивает пробку, делает пару глотков, закусывает листиком, – жди. Будет тебе, Петровна, как говорица, Уралкалий в огород! – и идет к бабе Саше, последней бабке на деревне, которая держит корову, дающую молоко и навоз. Гришке потеплело внутри, и песня про «Гуд-бай, Америку» льется из его груди вольно, пугая мелкую пичугу. Чапай плетется следом, раздосадованный, что так быстро сговорились на работу и мечтает об одном, что какая либо жалостливая баба вынесет ему ведро с хлебными корками, размоченными в забеленной молоком воде… Солнце скатывается к обеду, мычит бабы-Сашина Мартуся, требуя дойки, а бабы поспешают по домам – к картошке, щам да телевизору, пугающему каждый день народ страшными вестями о чуме, разлившейся нефти и о курсе доллара, который бабы и в глаза у нас – не видали.

Федятка Хроменков

Федятка Хроменков уже второй час нарезал круги вокруг избы. Тёща заложила дверь и держала оборону. Тёщина дочь, Федяткина жена Танюшка, уехавшая в район сдавать бухгалтерский отчёт, наказала мамаше Федятку блюсти, но где уж там! Все тёщины нычки Федятка давно разведал, потому он с мужиками выпил и банку самогонки, и торговую водку, и еще обреудил мешок пшеницы и обменял на спирт. По этой причине ходу домой не было. Тёща была домовитая, как мышь. Привычка жить впроголодь воспитала в ней активное накопительство, потому изба напоминала провиантский склад. Тёща тащила домой всё, от мыла до крупы, и забивала каждую свободную полку. Федятка даже сварил ей железный ларь для хранения конкретной гречки, потому как мышь тоже разделяла стремление тёщи к изобилию и подтачивала запасы. Каждый день тёща, переминаясь с ноги на ногу, торчала в очереди в сельпо, высматривая ячку, геркулес, рис и пшено. По килошечке, по чутельки, – приговаривала она, укладывая аккуратные пачки в ларь, – а война? Не дай Бог! – тёща крестилась на пустой Красный угол, – пересидим! А другие, они, пусть чего хошь и делают, а у нас всё есть! Нам на бабашку мучицы всегда будет довольно! Хуже всего было по концу лета. Тут уж тёща заходилась от восторга, так как лес давал грибы задарма, землянику, бруснику, чернику и клюкву – тоже задарма, а огород, взрыхленный, прополотый и политый трудовым потом, все родил несчетно помидоры, огурцы, горох, редиску, морковку, лук, и даже синий экзотический баклажан и пунцовый перец. С утра кипели котлы, и тёща, вооруженная машинкой, закатывала банки. Полулитровые в ход не шли, только трехлитровые баллоны. Татьяна привычно осаживала мать – мамаша, вы как на батальон набуробили-то, куда столько? А скиснет? Нипочем, – отвечала тёща, и ее цветастый платок, завязанный кудёром, промокал от пота, – нипочем! Поросю отдам! Тёща забивала погреб, сработанный еще ее отцом, и, взяв у Таньки фломастер, выводила на жестяных крышках таинственные знаки, вроде как срок годности. В погребе можно было жить. Спать. Есть. Керосин в канистре, лампа керосиновая, спички, укутанные в полиэтиленовый мешок. Стеариновые свечи в трехлитровой банке. Даже противогаз, выменянный на спирт у школьного военрука. Погреб запирался на огромный амбарный замок, ключ от которого тёща носила на необъятной груди и снимала только при походе в баню. Федятка давно сделал с ключа слепок и ходил в погреб, как к себе домой, благо тёща учёт банкам не вела. Самогонку тёща хранила отдельно, в хлеву. Левая от входа половица поднималась легко, и там, в теплой ямке, и стояли баллоны, закупоренные с особым тщанием и даже залитые поверх сургучом, смененным на почте на тот же спирт. Пока Федятка бродил вокруг дома, тёща сидела, как на иголках – а вдруг? Вдруг разгадал подлый зять? Вдруг разнюхал? Что дороже, принцип, или 27 литров самогона? И тёща, накинув вытертый тулуп, осторожно выглянула в дверь. Федятка спал на ступеньке, подрагивая от вечернего холодка, и рыжий кот Жулик, уютно расположившийся на Федяткиной спине, разделывал небольшую мышь. Тёща прошмыгнула в хлев, попрыгала на половице, шикнула на завизжавшего поросенка, и довольная, пошла вразвалочку домой. Попихав чуней зятя, скомандовала громко – рота, подъем! – и пошла в избу, смотреть сериал. Про ментов.

х х х

Как к лицу деревне майский дождь! Сухая песчаная почва, давшая приют одуванчикам, сныти, да бесчисленному конскому щавелю, не родит ничего, отрадного глазу – только к июню зажжёт огонёчки клейкая смолка, да ромашка расцветет на неделю, зато люпин будет буйствовать до августа, тянуть змеевидные шеи, и разогнет свои перья папоротник орляк – похожий сейчас на головки скрипок. Дождь сбивает цветы черёмухи, отчего запах её становится еще приторнее, щедро поит сирень, и та в ответ хвастается будущими лиловыми и белыми гроздьями, цветёт всякая кустарниковая мелюзга – белым-белым, нежным – тронь – опадёт тут же… В траве – дикие тюльпаны, мелкие, желтые бокалы на упругих ножках, и расцветающие нарциссы. На садовый стол падают кленовые соцветья, и дождь смывает березовую пыльцу со скамейки. Пахнет преддверием Рая – свежестью, ожиданием будущего лета, с его теплом, купанием и первыми, созревшими в тепличке огурчиками…

Сергей Беклемишев

Сергей Беклемишев дом в деревне не покупал – получил, так сказать, в наследство. Батя сам только после пенсии в родовое гнездо вернулся, после смерти жены, Сережкиной матери. Тосковал так сильно, что в городе и жить не мог, а тут, вроде бы и народец какой-никакой, а все под бочком, да и деревенская жизнь, что называется, и мертвого подымет – то столбы расшатались, то ветром рубероид на крыше задрало, то в печных оборотах кирпич покрошился. Только, говорил Серегин батя – встал, а уж и ложиться. Это вы, мол, городские, в носу ковырять да на витрины пялиться. А мы тут! Мы землю держим, понимаешь. Серега не возражал – что толку батьке напоминать, как он сам после Хрущова драпанул в Москву, на Шинный завод. И ничего, земля выдержала. Вот там, на шинном, батя легкие и подсадил, начал дохать, да еще курево, будь оно трижды неладно. Мать-то все билась, все по больницам его, а вот ведь – сама раньше надорвалась, хоть ушла, не мучаясь. Остались две сестры, погодки, Рая и Тамара, одна в Челябинске, вторая в Саратове. За военными. А, тоже судьбы – не приведи Господь. То разводы, то измены… Серега и сам женился по молодой дури, Ирка у него красивая была баба, аж с Улан-Удэ. Такая, буряточка. Характер, как у степной кобылицы. Продержались, пока сынок Ванька в школу не пошел, да и разошлись. Потом уж Серега, а он к тому времени в начальники пошел, по строительному делу – менял баб, был грех. На стройке женского полу – малина со сливками. И малярши, и крановщицы, и такие, и сякие, и вдовые, и молодые. Да что это за любовь была? Так, в вагончике, на скорую руку. Ластились бабы, намекали насчет замуж, в банках рассольник да котлеты возили, водочки подливали – а не сжилось ни с кем. Квартирка у Беклемишева образовалась хорошая, при деньгах был – выкупил вторую комнату, да так руки не дошли ремонт сделать. А тут – батя. Возьми, да помри. Аккурат на Пасху, решил в сараюшке выгородку для поросенка сделать, наладился к столбу дверку навесить, а столб-то гнилой, да вся крыша съехала – снег еще лежал, и придавило. Пока хватились, пока то, пока се… так и отошел. Беклемишева разыскали по адресу, записанному батей на обоях у телефона,

Серега приехал, всплакнул, похороны-поминки организовал – все, как положено. На работе неделю взял, думал, в районе найму кого, насчет продать, да так – вещички, какие раздать, какие пожечь. А вот, сидит вторую неделю, и каждый день себе говорит – завтра еду, – и остается. Сосед все ходит, так дедок, хитрован, но мыслит резонно. Зачем, тебе, говорит, Серега, в эти джунгли из бетона назад ехать? Баб и тут валом, и воздух чище, опять – глянь, рыбалка, глянь те – охота. Дом хорош, батя подновил, опять и опять – баня. Да и речушка – вон, семь шагов. Серега взвешивал так на так, и выходило, что дом разве что на лето годится, а летом он уже привык на заграничные курорты катать, не сказать, чтобы очень ему по сердцу было деньги транжирить, но обхождение, бары, да яркие бермуды, да длинноногие барышни…

Колебался Серега, катал хлебные шарики по цветастой, яркой клеенке, купленной батей к Новому году, все морщился, все говорил сам с собой, убеждал, возражал… опять и скотина? Куда ему тот боров? Куда овцы, кролики? Куры шастают… этого всего Сергей не любил, да под нож пустить – пара часов. И кошек Серега не любил, а батя их развел – не сосчитать, то с одного угла вылезет, то ночью аж на лицо ляжет, тьфу… а к кошкам и собака – старый пес, никуда не годный, морда сивая, клыки сточены, скажи – на что в Москве такая красота? Шерсть клоками. Не, как тут не ворочай, продать надо, отцовское раздать – вон, курток одних с Турции привезено сколько, пусть сосед радуется. Решился Серега, обошел еще разок дом, баньку стопил на дорогу, попарился – к тому приучен был сызмальства, сел, опять стакан налил, помянуть – девятый день, как никак, а вдруг понял, что до кладбища не дошел, стыдно стало, и глянул на батькино фото, прислоненное к стакану, запечатанному куском ржаного хлеба, и заплакал, не стыдясь, как плакал пацаном, утыкаясь в отцовскую рубаху, и вдруг, скороговоркой, задыхаясь от слез и какой-то неясной вины, стал рассказывать отцу всю свою жизнь, которая прошла в работе, да в пьянке, да на чужих простынях, и все неладное и смутное, все, мучившее его своей неопределенностью, вдруг вышло из него, и стало тихо на душе. Бать, ты прости, а? Серега отодвинул стакан, помотал головой, вышел на крыльцо в старой батиной куртке, закурил, прислушиваясь в жалобной заячьей песне в перелеске, собачьему перебреху по деревне, втянул в себя глубоко запах земли, оттаявшей за день, и, погладив рукой любовно оструганные батей перила, вернулся в дом, и в первый раз со дня приезда не поперся в сапогах в избу, а поставил их в сенцах, нашарил батины войлочные чуньки, а в избе застелил постель свежим бельем, распахнул урчащий холодильник, нашел банку кислого молока, вылил в миску – эй, коты! Сел, глядя, как они выходят, жадно и пугливо лакают молоко, хлопнул себя по лбу, опять полез в холодильник, и вышел на двор с кольцом Полтавской – эй, как ты там? Шарик? Тузик? Иди – и засвистел, как в детстве.

Баба Зоя

Баба Зоя последние полчаса уж и не смотрела на экран телевизора, в котором мелькали какие-то суматошные то ли парни, то ли девки, беззвучно разевая рты. Баба тёрла колено, распухшее после вчерашнего падения у колодца, и мысленно костерила дачницу, задумавшую настелить досок на топкое место, по которому бежал ручей. Вот тя леший раздери, – причитала баба Зоя, – сама небось в городе кран открыла, потекла те радость! А тут на те … – колено ныло, и баба думала о том, что если она обезножит вовсе, то кто будет доить Пальму, а не будут доить, сгорит молоко и Пальма сдохнет. А сдохнет Пальма, не будет телка, а не будет телка, где денег взять? Чтоб эта дачница на её, бабину, районную пенсию жила, а то приедет, тряпок надает, а куды те тряпки? То для фиф каких, а бабе нужны порты с начесом, и чуни, и куртку надо легкую импортную, как у соседки, чтобы в дождь не мокнуть и в холод не мерзнуть. Баба огладила колено и принялась обматывать его свернутой в рулон тряпицей. Колено горело от барсучьего сала, и бабе это нравилось – значит, живое, колено-то! Держась за стены, баба Зоя доковыляла до сеней, пошарив, стащила с гвоздя МПСовский кителек, шагнула на двор. Дожди, зарядившие еще в середине сентября, превратили двор в непролазное месиво, а у хлева образовалась бурая вонючая лужа. Навоз вывозить было некому. Петух, завидев бабу Зою, гортанным криком собрал кур и, кося в бабину сторону яростным глазом, завел гарем в сарай. У-у-у, ирод! – баба показала петуху кулак. Петух был вредный, драчливый и трус. К тому ж он был «чижолай», как говорила баба, и ломал курам ноги. Петух, предчувствуя скорую кончину, обозначал превосходство перед бабой из последних сил. Дверь в хлев была подперта вилами. Баба уж с августа не гонялась с Пальмой, и корова тосковала в душном хлеве, переступала с ноги на ногу, позвякивала цепью, от которой чесалась засиженная мухами шея. Ну, Пальмуша, – заговорила баба ласково, – ну, дочушка, обтерпись малешко, чичас кого наймем хлев почистить, соломки постелим, крысков потравим, потерпи, дочушка моя… Корова вслушивалась в бабин голос, сочувствовала, вымя давала легко, и баба Зоя, умостив немалые свои телеса на крошечной скамеечке-доечке, уже мазала соски вазелином, обтирая лишнее о коровий бок. Ну, ты кормилица моя, ну богатырка моя, дай кто коровам заведат здоровья, – баба пальцем выловила из подойника шальную муху, – щас дачник приедет, денех нам с тобой даст. А мы хлебушка тебе, винца мне, а, доча? И баба, прихрамывая, дошла до избы, тяжко пересчитала ступени, и в кухне, сняв с печной дверцы чистую марлечку, процедила молоко. Продолжая оглаживать колено, взяла неловкими пальцами надрывавшуюся звоном коробочку телефона и привычно заголосила, – ты Нинка, мамку бросивши! А мамке ненять какие сутки! А и упаду, кто подымет! А када тебе на мать было дело-то? Подолом трясти по городу тебе да… что послала? Скоко? А не знаю. А скоко? Это мало как, Нин… а я печатаю? Я тебе Нин всю жисть… тебе да Ваське… тут что-то хлопнуло на дворе, заголосил Дружок в будке, и баба замедоточила в трубку – ой, ну, Нинушка, ну уважила т мамку т… проходите, проходите, Роман Сергеич, а жду… а дочечка вот заботу проявляет, ага, – и, чмокнув трубку, баба Шура разворачивается к дачнику, – Ой, Роман Сергеич… колено распухши… упаду кто подымет… и булькает каша в чугунке, и кошка точит когти о коврик, и жалуется баба Зоя, и сечет дождь за окном…

х х х

Сегодняшнее солнце пригревает уже всерьез, сугробы будто опускают плечи, оседают, обнажая потерянный собакой алый мяч и расколотый чугунок. На проталинах земля разрыта курами, на дорожках снег рыхлый, ноздреватый. На крыльце лежит пес. Он спит, уложив лобастую голову на вытянутые лапы. Солнце согревает и его, и снится ему жаркий город, улица, полная машин, и мячик, скачущий между ними. Пёс вздрагивает во сне, быстро-быстро перебирает лапами, скулит, ощутив ещё и ещё раз мучительную боль от удара. Сколько лет прошло, а ушибленный бок всё ноет, особенно, если погода сворачивает на тепло. Пёс просыпается, подбирает под себя заднюю лапу, будто укрывая собой, боль утихает, и становится тепло и спокойно. Рядом с ним сидит кот, полуприкрыв обведенные белым глаза и подставив солнцу узкую мордочку. Кот впитывает запахи весны, чует мышиные тропы, метки соседских котов, и сладко потягивается, предчувствуя ночную драку. Кот молод, жизнь его полна доверчивой радости и силы.

Капает с крыши. Забилась у стекла проснувшаяся муха, ворона обломила сухую ветку, а с озера, тяжко проваливая снег, идет рыбак. В ведерке бьется рыбья мелюзга, вперемешку с ледяным крошевом.

Борис Аркадьевич

и уроки деревенской жизни

– Что? Что ты будешь делать в деревне? – кричала жена Бориса Аркадьевича, хлопая хилыми дверками ИКЕЙского гардероба, – ты видел деревню? ГДЕ ты ее видел? Ты всю жизнь провел в комфорте!

– Галочка, умоляю, – Борис Аркадьевич виновато смотрел на прямую спину супруги, – я решил. Это мой выбор!

Деревня встретила Бориса Аркадьевича ёлками, мигающими разноцветными гирляндами, белым дымком из труб и расписанием на магазине – когда привозят хлеб, а когда – газ. Дни, по счастью, не совпадали. Избу – пятистенку уступил ему приятель на зиму, с просьбой кормить приходящую кошку Феньку, гонять мышей и «вообще следить». Борис Аркадьевич – теоретик, как и всякий российский интеллигент, живописал себе деревню в уме как нечто среднее между рассказами Распутина, которых не читал, и фильмом «Дело было в Пенькове», знакомым ему по детству. Прибыл Борис Аркадьевич аккурат под Новый год, потому был ошеломлен количеством иномарок на улицах деревни. Тракторов, лошадей и грузовиков не было вовсе. Деревенские не носили тулупов. Не ходили в валенках. Дедов не было совсем. Не скрипели журавли, доставая воду из колодцев, и не поднимался теплый пар над коровниками. Замеченные Борисом куры были одиноки и больше походили на вышитых крестиком по рушнику. Печь повергла доктора наук в ужас. Он долго изучал расположение таинственных заслонок и дверок, дважды чуть не угорел сам и трижды чуть не спалил избу. Купив обогревателей всех видов, рассовал их по комнатам и включил одновременно. Двое суток деревня жила без света. Доктор наук сидел в коконе из матраса и пил коньяк. На третий день в избу постучались. Пришел сосед.

– Здорово, – сказал он и протянул ладонь ковшиком, – ты тут, гляжу, беду терпишь?

– Вы садитесь, – засуетился Борис Аркадьевич, – я попробую чай изобразить.

– Зря ты это, – сосед Юрик укоризненно посмотрел на Бориса, – я к тебе шел, как к человеку. А ты – чай. Сейчас бабку пришлю. Она вина не пьет.

Пришла бабка, мелкая, гнутая и подвижная.

– Что вы, что вы! – причитал Борис Аркадьевич, – я сам! сам!

– Сяди, мялок, – бабка глянула на бороду Бориса Аркадьевича, – ты видать поп, лицо духовное, а потому просим прощения, как говорится, – бабка сновала взад-вперед, таскала дрова, обрывала ловко бересту, тут же наколола щепы, полезла, как фокусник, с газетой по всем печкиным дверцам, взметнулась даже на чердак, плюхнулась успокоенная, и уж через час блаженное тепло потекло по избе, вытесняя злой холод. Тут же пришли кошки.

– Какая из них Феня? – спросил Борис бабку.

– Чу! Все Феньки, – сказала бабка, – если молока дать, дак от котов продыха не будет.

Чаевничали у окна.

– Гляди, – бабка наставляла Бориса Аркадьевича, – вон, вишь? Качается? Это Зойкин Петька, он дрова колет, но дерет много, и сразу пропивает. Вона – девки пошли, обе шалопутные, Гулька и Юлька. Домой не пущай. Обреудят все и могут снасильничат. А как жа! – бабка налегала на мармелад. – Ежели по женской части, зови Темрюкову Зинку, она чистая и берет недорого. А – вот, учительша пошла. Учить будет, кого споймает. А вот Минька Чеботарев – не пущай его, он помирать хочет, про избам ходит, примеряется, где. А потом хозяину накладно выйдет. Стопочку плесни – но через калиточку … – и лилась, лилась, бабкина речь, и Борис Аркадьевич, понимая, что прожил в России всю жизнь, не зная и не понимая ее, вдруг заплакал от умиления и налил себе и бабке – по полстакана виски.

– Кто тебе эту самогонку-т гонить? Дорогая, поди? – изумилась, прочихавшись, бабка, – дурят вас, городских…

Никита Паншин

Никите Паншину и поговорить не с кем. Только три дома жилых осталось в Бармино, да и то, сознаться, какие собеседники из пьющего соседа Васьки да глухой бабки Егоровой, у которой из родни одна коза Люська? Никита хочет разговора обстоятельного, да такого, чтобы вынести для себя что ценное, да еще, чтобы собеседник его, Никиту, убедил в какой-то своей правоте! Чтобы, значит, столкновение умов произошло! Для этой цели хорошо подходит дачник, обкатанный, как речной голыш, Москвой. Но уж откуда взяться ноябрем дачнику? Приедет, кто крепкий, на новогодние дни, будет пить да бросать в снег красивые бутылки, курить сигареты в страшных, пугающих пачках да спрашивать Паншина насчет охоты, да баб. Никаких годных баб в деревне не сыскать, ушли бабы, ушли девки, за ними и мужики потянулись. Не слыхать в деревне гармошки да бабьего визгу, не курятся дымки над банями, не мнет снег копытом лошаденка, – пусто. Никита долго гремит в сенях ведрами, твердо намереваясь идти на колодец, но, вдохнув на дворе морозного воздуха, отстегивает от цепи трехцветного, рыже-черно-белого, кобеля Витяшу и идёт с ним прочь от деревни, туда, где наезжена лесовозами дорога, ведущая в сосновый бор. Бор уцелел, неизвестно почему, и сейчас стоят сосны, прямые, стройные, и Никита гладит их рукой, и говорит с ними, и досадует, и сосны, тихо перешептываясь, одобряют сказанное Паншиным. Он говорит им о ничтожной пенсии, о том, что на северах сорвал себе здоровье, о том, что жена его бросила и настроила против него детей и не дает видеться с ними, о том, что тоска кругом беспросветная и нужно продлевать разрешение на ружье, а это значит, ехать в район. Ты ж понимаешь, – Паншин стоит под своей любимицей, в которую лет восемь назад ударила молния, отчего ствол ее расщепился и сросся, как диковинная лира, и жалуется ей, – это ж в поликлинику надо, за справкой. Ну? Это ж медкомиссия. Опять в район сколько денег надо? – и сосна сбрасывает шишки, как бы подтверждая Никитину правоту. Витяша, одуревший от свободы, нарезает круги, подталкивая хозяина к Бобровому болоту, где можно всласть полаять, и полакать сладковатой хвойной воды. Эх, да что ж ты неугомонный такой, – Паншин идет, приминая мох да лишайник, сетует, что вот уж и Михайлов день, а снега с гулькин нос, только по низине, и что зима стала не похожа на зиму, и грибов нынче было хоть плачь, как мало, и вдруг, поднявшись на горку, с которой дальний лес дает себя увидеть во всей горькой обнаженной красе, плачет от немого восторга, охватившего душу, и, отталкивая Витяшу, норовящего стащить с руки рукавицу, хватает ртом звенящий морозный воздух и вдруг кричит, да так, что вспархивает тетерка, – хорошо-то как, Господи! А потом, усовестишись неизвестно чего, быстрым шагом спускается к болоту, и смотрит на подрезанные бобрами осины, и гладит Витяшу, громко и бестолково брешущего на темную воду.

х х х

Бабье лето свернулось в одну ночь. Будто стояли бабы – липы, березки, рябины, – хороводом. Окружали их крепкие дубы, старцы с узловатыми пальцами, да стройные клены, равнодушные ко всему, кроме своей красоты. Даже листья свои – пятипалые, бросали клены на землю, будто визитные карточки.

Весь сентябрь летал по лесу осенний художник-визажист, держа на отлете палитру и кисточки. Вздымался с порывами ветра, подлетал к берёзе, ахал – вот, тут немного подсветлим? А тут прядочку пустим? Прэлэстно… – отлетал назад, делал круг, вздыхал – не то, не то… А береза шелестела – ну, красиво же… хорошо же? А тот – опять! Тут веточку отломит, там переплетет ветви меж собой, как косы. Дольше всего с рябиной возился. Как же! Тут и ягоды, такой простор для фантазии! Эти – рыжие, а те – уже багряные, кровавые. Оборвёт ягод, рассыплет по траве, прикроет поверх листиками осины, зубчатыми, словно с выпиленными краешками – и, доволен! Так и летает целый день по лесу, по лугу, носит с собой и мешок разноцветной листвы – бросит в озеро – и качаются серебряные листики ивы – как рыбки, и тонут, намокнув… Вот, только елки стоят – как стояли! Зеленые, скучные! А он и их убирает листьями, накалывает на иголочки лимонные листья ясеня, оранжевые – клена, да еще пришпилит сбоку веточку бересклета – залюбуешься!

А ночью пришёл холод, высыпал из сумки-холодильника ледышки, припорошил траву инеем, и пошел мостить-схватывать дорожки, смораживать павшую листву – готовить дороги Ноябрю-батюшке… Лети, малая и большая птица, спеши в теплые края, а к нам – поползни, клесты да снегири пусть жалуют, будем зиму встречать!

Маечка

– Я маленькая была, – Майю Николаевну, в её – не будем уточнять, какие, с небольшим хвостиком годы, все зовут «Маечкой», – в два кило родилась. Такая крошка. Меня бабулечка на ладошке держала, боялась уронить, да.

– Недоношенная, что ли? – гудит шмелем коротко остриженный сосед Викторыч, рассматривая этикетку на бутылке с вином.

– Нет, нормальная! – Маечка встряхивает кудряшками. Её миловидное личико будто и не тронуло время. Высокие скулы, общий очерк лица скорее мордовский, как у мокши. В наших краях финно-угорцев всегда жило много. Вот уж и распалось всё, а так – ещё можно признать – какого ты роду племени, – я просто такая слабенькая была. И меня все жалели, Маечкой звали.

– Так ты в мае родилась? – сосед выворачивает пробку из розового Шампанского.

– Почему в мае? В марте! – Маечке смешлива, но ей не свойственно лёгкое, порхающее чувство юмора. Она серьёзна, тщательно осмысливает каждый факт и фразу. Подловить её на чем-то смешном, вовлечь в игривую застольную беседу – трудновато. Она у нас чудесная, старожилица, если так можно сказать. Помнит все – от войны и дальше, и все родственные переплетения, вся ткань деревенской жизни лежит перед ней – как открытая книга. – Ой, девочки, а что в войну было… у нас тут партизаны были. И предатель был. Все знали, кто. А партизаны как соберутся в избе у тётки Паши, и он туда. А была у нас пара такая – Валентин и Олечка. Так он взял и убил Валю. Прям в избе. С испугу вроде. А Оля как плакала, и мамке говорит – пойду воевать за это. И пошла на фронт.

– А разве женщины были на фронте? – Викторович смотрит в окно, из которого раньше было видно озеро, а теперь виден высокий московский забор без единой щелки, – что там делать бабам-то?

– Ой! Ну как же! – горячится Маечка, – так и водители были! И связисты! И разведчицы были! И Олечка-то ехала на машине, а сверху снаряд упал. И никого не убило, только её. Вот как.

– Сказки все это, – сосед настроен скептически, – бабьи сплетни!

– Ну как же вы так! Я все помню! Вот дом стоял, и клуб, что сгорел. Так я на танцы туда бегала, а в доме Федоровых разуюсь, сапоги сыму, и дальше в туфельках. Чтобы не пачкать. И на гармошках все играли. И на балалайках.

– А пианино не было? – хмыкает сосед, желая подловить Маечку и развеселить собравшихся.

– Да куда же с пианино по деревне ходить? Вы придумаете… нет, идём, поём… у меня вот, гармошка есть, я ее скотчем заклеила. Сижу на крыльце, частушки пою…

– А спой?

– Не, не буду!

– Ну? Видать, и не знаешь ты частушек, байки нам травишь … – Викторович разливает сладкое, как компот, розовое Шампанское.

– Ну, такая была – «Самолет летит, крылья стерлися, мы не ждали вас, а вы припёрлися…» —

за столом общий грохот, утирают слёзы от смеха. Викторыч, невозмутимо:

– Так я не понял – самолет летит?

– Ну, да!

– А обо что крылья-то стерлись?

– Об воздух, – говорит Маечка. – Вы не думайте, это не про вас, что вы в гости пришли. Это рыбоохрана тут приехала, и я им спела…

Неспешна застольная беседа. Я слушаю, как пью живую воду – и жалею об одном, нет диктофона с собой.

Утопленница

– Михалыч, – начинающий дачник Димка Суворов обозначил собой дверной проем, – там чего-то бабка лежит?

– Чего-то где-то? – Михалыч читал «Календарь садовода», и дошел уже до марта, хотя в августе это было неактуально, – вид бабки? Какие вредители? Может, бабке подкормка нужна? Суперфосфат, скажем? Если полегла, подвяжем… если бледная, тогда нужно подумать!

– Михалыч, ну бабка же? – Суворов принюхался, – гонишь?

– Всегда, – ответил Михалыч и заложил календарь пакетиком с семенами физалиса опушенного, – отвлекаешь. Веди к бабке. У нас в деревне, если бабка лежит, либо уж совсем лежит, без подъему, либо сама вскочит. Никто бабками вплотную не занят.

– Надо ж … – загрустил Суворов, – у нас в Москве сразу, если старушка лежит, её в реанимацию, чтобы пробок не создавала…

– Вот! – Михалыч поднял указательный палец вертикально, – потому у вас бабок ненужных в Москве до хрена. Веди, Сусанин, в лес!

– Суворов?!

– Тогда в Альпы. – Михалыч с Суворовым вышли на двор. Золотился август, пичуги воровали семечки у подсолнухов, над куриным выгулом кружил тетеревятник, а куры ждали петуха, ушедшего к соседке.

– Благодать? – спросил себя Михалыч и сам себе ответил, – несомненная! Но сливы нынче будет мало!

– А как определил? – Суворов готовился стать садоводом на пенсии.

– На глаз. Видишь – дерево? На нем ни хрена нет. Дерево – слива. А вон – другое дерево. На нем есть. Это яблоня. Элементарно, Суворов! Где бабка-то?

– У магазина лежала, – Суворов простер руку вдаль, как Ленин у клуба. – На травке.

У магазина никого не было. Трава была примята, но ни одной бабки поблизости не наблюдалось.

– Надь? – спросил Михалыч у продавщицы, сажавшей мух на липучку, – тут, говорят бабка какая-то того? Слегла?

– Это московская была. Из синего дома. Мужик в трусах за пивом приехал, положил. Говорит, укачало. Московские бабки никуда против наших не годны.

– А потом? – не унимался Суворов, – сейчас-то где она?

– Должно, назад в Москву пошла? – Надежда почесала лоб под крахмальной шапочкой, – если не лежит?

Обескураженные мужики вышли на берег озера. На берегу был врыт столб с надписью «…ся запрещено». На столб, задрав ногу, печально писала собачка. На остатках скамейки стопкой лежала одежда.

– Утопла … – сказал Михалыч, – ой, блин. Теперь копай, документы выправляй, возют, возют, бабок своих, места им другого нет!

– Смотри! Плывет! – радостно закричал Суворов. И правда, над озерной гладью метались испуганные чайки, а легко различимая бабушка хорошим кролем шла к берегу.

– Наши так не могут, – сказал Михалыч. – Наши только топором, ежели что…

– Поэтому у вас и пенсия маленькая, – ляпнул Суворов ни к селу, ни к городу. – Бахнем?

– За бабку? Да с легкой совестью! – и они потрусили к избе Михалыча.

х х х

Одиночество безмолвное, полное, совершенное и прекрасное одиночество. Ты выходишь из дома, накинув на плечи куртку, берешь в руки фонарик и свистишь псу, который начинает кружить на одном месте, не веря собственному счастью, которое наступает всегда ровно в 22.45. И ты оставляешь свет на веранде – чтобы увидеть – куда возвращаться, и шагаешь, шагаешь по тропке, чувствуя, что ломаешь подошвой высохшую траву. Глаз выхватывает черный провал крыши на дедовом доме, засохшие пирамиды елей над болотом, скрытый в лесу сельский погост… Стонет выпь у берега, в тросте, жалобно, как будто царапают гвоздём корыто. Собаки не видно в темноте – кончились белые ночи. И вдруг на охристой песчаной ночной дороге ты видишь свою черную тень, увеличивающуюся в размерах – это вышла луна и светит тебе в затылок. Тут же зелеными габаритными огоньками сверкнут собачьи глаза, луна посеребрит кончики ушей – пес сидит в зарослях папоротника. Нога мягко уходит в песок, идти трудно, ты встаешь и просто смотришь в небо, не желая увидеть ничего – просто, чтобы лучше осознать – ты одна, и можно быть самой собой – перед этим небом, луной и озером.

Дакота

Дакота появился в Нельгино в конце восьмидесятых, когда народ еще только дернулся – в деревню, то ли кончать, то ли начинать – жить. Поселился на брошенном хуторе около излуки речки, почти над самым обрывом, где летом гнездятся стрижи, а зимой заметает так, что берега становятся вровень, да и зажил – сам по себе. Кто дал ему эту кличку, или сам он назвал себя так – и не упомнить. Роста он был среднего, кряжистый, крепкий, про года и не понять, то ли сорок, то ли все шестьдесят. Ходил всегда в одном и том же, застиранном х/б, наподобие армейского, только зимой надевал новехонький щегольский полушубок. Его сопровождали две собаки, лайки, черно-бело – одинаковые пятнами, и смиренно и гордо ждали Дакоту у магазина, когда он брал хлеб. Хлеб, и ничего более. Ради этого он шел пешком свои восемнадцать километров, раз в неделю, на любой погоде. Сначала пялились, судачили, чего не говорили за спиной, то ли каторжник беглый, то ли артист, то ли монах, да так и не вызнали ничего. Местные, кто охотой пробавлялся, пытались завязать с ним знакомство, но он, встречая их на крыльце, садился и курил. Молча. Отстали, приняли – мало ли, беда, какая у мужика случилась, это только от горя из мира уходят, с радостью в мир идут. Потом уж заметили, как приезжает к Дакоте джип, всегда ровно двадцать первого, любого месяца, и подсмотрели, как выпрыгивает из него то – ли женщина, то – ли девчонка – стриженая накоротко, но седая, привозит коробки какие-то, сгружает у крыльца, ночует всегда в машине, а утром исчезает – как не было. Дакота на охоту ходил, брал мало – только на еду, да еще шкуры выделывал, видать – для себя. Деревня все мельчала, уходили за лучшей долей в города мужики, тянулись за ними их дети да внуки, и вот уж Нельгино усохло до шести дворов. Тут уж бабки на поклон к Дакоте – помоги, мил человек, не поднять, не наколоть, дорогу не пробить – погибаем. Дакота приходил, все такой же молчаливый, делал нехитрое деревенское дело, деньги, что совали бабки, не брал – положит, поверх камушком придавит, да пойдет к себе на хутор, а собаки за ним, Боб и Феникс. Тут уж бабки между собой погомонили, упросили почтовую машину, что ходила между заброшенных деревень, возить изредка Дакоте молочка, да яичек. Он хмыкал, да брал. А в девяностые пошли по лесам люди недобрые, земля оказалась скупленной, как в американском кино, да не под доброе дело, не кукурузу сажать – а так, лес сводить, и заходили к Дакоте нешутейно – вали, мол, на чужой земельке стоишь, а он в первый раз будто, рот открыл – земля-то общая, мужики, не трогайте. Как-то из леса пришел, капканы проверял, смотрит, а хуторок его машинами окружен, ходят пацаны без лиц, одномордые, да бензином поливают домишко его. Он ружьецо поправил на плече, сел на бревно и смотрит. Молчит, главное. И что-то было в том молчании, не объяснить, а не поднялась рука ни у кого – спичку поднести. А все одно – подстрелили его в лесу, да так – трусом – в спину всадили. Охнул Дакота, да и упал в ржавую хвою. Хоронили бабки, наняли с города мужичков могилку выкопать, поплакали, помянули блинами с киселем, а тут и двадцать первое случилось. Вышла та женщина из машины, а нет дома. Только Боб и Феникс, лежат на берегу, ждут – вдруг на лодке Дакота приплывет. Взяла она их с собой, пнула ногой привезенные коробки, да и уехала. А куда? Кто ж знает? Страна-то большая, только спрятаться от себя – негде.

Танкист и моряк

Деревня Алабышево на войну всех мужиков своих отдала, да и кто спрашивал, хотели, не хотели? На кладбище, у разрушенной церкви полегли чужие солдатики, которых в местную больничку свозили. А назад вернулись всего двое, «Моряк» да «Танкист», оба Сашки, да оба однофамильцы, Михайловы. «Моряк» на флоте воевал, на торпедном катере, подбило-то его аккурат на берегу, когда швартовались в Мурманске. Операция «Зильберфукс», 1941, самая осень. Потом уж так, по тылам да по госпиталям мотался, на фронт-то Сашка-«Моряк» и не рвался особо. Пил он крепко, бывало, пенсию получит, тут же и приговорит, у магазина, угощал всех щедро, но потом требовал с ним вместе песню петь «раскинулось море широко», ну, а как фронтовика не уважить? Пели! Моряк женат был, как он сам говорил, на «чухне», то ли она финка была, то ли латышка, но баба была сухая, верткая да визгливая. Держали кроликов на продажу, так вот, вся деревня говорила, мол, «Моряк» какое слово волшебное знает, плодились они у него – страсть! Так «Моряк» и ходил по дворам, кланялся, чтобы травы покосить, а потом и брел, согнувшись, под тюком и орал во всю глотку «Боевые мы ребята на торпедных катерах». Дома его колотила жена-чухонка, и тогда «Моряк» шел к кроликам, и жаловался им, что его, фронтовика, моряка, обижает какая-то немецкая зараза. «Моряк» пил самогонку из горлышка, а чуткие кролики шевелили розовыми носами и чихали.

Второй дед, Сашка-«Танкист», был ростом невысок, как и положено для танка, кряжист, и суров. В своем танке дошел аж до Вены, где его и подбили свои, случайно. Горел, но выжил, так и остался на всю оставшуюся жизнь с обожжённым лицом, младенчески розовым, и безбровым. Поседел, говорили, он тогда же – обгорел, а волосы отрасли уже седые, даже сивые, желто-белые. Разное по «Танкиста» говорили, и не любили его в деревне, звали сивым чертом да лешим. «Танкист» пил в одиночку, а такое в деревне не прощают. Жил он на самом краю, там, где лес, подступив к деревне, встал, будто задумавшись. «Танкист» бобылем жил, скотины никакой держал, работал инженером в лесхозе, деньжищами ворочал большими, имел и мотоцикл и лодку-казанку с подвесным мотором, и жил так, словно напоказ. Бабы «Танкиста» любили, особенно солдатки, вдовые, и навещали его и тёмной ночкой, и так, не таясь – днем. Баб «Танкист» угощал сладким вином да пряниками, да, говорят, и на подарки не скупился, а жениться отказывал сразу – обрывая резко, чтобы и не повадно было. Трепали языками про прошлую жизнь «Танкиста», дескать, пришел с войны, да застукал жену свою с милиционером местным, да и не стал слушать ничего, а как был с вещевым мешком, так и ушел. Только пайку сгрузил на стол, и ушел. А сынок у них был, помер от непонятной болезни, сгорел в одно лето. Дружил «Танкист» только со своим котом одноглазым, черным, как сажа, пиратского вида. Кота звали Чомба, и был он свиреп, дрался до полусмерти с соседскими котами, и жил в дедовой избе, снисходя только до плошки с молоком. «Танкист» с Чомбой разговаривал, как с человеком, это бабки через забор слыхали, и даже на рыбалку кот ходил с «Танкистом», сидел на носу лодки, мяукал.

Бывало, встречались они, «Танкист» да «Моряк», на сенокосе, или картошку помогали друг дружке сажать, и говорили про обычное, что погоды нынче совсем никуда не годные, сено замочило, а вот, дальний лес на вырубке горит, а в магазин опять вино не завозят. Ни словечком про войну, даже в клуб не ходили кино смотреть, если про войну. Брехня, – так и говорили, что один, что другой.

Правда, было один раз, сцепились они крепко. «Моряк» выпил сильно, шел, песню пел, а «Танкист» на мотоцикле его хотел до дома подвезти, вроде как подшутил – ты, хоть и «Моряк», а все одно, что пехота, а мы, танкисты – всегда круче всех, «броня крепка, а танки наши быстры», а «Моряк» ему, да ты и не воевал, раз в море не был, а «Танкист» ему, да ты всего ничего, и год не отслужил. Ты пороху не нюхал! По морям – по волнам! А я! Я до Вены дошел, да у меня орденов! «Моряк» – а покажи, если не брешешь? «Танкист» рассвирепел – да ты мне не веришь? Ты кто такой? Я вон, обгорел весь, на мне сразу и без планок орденских видать, какой я герой! «Моряк», а он в тельняшке так до смерти и ходил, тельняшку разорвал – на, гляди, мои ордена, «Танкист» смотрит, а там и места живого нет, шрамы, как жгуты витые да дыра, слева, где ребра. Заплакали оба, обнялись, расцеловались, и в первый да в последний раз и усидели бутылку на двоих.

Между собой фронтовики не дружили, орденами да медалями больше не мерялись, но уж, как положено, на День Победы шли на тихое сельское кладбище, где, не сговариваясь, усмехались каждый про себя, когда присланный из областного центра агитатор, встав под крашеную в серебряный цвет статую солдата, мял в руках листки с написанным текстом и молол, как давно заученное, про победу да великие потери. Деревенские хлопали, поглядывали на стариков-ветеранов, но все то, что они пережили, представлялось им далеким и скучным, вроде того черно-белого кино, которое крутят в клубе. А деды видели, как сейчас, искалеченных людей, глаза, обезумевшие от горя, черную обугленную землю, и – молчали.

Баба Стеша

Баба Стеша давно различала мир по запаху, не надеясь на глаза, которые стали обманывать её уже давно. С этим обманом Стеша, сначала ворча, боролась, донимала сестру, живущую в городе, и та присылала ей с шофером рейсового автобуса очки, купленные на рынке. Но, то ли очки показывали по-разному, как часы в Стешиной избе, то ли советских очков больше не было, но уж никак и сквозь самые дорогие, за триста рублей, не яснелось. Так, что крупное – печь, скажем, или кровать, те стояли на месте ровно и пристойно, а вот всякая мелочь, вроде чашек, ножниц да пузырьков с таблетками – все бежало врассыпную, все пряталось и пропадало. Свет теперь шел сквозь окна одинаковый, что утром, что вечером, а ярчайшая лампа, вкрученная в плафон, казалась белесым пятном. Фельдшер все уговаривала бабу Стешу отправиться в город на глазную операцию, но бабка, зажмуриваясь, представляла себе холодный и длинный нож, которым неприятный мужик в окропленном кровью халате будет резать ей глаза, служившие столько десятилетий верой и правдой, что мотала головой – не, доча! Это, поди и каких денег стоит! Мне на жизнь Бог глаз дал и хватит! Это мне знак, что уж пора матицу подымать, ложиться да внутрь себя глянуть. А там намешано порядочно! Еще была у бабы забота – кошка Белка, старая, вся в колтунах от бесконечной любви, но характера доброго и мышеловка знатная. Куда я как кошку-т дену? – спрашивала сама себя баба Стеша, это ведь такого ума кошка, что на измену лягеть и уйдет, а еще к кому пойдет неизвестно что будут за люди. Мир существовал зыбко, не дробясь, как прежде, на отдельные предметы, а как бы осияя каждый приглушенным радужным кругом. Это было красиво, но не полезно. Пролитое молоко, надеванные кое-как юбки, чуни с левой ноги, перекочевавшие на правую – все это баба Стеша выносила с гордостью. Но как-то пропала телеграмма от дочки, почтовый перевод от неё же, да еще выпала с печи головешка, чуть не спалившая избу, и баба Стеша решилась. Уж как сестра утешала её, горемычную, что никуда ее кошка не денется, потому как кошки не деваются никуда, и что избу заложат прочно, и замков навешают по всем дверям – Стеша плакала скупыми слезинками, и все трясла мелко головой, наперед горюя.

Города баба Стеша и не рассмотрела. Вёз её сестрин муж, зять, стало быть, и еще громкую музыку в машине включал, вроде как развлекая родню. У Стеши и уши заложило, и в носу спеклось от вони бензина да выхлопа, все у неё кружилось и плыло, и тоска брала за горло длинными и тонкими пальцами, похожими на щупальца водорослей в пруду. За деньги теперь любой каприз, – услышала баба Стеша голос в вышине, перекрестилась, подумала, как это, что и Господь теперь её прибрал без Причастия, и уснула. Очнулась живая, в палате, где всяких было разновозрастных старух да молодух напихано, и нащупала рукою, что левый глаз у нее – под повязкой. Чисто я как Кутузов фельдмаршал, подумала баба Стеша и снова уснула. От яркости зрения, полученного после операции, бабушка пришла в такой ужас, что все прикрывала ладошкою зрячий теперь глаз, и приоткрывала тихонько, отгибая по пальчику. Новый мир ей не понравился. Вся скудость больничного бытия, драный местами линолеум, скучные бабки, сусликами сидящие на кроватях в разношенных тапках – все это было куда как хуже радужных кругов. Но было уплачено, и уж на второй глаз баба Стеша решилась легко, особенно после беседы с батюшкой, которого она теперь разглядела во всем великолепии. Батюшка оказался вовсе не древним старцем, как пишут на иконах Пророков, а молодым даже мальчишкою, но с бородой. Он и благословил Стешу, и исповедал, и допустил к Причастию, и наказал молиться Лонгину сотнику да Божией Матери Казанской. После всех больничных мытарств зять привез Стешу назад, в деревню, и первой, кого обоими исцеленными теперь глазами увидала Стеша, была кошка, ждущая ее на крыльце. До чего же ты, Белка, колтухами-то обросла? сказала недовольно бабка и поспешила отмыкать замки – чтобы уж наверняка найти ножни и состричь Белкино безобразие…

х х х

Ныло вчера небо, будто мучимое зубною болью, и все куталось в серые, шерстяные облака, пушистые и пыльные, как старый платок, и крапало легкими слезками, не в силах напоить, а только – смочить землю. Озеро на закате было, как раскрытая раковина, перламутром играло, дробило серый небесный цвет, отражая то склонившиеся над водой листья трифоли, то сухую ветку, то промельк чаячьего крыла. В ночь не вышла луна, и было прохладно и темно, и только вскипевшие белым яблони были видны в саду. Утром, будто вырвали больной зуб, и вспыхнуло солнце, начавшее оглаживать все своими теплыми, золотыми лучиками. И тут же выпорхнули бабочки, желтые и белые, неяркие, но все равно – одушевляющие сад. Пролетели шмели, закричали в высоком небе ласточки, а яблони, изнемогающие от цветения, сбрасывают лепестки в бочку с дождевой водой да в траву, где еще кивают головки одуванчиков, яркие, как яичный желток. Старая, корявая яблоня цветет розовым, даже пунцовым, хотя давно нет на ней яблок, но все же и она старается дать радость – хотя бы и так… уходит, тает май, готовый уступить свое место июню, и душная сирень, распустившаяся вокруг брошенных изб, зовет проходящего мимо – придите, вспомните о тех, кто жил здесь до вас… и они были, и кто-то маленький, доверчивый и глупый, искал среди этих цветов свой, в пять лепестков.

Измена

– Мам, – Оксана сняла крышку и заглянула в пустой рукомойник, – а мне Вовка изменяет…

– С чего взяла? – Катерина Григорьевна мелко шинкует капусту на щи, – опять Светка разнесла? Так у ней не язык, а ботало коровье, я тебе сколько говорила, гони её в шею, сплетню такую! – Мать привычным жестом обтерла руки о подол юбки, – ей завидно, вот и хочет вас развести, а ты ей все выкладываешь, куда пошел, чего сказал! Ты её еще в кровать промеж вас уложи, чтобы уж ей наверняка знать!

– А с кем мне, кроме Светки, – Оксана льёт из ведра воду, – кто оставши в деревне? С тобой, что ли, в клуб ходить, скажешь, тоже…

– А хоть и со мной, – Катерина собирает половики – трясти, – мать те враг? Мать те жизнь дала, а у тебя токо Светка свет в окне! – Собрав половики, Катерина выносит их на двор, развешивает на провисших после дождя веревках и делает вид, что собирается их выбивать, а сама, подобрав юбку, неловко перелазит через редкий забор. Показав кулак зашедшемуся в лае дворовому псу, толкает дверь, крашеную в голубой цвет и, погремев для убедительности вёдрами, брошенными в беспорядке в сенях, заходит в залу. Дочкина подружка Светка, крашеная брюнетка с подведенными глазами, валяется на диване, лузгает семечки и пялится в экран телевизора. Катерина выдергивает провод, телевизор обиженно умолкает, а сама она выговаривает Светке:

– Кто тебя за язык тянет, а?

– А что – о – о – о? – Светка не меняет позы, щурится, – вы про что, тёть Кать?

– Сама знаш, про что!

– А если про то, что я знаю, так вся деревня знает еще когда! Вы чего спохватились-то? Зятёк ваш всех девок наших попортил, за соседних взялся, да еще с райцентра, думаю, прихватил, – Светка оттягивает лямки сарафана, – вы бы его навязали у дома, и то больше пользы было бы…

Катерина Григорьевна, подскочив к Светке, вцепляется ей в волосы и треплет, как в детстве, – еще слово скажешь, сучка, я про тя тоже знаю, где сказать, чего разнести, а у Оксанки моей мальцев двое и третий на подходе, только мявкни, утоплю! – Катерина утирает своим же подолом заревевшую от обиды Светку, и, погрозив ей напоследок кулаком, тихо закрывает дверь. Дома, забыв про половики, она подсаживается к прилегшей на кровать дочке, гладит её, подтыкает подушку, и бормочет успокаивающе – врёт все Светка твоя, врёт, глаза завидущие… такого зятя поискать, и добрый, и работящий, и смотри, сколько денег домой несет, и какой к мальцам добрый… спи, спи, доча… кто эту лахудру твою, Светку, замуж возьмёт? Никто… а ты гони её, гони, доча … – в наступившей тишине слышно, как подъезжает к дому машина, как ненавистный зять Витёк обивает сапоги от грязи, и Катерина, потрепав Оксану по плечу, встает ему навстречу – кормить обедом.

х х х

Изошел день снегом, будто мучился, мучился, и отплакал, отстрадался. Завалило всё чищенное за выходные дни, присыпало там, где подтаяло, и опять красота – всё бело, всё чисто. А день с утра солнцем подарил, да каким! Март, да нешуточно – припекло так, что проснулся дед, дремлющий после обеда, и заёрзала очнувшаяся муха по газете, укрывавшей его лицо, и деду показалось, что-то кто огромный и важный ходит по строчкам, указывая, что читать.

Небо высинело, да не блёкло, а яркой синью, аж зарозовели голые ветки берез, а вода из подтаявших шапок на крышах побежала ровнехонько, нанизываясь на гигантские сосульки. К вечеру на темнеющем ситце неба показался невесомый полумесяц, тонкий, будто траченный небесной молью, а к ночи вдруг засияло, залило все лунным светом – с такой-то скибочки, с такой-то крохи! И вновь празднично, как в Рождественскую ночь, вновь тени фиолетовы, а на поле лежит, играет каменьями, дрожит восторгом – новое снежное покрывало. И студёно стало, и подернулась звёздами ледка водица в ведре, забытом у колодца, и заскулил соседский пес, чуя луну, запросился на волю – в ближнюю деревню, где уже с утра собрались, почуяв весну, его злейшие враги. Пискнула мышь, торопящаяся к хлеву за зерном, лениво потянулся кот, спящий на теплой лежанке, закукарекал спросонья петух, и заголосили, подхватили его клич соседские петухи, и разбудили бабу, решившую, что в курятник залезла лиса.

А потом тренькнула, обломившись, сосулька, раскатилась по насту, да и стихло всё.

Баня

Баню готовили с вечера пятницы. Если был черёд отца гоняться в поле с общим стадом, приходилось ждать до вечерней дойки. Пока мать доила, отец степенно ел щи, разминал вилкой ранний картофель, и непременно выпивал стакан водки, залпом. Покурив на крылечке, хлопал по спине мать, пробегавшую закладывать на ночь хлев, подтягивал штаны и шел носить воду. Семья была большой, дед с бабкой, мать с отцом, мы с братишкой, да старая тётка, воды носили много – в молочные бидоны, в чаны, и в котел, вмазанный в печь.

Наносив воды, отец садился с дедом гонять чаи, мама с бабкою, замученные за день скотиной и огородом, валились спать, и только мы возились на сенниках, брошенных на пол.

Ранним утром дед, выпустив корову в стадо, задав поросятам и курам, шёл растапливать печь. Присев на низкую скамейку, закладывал березовые поленца вперемешку с осинкой, поджигал берестяной локон и курил, щурясь на первый едкий дымок. Щелчком отправив окурок в печь, закрывал дверцу, принюхивался к воздуху в бане, поглядывал, не прогнила ли где половица, чисто ли выскоблены лавки, сметал голиком паутину, заглядывал под полки, проверял каменку – нет ли «грествы» от разрушенных камней. Закончив осмотр, выходил, привычно нагибаясь пониже, но все равно, попадал головой в низкую притолоку, и шёл на утренний двор, охая, потирая шишку. Над трубой появлялся сизоватый вначале дымок, обтекал крышу, стлался к земле – вставал туман.

Днём мама собирала в узлы нехитрое ношеное бельишко, замачивала в тазах на заднем дворе, бабушка строгала ножом коричневые куски вонючего хозяйственного мыла, размачивала стружки в плошке, а мы, дети, выдували огромные пузыри через ломкие соломины – пузыри плыли, радужные всполохи играли в них, а язык щипало…

Дед срезал в ближайшем перелеске веники, укладывая березовые ветки, мешая их с дубовыми и рябиновыми – горькими, дымными на вкус. Готовый веник обвязывали понизу бечевкой, а «хвост» подрубали – уголком, или скобочкой. Дед был человеком обстоятельным, а баню ценил особо – в войну спасала, и в самую тяжелую страдную пору, и в зиму, и в лето, и врачевала – все болезни… Настои травяные готовил сам, даже бабку не подпускал. Шёл на луг, на болото, перетирал меж сухих, непослушных уже пальцев травки, подносил к носу, пробовал на язык. Что-то отбрасывал, что-то добавлял, корешки откусывал ножнями – «порядок должон быть!» Томил траву в чугунке, в бане, отчего по парной плыл банный дух, в котором мешалась и мята, и хвоя, и ромашка, и таволга, и шиповник, и липа. В отдельном чугуне запаривал листья и колючки репья, добавлял к ним хмелевые шишки, да блеклую травку, растущую на пожарищах – остудник.

Перед баней мать с теткой мыли избу, а мужики убирали хлев и двор. Отец чистил коровник, поддевая на вилы грязную солому, выталкивал её в крохотное оконце. Дед, стоя на куче, принимал и бросал дальше. Под ногами копошились вечные куры, выклевывая зерно и червяков. Петух, с огромными шпорами на длинных желтых ногах, победно кукарекал, и бежал, шатко переваливаясь, с длинным червяком в клюве. Чистили лошадь, выведя из стойла, скребком, а гриву и хвост расчесывали и подстригали, для красоты. Лошадь фыркала, теплым лбом бодалась с дедом, который, хлопая ее по бокам, поддразнивал – застоялась, голубушка? Ниче-ниче, скоро покос-сенокос, не ленись! Нат-ка, сахарку – и подавал сахар на ладони. Дымка сахар брала губами, мягкими, плюшевыми, а потом кланялась смешно, и скалила огромные желтые зубы. Дед развешивал упряжь для просушки под наветку, успевал и бороны осмотреть, и плуг, и косилку.

Двор мели чисто, в метлу, посыпали свежим песком, и сразу становилось нарядно и празднично. Перед порогом отец бросал охапку свежескошенной травы, и мы, жалея «цветики», обходили её – сбоку. Мать, выбив половички, вешала их на плетень, и сразу становилось празднично. Дома пахло влажным деревом и подвядшей травой. Бабушка самовар ставила загодя, и к запаху чистоты примешивался дымок, горьковатый от шишек. Постельное было поменяно, а, на кроватях родителей, и деда с бабой почти до полу свисали белоснежные подзоры, вышитые еще прабабкой. На стол, по случаю наступающего воскресенья, стелили скатерть, цветную, с бахромой. Она тоже была накрахмалена и углы ее топорщились. Меняли к Праздникам и полотенца над кивотом, и чистили лампадку перед образами, снимая пальцами нагар с фитилька.

Дед сам проверял, как прогревается баня, подбрасывал дров, сливал крутой кипяток в отдельно стоящий бидон, обернутый яркой тряпкой, чтобы не пожглись, не обварились – поди, разбери, где что, когда такой пар!

Первыми в баню шли мужчины – дед с отцом и мой брат. Взяв аккуратно сложенное матерью исподнее, отец благодарил её, расцеловав в обе щёки. Дед бабку не хвалил, проявлял строгость. Меня отсылали в погреб, за квасом, и я шла, прижимая к себе глиняный кувшин, и боролась с искушением – отпить из него. Бабушка сама ставила мужичкам и давленую бруснику с мёдом, и калиновую воду, и махонькие маковые сушки – в предбанник, на полку.

В предбаннике раздевались, не спеша. Дед загодя поддавал на каменку, проветривал, еще поддавал. Он любил пар тяжелый, крутой, густой, пьянящий. Сняв белье, снимали и нательные кресты – иначе никак в парной не высидишь! От жара надевали колпаки, наподобие шляпных – а кто и голову тряпицей повязывал. Входили, перекрестясь, аж крякая, глотнув горячего и влажного парку. По первости сидели на нижнем полке, совсем у пола, ухали, дышали, сплевывали в ладонь – на пол не положено было, забирались повыше, тут уж и жар, тут не до болтовни. Дед на полках запрещал трепу давать да песни орать – не положено, да и все!

Окатившись ледяной водой, выходили в предбанник, пили квас, калиновую воду, грызли сушки. Переглянувшись, ныряли по второй! Тут уж в ход шли веники – веник клали на каменку, и поддавали с ковша травным отваром. Дед был мастером – парил и приезжих гостей, умел как-то особо разгонять пар, так, что и веником тела не касался, а человека всего обдавало волнами горячего воздуха. Отец парился попроще, больше для «баловства» – пританцовывая, бегал с веником, от которого шел такой ароматный пар, что хотелось замереть и дышать тихонько, за братцем. Эй, эй, – слышал братец голос отца, – малец! ты че, сомлевши? Дед, гля-ко, не угоревши? Дед хлопал братца по щекам, кивал отцу, тот выносил брата из бани, укладывал на траву, прыскал изо рта водой – живой… перебрал парку-то… попей, попей, ничаво, ничаво, пообвыкнешься… приговаривал отец, нежно гладя братца по макушке.

Отец мылся долго, со вкусом, взбивая в пену мочалкой мыло в шайке, а брат хлопал ладошкой по пене, за что получал от деда несильный хлопок пониже спины. Дед мылся истово – тер себя лыковой мочалкой, кряхтел, намыливал бороду, фыркал, прочищал уши указательными пальцами – получал наслаждение от тепла и скрипящего от чистоты тела. Ноги дед парил в особой, своей шайке, которую прятал «от баловства» под полки.

Мочалкой растирали спины друг дружке, тут уж веселье начиналось, и гомонили, и шутили, пока дед не выгонял всех, и не проветривал баню «перед бабами», чтобы, стало быть, «мужеский дух изошёл»!

Когда мылась вся семья, да еще и гости, дед, выходя из парной, ставил под полки шайку с кипятком, клал обмылок и новый веник, приговаривая – «это тебе банный, за теплую баенку», после чего обдавал кипятком все скамьи. Отец мыл шайки, а братец вешал мочалки на гвоздки – каждого свой.

В предбаннике отдыхали недолго, на распаренное тело исподнее надевалось с натугой, – помогали друг дружке, оправляли веревочки с крестиками, расчесывались гребешком. Дед сначала раскладывал «бороду» – пропуская меж пальцев, почесывая подбородок, а уж потом и гребешком разделял на две стороны. Отец брился у мутного осколочка зеркальца, подпирая щеку изнутри языком, а братишка, разомлевший, засыпал тут же, на скамье.

Мама, не заметив за домашней беготней, что мужички уже с «лёгким паром», вела в баню меня, сестренку, и тётушку, которая жила у нас «сто лет». Никто не помнил, как она и появилась у нас. Мама говорила, она «из бывших», еще «при царе» родилась. Шли мы тоже чинно, гуськом, здоровались-раскланивались, шутя, с вышедшими из бани мужчинами, желали им «с лёгким паром»! Дед шёл красный, распаренный, весь промытый до каждой клеточки, отец вдыхал воздух чистыми после бани лёгкими, щурился на солнце и предвкушал стопочку – пока бабы в бане…

Мама была любительница парной, но не любила дедова «сена», потому брала с собой хлебный квас – на каменку. Она и веник любила жесткий, дубовый, «не протяжный», как берёза, а схожий с лопатой – им нагонять пар лучше. Маму помню хохотушкой, шутницей, она и в бане веселилась, и, споро натирая меня мочалкой, вечно напевала что-то. Тётушка, сухонькая, молчаливая, в предбаннике снимала платочек, распускала свой пучочек, вынимала накладку, и, держа во рту шпильки, все укладывала стопочкою. Бельишко у неё было ветхое, штопаное, латаное – «стыдное», как говорила бабушка. Она и на полки не ложилась, «брезговат», как говорила бабушка, даже на скамеечку свою подстилала тряпицы, и мылась как-то бочком, тенью почти бестелесною – невидимой за паром.

Я честно ревела от мыла, разъедающего глаза, мама окатывала меня из ковша, приговаривая – «как с гуся вода, так с Дуньки худоба» – и тёрла мне пяточки серой шершавой пемзой. Когда мыла мне ножки – большим пальцем надавливала на ступню – чтоб «плоско не ходила». От мыла щипало ранки, ссадинки, и я ковыряла ногтем присохшую корку на разбитой коленке, пока не обдирала её вновь…

В бане уже пахнет кисло – это мама развела уксус, ополаскивать волосы после мытья, чтобы были шелковистыми, и расчесывались легко – это значит, скоро на свободу! На улицу!

Мама промокает меня полотенцем, надевает чистый халатик, а на голову навязывает платочек, заложив уголки у висков. Я жадно глотаю клюквенный морс, и, конечно, пачкаю чистое… Мама не сердится, ей некогда – отправив меня с тетушкой, она ждет бабушку – та моется уж «по прохладке» совсем, пока мама делает «постирушки». Бабушка всегда ворчит, ей и воды «мало оставивши», и «мыло смыливши» и всю голову ей заглумил дед, и дышать нечем. Мама молчит, но смотрит незаметно за ней – чтоб не оскользнулась, и водички подает, и даже веничком так – для виду – в воздухе помавывает. Мама выносит из бани корыто с отжатым бельем, и вывешивает его на веревки, скрепляя смешными деревянными прищепками, похожими на кремлевские зубцы с картинки.

Дома свежо, тётушка всегда букетик ставит на стол – «какого рожна еще цветы, вона, кругом всё цветёт», – ворчит бабушка и убирает его на подоконник. Самовар еще горячий, дед уже четвёртый стакан выдул, сидит потный, довольный, утирает лысину чистой тряпицей. Отец уже и стопочку принял, и чайку попил, и читает газету… Братец, так и не проснувшись, сопит, свернувшись калачиком. Бабушка выставила кусковой сахар «на пригляд» и клубничное варенье – «для радости», тетушка пьет взвар из прошлогодних яблок, а я, маленькая, дую на блюдечко с чаем – гоняю «волны»…

Хорошо…

Никола Вешний

Жил на дальнем от нашей деревни хуторе дед, по прозвищу – Колька Болдырь. Кто так его прозвал, не знаю. Роста был огромного, плечистый, сутулился всегда. Кулачищи огромные – с мяч. Силищи был неимоверной. И все у него было такое, исполинское – изба, баня, сараи – как будто не на обычного человека сделано, а на великана. Один жил. Поговаривали, что жену первую забил до смерти, вторая сбежала, да, видать, тоже подпортил ей сильно здоровье – померла в городе. Так и жил бобылем. Бабы его боялись, даже в грибы-ягоды мимо его хутора не ходили. Работал на лесе, валил один, без вальщика даже, а на это мало кто решается, пойдет ель назад, всё. Хорошо, если без пилы останешься! И чикировщика не брал, сам тросами деревья увязывал, бешеный был в работе. Ну, а как лес в 90-е, продали, пошел Болдырь наниматься с лошадью – кому под картошку, кому под овёс – вспахать, кому мешки из магазина подвезти, кому навоз на огород – работы полно, успевай поворачиваться. Все было б ничего, но уж больно характером он был поганый, как начнет за работу расчет требовать, всегда орет, накинь, обманываешь, сговаривались дороже! А куда там бабке перечить? Ме-ме, бе-бе, и отдаст последнее, и заречется впредь дела с ним не иметь, а как? Куда ты трактор на 10 соток загонишь, или на покос дальний? Плакали, да платили. Поговаривали, правда, что убивец он, случалось такое, девяностые годы тёмные, кто начинал правды искать, пропадали, невесть куда, а к Болдырю, на хутор, наезжали те, в пиджаках, да с цепями на шее. Подрабатывал Болдырь и тем, что срубы делал. Тут не соврать – работал хорошо, рубил «в обло с присеком», и красиво рубил! Сам собой топор в руках его гулял! И не жердинки какие брал, а уж бревна такие, что в десять венцов изба вставала. Мужиков нанимал на помощь, платил скудно, а если выпьют – гнал в шею. Бывает, придет, бедолага, руки трясутся, Болдырь вынесет бутылку, стакан нальет – тот руки тянет, мол, дай полечиться, а Болдырь – р-раз, и на землю. Сильно руки распускал – в спор с ним мало кто решился бы. Но и озоровать никто не смел – боялись. Но, если мужик или баба могли и деру дать, и на рожон не лезть, то лошаденке Болдыревой худо приходилось. Выйдет он по осени, зябь поднимать, так намучает лошадь, что у той аж из-под чересседельника пот кровавый! И то, почвы у нас какие, глина одна, гужи рвало, оглобли лопались, а уж что существу живому да покорному чужой воле? А вот, как-то по поздней весне, ровно 22 мая, вышел Колька Болдырь на поле – под картошку разъезжать. Последнее поле, так уж вышло – запоздала баба. Солнышко жаркое, жавороночек в выси поет, благодать такая – сердце не нарадуется. Болдырь пиджак скинул, рубашку на животе узлом затянул, и пошел борозды наезжать. Лошадёнка у него смирная, но до того устала, что спотыкается, и криво борозду ведёт, да какие силы-то, одр, а не лошадь. Болдырь обозлился, кнут достал, огрел бедолагу, она ушки прижала, ржёт тихонько, а сбивается однова! Нукает он её, плуг выворачивает, на обратный ход, а та встала, и стоит. Замахнулся Болдырь, да как пройдет кнутом по спине, аж рубец багровый вспух, кровь выступила, а лошадёнка голову повернула к нему, смотрит, а из глаз слёзы бегут. А тот, вместо того, чтобы пожалеть, еще в худший раж пришел, бросил плуг, и давай стегать её. Матом орёт, и бьёт, та спинкой вздрагивает, аж приседает от страха. А тут раз – от ракитничка ближнего, по травке, идет дедушка такой. Простенького вида, дедок, да дедок, – седенький, борода белая, а сам, вроде, как в исподнем, рубаха холщовая да порты. И – босой. Подходит к Кольке Болдырю, и говорит ему строго – ты, что же это, мил человек, над скотинкой так издеваешься? Она тебе Божие создание, такое, как и ты! А ты руку на неё поднял, нехорошо! А ну, брось кнут! И прощения у неё проси, сегодня её, лошадиный праздник, как есть, и есть. Ну, Болдыря испугай, поди! Он тому дедушке матерно, мол, да кто ты такой, твоё какое дело? А ну, проваливай, подобру-поздорову, а то и тебе быть битым! А вот лошадёнка, то, интересно – вдруг вроде как сама собой распряглась, да к тому дедку, тычется в него мордой, ржет тихохонько, а он из кармана сахарку ей – на ладони, а она вроде как на ухо ему что говорит, а тот – слушает, да головой кивает, ай, ай, нехорошо как, да что ты говоришь! Болдырь и сам обомлел, что это лошадь так себя повела, размахнулся опять, только кнутовище в руке вспотело, и – всё. Руку поднял, а двинуть рукой – не может. Хочет дернуться – а стоит, в землю врастает. А старичок тот под уздцы лошадёнку, да на травку повёл, ветку сорвал, провел по спине – и вмиг раны затянулись, только светлые рубцы остались. Лошадёнка ржет, радуется, переднюю ногу вытянула – кланяется. Дедушка тот погладил её, потрепал по гривке, а Болдырю кулак показал – так и стой, пока не вразумишься! Не дозволю больше тебе никого обидеть! Еще раз рот свой откроешь, слово поганое сказать, будешь до века молчать. Только руку на кого поднимаешь – иссохнет рука твоя. И исчез. Потом уж, бабка хватилась, что долго Болдыря нет, нашла Кольку-то. Так и стоял, онемевший, руку поднял с кнутом. Решили, что удар у него, привезли домой. А лошадёнка стоит, счастливая прям, а в гриву цветочки немудреные вплетены. На другой день заговорил, но уж тихий был до самого конца жизни, и не то, что на лошадь, на кота – не цыкнул. А бабки говорят, сам святитель Николай к нему тогда явился, во вразумление. То доподлинно неизвестно, и нет тому свидетелей, а вот ведь…

х х х

В пору осеннего листопада, когда светлеет небо, и лес становится прозрачен, нет ничего лучше похода на ближнее болото. Перейдя через дорогу, разрезающую деревню пополам, выходишь на поле, на котором уже давно не пасутся коровы, и только рассыпающаяся проволока, обвивающая змеей ноги, напоминает о прошлом. Луговая трава сменилась люпином, пошел захватывать землю папоротник, да осинник придвинулся вплотную к брошенным картофельным полям. Нога иной раз споткнется о сгнивший угол хлева, раздавит бутылочное стекло или провалится в неглубокую ямку. Где-то высоко, в голубеющем небе слышны крики – летят на запад с востока гуси, машут плавно крыльями, держат строй. Такая торжественность в этом прощании, такой гордый и смелый ежегодный подвиг исхода в иные края… только бы не было охотников, говорю я сама себе, потому что представляю явственно, как летят эти сильные птицы, вожаки, гусыни и молодняк, летят, повинуясь голосу своего племени, а какой-то… ради забавы, ради прихоти – убьет метким выстрелом птицу, да будет хвастать перед всеми окровавленной тушкой, и хвалить собаку, принесшую дичь. Обидная судьба – уберечься от зверя, преодолеть столько километров пути – и быть убитым просто так! А мы держим путь к болоту, где бобры еще вчера починили разрушенную нами плотину и подрубленные ими осинки белеют спилами, как колья. Пёс мой тут же переправляется на другой берег ручья, кот взлетает на старую ель и сидит, застыв, как сфинкс. Опускается вечер, поднимается туман, летит запоздавшая сойка, и багровые ягоды боярышника становятся в наступающей темноте коричневыми, цвета засохшей крови. Чокнет желудь, сорвавшийся с дубовой ветки, и останется лежать, прикрытый листьями, чтобы прорасти по весне новым, молодым деревом…

Дед Шурка Андреев

Дед Шурка Андреев жизнью доволен. Во-первых, жив, во-вторых, и, в-третьих – опять же жив. А, раз такое дело, то ничего и не страшно. Бабка у него, что характерно, тоже – Шурка. Но всем недовольна, в противуположность деду. Летом оно неопасно по причине просторов, а зимой бабка деда пилит и пилит, хоть уши заложи, хоть чугун на голову надень. Аккурат перед Новым годом к ним внук заехал по пути на отдых в египетской пустыне и навез деду всякого барахла, в городе ненужного. Не на помойку же? Там такого добра навалом, а деду с бабкой – как раз в самый раз. Ну, бабке кастрюля глянулась. С экраном. Кнопки жми, будет тебе каша либо суп. Не забудь только продукты туда бросить. Чайник внук оторвал от сердца – страшной прозрачности, как графин, и цветные огни как на ёлке. Андреевы первое время и телевизор забросили – все в чайник глядели, как красиво. Дед внука просил, какого инструменту по надобности в хозяйстве, так получил лобзик, шуруповерт и болгарку. Дед изумился и неделю жужжал в чулане, пока бабка не национализировала инструмент – дескать, шуму много и свету жрёт, счётчик верещит. Обещалась летом выдать. Под расписку. Внук еще много чего в красивых коробках навёз, сложил, и до разъяснения инструкций велел руками не цапать. Дед взмолился, ты бы мне чего в уши привез медицинского заткнуть! Бабка как чисто в мозгу сидит – слушать её сил нет, а внук – раз! и вешает деду на шею круглую коробку на ремнях. Вроде, как из-под селёдки, но поменьше. Раз – в уши кнопки, раз – кружок серебряный в коробку, на кнопку надавил – и полилась песня в уши. Певец Михаил Круг. Девочка пай, рядом жиган, во, как! Народные песни, про жизнь в любви, про зону и про вообще. Дед аж всплакнул. Главное, бабы не слыхать! Сидит он, бороду щиплет, Шурка круги нарезает, видно, что кочергой по чугункам стучит – а не слышно! Техника прогресса! Внук таких кругляшков накидал – живи, дед, да радуйся. И улетел в свой Египет. Тут сразу зима началась и провода порвало. Сидят в своей местной тьме египетской, бабка пилит и пилит. Дед в сенцы, коробочку нащупал, кругляш вложил, и… и ничего. Потряс – ничего. Тишина есть, а в тишине бабка Шура слышна. Так и маялся, даже ночью вставал, давил на кнопки – тишина. А че? Импортная вещь, чудо разума. А внук как прилетел, опять через бабку с дедом. Привез им полотенце махровое с видом верблюда и мыла в баню, если ходить. Дед и поплачь – не уважил, мол, шарманка сдохла! Внук ту коробочку взял, крышку откинул и давай хохотать, чуть загар с него не упал пустынный. Ты, – говорит, а сам от смеха давится, – ты чё, дед? На кой хрен ты вместо диска для музыки диск от болгарки поставил? Ты чё, металл хотел услышать? Или трубу резать? А деду обидно стало, промашка вышла в темноте сеней, с кем не бывает? Хотел напомнить внуку, как тот соляркой лошадь хотел заправить, но сдержался… зато теперь внук обещался еще и телефон привезти, что не на почту ходишь, а сидишь в избе. Даже, говорит, Африку в телефон слыхать…

Блины

Бабушка уже старенькая-старенькая, ей годков, как Ленке, но в дюжину раз больше! Ленке на будущий год в школу, тогда и посчитает. А пока Ленке дают дело – бабушка бьет яйца в миску, одно за другим – Ленка смотрит, как наплывают друг на дружку веселые прозрачные кружки с солнечной середкой. Скорлупки летят в плетушку – сохнуть. Их потом дед потолчет в ступке и отдаст назад, курам.

– Деда, – Ленка глядит, как дед закладывает в печь дрова, – а зачем курочкам отдавать скорлупки? Это же их одёжки?

– Ну, да.

– А зачем они одёжки едят? Ты же свой тулуп не ешь?

– Давай, вопрошайка, – бабушка дает Ленке мутовку, – крути – верти, а то ишь, озаботилась чем!

Ленка ставит мутовку в миску и начинает вращать в ладошках. Яйца взбиваются, пена стоит шапочкой, и Ленка потихоньку пробует пальчиком. Вкусно!

Бабушка уже налила молока в кадушку, дед достает из чулана мешок с мукой, и бабушка трясет ситом, стучит им о ладонь, будто бьет в бубен. Мука поднимается невесомым белым облачком и оседает на клеенку стола, отчего цветы на ней будто присыпает снегом.

Когда опора сотворена, бабушка отбирает у Ленки мутовку и сама взбивает тесто, подливая подсолнечного маслица, присыпая гречневой мучицы, добавляя то соли, то сахара, и все капает на тарелку, глядя, как растекается будущий блин. Пока опара бродит, прикрытая стираным полотенцем, бабушка начинает готовить «закрутки» для блинков. В ход идут и соленые грибки, мелко порубленные с лучком, и магазинная селедочка, и щучья икра, и припущенные в масле мелкие плотвички. Снятая еще вчера сметана затвердела и не течет, даже если банку перевернуть кверху дном. В плошечке – растопленное маслице, а золотистые рыжики – это уж деду. Под «рюмашку» слезинки народной.

Дед уже водит носом, уже потирает ладони, и бабушка отсылает его – вынести помои и включить фонарь на столбе. Дед подмигивает внучке, нарочито втягивает голову в плечи и еле плетется для виду – рассмешить Ленку, любимицу.

А уж в избе жар! На двух сковородах чугунных, протертых половинкой картошки с постным маслом, шипят, коричневея снизу, блины. Сверху блины – как кружевной платок. Бабушка ловко хватает сковородником тяжелую сковороду, плещет половником, и вот уж течет тесто вниз, послушное, образуя ровный круг. По краям – затеки, они тоже подрумянятся – и будут припеки для блинов с «таком». Ленка потихоньку тащит горяченный блин, дует на пальчики, ест, жмурясь от счастья, и щеки ее становятся масляными и румяными – как блины.

Под тихий свет лампы дед, баба да Ленка пируют до тех пор, пока у Ленки не начинают слипаться глазки. Дед перекладывает её на кровать, но Ленка, проснувшись, требует «сказочку». Бабушка, сама сморённая готовкой, печным жаром, сомлевшая от сытости, придвигает табуретку и заводит прерванное вчера:

– «Вот, оно, как… лятели-лятели гуси-лебяди, перо и обронивши. Перо оземь мяконько, и легло. И на порог к бабе с дедом. Вот. А у них сыночек токо один был, пошел на Змея Горыныча, да и сгинул. Такой был ладненькай, такой беленькай, щёчки румяные… вот, горе, какое». Ленка опять засыпает, ей жарко, шерстяные носки кусают ножки, мягко дышит под ней перинка, и все кажется, что это не всполохи света по стенам, а птицы огромные, как ястребы, которых Ленка видала над двором, расправили свои крылья. И крылья те все больше, все отчетливее видны перья, сизые, а с испода светлые, крапчатые, и свет белый крылья закрыли, и темно, и страшно, а бабушка, отхлебнув из бутыли клюквенного морса, все тянет, – «а пёрышко и на крылечко, и обернулось красной девицей. А у девицы коса до полу, и такой сарафан, весь заморскими цветами расшитай. И она легонько стук-постук в избу – баушка, деда, примите меня, сиротку. Ну, тем, какая радость! Уже не знают, где посадить, куда уложить. Такая красота, что ты. Токо у ей одно непонятно – вроде как руки, а на их перья растут. Так, оно не мешает ложку-т держать, а перед людями неловко … – Ленка почти спит, уткнувшись носом в огромную, с пол-кровати, подушку, одетую в вышитую мережкой наволочку, но опять просыпается, – ба? А чего она – птица была? Не, – бабушка укрывает внучкины ножки платком, – она навроде птичьей королевишны была… и вот, молвит бабе с дедом – ты, бабенька, и ты, дедонька, не смущайтесь – я как на улицу либо в церкву буду ходить, перья мои как невидимы будут, токо перышко, с которого я выродивши, храните пуще ока свово. Ай, – бабушка встает и, сложенная в пояснице, бредет на кухню, – все, конец на сёдни тебе. Посуды до леса! Завтра доскажу, спи, детынька, спи, завтра новый день будет… Ленка уже спит всерьёз, уткнувшись в коврик с лебедями, и только от её дыхания поднимается и опадает на подушку серенькое пёрышко, вылезшее случайно – из подушки.

Дед Костя Шаньгин

Осень в том году наступила рано. Дед Костя Шаньгин, вёрткий старичок, сохранивший пышную шевелюру цвета табачного пепла и неожиданно к тому рыжую бороду, сидел у верстака в сарае, на высоком табурете, смотрел через тусклое стекло на низкое небо, и жевал мундштук папиросы. Два кобеля, Женька и Генька, блаженствовали у жаркой железной печурки, сваренной дедом в колхозные годы. Генька, поскуливая, молотил хвостом по полу, поднимая столб золотистой пыли, а Женька, напротив, сопел солидно, как и полагается старому, битому жизнью кобелю, и нос его, порванный в недавней драке, даже во сне улавливал дух чесночной колбасы, висящей в авоське за окном. Дед Костя принимался уж в который раз ладить себе домовину, по-городскому, гроб, место последнего упокоения и так, сказать, ладью Харона. Первые два, сделанные еще из хорошей, дорогой сосны, откупил зачем-то москвич в голодные 90-е, и дед недоумевал, как так, не зная «параметру» брать, а как не войдет, но москвич, сытый и бритый наголо детина в кровавого цвета пиджаке, ломал толстыми пальцами хрустящие американские деньги, засовывал в карман дедова «спинжака», крякал довольно, а потом пил с дедом, плакал и каялся, называя Костю – батей. Те зеленые странные деньги так и остались лежать в дедовой «захорьковке», глубоко внутри избы, в металлической кофейной жестянке, вместе с медалью за доблестный труд и золотым бабкиным зубом. Третья домовина ушла к соседу, утопшему в самый жаркий июль, какой можно было себе вообразить. Зареванная вдова стояла перед дедом, теребила края кофты, и все говорила монотонно, выручи, Костя, а, выручи, куда в район, беда, Костя, выручи… Дед невесело думал, что он так и не сладит себе достойное пристанище, если народ будет так стремительно уходить из этого лучшего мира, и стал строить следующую домовину тайно. Но в деревне все известно, мышь не шмыгнет без ведома соседа, потому шли к деду на поклон, заискивали, угрожали, умоляли – и дед сдавался. Приезжали городские, хлопали дверьми черных высоких автомобилей, предлагали солидных денег, обещали оформить без проволочек какое-то «ип», но дед мотал головой да отнекивался. Схлынули 90-е, власть поставила везде свои узаконенные конторы, в которых сели те, кто и ездил на тех больших чёрных машинах, и дышать стало просто, только вздорожал пиломатериал, и просто так уж было не купить ничего – и обрезная доска шла в такую цену, что дед только и дергал себя за огненную бороду. Шаньгин модных электроинструментов не признавал, любовно подтачивал ножи ручных рубанков, делая им смотр перед работой. Так и стояли они на полке – грубый, как шероховатое слово шерхебель, длинный, как поезд, фуганок, зубастый зензубель для выборки четвертей да качающийся горбач – с выгнутой, как качели, подошвой. По стенам шли шеренги стамесок, с яркими когда-то ручками, кусачие рашпили, изящные дамские надфили, и даже дедова гордость – набор резцов по дереву, подаренный дачником. В идеальном порядке жили топоры разных мастей и веса, от махонького, легонького, до колуна, а отдельно дед держал собственноручно выструганные им ясеневые топорища. Клацали зубами клещи, крутилась ручка коловорота, а старые, еще кованые гвозди ждали, когда их распрямят для дела. Все богатство, весь ум труда человеческого – все было собрано Шаньгиным. Дед сам разводил ножовки, мурлыкая одну и ту же песню про кавалериста Щорса, и напильничек ловко обходил железные зубья, заостряя их для работы. После смерти бабки, ткнувшейся лицом в сырое картофельное поле еще двенадцать лет назад, Шаньгин так и не женился, хоть и подсылали к нему баб, и ладил свою одинокую жизнь с умом, пил только по субботам свою послебанную чекушку, приучился обходиться нехитрыми постирушками, пенсию тратил вполсилы, пробавлялся рыбалкой да огородом, ходил на охоту с Генькой и Женькой, но больше так, для куражу собачьего, чем для себя. Только вот – домовину сделать никак ему не удавалось. Дед поболтал ногами, потерял чуню, полез под верстак, разбудил спящих Геньку с Женькой, и, поглаживая вечно ноющий бок, выудил из ведра со ржавой водой початую чекушку, и, просунув руку в фортку, потянул к себе авоську с колбасой и вареной картошкой. Так и сели чаевничать, разговоры разговаривать – дед Шаньгин, да два его брата – старый Женька, да молодой Генька, впрочем, оба трехцветные да преданные деду Шаньгину – до гроба.

х х х

Бывают такие дни, как сегодня – бывают… вот, и ждёшь, и все глаза проглядела – нет, не едет долгожданный гость, не пылит дорожка, не слышно колесного скрипа да посвиста кнута возницы, так и уйдешь, укутаешь плечи в теплый полушалок, да и сядешь за маленький столик – пасьянс раскладывать, на суженого, на милого… а нет-нет, да и посмотришь в окно – а там уже темно, и ветер играет ставнями, и только чудится кто-то, огромный и недобрый…

А утром – и не ждала, и спала – стук – постук в окошко! Открывай, хорошая моя, я вернулся! Да с поцелуями, да с подарками, да с рассказами о дальней стороне диковинной…

Так и сегодня денёк – вот, не надеялась – а проснулась – солнце! Да какое! Медвяное, легонькой дымкой занавешено, а ласковое-то, а теплое – не жгучее… а тут и травку покосили, и поплыл запах, который ни с чем на свете не сравнить! И сразу все и поменялось – и дом стал красивый, и собачка веселая, и георгины вдруг расцвели – от белого, до пунцового! А помидорки-то вмиг покраснели от радости, запросились в баночки да в бочоночки… огурчики налились, к засолу приготовились… курочки пообсохли, перышки расправили, яйца несут – остановится не могут!

Так и провел день со мной гость дорогой – Солнышко красное, и порадовало меня перед разлукой долгою… задернула я занавесочки, а оно помахало мне:

– Ну, до завтра, девица?

– А придешь ли, солнышко?

– А как встречать будешь, – ответило и спать улеглось в перины пуховые, облачка ночные и еще звездочек по небу рассыпало, чтобы ночью светло было…

Антон Щербаков

– Куда? – вяло спрашивает Лена, не отрываясь от телевизора, – Антон, куда? Ночь на дворе?

– Да, сейчас, – Антон снимает куртку с вешалки, – там ребята застряли, Егор звонил, они на повороте на Крестовское стоят, сейчас, смотаюсь, там дел на пару минут, Лен…

– Ага, – Лена зевает, потягивается, ей удобно лежать на диване, ей тепло, телевизор новый, яркий, огромный, а за окнами темнота, снежная сечка, сильный ветер, – Антоха, куда в новой куртке? Изгваздаешь! Старую бери, в сенях висит.

– Лен, я так, я это, документы не забыть, – Антон вешает куртку на место, промахивается мимо крючка, куртка падает, Лена поворачивается:

– Ты, че? без рук? Прям Егор не обойдется без тебя, давай, беги! Как тебе, так ищи его, а как ему, беги, ночь-полночь, жизни прям нет! Сейчас Верке его позвоню, скажу, что ты не нанимался на всю деревню бегать, как мчс! Правильно, как я Верку в том году попросила корову подоить, так она прям рассыпалась, а как её Егору надо…

Жена продолжает говорить зло и резко, срываясь на визг, но Антон уже в холодных сенях, в выстывшей на холоде старой куртке, хлопает себя по карманам – ключи от машины, права, деньги, телефон. Выбивает плечом дверь – метёт нещадно, снег колкий, царапает лицо, к гаражу уже намело сугробы, и лопата, как назло, сломалась, но нет времени, нет, и Антон пытается открыть ворота, но не получается. Пока откидывает снег простой совковой, пока заводит машину, пока выезжает, стараясь забыть, что он на летней резине, пока понимает, что автоматом едет в обратную сторону, проходит полчаса…

Время все шло, и поднялась луна, жалкая, мутная, не дававшая света, а Антон гнал, чертыхаясь, ругаясь, что ДРСУ ни хрена не делает, и только задарма получает деньги, и вот он вылетит сейчас на обочину, или, еще хуже – в кювет, и поминай, как звали его, Антона Щербакова, хорошего мужика, неполных сорока лет, женатого, отца двоих дочерей… Никчемная вышла у Щербакова жизнь, женился он сдуру, сразу после армии, на Ленке, дочери директора лесхоза, женился по расчету, да и из страха, что папаша ему рёбра переломает – как же, испортил девку, отвечай, тут тебе не город. Приданое взял хорошее, новую избу, трактор Беларусь, мотоцикл ИЖ Планета 5, да там ещё, всякого, от сервиза до ковров. Тёща-то завмагом трудилась. Ленка тихая была, отцом забитая, Антону в рот смотрела, а как родила, пошло-поехало, дай, купи, всю жизнь ты мне поломал… Антон отмалчивался, не лез, если рукам волю давал, так спьяну, не по злобе же, а нёс все в дом, и девок вырастил, вон, в области учатся, домой носа не кажут, и Ленка не работает, сидит, жопу отъела, все в доме есть – даже машина посуду мыть, и вода горячая, и сортир, как в городе. А все пилит, пилит, мало ей, заграницу хочет, в Турцию, на отдых, а сама хоть бы на работу куда пошла, вон, в РАЙПОвский магазин, хотя бы… Антон очнулся, когда фарами зайца выхватил – тот сел на задние лапы со страху, уши прижал к спине, глаза закрыл. Дурачок, – Антон гуднул, заяц порскнул, – я и на охоту не хожу. Живи, косой. С пригорка стала видна деревня – огоньки, как порванные бусы, домов с десяток, не больше. Антон притормозил у самого крайнего, будто уткнувшегося в лес, заглушил мотор, хлопнул дверью, пошел быстрым шагом. И тут намело снега, но тропочка шла – еле видная, прямо к крыльцу. Дверь подалась легко, в сенях свет горел – ждали, Антон скинул сапоги, воздуха набрал – шагнул в тепло избы, в мягкий свет, в тихий сон. Со старого дивана, с валиками, вскочила молодая женщина, бросилась к Антону, уткнулась лбом в его свитер, пахнущий соляркой и табаком, захныкала тоненько, ой, Антош, ну, вроде упала температура, он уснул, Антош, я ж думала, в район надо везти, тёть Вера забежала, говорит, вези, жар такой, мы ж думали, воспаление лёгких, а машин нет, Антош… Ну, ну, – он гладил ее мягкие волосы, ну, ты чего, нормально, я бы и так приехал, просто трелёвщик ждали, Маш, ну, не плачь… и Антон на цыпочках подойдет к кроватке, в которой спит его трехлетний сынишка, тоже Антон, разметавшийся в жару, и сжавший крохотные свои кулачки точно так же, как он, Антон Щербаков. И они успеют только поговорить, и Антон привычно выгребет изо всех карманов деньги, а Маша будет говорить, что не надо ей этого, не надо, есть у них все, все, кроме тебя, Антошенька, дорогой мой, любимый, Антошенька-а-а… и он будет стоять, виноватый, не в силах уехать, и не в силах – остаться… И будет длиться эта ложь, разрезавшая его пополам, до тех пор, пока не случится тот проклятый февраль и не придавит его на деляне неумело подпиленной сосной, будто нарочно дожидавшейся его, Антона…

Пикалёв

– Я бе чё скажу в конкретике? – Пикалёв лежит на кровати с никелированной спинкой, – ты чё приехал сюда здесь искать? – на этих словах Пикалёв тянется за бутылкой, крепко стоящей на голубом крашеном табурете, – ты есть кто? Дачник! Твое место где? Где?

– Где? – переспрашивает бледный интеллигентного вида мужчина в алом спортивном костюме с гербом несуществующего государства, – где?

– Как ты дачник, то на даче! – Пикалёв хохочет и скребет недельную щетину рукой, забывшей мыло, – а тута – деревня! – «Деревня» выходит у Пикалёва значительно, как, скажем, Австралия. Дачник катает граненую стопку в ладонях и жалобно смотрит на Пикалёва. – У тебе должность профессии какая? Согласно оклада?

– Я был научный сотрудник, – стесняясь, говорит дачник, – я нефтяник. В прошлом.

– Это полная невпердень! – Пикалёв делает пассы вокруг головы дачника, – тут нефти ни хрена нет. Ты погорел. Всё, мужик. Пропал, как ни на есть!

– А что делать? – дачнику нужно, чтобы Пикалёв перебрал ему печку, вырыл колодец и подправил крыльцо, потому он пьет и терпит, – вы скажите, Геннадий Робертович? У вас такой жизненный опыт! Вы… вы – соль земли русской, вот. Золотые ваши руки, таких, как вы – поискать. – Дачник мучительно перебирает все, что знает о мужиках и деревне, – Платон Каратаев. Василий Тёркин.

– Ты еще скажи – Ломоносов! – Пикалёв садится на кровати, отчего сетка прогибается почти до пола, – я грамотный, неча меня жалобить. В ученики пойдешь, будешь глину месить. Порося тебе сосватаю, вот. – Дачник, думая, что «Порося» это фамилия, краснеет и мямлит

– Да что вы, я женатый… супруга у меня имеется! Нам бы печечку, соизволите если?

– Не хошь порося, давай цесарок, а? – Пикалёв уже стоит на полу, и длинный большой палец ноги, вырвавшийся на свободу из черного носка, подрагивает от холода. – Тебе чё-нить надо ть делать, а пропадёшь… хошь, научу короба плести? На базаре дачник хорошо берёт… или на гармошке, нет? Как ты невдачно с этой нефтью… был бы еще газ? Мы бы оборудование на Жигули наварили тут? а? – Пикалёв идет, размышляя о полной ненужности дачников, как класса, а сзади него, не выпуская стопки из рук, семенит дачник, кляня себя, супругу и карантин, вынудивший его искать убежища в далеком Псковском краю…

х х х

Кончилось лето. Задернули занавес. И вот, вместо обаятельного, брызжущего весельем голубого фона, с подсветкой розовато-персиковым по утрам, беспощадно белым – днём, и нежно-лаймовым, с кислинкой, – на закате, перед носом серый, драный и грязный занавес. Откуда его достали, с каких складов? И спросить некого – сиди, любуйся. И тут же зачихали печки, выбрасывая дымные облачка, какие пускает в воздух любитель курить трубку, и побежали хозяйки – с газетками – прожигать обороты, чтобы тягу проверить, прожечь случайную паутину да чуть подсушить осеннюю сырость, придать дымоходу приятную, равномерную прогретость, и тогда уж загудит в печке, и лизнет огонь березовые полешки, и будешь сидеть на корточках, грея иззябшие руки. Жаль, грибков нет – нанизать бы на суровую нитку, непослушными пальцами привязывая к хвостику низки крепкую старую спичку, и повесить на коромыслица, согнутые из подобранной по дороге проволоки. Нет грибов, нет. Пятый год такая беда и печаль, потому как – когда ж, если не сейчас, побродить по лесу, отрешившись, наконец, от летних хлопот? Остается только одно дело – не давать бобрам жить спокойно. Ставят они плотины, заболачивают леса, подтапливают – и вода уже не бежит к тебе в колодец, а стоит темной торфяной массой, и только желтенькие да багровые листики осины падают, да и кружат на месте. А мы, балансируя на гребне плотины, возведенной этим упорным зверем, разбиваем, разбираем её – и летит вода, пенными гребешками прочесывая ручеек, ставший в один миг полноводной речкой. Знаю, что уж назавтра на болоте будет та же тишь, да гладь – за ночь бобры починят плотину и только срезанные крепкими резцами осинки так и будут белеть – частоколом.

А вот и кот стал дома чаще бывать – ну, это точно – к холодам. Впрыгивает на подоконник, дымчатый от вечерней росы, и трётся, радостно мурлыча, о твоё плечо, а потом ложится на письменный стол, под лампу – и спит. Выпустишь собак на ночь – небо, небо какое! Куполом бархатным, с миллионами ярчайших звёзд, только и следи, как упадет одна из них, да не забудь желание загадать – чтобы бабье лето было!

Баба Шура Анфёрова

Баба Шура Анфёрова бестолково сновала по избе, размышляя вслух, стоит ли уже вставлять зимние рамы, раз Михайлов день, или не стоит, потому как теперь погода живет сама по себе. Рамы стояли в сенях, шуршали на сквозняке бумажными полосами, крепко наклеенными на мучной клей и мешали проходу. К тому ж стекла надо было мыть, а привычных для этого дела газет уже не было, и надо было идти на почту, спрашивать, есть ли что в остатках. Все это требовало сил, а сил не было. Нехотя помахав веником по углам, баба Шура простирнула тряпицу в ведре, удивившись тому, что с лета скопилась такая грязь. Пошмыгала баба и за печкою, смотав пук паутины, и даже протёрла уксусной водой свадебное фото родителей да батину карточку под стеклом – в форме красноармейца. Анфёров погиб геройски, но не в какой громко известной битве, так – подорвался под Веной. В танке. Это как-то умаляло его подвиг, но баба все одно помнила его молодым, смелым, да вихрастым. Мать надолго пережила отца, как-то раз и навсегда почернев после той похоронки, да и всё возилась по огороду, да с коровою, и почту разносила по дальним деревням. Баба Шура наполнила водой алюминиевый чайник, плюнула на лишний расход да разожгла газ. Пока ждала, глядела на полки, заставленные нехитрой посудой, прикидывала, не прикупить ли спичек да соли, да и кого спросить, чтобы ножи наточили. В деревне только и остались живыми два дома – Анфёровская крепкая изба, да подслеповатый на один глаз домик чудака-москвича, то ли из староверов, то ли еще из кого непонятного. Чай был жидкий, как баба и любила. Забелила торговым молоком, сахару положила, не считая, и стала дуть с блюдца. Печь вдруг отдала тепло, которого баба ждала с утра, и Анфериха задремала, удобно умастив голову на руки. Снилось ей всегда одно и то же – луг, раннее утро, и высокая трава в росе. И отец, идущий впереди, голый по пояс. И все он косой машет, но не так, как положено, а как бы посерёдке травы, и пожня такая высокая остается, как не должно быть, а она, Шурка, бежит за отцом и все плачет – зачем, пап, да зачем? А он, раздвинув траву, показывает ей гнездо перепёлочки. А та сидит на яйцах и молчит, не взлетает. На этом месте баба Шура всегда просыпалась, и ей читался в этом смысл прямой – вот мол, папка погиб, а ещё сколько сестер с братьями могло быть? Баба тут всегда плакала, и давала себе клятву непременно в церкви родню помянуть, как положено. А тут она опять уснула, и хотела подумать про умное, но её сморило. И приснилась ей старушечка, вся в коричневом-пёстреньком, маленькая такая, совсем крохотная. И сидит это она на высоком табуретике, ножками до пола не достаёт. И говорит она Шурке – вот и хвораешь через то, что Бога забыла. Ты ж крещёная, Александра! А бабка ей во сне, мол, да кто меня покрестил бы в такие годы? Это ж я родилась считай перед войною. А старушечка ей и говорит – а крестила тебя бабка Матрона, мамки твоей сестра, набожная. Иди, кланяйся, а то все окна да стекла! нехорошо! И пальчиком погрозила. А бабка глянь – а старушечка и слепенькая вовсе. Как очнулась от сна, все ходила – да откуда старушечка такая? Махонькая… Понятно, если бы Матерь Божия или угодники, а то – старушечка? И откуда ей про материну сестру ведомо?

Пошла-таки баба Шура на Михайлов день, через две деревни, в такую даль, куда уж и автобусов нет, и постояла с половину службы, и записочки подала, и свечечки на канун поставила, а все оглядывалась – нет, где старушечки той, махонькой? Не было, привиделось, – вздохнула баба Шура, – а что, если и правда я крещенная? Тут её ровно кто под локоть толк – она вбок, и глядит – иконочка, а на ней та самая старушечка, слепенькая… в кофточке такой же, но в платочке белом. Кто такая? – баба шепотом у алтарника, а тот, – так Матронушка Московская, святая, блаженная, заступница нам! Как ты не знаешь? … поставила ей баба Шура свечечку, а и пошла домой «весёлыми ногами», и все головой качала – как же тётка ей такой знак дала? И всё-таки, стёкла надо ставить в зиму, или тепло будет? И со спичками тоже – неясно…

Вадим Быков

Вадим Быков, настолько простой русский мужик, насколько это еще возможно в России, прошедший огонь да воду, стройки и зону, и золотые прииски, и путину во Владике, исходивший пехом полстраны, дошел до Соловков, и встал. Точнее, вышел из Преображенского собора, и лбом – в землю. Плакал, в грудь себя колотил – вся жизнь его никчемная стала ему противна, а будущее вдруг – озарилось светом невидимым. Долго с Соловков уехать не мог, все ходил, и не мог решиться – вернуться в Москву. В Москве – и того хуже. Снял себя с должности основанной им же самим фирмы, мирно развелся с потрясенной женой, оставил ей квартиру, обнял и перекрестил взрослых сыновей – и ушел. Ну, почти пешком. На машине. Конечно, как и все простые русские мужики, был Серега охотником да рыболовом, к труду любому был приучен, холостяцкое житьё-бытьё любил, потому, купив за бесценок кривоватую избу, неудобств не испытал. Поправил крышу, поставил баньку, расчистил старый колодец, обзавелся щенком, вымахавшим за лето в огромного черно-белого добрейшего пса, и зажил себе. С местными сошелся легко, так как камня за пазухой не держал, а к людям был по-детски доверчив, хотя и не раз до того бывал бит и обманут. За хороший характер народ его уважал, эксплуатировал нещадно, и Вадим с утра до ночи то взламывал лежалую глину мотоблоком, то колол дрова, утирая мокрый лоб кепкой, то принимал окот у овцы, то метал сено… Мужики отвечали ему тем же и ходили с ним на рыбалку, потому что у Вадима оказалась хорошая «казанка» с мощным мотором. Мужики приглашали его покурить на завалинке, а бабы волновались. Вадим был в хороших годах насчет женитьбы, но как-то девок по ночам не щипал в стогах сена и на танцы не ходил. По воскресеньям Вадим ездил в церковь, а там – какие девки? Бабки, да и то …древние, хуже некуда. Сосед Вадима – Витька, женатый сдуру третьим браком на Женьке, по кличке Буза, имел, помимо дома, трактора Беларусь, трех поросят и генератора, дважды незамужнюю дочку Вальку. Валька была голосистой, округлой в нужных местах, сохранила к 28 годам косу до пупка, остатки среднего образования и желание съездить в Турцию на пляж. Работы на селе не было, и Валька ходила к богатым дачникам огороды полоть да половики трясти. Вот Витька с Женькой и подтолкнули Вальку насчет Быкова. Валька ломаться не стала, и все каждый день к соседу – дядь Вадь, я вам тут картохи наварила. И опять – дядь Вадь, а вам чего простирнуть – не? Дядь Вадь! У мамки ланопчка перегорела, а папка в районе, не? А потом уже и вовсе стыд долой – он с охоты, а она, юбку подоткнув до подмышек, полы драит, и без того чистые. А на печке кислые щи пузыри пускают. А белье стопкой уложено – всё глаженое, да одеколоном для запаху спрыснуто. Вадим эти маневры давно разгадал – но как? Прогонишь? Обидится… Ну, а раз ноги промочил, по болотам шастая со своим кобелем, ясное дело – водочки с перчиком, ну, и… утром проснулся, весь в поту, голова трещит, а на кровати Валька сидит в его рубашке да косу плетет. А на кухне уж Витька с Женькой. С образами. Купили загодя – как положено. Витька зашел, носки даже шерстяные снял, и говорит – совет вам да любовь. А Женька плачет понарошку – вы уж, Вадим, дочечку нашу не обидьте, а то у ей жизнь какая сложная вышла по причине мягкости души. Эх. Обженили Вадима. И стал, он, как все. Выпивать начал, деньги за калым брать, Вальку поколачивать, да дурные частушки в клубе петь. И только иной раз, проснувшись ночью, выйдет на крыльцо – покурить, звёзды на небе увидит – да про Соловки и вспомнит.

Перегудиха

От Николаева ушла жена. Анна Вячеславовна Перегудова. Или, по-простому, Перегудиха. Событие, о котором Николаев мечтал тридцать два года, свершилось так буднично, что Николаев был оскорблен. Сломался стержень, на котором крепилась вся николаевская жизнь, а именно – ненависть к жене. Сначала, в первые десять лет, Николаев ненавидел перегудинскую мамашу, кривую, языкатую бабку, шнырявшую по всей деревне с удивительной для такого сход-развала скоростью, как говорил Николаев, нижних конечностей ног. Николаев даже специально наблюдал за прыткой тещей из бинокля, одолженного у майора-отставника Неприбитько, и что же? Ни разу не споткнулась. Еще и гомонила, и руками махала, и показывала соседкам сломанный из-за падения с банного полка зуб. Николаев кнопок на табуретку тёще не подкладывал, но воевал нешутейно. Тёща жила в соседней избе, откуда доставала Николаева телепатически. Сядет на табуретку у окна и посылает на Николаева сигналы. От этого он даже пил в другой половине дома! Зато зимой Николаев отыгрывался – каждую зиму ладил лесенку на полати, на которых тёща грела бока, а лесенку к стенке не крепил, и теща, слезая с полатей, поставив ногу на ступеньку, отталкивала лесенку от себя. Так и сидела на печи. Часами. А то и сутками! Или еще мышь сажал в дымоход. Кур спаивал. Развлекался, одним словом. А потом тёща и померла. Тут-то она Николаеву жирную фигу и показала! Пока родня рыдала, Николаев залез в погреб, где, как точно было известно, теща хранила самогон. На вопрос кумы, кой хрен ты в подполе шаришься, ответил, что тёща на его глазах уронила под пол серебряную полтину 1922 года. Но это он зря ляпнул. Вскопали и просели все. Но Николаев шесть бутылок успел добыть и перепрятать. Пока тёщу хвалили на поминках даже те, кто ее в жизни иначе, как старой каргой не звал, Николаев улетучился – выпить. Придерживая в кармане открытую банку кильки, Николаев присел в хлеву рядом с коровой Нюськой, поболтал бутылку и раскрыл рот. Конечно, раствор фурацилина вещь полезная. Но не поллитра ж в одну калитку? Гости потешались, ломились в дощатый сортир, выйти из которого, по причине зимы – было невозможно. Долго потом оттаивал Николаев в бане, а след остался. И в душе, и на заднице. Без тёщи Николаев приуныл. Пропал смысл жизни, – объяснял он Толяну, у которого тёща была почище Перегудовской, – я от нее прям питался электричеством, как от генератора! Николаев стал мелко покусывать жену, но Нюрку, где укусишь, там и зуб сломаешь. Нюрка, войдя в зрелый для битв возраст, поколачивала Николаева, и он, лишенный надежды на пенсию, жалобно скулил, лежа на диване. В диване образовалась ложбина, и Николаев воображал себя лежащим в гамаке. На него приходили спать коты, потому одеяло было лишней роскошью. Когда Нюрка укладывалась спать, Николаев жевал мрачные хлебные корки, омывая их слезами. Холодильник Нюрка держала под замком на своей половине. Разведусь! – геройствовал Николаев, и – эх! – заживу! Как именно, он не знал. И вот Нюрка с соседом Петькой выкатила холодильник, полированный сервант, и шесть чемоданов ценных вещей. Нюрка разводилась в город, потому не мелочилась и оставила Николаеву телевизор без пульта. Осиротев, Николаев побродил по избе, оторвал зачем-то клок обоев, полил зачахшую герань и, неожиданно для себя, полез на печку, оттолкнув голой пяткой лестницу. На полатях было пыльно. Спал соседский драный кот, придавив дохлую мышь. Пошарив вокруг, Николаев нашел учебник Природоведения, катушку ниток и спички. От трубы шло тепло. Оживившись, Николаев стал шарить осознанно. И нашел! Нюркину нычку нашел! Она ж растиралась! Водкой на березовых почках! От радикулиту! А с её весом ей молочный бидон той растирки надо было! И Николаев, осторожно покатывая во рту первые тридцать грамм, хмелел легко и радостно, как в берёзовой майской роще. Потом он заснул и проспал возвращение Нюрки. Дорогу развезло до полного болота, и Нюрка решила – годить до лета…

х х х

Эх, разве зима сейчас гостит? Разве это она – степенная, румяная, с толстой белой косой, сплетенной из надземной вьюги, ходит по лесам, по долинам? Разве она укрыла уставшую землю белыми перинами, да покрывалами ткаными, да с драгоценными каменьями? Она ли, выдыхая через бесцветные губы, расписала окна такими узорами, что никакой художник не повторит, не придумает – краше! Она ли, топнув ножкой в голубоватом сапожке, опушенном инеем, заколдовала озера да реки? Хохоча, намела за ночь сугробы до крыши, укрыла мелкого зверя, уложила мишку спать? Нет, нет – бродит по лесам – по полям пьяная, несчастная деваха – не поймешь, во что одетая, то вдруг заплачет, да так горько, что развезет дороги, и редкому прохожему будет в счастье – выйти из дома в такую непогоду, а то, вдруг, утрёт глаза, на часы свои посмотрит – ахнет, зима я, или нет? И ну морозить, и ну снега наметать подолом, и мосты строить стеклянные через речушки, и скорей-скорей каждую веточку – снежной гуашью… да так, что выйдешь – и не нарадуешься! А она вдруг опять, будто вспомнит обиды свои на человека, который дома её лесные уничтожил в своей жадности, да зверя выгнал, да реки отравил, и вновь заплачет, загорюет – и стает снег, и опять сырость да слякоть… и бредет она, зима нынешняя, полупьяная с горя, обиженная да унылая, не дает солнцу светить и мороз не пускает. А на дворе – трава зеленая, почки на сирени, а вчера петрушка на грядках – в рост пошла. И зверь ходит по лесу, шатается – не уснуть ему никак.

Федька Картузов

– Пьешь? – тётка выбивала скалкой полосатый половик, – пьёшь, спрашиваю?

– В каком смысле? – застенчиво спросил Федька Картузов и, выдохнув на сложенную ковшиком ладонь, поднес её ко рту. Выхлоп был, но вчерашний, еле заметный.

– В русском, в каком-каком! – тётка так дала скалкой, что треснула слега, – в каком вы пьете – то, ироды…

– Я, мадам, – залебезил Федька и стал себе противен, – исключительно в дни общих праздников. Государственных. Типа Новый год, Пасха там … 8 марта когда… а что?

– А то! – тётка утёрла лоб полой халата, – ложить будешь не мене недели, и чтоб ни-ни! А то расчёту не дам! Говори, что надо к делу?

Федька потоптался, скинул с плеча лямку рюкзака, придал фигуре осанистость:

– Вы, хозяюшка, проведите к объекту, строго говоря. А то вы с места наскоком, как Буденный, а мы вроде как беляки, а в нашем деле испуг лишнее!

Тётка, вздохнув, скинула у порога пыльные чуни и осталась в серых носках. Фёдор, набравшись смелости, хотел прошмыгнуть, не сняв разношенных ботинок, но был остановлен:

– Сыми!

– А ложить буду, неловко будет? Как я буду – туда-сюда? – и Федька задвигал руками, обозначая движение справа-налево. – Мне там сымать некада будет!

– Мешковину настелю, разговорчивый какой! – тётка зыркнула на загорелые от грязи Федькины ноги.

В зале красовался фундамент, выведенный в полкирпича над полом. Федька задрал голову. В потолке зияла рваная дыра. Если встать ровно под дыру, можно было увидеть печальное небо и самолётный след, похожий на белую гусеницу. Федька встал, и, будто ощупывая невидимую стену, спросил неожиданно грозно:

– Откуда буим топку делать? Какие внешние условия насчет лежанки там, и скоко оборотов, в каких параметрах мозговать? – Федька грозно глянул на тётку. Та, лишенная скалки, утратила пыл и, осознав истинный масштаб работ, запричитала:

– Ой, Фёдор… Михалыч, вы уж уважьте, мне б нашу, русскую, как у баби была, а?

– Сводом? – ахнул Федька, надеявшийся до этой минуты, что пронесет, – сводом! Это уж деньга другая пойдет! Мне говорили, обычну, щитком, а ты баба, совсем каку задачу! Это кто русску ложит? Плиту на газу купи! Кирпич какой буит?

– А прошлый, прошлый…

– Изгар, стало быть, – подвел черту под дебатами Федька. – Еще чисти. И глина, поди, невесть где. И песок с камням. И в подручные токо, тётенька, ты… и еще – не пей, не пей! – зло передразнил тётку Федя, – сама ложи на таких условиях!

– Милай! – баба грохнулась на пол, но еще не в ноги приглашенному печнику, а так – вроде бы как присела в недоумении цены, – сделай! как мне жить без печи? Вишь, ироды, шабашники, цыганы чистыя, чего делов своротили-то! И ищо чугунки обреудили, и бядоны молошные! Помоги бабе … – тётка стрельнула глазом на Федьку. Федька мягчел на глазах. – А и глони с дорожки, касатик, не?

– Не! – гордо сказал Федька, перекатывая во рту горькую слюну, – мы када дела сделам, и замажем. Веди, кирпич будем хвалить…

Перешагнув через порог, Федька сунул ноги в ботинки, подмяв задники, строго поглядел на тётку, отчего-то погрозил серому небу и зашагал в сторону сараев. Следом бежала, описывая восьмерки, давешняя суровая тётка, ставшая в один присест смиренной и кроткой в присутствии мастера своего дела. Шутка сказать – РУССКАЯ ПЕЧЬ? То-то! тут и поднести зачётно, и выпить не грех…

Устинья Кормилицына

Устинья Кормилицына слегла прошлой осенью, когда, разругавшись с дедом, пошла одна убирать картошку, а как назло ливануло, а уйти никак, потому, как сосед наездил лошадью, и оставалось одно – пособирать в ведра да ссыпать в мешки. Пока ворочала мешки, покрылась поверх куртки ледяным панцирем – задуло северным, не по погоде. Добрела, присаживаясь у каждого дома на лавку, в глазах все мутнело, и слабость какая одолела – рта не открыть. Дед сам перепугался, подхватил Устинью подмышки, и хлопотал с ней, и толокся бессмысленно, капая сослепу ненужные пахучие лекарства в кружку, а Устинья все стонала, и казалось ей, будто ухает она в овраг на санках, и летит, не разбирая дороги, в черное и страшное нутро, в дыру, в нору – в пропасть. С утра дед сообразил добежать до медпункта, и старая врачиха, принявшая всех детей Кормилицыных, долго искала пульс на запястье ослабевшей за ночь бабиной руки, оттягивала нижние дряблые веки, ворочала бабу, совершая с ней массу бессмысленных действий. Не знаю, Федор Иванович, – вздохнула наконец врач, – знаешь, у нее, как у часов – завод кончился. Отлежится, должно? – спросила она без надежды, и ушла, написав на листке названия никому не нужных лекарств. Дед приучился к нелегкому делу ухода постепенно. Хуже всего было с кормлением – дед пытался впихивать в Устинью осклизлую магазинную колбасу да мятую картошку, но та лишь мотала головой и смыкала губы. Кое-как сладилось с молоком, с разведенным водичкою мёдом да хлебными мякишами. Памперсы, присланные сердобольными соседями-дачниками, баба срывала, расчесывая опавшие бока и живот. Говорить Устинья не хотела, только мычанием обозначала просьбу, и прикрывала глаза, разом устав. Дед радовался одному, что пять смётанных одонков стояли у хлева, и уж перезимовать корове получится. Ходить за скотиной было в привычку, и это отвлекало деда от тяжелого духа безнадежности, повисшего в доме. Дед уже смирил себя с тем, что Устинья как бы только полегчавшим сильно телом тут, а сама навроде – уже и вышла, и пошла, даже побежала, вприпрыжку, как бегала прежде. Так, медленно поворачиваясь, прошла зима, легкая, пушистая на снег, с небольшим морозцем, и даже с неярким солнцем. К весне баба вдруг забеспокоилась, все стала руками простынь шевелить – обирается, должно, вздохнул дед и отправился к соседке – звонить детям.

Пока шел к дому, всплакнул даже, да и соседка поднесла стопочку, такое горе, такое… не приведи Бог! А войдя, увидал дед, что Устинья глаза раскрыла, губы разлепила и еле шепчет, – батюшку мне приведи, исповедаюсь… Тут дед не на шутку перепугался – сам в церковь никогда, разве когда мамку его отпевали, так это до Хрущева еще? Где теперь с таким делом? Подсказали, вызвонил батюшку. Думал, будет пожилой, дородный, а тут совсем еще желторотый, и перепуганный какой-то. Дед его в избу привел, сам на двор ушел – курить. Батюшка молитвы прочел, какие следует, наклонился – говорите, бабушка… раба Божия – Иустиния, в чем грехи имеете? Притянув к себе за шею батюшку, Устинья, мешая слезы со словами, принялась говорить обо всем, о чем передумала в эту тяжкую для неё зиму, будто бы нарочно отведенную для того, чтобы вспомнить всю свою простую и горькую жизнь. Здесь была и измена мужу, и аборт, сделанный бабкой-знахаркой, и кража сливок с фермы, и ссора с матерью, которая умерла, так и не помирившись с нею, с Устиньей. Вспоминались и мелкие грешки, и всплывали вдруг грехи, оказавшиеся огромными, неподъемные, как валуны. Давно уж затекла шея у отца Михаила, но он, склонясь к плечу её, сам плакал с нею. После разрешительной молитвы таинства Исповеди, батюшка позвал деда, и, взяв со стола, укрытого по скатерти еще и покровцом, Чашу, совершил Таинство Причащения. Даже дед вдруг ощутил что-то вроде раскаяния, и стал вспоминать, как пьяным бил Устинью, как бегал к молодухе в соседнюю деревню, как таскал у бабки пенсию, как пропил ее серьги – да мало ли в чем найдется – покаяться за почти полвека жизни вдвоем?

Батюшка с каким-то отчаяньем оттолкнул деньги, которые совал ему дед, сказав – в храм принесете, и уехал по упавшей весенней дороге.

А Устинья-то и встала. И так, без пересидок с кровати на стул, а встала – и пошла. Только уж, оберегая себя, работу делала легкую, да купила в церковной лавке икону – Казанской Божией Матери, с глазами, полными такой боли и любви, что дед и глядеть на нее боялся.

А дети, в облегчении, так и не приехали к старикам.

х х х

Истаял лунный ломтик, ноздреватый, как ночной ледок на лужице бледно-голубого неба, и с утра яркое, победное солнце ласкает лес. В ночь ударили заморозки, словно серебром ожгло траву, и даже майские жуки, предчувствуя это, не покидали вечером своих земляных убежищ. Сейчас над деревней стоит победное жаркое солнце, запоздавшая зелень буквально взрывается от тепла, почки раскрываются, и всюду благоухание от новой, недавно рожденной листвы. По картофельному полю ходят важные черные скворцы с видом инспекторов, переставляют розовые лапки, отыскивают червячков, топорщат крылышки. Ласточки заняты – лепят свои гнезда поближе к человеку, не опасаясь кота, который уже сидит, и смотрит, не отрываясь, на их полеты, и забыв, что скоро он будет ласточками бит нещадно – отважные крохи летом пикируют на кота, отгоняя его от гнезд. По соседскому полю ходит ворона, дразнит нашего пса Фунтика – останавливается, поджидает, когда тот вылетит из-под забора и понесется за вороной, а та, нарочно летя медленно, выманивает его в лес, и доверчивый Фунт летит стрелой, не успевая даже лаять, пока не уткнется в поваленную бурей ель. Куры, предводительствуемые петухом, весело разгребают компостную кучку, на которой полно чудесных дождевых червяков и не слышат, или делают вид, что не слышат? своего бывшего петуха, отсаженного в сарай за драчливость. Нагревается вода в бочках, а ветерок шевелит желтые шапочки одуванчиков. Пришла запоздалая весна, пришла!

Максим Андреевич

Максим Андреевич Барский, крепко сбитый в молодости мужчина, но слегка ослабший к своим пятидесяти годам, выросший в коммуналке на Васильевском острове в Ленинграде, упорно считал себя опытным крестьянином только на основании того, что в семидесятые годы прошлого века был заброшен со стройотрядом в Стригуны, тогда еще – Украинскую ССР. Ему ярко помнилось выцветшее васильковое небо, мягкая дымная пыль под босыми ногами и шелковица, пачкающая губы. Осторожно всплывали трактора (или сеялки?), какие-то смешные железные тележки и ящики, на которых сидели белозубые молодухи таких роскошных молочных форм, которых ленинградцу и в Русском музее было не сыскать. Коров в Стригунах было меньше, чем лука, который сажали в таких количествах, что сейчас и вспомнить стыдно, но коровы были огромные, степенные, красно-молочной породы и у Максима вызывали тот же трепет, как у египтян Богиня Нут. Вечером коровы текли на дойку, переливаясь боками, и в воздухе пахло молоком и кровью от убитых слепней. Была еще тёплая мелкая речушка, тополя с серебряными листьями, жаркие ночи и теплая водка. Именно поэтому Барский, продрогший до нижнего белья в питерскую зиму, взял, да и поехал в деревню. В Украину теперь ехать было неловко, а, вот, до Пскова поезд был, и Барский устроился на боковой полке плацкарта.

На автовокзале, прождав рейсового автобуса, Барский проголосовал на остановке и словоохотливый мужичок за какие-то полторы тысячи домчал его до бетонного столба с воздетыми к небу руками. Вот, тута колхоз и есть, – прошамкал мужик и был таков. Среди порушенных руками времени коровников бродили овцы, похожие на свалявшиеся шерстяные дирижабли. В проеме окна полулежал босой мужик и лениво скреб ногтем почерневшую раму. Милейший? – спросил Барский, – а где тут колхоз? Мужик, обрушив, наконец-то раму на пугливых овец, ответил. Выходило так, что коллективное хозяйство уехало в Казахстан. Если Караганда еще там, конечно. Максим Андреевич, опасливо шурша гигантским, выше роста человека, борщевиком, вышел на деревенскую дорогу. Домов, впрочем, в деревне не оказалось. Схватив за багажник медленно штурмующую пригорок бабку, Барский задал все тот же вопрос насчет колхоза и был отправлен в ту же Караганду. Положение усугублялось падающим на землю вечером. Приютившись у мужика, сосредоточенно пилившего ножовкой полированный сервант, Максим Андреевич под финскую водку рассказал мужику о себе, а тот, не скупясь, поведал Барскому о судьбах России. Но – под самогон. В который раз, с грустью думал Барский, трясясь в рейсовом автобусе назад, в Псков, не совпали пути. Мои, и России… впрочем, как ему было известно из переписки с друзьями по "Одноклассникам", где-то коров еще держали…

По грибы

Сегодня – Владимирская икона Божией Матери, почитаемая в память спасения Москвы от нашествия Тамерлана. Но, то было давненько, аж 620 лет назад тому. А так – новый день, да забота новая. Порскнуло дождичком, солнышком поморгало, ах, ах, заохали мы с соседкой, – грибной… и ну – одеваться-обуваться! Взяли с собою и воды попить, и хлеба поесть, и яблочка – закусить, спичек – костер развести, компас – дорогу искать. Собаку взяли самую чукавую – Лёву. Другую – то кто даст? Соседский пёс Степан до лесу бежит, а с леса уходит, не любит он бурелом да болото. В лес вошли – тишина, веточка не хрустнет, птичка не вылетит. Раньше лес густой был, а как-то пришли строители речные-озерные, – бобры, погрызли, поточили деревья – и встало болото, большое, с трясиною, да с лягушками, да и с лешими и кикимврами. Кикимвры, те сидят на пнях, глаза-гнилушки, светят в сумерки, с пути сбивают. Хохочут, щекочут, на ухо стрекочут. Иди, грибник, не слушай, не ступай к болоту! Держись кромочки, там и опёночки… Мох густ, мох шапками боярскими, ногой ступишь – по щиколку уйдешь. Вот вдовьей слезой кукушкины слёзки плачут, тоненько, – прислушайся, услышь – дзинь-дзинь, кап-кап… А тут и плаун между травинок вверх пошел, будто кто ёлочки на бахрому вывязал, возьми домой – будет тебе красота аж к Рождеству. Но мы-то гриб ищем, а он сто дорог прошел, да под землю ушёл. Всё мухоморами обманывает, всё на яркую шляпку заманивает, пока любуешься, да и боровичок пропустишь… Обабки стоят хлипенькие, ножки тонкие, берёшь, соблазнишься, а домой и вовсе мятую, сопливую шляпу принесешь. В ельник уйдешь – лицо береги, исцарапает тебя, захлещет, да уж зато грузди черные, на мочёнку, стоят – дожидаются. А в берёзки выйдешь – тут и белый найдешь, вон, торчат шляпочки из-под листа палого, а то и поднимут ветку шляпкой – на-ка, гляди, какой я сильный!

Так и наберешь с лукошко, почерпнешь в сапоги листа золотого, а в косынку запутается паучок с ниточкой, – приди домой, отпусти на волю. А уж тут и печку топить, да в низки грибки продевать сквозь шляпки, чтобы зимой с супом быть!

Алевтина

Умирала Алевтина тяжело. После инсульта, свалившего её в огороде, она так и не встала – все лежала в дальней комнате в избе, изнемогая от беспомощности и немоты. Дети, чтобы не лишиться пенсии, не отдавали её в Дом инвалидов, ухаживали сами, хоть и кормили скудно, да держали постель и саму бабу Алю в чистоте. Проваливаясь в небытие, Аля всё видела себя как бы со стороны – вот, она девчонка совсем, в ситцевом сестрином платье, сидит на лугу, рядышком со смётанным одонком. Мать спит, укрыв лицо платком, от нее тяжко пахнет потом и луком, а по пестрядевой юбке ползает паучок и, цепляясь за соседнюю былинку, начинает крепить радиальные нити для будущей паутины. Вот мать пошевелилась во сне, перевернулась набок, юбка задралась, и все паучьи труды – даром. Але жалко паучка, жалко мать с её посеченными осокой ногами, жалко за крохотный шрамик на загорелой ноге – это от порез от косы, с прошлого года. Алевтина сама засыпает внутри своего сна, и снится ей тёплое дыхание, пахнущее травяной отрыжкой, а щека ощущает касание влажных, замшевых губ…

Лошадь, – думает Алевтина, – Муська… Лошадь назвали Муськой в честь конюха Мусы, ходившего за лошадьми после войны. Хроменький после ранения, Муса любил лошадей, покрикивал им гортанно, и всегда брал в ночное колхозную ребятню. Когда разыскали его через военкомат, приехала за ним сухая женщина в черном, поддерживаемая под руки рослыми молчаливыми мужчинами, и Муса, подпрыгивая в кузове полуторки, уехал с ними к себе на Родину. Лошадей после него пытались держать, а – не вышло. Не управлялись бабы. Так и остались Муська да Мальчик.

Влажные губы были близко от лица, Алевтина силилась погладить лошадь, но даже во сне – не могла.

– Мам, лежи ты ровно! – дочь протирала лицо тряпкой, смоченной чем-то кисловатым, – Вить! – крикнула она в глубину избы, – иди, бабу поворотить надо, у меня уже руки отсохши…

Алевтину ворочали, переодевали, все унизительные процедуры давно уже не смущали её, а только вызывали желание заплакать. Пришла соседка, которую Алевтина терпеть не могла, и начала с приторной улыбкой кормить её кашей. Каша была холодная, комковатая, и стояла в горле. Потом приходила фельдшер, колола в исчезающие вены, зачем-то мерила давление и писала в тетрадь, положив её на фанерную тумбочку.

После уколов Алевтина опять погрузилась в привычную полу-сон – полу-дремоту. В избе затопили печь, стало жарко, и пахнУло горячим воздухом, обожгло рот и опалило брови – маленькая Аля увидела себя у горящей церкви. Кто-то держал её ладошку в своей – наверное, бабушка. Аля слышала, как воют в голос бабы, видела, как падают на колени, срывая платки. Поодаль стояли мужики, поплевывали лузгу, отчего на белый снег ложились черные отметины. Пламя вырывалось из окон, и, казалось, что церковь летит, дрожа, вверх. Обрушилась звонница, и рухнул большой колокол, упав внутрь, со звуком страшным и торжествующим. У Али заложило уши. Бабушка развернула ее лицом к себе, а сама крестилась истово и все шептала «Господи, прости их, Господи, прости их…»

Церковь потом долго дымилась, пахло гарью, а бабки, вместе со старичком настоятелем, все ходили по пожарищу, выискивая уцелевшее. Только одна икона осталась нетронутой огнем – «Всех скорбящих с грошиками». Ее-то и спрятала Алина бабка – а где, не сказала, только дома и по сей день пахло горелым, но по-церковному – вроде как со свечами, да ладаном.

Алевтину уже не крестили. Отца Николая, настоятеля Храма, расстреляли в 20-х, тут же, у кладбищенской ограды. Седенький, без скуфейки, в белом подризнике и босой, он казался совсем бестелесным и невидимым на первом выпавшем снегу, и только нательный Крест, который батюшка так и не отнял от губ, обозначал его присутствие на земле. Когда жахнули выстрелы – пробился сквозь тучи солнечный луч и остановился на мгновение на Кресте. Матушку с детьми увезли на телеге в район, и Храм так и стоял, разрушаясь медленно, и только дарил мальчишкам, ворошащим кирпичную пыль – то крестик, то мелкую копеечку, то осколок лампадки.

И снова будили бабу Алю, поили жидким чаем, от которого еще хуже сохли губы. Дочь сняла с головы платок, попыталась причесать жидкие волосы гребнем, да только драла больно. Баба Аля вскрикнула, – а дочь услышала только глухой стон.

– Ну, не ндравится тебе, ляжи, как знаишь, – она подоткнула одеяло, приоткрыла форточку, отчего в комнату намело снегом и свежим огуречным духом, помахала полотенцем, как пропеллером, закрыла окно, и, уходя, щелкнула выключателем.

И вновь пришла тьма, и пришли сны. И приходили мать, и молодой еще отец, убитый под Вязьмой, приходили старшие братья, – Гришка, увечный, без ноги, да Пашка, родившийся дурачком, безобидный, щербатый Пашка, первый защитник её, Али. Сестёр было двое, но Алевтина не видела их, они и в жизни не ладили, видимо, решили и к ней, больной не ходить. Под утро, в жидком сером рассвете, пошёл крупный снег, «шалипа», как говорили у них в деревне. Бабе мучительно хотелось пить, а крикнуть она не могла, и только стонала. Снег шёл все чаще, гуще, заволакивая деревню, отчего свет в комнате стал совсем призрачным. Тут-то Алевтина и заметила – на стене, клееной-переклеенной обоями, какое-то свечение. Оно становилось не ярче, но светилась уже вся стена. Послышался легкий треск, какой бывает, если пороть ветхую простынь. Алевтина проснулась окончательно, и смотрела на стену, не мигая. Из стены вышла Женщина, она была в алом платье, в белом плате на голове и в черном покрывале по плечам. Лицо ее было радостным, кротким, и шла она к Алевтине – так вот, как бы паря, не касаясь пола. Что-то неслышно звякало, но баба не могла разглядеть – что. Женщина, осиянная нимбом, подошла к Алевтине, и жажда исчезла сама собой. Стало прохладно, легко, и мучительные боли вдруг стали отлетать, и Алевтине показалось, что она встает, встаёт – и идёт – за Ней.

– Богородица, – отчетливо сказала Алевтина. – Матерь Божия… прости меня… я ж некрещеная… мамка всё говорила – земля окрестит, земля… – на звук Алевтининого голоса прибежала дочь, но увидев блаженную улыбку на мамином лице, все поняла, заорала в голос…

Когда убирали в комнате перед поминками, нашли на полу, под кроватью – странные кружочки – вроде как монетки, но не наши, чудные какие-то. Витька попробовал на зуб, и тут же спрятал в карман.

– Ой, Вить, – вздохнула Алевтинина дочь, – видать, венцы нижние – никуда! Гля – ко – обои-то треснули!

– Подправим летом, похоже – угол упал, – ответил Витька и накинул на зеркало черный бабин платок.

х х х

После бани замачивали белье в тяжелых эмалированных тазах, со щербатыми краями, не щедро разводя порошок или мыльную стружку горячей водой. Русская баня выстывает не скоро, утром подтопишь – и стирать. Тёрли на досках, с ребристой алюминиевой волной, утирая пот со лба подоткнутой нижней юбкой – жарко… Отжав, складывали белье в корзины, ставили на санки, везли к прорубям на озеро, где, встав на коленки, полоскали белье до снежной белизны, колотили валками на льду, брызгая во все стороны, отчего намерзали на льду брызги – нижние потемнее, верхние – совсем невесомые, бесцветные. Ребятня – тут же, гомон стоит, таскают друг дружку на деревянных санках, бегают спущенные с цепи собаки. Ярко жарит зимнее солнце – выпрямишься, спину растереть – а тебе – сноп в глаза, и ладошкой теплой – по щекам, и горят щеки розовым, пунцовым цветом. Тянешь домой санки, а корзины на повороте – в снег, а ты хохочешь, поднимаешь белье, и шлепнешь от души скрученной жгутом простыней мальца, что подложил тебе полено под полозья. Вешаешь выполосканное на веревках во дворе, простыни тут же схватываются морозцем, стучат-перестукиваются, и уже пахнет свежим арбузом да огурцом, и красит белье уходящее вечерять солнце в оранжевые да синие полосы…

Травница

– Что сна тебе нет, – дед ворчит, переваливаясь на левый бок, подминая под живот одеяло, – куда ть в рань таку?

– С дачницей в траву, – баба Анфиса зевая, крестит рот, – обещалася нагдысь, ты Марту выгони, не?

– Ага, – и дед уже храпит – успеть бы выспать еще пару часов до подъема. Бабка вздыхает, бредет, сонная, поднимать дачницу Веронику, «москвичку», хотя та и из Ленинграда, а все одно – столичная, московская, стало быть. Имя «Вероника» бабке Анфисе не нравится, она зовет её «Варька», хотя Вероника на Варьку не откликается принципиально. Вероника стрижена коротко, худенькая, «без заду и без переду», как пренебрежительно говорит дед, да еще в очках. Такой в деревне жениха не сыскать, – вздыхает дед, а баба говорит, что та и не ищет, невковыра она, такие безмужними маются. Сейчас бабка всё толкает Веронику в плечо, неловко, а та, читавшая до трёх ночи, спит, как дитя. Через час они уже на проселочной дороге, в разбитых колеях которой скопилась вода в последнюю грозу, а сейчас видны бурые лягушачьи спинки. Баба идет споро, привычно сохраняя дыхание для подъема в горку. Тут свернем, – командует она, и они идут некошеным лугом, и роса, обильно выпавшая ночью, холодит ноги и даже живот – сквозь платье. Вероника хочет курить, но при бабке стесняется, и клянет себя за неуемный интерес к народной медицине, из-за которого нужно тащиться невесть куда в жуткую рань – в такое время Вероника спать ложится в городе. Бабка оглядывает луг, втягивает воздух носом, как собака, и говорит – в низинку пойдем. Пойдемте, – соглашается Вероника, которой все равно, куда идти. Низинка красива, что и говорить – тут влажно, и цветущий желтоватой дымной пенкой лабазник пахнет мёдом, а бледно-розовые соцветья валерианы, нежные, успокаивающие, пахнут чуть слышно, их сила в корневищах, но те копать – сентябрь еще не наступил. Собирают лабазник, по научному – таволгу, бабка срезает стебли острыми ножнями, какими стригут овец, а Вероника – перочинным ножичком. По ходу дела бабка рассказывает, как и куда прикладывать лабазник, как парить траву в печи, как оборачивать ею больные суставы, и вытягивает свою руку, изуродованную артритом – во, по суставцам, а еще пожевать можно свежую, тоже на ранку наложить, а еще в голову втирать, в бане если. Бабка все перебирает своими быстрыми пальцами травинки, которые, на взгляд Вероники, все одинаковые, и бормочет, бормочет – вот, где пожиже землица-то, причепу возьмем, все говорят, сорна трава, сорна – а причепа – вона! У кого кожа дурная, в лишаях да нарывах, особо когда деток купать, самое она и есть. У тебе детки есть, не? Пока нету, – Вероника поправляет очки, – но будут, конечно. Вот, возьми впрок, – бабка дает ей пучок, посушишь. Вероника нехотя берет невзрачную траву и сует и ее в рюкзак. Во! это я знаю, – Вероника нагибается и ломает стебель, – зверобой! Мы, когда маленькие были, ногти им красили – вот, – она проводит по ногтю и тот становится фиолетовым. Эту не трожь, ну её, – бабка растирает в ладонях зверобой, – у нас её заячья кровь зовут, от многого помогает, но ошибешься – отравишься. А так и бабам можно. Вовнутрь. Пить? – спрашивает Вероника. Нет, – бабка задирает юбку – для ТУДА, ну тебе ни к чему пока. Не бери. У нас всё ею лечут, на сале топленом даже мази делают, ожоги сводить, а так и мочу гонит, и желчь гонит, но с опаскою надо. Бабка все вглядывается в растущее на заболоченном лужке великолепие, – чет ни видать, мне травы почечуйной, а деду надо, напарки делать. От чего это? Да как? – изумляется Вероника, – почечуй? Как по-городскому, не знаю, а у нас (бабка шепчет Веронике на ухо), вот такая болезнь, ни себе, ни людям, доча показать – нахвастать. Вероника прыскает невольно, да сейчас от геморроя что хочешь, такие препараты, и свечи, и акулий жир, а что вы этой травой сделаете, сто лет лечить? Бабка качает головою, – в городе химия, за какие деньги, а тут сама земля и даёт, человек, он откудова? Из земли! А химия твоя с заводу, во как! Они долго бродят, и бабка изредка даже становится на коленки, и каким-то хитрым ножичком подрезает и вытаскивает из земли корешки, нюхает их, складывает, связав их травинкой, в торбу. И Вероника все слушает про какую-то чесоточную траву, про кошачью мяту, вонючую нестерпимо, про траву-растопырку и тоболку, а солнце поднимается выше, и уже нет росы, и трава становится сухой и ломкой, и звенит над головой зной, и слепни режут кожу, и хочется одного – холодного пива и спасительной тени. Наконец бабка устает сама, сворачивает по еле видной тропке к лесному ручью, достает из торбы и расправляет тряпицу, которая ложится, приминая зеленую и сочную траву, достает крупно нарезанный хлеб, яйца, сваренные вкрутую, молодые крошечные огурчики и подвядший зеленый лук. Они едят, а потом пьют воду из ручья, зачерпывая ее ладонью, сложенной в ковшик, и бабка ложится отдохнуть, и говорит Веронике – кури, девка, кури, Варька, рази я не знаю… вот, от курева-то и тощая, тебе ёлашку полевую в молоке топить в горшке на ночь да пить, а от курева – летучий огонь завари… и бабка уже храпит, а Вероника курит и отгоняет слепней ладонью, и чувствует, как ласково и повелительно гладят её лицо солнечные лучи, и думает о том, вот бы, вытащить в эту благодать Сергея Кирилловича, зав. кафедрой, давнюю свою и несчастную любовь, чтобы он забыл, наконец, про никчемную здесь, на лугу, науку, обнял бы её, Веронику, крепко-крепко, да повалил бы в густую щекотную траву, чтобы случилось, наконец, с ней то, от чего бабы спасаются непонятной травкой, имя которой – «заячья кровь»…

х х х

У старых изб – не только свои судьбы, но и лица – свои. И лица эти меняются! Вот – новехонькая, только что срубленная, свежая, новорожденная – пускает зайчиков оконным стеклом, наличники резные, крашеные в незабудковый, лазоревый, васильковый. И крылечко ровнехонькое, ступенечки – одна к одной… и палисадничек – еще не подросли золотые шары к осени, и только георгины красуются гордо. Но идут годы, и сереет изба под дождями и снегом, и вьют ласточки гнезда под крышей, и летучая мышь облюбовала себе чердак, а мышь домовая точит себе ходы к хозяйским закромам. Вот и крылечко покосилось, вот и стекло треснуло, и его заменили фанерой, а в палисаднике буйно цветет сирень по весне и жасмин летом, и свешивают свои головы золотые шары по осени.

А уйдут хозяева, заколотят окна да двери, вот и просядет крыша, и начнут дожди рушить трубу печную, и потечет вода по стенам, отойдут обои, провалится пол, и будет шастать зверье в поисках еды да крова. А уж как падут семена, да прорастет березка на благодатной почве, да елочка облюбует прогнивший пол на террасе – все, почитай, погиб дом. Начнет валится изба набок, проседая, охая, как тяжко больной, пока не упадет да не распадется вовсе, и не порастет быльем то место, где жила-была семья, родились дети, росли внуки – то место, где был у человека – ДОМ.

Петька на крыше

– Петька! – бабка Тася дергала Петьку Копылова за штанину, – слышь, сынок? Помоги бабе! Баба старая, у бабы нет никого, бабе помощи ждать неоткудова, а ты лежишь! Петь, слышь, либо не?

– Услышь меня, краси-ва-а-а-я! Услышь меня-я-я-я пригожа-а-а-я! – Петька повернулся к бабе спиной. На лежанке было пыльно, тепло и безопасно, – что шум? Урагана где нет? Пожары полыхают? Вулкан огня даёт? Пенсию прибавили? По какому поводу ООН собралось?

– Петька, – заголосила баба Тася, – урагана не знаю, свету нет неделю, а либо и есть где и пожар? Пенсию Шурка завтра разносить будет, а у меня крыша до полу упавши, Петька!

– Подпирать зовешь? – Петька перевернулся к бабе лицом, – избушка-избушка! Поворотись к бабе лицом, к деду – крыльцом! Выпить будет? Крыша на сухую потекёт!

– Будет, как не быть, – баба забегала по Петькиной избе кругами, натыкаясь на остовы стиральных машинок, газовых плит, бензопил и прочего хлама, свозимого сердобольными дачниками Петьке на металлолом, – и торговая будет! и домашняя! Только уважь, снегу-то! А со вчерашнего отмяча, мне как ненять, как ненять! – баба делала вид, что плачет, а сама зыркала по углам – как запьет Петька, можно тихо залезть и обреудить что ценное, все одно Петька счет сокровищам не ведет! Петька, покачавшись, спрыгнул с печки, ухитрившись попасть левой ногой в валенок, почесал грудь сквозь дыру в тельняшке, выпил мутной жидкости из полулитровой банки, скучавшей на столе, и скомандовал:

– Рота! Па-а-а-дъем! Смирн-а-а! Шагом арш! – и, подталкивая бабку к выходу, подобрав валявшийся на полу ватник, вышел на двор. На дворе дров не было, травы тоже, но снегу было – по самые никуда. По узкой тропке, протоптанной Петькиными собаками и соседом Витькой, вышли к бабе – поверх забора, так как обходить смысла не было. Подпихиваемый бабкой снизу, Петька взошел на крышу и встал, как Ленин на броневике. Выбросив руку в направлении сельсовета, заголосил:

– Товарищи! Зимний взят! Щас Аврора произведет залп!

– Работай, ботало коровье, – бабка, получив Петьку в работу, успокоилась и перестала лебезить. Чихнув, бросила в Петьку лопату, – не обрешись, гляди! – Петька сел, закурил, запихнул бычок в печную трубу и начал тяжкий труд. Он орудовал лопатой, отрезая огромные ломти снега, сбрасывал их вниз, где они, тяжко вздыхая, не рассыпались, а будто налипали один на другой, вставали белой стеной, присыпанной черной крошкой от рубероида, и, греясь на солнце, пускали талые мутные слёзы. Через два часа Петька, давно скинувший вниз солдатскую ушанку, съехал вниз, с удивлением глядя на снежную гору, и, оставляя валенками темные волглые пятна на полу, прошел в баб-Тасину избу и сел за стол, ожидая уважения и награды за труд. Бабка Тася, выставив бутылку самогонки, резала хлеб крупными ломтями, и, страдая от собственной расточительности, вминала в распаренную картошку торговую тушенку и приговаривала:

– Ешь, касатик, сейчас еще с бани скинешь, а либо, и сарай поспеем, а? Обуденком оно легче, правда, Петь?

– Эт так, – Петька поставил стакан, – а там пенсия придет, и не ищи меня, не буди мене на заре! Давай, баб, накати со мной, от щедрот, не?

– А и то, Петенька, – раскрасневшаяся баба плеснула себе в чашку, – главно дело, чтоб беды не было!

– А то! – Мишка стукнул стаканом в бабину чашку, – а снега нам хватит.

Баба Гаша и Колька

Баба Гаша, сухонькая, как зимняя мышка, шмыгнула на двор – за дровами. Никто не ожидал такой пакости в середине сентября, чтобы замочило, да прихватило морозцем. Смерзлась разложенная на сушку по грядам картошка, в одну ночь пропали георгины, висят теперь грязным бельем – слёзы. Баба тукнулась охапкой дров в щелястую косую дверь, и, встав на коленки, принялась растапливать печку. Дождь шёл серыми полосами, будто кто-то перебирал перед носом рваную на полоски ткань, и от этого щекотало в сердце, подсасывало под ложечкой и хотелось свернуться в клубок, да и спать. Грохнула дверь, ввалился к бабе Гаше дед, сосед Колька, живущий наискось от бабиной избы. Долго высвобождал ноги из сапог, кряхтел, сбил висящую в сенях плетушку под лук, наконец, вошел, приминая рукой непослушный седой ёжик.

– Слышь, у меня беда кака! – Колька посмотрел на кривой безымянный палец левой руки, – ястреб, итит его ястреба мамку! Понимаш? Молодку прихватил!

– А че распустил курей, – баба подхватила на ухват чугунок, – знаш же, по осени озоруют, на? Мои в хлеве прятаны. Квохчут, а целы!

– Да я под дождем не углядел, – сокрушается Колька, – главно дело, слышу – квохтают, как снеслись, мне и дела нету! А поросям понес – на те, и несушку молодку, всю разобрал, чисто-начисто! По перышкам! Три старые, что ты мне дала, спрятавши, где не знаю, а молодку жаль, я уж сразу кровь спустил, а кака жалость, не могу исть, и все. Тебе принес. Сменяй мне на старую, не?

– Твою дохлую годовалую на мою несушку? Ты, Колька, в справедливость войди. Моим старым ищо нестись как до Троицы, а я тебе отдам?

– Я тебе мяска дам, на Ноябрьские колоть буду – не обижу.

– А ты дал в том годе, сало одно. Чем жевать?

– А ты поруби меленько, сало-то. Потопи. Нам жевать теперича нечем. А с кашей уваришь, картошки намнешь, разве?

– Жалоби, жалоби меня, – баба Гаша идет, продавливая половицы, за печку, где в валенках доходят помидоры, шарит рукой в холодном промежутке между печкой и стеной, выуживает початую чекушку, – ну, глонем, жалость, когда курочку-то, но ты сам виноватый … – они пьют степенно, баба Гаша только макает язык, будто лакает водку, а дед прихлебывает. Поспевает картошка, и они чистят её, откладывая на газетку лушпайки – курам. Сечет дождь ставшие скучными избы, погасшие подсолнухи, и пестрые перышки плывут по глинистой воде огромной лужи. Тлеют по подслеповатым окошкам негромкие огоньки, тянется слабый горький дымок – осень, неприветливая, ранняя, да неизбежная, как и все на этом свете.

Лида

Мать кричала в трубку, что, если Лида не приедет сей же час в Уварово, она, мать, помрёт и проклянет её, Лиду и пусть ей, Лиде и на том свете… Лида повесила трубку, сказала секретарше, пусть вызывает, кого хочет, хоть пожарную команду, а ей нужно к матери, в Уварово, потому что мать сломала ногу, а вынесет мозг, и всё равно придётся ехать. Старенький Фольксваген Тигуан, свернув с федеральной трассы на закатанную в снег грунтовку, не обиделся, но вздохнул и с немецкой педантичностью объезжая препятствия, уткнулся, наконец, в сугроб у дома. Мать лежала на велюровом диване, сломанная нога белела новёхоньким гипсом, а соседские бабки сидели на стульях и качали головами, как китайские болванчики. Сутки Лида проспала, благо, что была оттепель, а бабки протопили печку, и мать не кричала – понимала, что лучше Лиду не будить. Проснувшись, Лида никак не могла понять, куда она попала, и почему так оглушительно тихо, и ей все казалось, что она просто оглохла. В окна избы не было видно соседних домов, вообще – ничего не было видно, шел молочного цвета снег, и розовая герань на его фоне казалась пунцовой. Главный ужас заключался в том, что Лиде пришлось идти доить корову. Она, сорокалетняя бизнесвумен, холёная, давно уже московская тетка, живущая в удобном кнопочном мире посудомоечных – стиральных машинок – кофеварок – роботов-пылесосов стояла сейчас перед живой огромной и теплой коровой, заинтересованно наблюдавшей за тем, как Лида усаживается на скамеечку – доить. Лида, вырвавшаяся в город сразу же после десятого класса, больше всего ненавидела запах хлева и, подоив корову, всегда демонстративно переодевалась. Сейчас же, протопав в материнских сапогах по смерзшемуся навозу, она вдруг так растрогалась, что чуть не расцеловала черно-белую, как сорока, корову. Пальцы сами собой погладили вымя, захватили сосок и первая струйка ударила в дно подойника. Лиде даже показалось, что корова обрадовалась. Поросенок захрюкал, уловив запах молока, куры, копошившиеся в сенной трухе, замерли и подошли ближе. Лида автоматически вытерла руки о коровий бок, как делала когда-то бабушка, плеснула молока поросёнку, и вышла, закрыв дверь ногой – как в детстве, чтобы руки не пачкать. Деревенская жизнь, взяв её в оборот, не выпускала. Через день слез дорогущий лак, через два – обломались ногти и она, чертыхаясь, подрезала их огромными тупыми ножницами. Водопровода в избе не было, и воду, принесенную с колодца, приходилось переливать в крашеный синим рукомойник, а потом, оскальзываясь, тащиться с поганым ведром на двор. Все убожество быта, которое она не замечала в редкие летние визиты к матери, буквально кричало зимой. Удобства были во дворе, и Лидино горло сводила тошнота, когда она тянула на себя дощатую дверцу с тяжелым крючком. Мам, как ты тут живешь, – Лида ссыпала у печки мёрзлые дрова, и лужицы талой воды натекали от них, – это ж каменный век какой-то! Поехали ко мне, так жить нельзя! Мать, рассасывая кружок копченой колбасы, махала рукой – иди ты со своим городом! У меня тут всё своё, у тебя, Лидка, война начнись, всё! А я в подполе пересижу! Лида шла за водой, бросая в дышащий теплом сруб колодца мятое жестяное ведро, вращала скрипучий ворот, стараясь не расплескать воду, шла в хлев сгонять севшую раньше времени на яйца пеструю курицу, вынимала теплые яйца из гнезда, дивясь тому, что они все почему-то разного размера и формы. К вечеру она уставала так, что сводило спину, и руки, сколько не мой их дорогим мылом, воняли навозом, и изба выстывала к утру, а ночью было слышно, как топочут мыши, и всё было тяжело – а она была счастлива. Она спала крепко на комковатой подушке, и сны ей снились счастливые, цветные, и приходила во сне бабушка в плюшевом жакете, и дед брился трофейным лезвием и подмигивал ей, подпирая языком щеку, и почему-то сидели в капусте кролики и шевелили ушами. Неделю валил густой снег, а потом вдруг перестал, схватило морозцем и пришлось брать вилы и чистить хлев, и выбрасывать навоз через окошечко – на кучу, и Лида, вспотев, утирая лицо платком, как простая деревенская баба, вышла на двор и стояла, подставив лицо солнцу, ощущая затылком шершавые доски и смотрела, как мелкие птахи, слетевшиеся со всей деревни, важно выклевывают зёрна, чирикают, топорщат крылышки – легкие, беззаботные. А ведь я и вправду счастлива, – подумала Лида и подмигнула полосатому соседскому коту, сидящему на заборе.

х х х

Низко над деревней встала неподвижная красная точка Марса, пульсируя злобно и горячо. Воздух душен, и в нём не различить нежный флёр расцветающего по палисадниками чубушника, а слышно только далёкий запах пожарищ, приносимый с северо-запада. Небо, сгоревшее за день до белесого пепла, стало набухать по краям, тяжелеть, как бок поспевающей сливы. Сразу же вышли облака, сменившиеся тучами, и вот уже зашумел верховой ветер, раскачивая старые ели, вот согнул до земли тоненькие берёзки на вырубках, поднял смерчи на песчаной дороге. Исчезла луна, убывающая, печально всходящая – и слабый еще дождь начал оплакивать уход белых ночей и убывание дня, как бы предчувствуя скорую осень, которая придёт через два коротких летних месяца.

Я вышла на крыльцо, теплый дождь барабанил по земле, прибивая пыль и комарьё, и только алый глаз безразлично стоял над засыпающим миром. В такие минуты, когда дождь только еще припускает, нет ничего лучше, чем выйти, раскинув руки, и стоять – подняв лицо к небу и глотать дождевую влагу, которая не в силах утолить вечную жажду.

Картошка

Фёдоров, Лукин и Брискин копали картошку на баб-Нинином огороде. Бабка Нина Михайлова, круглая во всех проекциях, была похожа на растревоженное воронье гнездо – из-под платка лезла солома, а берестяной короб, который баба надела на спину, просунув свои округлые ручки в лямки, был полон веток и пожухлой травы. Она бегала вдоль борозд, взмахивая руками, как курица взмахивает крыльями, пытаясь взлететь, и кричала:

– Милочки мои! касатики-т мои! тихохонько поддевайте-т вилами, не! Сапожищем подавите!

– Нам че, босыми? Как при царской власти? – Лукин, сговорившийся на толоку только за ради мужской солидарности, шебаршил больше для виду – уходил за мешками в избу, долго курил, сидя на кортках, вызывался сгонять за водой на родник, чтобы просмагать рот, отвлекался на проезжающую машину, пытался вести беседы с бабой Ниной, короче, гонял лодыря. Фёдоров, крупный лысый мужик с унылым носом цвета помороженной брюквы, работал истово – ему нравилось поддевать вилами картофельный куст, выворачивая из потаенных глубин картошку. Он восхищенно охал, когда картофелины показывались крупные, гладкие, и качал головой, если вместе с материнкой, сморщенной, а то и сгнившей, выворачивалась картоха мелкая, горохом. Брискин, считавший всякий труд пользой для обуздания страстей в мужском организме, собирал картошку – будто каждый раз кланяясь земле, и орал то «исполать», то «понеже» или «углебати», воображая себя, должно быть, былинным крестьянином. Фёдоров боролся с желанием двинуть локтем в упругий брискинский живот, но отвлекался на картошку. Фёдоров шел по борозде, как котёнок за бантиком, и вилы его ловко входили в потревоженную землю и земля, рассыпаясь, являла Фёдорову иноземный корнеплод, давно ставший, благодаря Петру I, исконно российской культурой. Лукин бегал, не особо усердствуя, за мешками, грохотал ведрами, подобострастно смотрел на бабку Нину, ожидая поощрения в виде стаканчика для «сугреву», все время закуривал, прикрывая ладошками спичку от ветра, и ждал, когда уже, наконец, кончится это бесконечное поле. Накрапывал дождичек, долгий, нудный, от него становилось зябко спине и тоскливо душе, а бабка все никак не говорила – " мальцы, отдых, суши вилы», видимо, желая выжать из мужиков все их, мужицкие, силы. Наконец Фёдоров уткнулся носом в вывороченный комель, означающий то ли конец, то ли начало поля, и, блаженно крякнув, вогнал вилы в землю, сломав черенок. Утирая пот рубахой, он крикнул Лукину, и долго пил из мятого ведра темную, хвойную воду с родника, и вода падала ему на грудь маленьким водопадом. Брискин, кряхтя, увязая ногами в раскисшей глине, тащил два последние ведра с картошкой, и кричал, что оборыши его, потому как морозцем все одно схватит, и пусть бабка не жадничает. Бабка Нина, пересчитывая мешки, жмотничала, выбирала из кармана тряпицы, и обвязывала горлышки мешков, чтобы ни одна картофелина не пропала. Теперь нужно было оставить этих архаровцев один на один с картохой и бежать нанимать трактор. Мучительно борясь со своей жадностью, бабка Нина подозвала Лукина, дала ему две сложенные пятидесятирублевки и наказала нанять трактор, а сама села на землю, прислонилась спиной к мешку, и, блаженно улыбаясь, ощущая спиной картофельные бугры, засопела. Федоров с Брискиным, не сговариваясь, потянули к себе бабкин короб, и, вытащив на серый Божий свет чекушку, начали прикладываться к ней, отпивая с каждым вздохом все больше и больше…

Соседушки

Семёновна проснулась оттого, что потянуло холодком из-под пола, да так, что крахмальные подзоры зашуршали. Выпроставшись из-под трех ватных одеял, ловко опустила ноги в валенки, потопотала, согреваясь, и поспешила топить печку. Когда спасительное тепло пошло по кухоньке, Семёновна поставила чайник на чугунную плиту, ополоснула лицо, перекрестилась на висящую в красном углу икону Николая чудотворца, зевнула сладко и полезла в холодильник. Ох, недаром по деревне Семёновну кулачихой да буржуйкой зовут! А что? У неё изба самая наилучшая в деревне. Нижние венцы подрубали недавно, полы перекладывали, а крышу покрыли красным железом, и кружевные наличники навесили. У Семёновны дочь зажиточная, а зять и того зажиточнее. «Бандит», – говорят соседки, – «убивец», «мироед», говорят, а что с того? Богатый зять тёще отрада! Вот, бабка и катается сырным шаром по маслу. По стенам обои, на окнах тюль в золотых цветах, а мебель, говорят, аж из-за границы куплена, вот как. Дочка с зятем уехали позавчера, навещали бабу, уважили. Все честь честью. И добра навезли! Не пересчитать, не нарадоваться. Семёновна порыскала глазами – все привезенное из города было в коробочках, баночках, разноцветное, манящее. Только к чему его приложить? Непонятно. Баба достала шмат сала, брусочек маслица, и с жалостью прихлопнула дверцу. Стол, придвинутый к окну, еще хранил следы пиршества – початая бутылка иностранного вина, коробка с надкушенными конфетами да банка с чем-то непонятным, вроде, как сгущенка, но не она. Баба устроилась чаевничать, резала свежий хлеб крупными ломтями, а сало тонюсенькой стружечкой, и была вполне себе довольна. Телевизор бабе привезли еще в тот год – себе новый взяли, бабе старый скинули, ну, благодать! Только вот щелкать кнопками Семёновна так и не обучилась, потому глядела в одну программу. Гомонили там громко, песни пели, плясали на катке, и новости все сообщали. Во входную дверь кто-то стал поколачивать, когда баба уже убирала сало со стола. Обтерев рот, собрала недоеденные скройки[12] хлеба в пакет, перевалилась тяжко, пошла на стук. В сенях маялся старый облезлый кот, орал, когтил обитую дерматином дверь. Чу, чорт несоблазный[13]! В избу ему, как жа! Но, пока баба налаживала кота, тот и – шмыг, за дверь, в тепло. На крыльце стояла соседка, Егоровна, укутанная по самый нос. Ты че, опунивши[14] – то? А мороз, – Егоровна отодвинула Семёновну и втерлась в сени. Обстучав валенки голиком, зашла в залу. Чаевничашь? – спросила. А тебе, либо, завидки? Садись, и тебе будет. Семёновна торговый чай не признавала, сушила-тёрла кипрей, заваривала густо, дочерна. Сели чаевничать. А что, – спросила Егоровна, – твои уехадши? Да еще нагдысь[15], обуденком[16] теперь никак – такие дальние края, что ты! – Семёновна глянула на фото дочки с зятем, стоявшее на комоде. Это да, это тебе вот свезло, это прям мёд, а не доча. А то, – гордо сказала Семёновна. Егоровна, допив чай, спросила еще воды – дай горло просмагать[17], крошки налипши. Попила. Сидят. Семёновна всё оглаживает серебристый цилиндр, похожий на кастрюлю, – вон, что есть! Это чугунок такой современный, не? – Егоровна дышит часто, косит глазом, завидует, думает, как сказать чего едкого, но так, чтобы на дверь не указали. И это зачем такая кастрюля-то? – выдавливает она, наконец. – Такую как в печь усунешь? Ухватом не поддеть? – и, воспользовавшись паузой, быстро разворачивает три конфеты и все три упихивает в рот. Так и сидит, как рыба, глаза пучит. Какая такая печь? – Семёновна губы кривит презрительно, – эта для электричества! Вишь, шнурок? Так его в розетку. Навроде электрочайника. У меня их три. Зять балует, прям и не знаю, чтой-то деньги кидат на ветер, не? Дурное дело, оно, того, – Егоровна шипит сквозь конфеты, – шальные деньги, оне к рукам липнут! Семёновна вынимает очки из кожаного тисненого футлярчика, вешает на нос. Очки с чужих глаз, но красоты немыслимой, со стразами. Бабка нажимает кнопочку, у «кастрюльки» откидывается крышка. Кашу сварю, – гордо говорит бабка, – обучили исключительно! Она насыпает крупу, долго отмеряет воду специальным стаканчиком, добавляет соль, захлопывает крышечку и давит на кнопки. На экранчике, похожем на черно-белый телевизор, выскакивают значки и цифирьки. Наконец, «кастрюлька» пикает и бабки садятся – наблюдать. И что получится? – Егоровна нюхает незнакомый дух, – как в ресторане? А то! – Семёновна гордо подбоченясь, наливает воды в электрический чайник и водружает и его на подставку, – вот! Чудо техники! И никакой тебе печки, никакого тебе газу! Мне еще обещались такую кастрюлечку. Под щти. А либо и борщ. Мне теперь ни дров, ни сажи, я теперь прям как лучше чем в городе! – и она нажимает кнопку чайника. Раздается треск, и электричество гаснет, не выдержав такого расхода. Пока Семёновна тыкается в поисках спичек, Егоровна набивает карманы всем со стола – и конфетами, и печеньем и даже липким мармеладом. Надо ж, – Семёновна сконфужена, – как наша деревенская жизнь под город не способна! И не говори, – Егоровна радуется, – тебе помочь печку-то запалить, или сама? Да незачем, – тянет Семёновна, – мне мой зять дорогой такое подарить обещался, ежели света нет, у меня будет своё электричество, как в городе! Кнопку нажмешь, и все! И хошь телевизор тебе, хошь ланпочки все в люстре зажги, во, как! Пока посижу, обожду… Егоровна до того приходит в расстройство от такой роскоши, что спешно, укутавшись платками, выскакивает в сени – и на двор. Семёновна бежит за ней, крича – испотки-то[18] забыла, невковыра[19]! Егоровна бежит по тропке, и мелкие соленые слёзки подмерзают на её щеках – вот ведь, кому такое счастье выпадет, а у меня две дуры дочери, нипочем об мамке не пекутся, наедут саранчой, оберут огород, и самогонку выпьют…

Дятел, которого спугнула соседка, вернулся на сосновый ствол и снова застучал дробненько, разнося звук на всю округу.

Сергей Данилов

Сергей Данилов, мужчина крепкий, из тех, кого увидев, сразу скажешь – мужик! внедрял себя в деревенскую жизнь по частям. Город не отпускал его, цепляясь колючками чертополоха – то приболела мама, то отцу понадобилось затеяться с ремонтом, то его фирма, бывшая давно в упадке, вдруг обрастала новыми заказами и клиентами, то одно, то другое – он приезжал в деревню, дурел от воздуха и простора, а его опять – в город, да в город. Хорошо, землю взял с крепкой избой – въехал, да живи, да вот – уже и крыльцо подгнило, и баню хотелось – такую, чтобы вошел – и глазам счастливо от белизны свежей липы, и чтобы каменка была, так каменка – поддал, можжевеловый веничек замочил… эх! А там потянулось – и скамеечку у ворот, и огород уже ему сам о себе намекал – зарастал старый, хозяйский, с жирной черной землей, и хотелось что-то туда сеять, или сажать? Сергей сам был далек от этого, был скорее заводским, железным, дерево понимал еще плохо, а уж всякую муть – вроде морковки да редиски, и вовсе… а тут еще сосед, отставной майор, не снимавший даже летом китель, поседевший, выгоревший от пота и солнца, подкинул ему кур с петухом – на развод, и теперь Сергей, поражаясь сам себе, ладил по чертежам куриные клетки, да спрашивал бабок, чем эту заразу в перьях кормить? Бабки прикрывали рты с неполным набором зубов ладошкой, хихикали, и говорили, что кур только баба умеет понимать. Данилов на них не серчал, обнажался по пояс на первом же весеннем солнце и с видимой радостью рыл землю, не имея представления, а как же в это дело картошку закапывать? Местные мужики ходили вокруг его дома, кружа, как оса над вареньем, осторожничали, приглядывались – Сергей и на вид был кряжистый, да еще слушок пустили, мол, афганец, боец, самбист-дзюдоист и ружьишко дома имеет. К тому же собака его, хороших лет овчарка, с рыжим чепраком, по кличке Алый, лежал у калитки со сторожко поднятыми ушами. А выпить мужикам хотелось, не напрашиваясь на халтуру, а работать желания не было. Наконец один из них, косенький да рябенький, мальчоночка запоздалых двадцати пяти годков, пьянь распоследняя и бессмысленная, втерся, вихляя телом, прямо в избу, да не скидывая чуни, что уж совсем было оскорбительно, принялся гнусавить – дядь Сереж, дядь Сереж, дай на выпить, а? Остальные четверо стояли у магазина, ждали с деньгами, перекидываясь – да не, даст… на… забздит, ты чё? пришлый, ну, не? Сергей ел суп. Из кастрюльки. Ленясь тратить время на посуду. Мальчоночка все гундел, потом с просительного тона перешел на угрозу – дескать, сам понимаешь, и петуха пустить недолго… дай на вино, не дури, мол. Сергей хлебушек к губам приложил, промокнул, съел, не торопясь. Встал из-за стола, куртку на плечи – ты чего, пацан? С голоду опух? Есть, говорю, не на что? Мальчонка заюлил, дескать, с рождения голодаю, и Сергей вытащил его за шкирку, как паршивого кощенка и подволок к магазину. Поставив посреди зала, выслушал воцарившуюся тишину и сказал – ну, говори? Что брать? Весь магазин тебе куплю, веришь? Бабки застыли. Друзья, все четверо, набились в магазин, и даже не рыскали глазами по полкам, а смотрели твердо на водку. Самую дешевую. И без закуски. Ну, – Сергей тряханул пацана и взял его ухо в клещи, – что есть будем? Лимонаду, дяденька … – осклабился тот. Вика, – Сергей подтащил его к прилавку, – дай ему лимонаду! Тебе какого? – Вика была не в духе последние лет пять, – Фанту, газировку? Мне этого – пацан пустил счастливую слюну, – три топорика, портвейну бы…

Вылетел он из магазина легко, пробив пробку из своих друзей, и, на бегу, удаляясь к реке, все кричал – убью гада, собаку потравлю, бензин солью! Сергей, купив сигарет и хлеба, сказал внятно – денег на водку не дам! А кто хочет новую жизнь начать – приходи. Научу. И вышел, подмигнув порозовевшей Вике.

х х х

Какое волшебное время… сильный мороз ночью, бледное, унылое больное утро, когда чувствуешь себя несчастной и не хочешь вставать из-под нагретой за ночь перины… кот, свернувшийся на подушке, жмурится, зевает, потягивается – принимается за утренний маникюр, цыкая над твоим ухом. В окне видны синицы, которых вспугнула сойка. Они расселись по старому клёну, одетые одинаково, как группа миманса, изображающая в балете чиновников – серые фрачки, желтые жилетки, черные галстучки и бархатные полумаски. Вдруг ярчайший солнечный луч раздвигает лапы ёлки, забирая с собой нежную зелень хвои и щекочет нас с котом – перебегая с моего уха на кошачий животик. Вставать, вставать, хватит спать, – тенькают синички, и мы начинаем день. Живя в деревне, ты подчинен иным ритмам – твой день строится не по грохоту входной двери и не по лифтовому натужному гулу, не по гудкам машин и шумному вздоху пробки у светофора. Тут ты слышишь лес. И снег – только снег, он идёт и идёт, и зима, кажущаяся вечной, только усыпляет тебя. К полудню начнется метель, к обеду – буран, заметет, завернет воронки снега и сухой листвы, и также внезапно смолкнет. Засияет небо, той неповторимой мартовской голубизной, в которую хочется смотреть и смотреть… а к вечеру пойдет снег при ясном небе, и запад набухнет серой мягкой тучей и вновь начнется зима…

На дворе дрова

Тракторная телега, осевшая под тяжестью дров, ползла за «Беларусью», то упираясь в нее, то отставая – и распространяла на всю округу ядреный и едкий запах осины, от которого сводило скулы, и ныл зуб. Дина Ефимовна стояла на крыльце, лишенном перил и – радовалась. Сговорилась она на дрова за пустяшную сумму, по-московски пустяшную, и теперь гарантировала себе тепло на целый год, так как в Баркашкино топили всегда, даже летом. Трактор чихнул и помер, не доехав до избы трехсот метров.

– Яфимовна, – заорал Васятка, – бяри груз! Примай, голуба моя!

– Василий, – запричитала Дина, – а как же, вот как же? Это же далеко от дома? Вы бы поближе? Уважьте? Уважайте? Ангел вы мой, я же женщина?!

– Яфимовна, не суровь ты меня, не супь мне бровь, давай наличманом, и зови этих, как их, чертей мохнатых? А! пионеров! Я тялегу отстегну и за солярой може кто богат, а ты ходчее, снетевки, оно, може и неловко, а на светло будущее вполне! – Дина отсчитала влажные тысячерублевки, добавила от себя сотенную, подумала, и положила еще сотенную сверху. Васятка, крупный нестарый мужичонка, запетлял между сугробов и растворился вдали. Дина, переваливаясь, дошла до телеги и ахнула. Перевезти такую кучу дров ей, с её московскими радикулитами и остеохондрозами было нереально. Как есть помру, – подумала она, и, запахнувшись в финскую дубленку, пошла искать по деревне пионеров.

Витька Шелгун и Петька Чапай сидели за столом, застеленном газетами.

– Твой ход! – торжественно возгласил Витька, и Петька отпил из мензурки. В избе запахло боярышником.

– Ставлю на «газификацию села», – Петька поставил мензурку на статью, набранную неверным боргесом, – твой ход!

– А мы сейчас… вот! успехи доярок … – Витька втянул в себя боярышник и содрогнулся, – ходи!

– Ага! – вскричал Петька, – со стапелей ремонтного завода сошёл…

– Товарищи пионеры! – Дина сложила руки на груди, – помогите, а? Там телега, и трактор, и дрова! А я одна, а Василий сказал, скорее! Я вам денег дам!

– Ифимовна, деньги возьми себе. – Петька дернул ногой и под столом нежно зазвенели фанфурики. – Мы пионеры по зову сердца!

– Но в барабан надо залить, – Витька постучал себя по скверно стриженой голове, – и того? Градус понижать низя. Токо ввысь. Марш десантников-высотников, ити их мать! Мы на боярышнике. Стал быть?

– Полируем календулой. Или этим? Где медведи?

– Скипидаром? – ужаснулась Дина Ефимовна, молодая, до-пятидесятилетняя дачница с веселыми кудряшками, выбегающими из-под скандинавской шапочки, – терпентином???

– Икавплиптом! – важно поднял палец вверх Петька. – Шурши нам санки для перевозки…

– Горюче-смазочных материалов! – Витька втискивал длинные ступни в патлатые от непогод валенки, – и все будет пучком!

– Тип-топ! – добавил Петька и покраснел.

Пока Дина Ефимовна заводила уснувшую под снегом машину, пока расчищала дорогу за ворота, пока кралась осторожно по ледяной дороге в деревню, пока стучала в аптеку, пока ездила в другую деревню за провизоршей, навещавшей чужую бабку, пока они отсчитывали разноцветные пузырьки и Дина удивлялась, что лечиться настойками трав сравнительно дешево, пока… когда она добралась до дома, почти стемнело. Между тракторной телегой, стоявшей сиротливо, как горб без верблюда и Дининым домом, была накатана широкая трасса. По ней, соревнуясь в ловкости, бегали взад-вперед Шелгун, Чапай, Васька, степенный Григорий Андреевич Шеркунов, и мелкая, незначительно различавшаяся меж собой ребятня. Весело лаяли собаки, визжали бабы, полыхал костер, вокруг которого вился разомкнутый хоровод, словом, шла своя, насыщенная жизнь. Ефимовну приняли горячо, как родную, усадили на дышло телеги, тут же поднесли стаканчик, из которого аккуратно вынули залетевшую невесть откуда муху, и она, шмыгнув носом, не в силах сопротивляться общему дружелюбному настрою, выпила мутноватую, флуоресцирующую жидкость, отдающую ацетоном, и – совершенно успокоилась.

Гулянье продолжилось до глубокой ночи, пели про Хасбулата, и казалось, что в густой, теплой черноте неба, мягкой, как печная сажа, летят огненные кони, и их копыта выбивают искры, а искры падают вниз золотыми звездами, превращаясь в неведомую казну. Сама Дина Ефимовна видела себя сидящей в сакле, и ее академический муж, Борис Гаврилович, страдая, охая и держась за поясницу, укладывал около сакли осиновые поленья…

Курочка Ряба

Приезд единственного сына Лёшки для стариков Подворцевых – всегда праздник, а уж, если с внучатами – праздник вдвойне. Баба Тося суетится, не зная, куда посадить дорогих гостей, дед Коля снимает перины, вывешенные на чердаке и тащит их согревать – на полати. Печь дышит жаром, живой огонь выбивается под кольцами чугунной плиты, лижет дно сковороды – картошечка, картошечка, с сальцем, со своим, ох, Лёш, кабана т без тебя кололи, кровянку сделали, а на почте не приняли, а гречка та захряснула, и куды? Куды-куды, – посмеивается Лешка, крупный, лысеющий блондин с ладно вылепленным мягким, добрым лицом, – надо было звать, а не тишком, а, бать? Дед подмигивает, показывает жестом, понятным любому мужику – выпить, бы? Мать? – полувопрошает Лёшка, – нам бы горло просмагать? Я те попью, старый хрен, я те морду т налью до синевы, – частит бабка, но, увидев довольные перепалкой мордашки внуков, осекается, – иди, вон, куру заруби. Там те, пестрявые, что с лысой спиной, уже не несутся, чо до лета держать? Я пока драчёны поставлю, а, Витька-Митька? Внуки сидят, уткнувшись в айфоны, – брось ты-то хаботье, вот, лешай американский выдумал на нашу голову пакость эту, вот, теперь не книжков, ни бабе помочь, все сидят, как бешеные глазам ворочат! – кричит бабка, и стучит ситом о тыльную сторону ладони. Белая мучная пыльца поднимается вверх, да так и висит легким облачком.

Дед с Лёшкой, перекурив на крыльце, расходятся. Дед дает Лёшке топорик, тот пробует его лезвие на палец, как в детстве, и идёт в хлев. В хлеву сумрачно, пахнет сухим навозом, упревшим сеном, зерном, мышиным помётом. Куры, и без того чуя недоброе от чужого, бросаются врассыпную, забыв про подсолнышки и пшеницу, и забиваются под полки, на которых стоят гнезда. Лёшка, высоким ростом своим задевая потолок, смахивает белесую от пыли паутину, всматривается в клетки с гнездами. В трех гнездах сидят угрюмые молчаливые куры. Пестрявые, это, какие? – спрашивает кур Лёшка. Куры отводят глаза, или это Лёшке так кажется? Потянув одну к себе за шею, видит, что курица сидит на гнезде, и под ней с пяток ровных, коричневатых яиц. Кура начинает заполошно верещать, Лёшка поднимает вторую – и та на яйцах. Тьфу на вас, – смеется Лёшка, вроде бы вы как матери, выходит? Сидите, бабы, сидите, что мы, в городе, кур не едали? И, бросив на пол жменю семечек из кармана, выходит на двор. Ну, че, – спрашивает дед, на ощип пора? Да ну, бать, – Лёшка сдвигает на лоб шапку, – в городе они все в пакетах, я уж и забыл, какая она, живая… хрен с ней, жалко.

– Невковыра был и невковыра так и останется, – бабка высыпает в кипящую воду брикет из пакета, – рази ж городская сушеная кура как своя? Чу, как уделали т, одни порошки от куры оставили, ироды…

Кипит ключом вода, пахнет вареной картошкой, пшенной кашей, подкисшим на простоквашу молоком, шевелятся тени в углу, мелькают люди в телевизоре, внуки Витька и Митька, уложенные валетом, давно дрыхнут, а дед с Лёшкой пьют, забывая чокаться, и кусок масла исходит золотым паром на горке драчён…

Агафья Лыкова

Метёт, метёт, красота, но хлопотно снег убирать.

– Иди, – велит муж. Он в ушанке и с топором, – к бабе Кате, глянь, не засыпало ли её?

Бреду. В валенках дивно. Адгезия плохая, но уютность ноге хорошая. За мной бредет мой старый пёс Лёва, уши его летят горизонтально земле. Поднялись в горку, видим – у бабы дым из трубы идёт – жива, стало быть, старушка. Почти по пояс в снегу дошли, перелезли через забор – калитку не открыть.

– Лёва, – командую, – рой! копай!

Лёва копает, я копаю – так, руками. Подрылись к двери, заложено.

– Баб Кать! – кричу, – жива, аль нет? —

Кричу долго. В деревне нашей все глухие, а тут еще и метель. Высовывается в сенцы баба, в душегрее из ватника, перехваченной по поясу бывшим в употреблении полушалком, и в разных валенках – черном и сером.

– Чаво беспокоисси?

– Жива ли?

– Иди в избу, студишь мне всё тут, как прям не знаю.

В избе жарко, конфорки на печке раскалены, коты угрелись до того, что сыплются с лежанки. На круглом столе скатерть, на скатерти клеёнка, на клеёнке алюминиевый чайник, расписная кружка в цветах с золотом, я тяну руку – рассмотреть.

– Не трожь! Положь! Раскокаешь! Не тобою дарено! Дачники были, уважили бабушку!

На столе стоит с пяток открытых банок с вареньем, банка мёда, топленое масло и банка тушёнки. Баба попеременно запускает ложку по банкам, и блаженно щурясь, облизывает.

– Могу чаю налить, но заварки торговой нету, – баба отодвигает от меня свою чашку, – зачем с собакою приперлась? Котов моих съист!

– Да я что? Я пришла тебе откопаться помочь, от снега-то.

– А мне не на! Мне зачем? Мне тёпло, как присыпало. Не, и чужой кто не залазит нипочём. Враги каки?

– А еда?

– А кака еда? Всё запасено, мучица есть, оладушки себе спеку. – Баба Катя думает, – а вот и пенсия кака скопится за зиму, а? Щитай, на!

Я умножаю 8000 рублей на 3 месяца, выходит 24 000.

– Эта кака гора дяньжишь! А ты меня откопаешь, я – в лавку, да все спущу. Не, как уйдешь, зарой поплотнее, мне до вясны ничего не надобно ть!

Мы с Лёвой уходим. Оборачиваясь, вижу, как баба Катя приглядывает в щель меж занавесочек, а в другом окне сидят коты – толстые и счастливые, как глиняные копилки.

– Ну? – спрашивает муж.

– Агафья Лыкова, – говорю, – связь с внешним миром не нужна.

Васятка

Вихри враждебные потрепали изрядно рубероид на моих сараях, и я, как женщина молодая и временно незамужняя, забеспокоилась. Шел 1992 год, в стране было непонятно, но крыше до этого не было никакого дела. Предполагая, что дожди нанесут мне урон, пошла по бабкам, спрашивать насчет мужских рук, способных осуществить кровельный труд. Баба Нина, сидя на сгнившей от ветхости скамейке, перебирала в уме мужиков:

– Воробей Мишка не. Он за вино работает, но недолго. Если выпить, не работает, и если не выпить тоже не работает, – я слушала, потрясенная. – Есть Сашка Сыч, но он высоты боится. Опять он сварщик, не кровельщик. Есть оба два Сергея, но они нерабочие, чтоб крышу. Печник есть, опять же, хоша он печки не ложит. Фелшер есть, но она баба, куда ей на крышу? – к обеду мы перебрали две деревни. Оставалось еще семь. – Корова пришла, – баба Нина оперлась на посох, – я в Песчанку сбегаю. А толь у тебя есть?

– В смысле – рубероид? – я посмотрела на четыре рулона, которые плавились на солнце, – да. А больше ничего?

– Денег надо, – баба Нина знала жизнь, – сахару. Масла. Чаю цыбик. Консерву. И мыла. А вина он не пьет. Такой один. Жди, короче, но на ночь заложись, на любой случай ежели рано придет когда.

Изумившись, я пошла скрести по сусекам. К полудню пришел чернявый, как таракан, со смоляными кудрями, расчесанными на прямой пробор и с рыжими усами дяденька. Действовал он стремительно и через полчаса уже волок по полю, оставляя на земле глубокие борозды, деревянную лестницу. Приладив её к крыше, не удержал вес и был отброшен на землю. Вдвоем мы лестницу установили. Дальше было смешно. Чернявый мужичок, которого звали Васятка, никак не мог подняться выше второй перекладины – он боялся высоты, как и сварщик Саня. Но первый рулон мы подняли. До конька. Рулон полежал, и скатился по крыше на другую сторону. У ворот собралась толпа сочувствующих. Курили, лёжа на траве. Воробей принимал ставки один к поллитре. С третьей попытки мы смогли нахлестнуть полосу рубероида. Дальше пошло легче, так рулон уменьшался в весе. Васятка обрадовался и гонял меня за рейками, молотком, клещами, водой попить, сигаретами покурить и шапочкой от солнечного удара. Крыша выглядела так, что Гауди был бы посрамлен. Она, крыша, была не просто хаотично укрыта, нет! Она была укрыта с дьявольским изуверством! Кое-где рубероид вздымался и образовывал фигурки горгулий. Лишние метры рубероида свивались в причудливые локоны, а из незакрытых мест торчали доски обрешетки. Васятка напился чаю с конфетами «Кара-Кум», присланными мне свёкром из Москвы, спросил тысячу рублей, 2 кило песку, стиральный порошок, гречку, спички, бутылку масла, книгу почитать, попинал ногой пылесос, стоявший в углу, и сказал – хорошая у тебя стиральная машинка. Портативная прям, и отбыл. На следующий день Васятка охотно рассказывал бабам, что Дашка скареда еще та, денег не дала, обманула по всем пунктам и нанесла ущерб здоровью. Приехавший внезапно муж, оглядев крышу, сказал только одно – какой чудак, не сказать сильнее – тебе рубероид соткой приколотил? Крышу пришлось разбирать. Тогда я и догадалась, зачем в деревне – муж.

х х х

Со вчерашнего дня переложило руль на весну, да так, что никаких сомнений не осталось – ранняя будет, дружная и скорая. Снег, съехавший с крыш еще в начале февраля, начал медленно таять, оседать, радостная и яркая белизна его сменилась тусклой, будничной серостью. Птицы, осаждавшие кормушки, усыпали снег шелухой подсолнечника, ошмётками коры и лишайника, исчертили следами лапок, и стало грязно и скучно. На оттаивающих грядках дерутся сойки, раскрывая великолепие цветных крыл, стрекочут, ругаются, взмывают на ветки старой яблони, завидев крадущегося кота, дразнят его, склоняя набок головки. Чета дятлов прилетает из леса, серьезная, сосредоточенная, усаживается на клён, деловито постукивая его, упирается хвостами в ствол, перебирает лапками, так и стучат молоточками – тук-ток-тук-ток. Дятлы любят сало, и выклевывают его из синичкиных кормушек, и только и мелькают красные шапочки самцов, радуя глаз. Куры уже вовсю разгуливают по двору, хотя до Евдокии, до 14 марта, еще далёко. Петух вышагивает гордо, наскакивает на подбежавшую собаку, наклоняет набок голову, увенчанную алым гребнем, покрикивает, но, понимая, что собака сильнее, взлетает на компостную кучу, где разгребает лапами картофельные лушпайки, да съедобный сор. Замычит последняя оставшаяся на всю деревню корова, предчувствуя скорый отёл, почешет рог о стенку хлева, выдернет, мотнув головой, клок сена из яслей, да так и будет стоять, мечтая о лете, да и сочной луговой траве. Пройдет баба с ведром, проедет машина на почту, и донесется из леса визг бензопилы – пора дрова готовить. На будущую зиму.

Капуста

На Сергия Радонежского, 8 октября, квасили капусту… В деревню приезжал грузовик из богатого тогда совхоза «Подгороднее». Очередь выстраивалась длина-а-а-а-я-я, капусту брали мешками. Подгородненская всегда была знатная – «Слава», «Амагер» – белая да плоская, сочная! Мужики, стоя в кузове, угрюмо набивали кочаны в мешки, и под крики «осторожнее, черти!», скидывали вниз, на огромные весы. Весы на этот случай выносили с кухни, и бабки стояли и следили за движением противовеса по затертой шкале. Хрусткие, тугие, кочаны скрипели, поворачиваясь в мешках, а продавщица в ватнике и в почти белом фартуке быстро и споро двигала костяшки на счетах. Сыпалась мелочь, шуршали рублевочки-трешечки. В очереди гомонили обо всем, кроме рецептов – у каждой – свой. По домам разносили – мешок на спину, и давай! Кто был издалека, те уж автобуса ждали. Кому повезёт, того мог и на телеге «по походу» подкинуть местный конюх, и неслась лошадка, и скрипели ободья колёс, а бабы, придерживая стянутые у горлышка мешки, жевали на ходу капустные листочки.

К засолу готовились, на «капусту», бывало, всю семью ставили. Поначалу зашпаривали бочки – кто просто кипятком, кто еще уксусу добавлял. Рубили кто сечкой, в деревянных корытах, а кто – и так – длиннющим острым ножом – ну, то царская была капустка, потянешь из бочки – длинная, аж водоросль какая, но зато какой шик – рот раскрыл – и в него, щепотью… Солили с крупной солью, сыпали клюкву, антоновку, смородиновый лист, и даже хрен – для остротцы. Каждая хозяйка знала свой вкус, особый – и то, хоть один рецепт на всех дай, а одна чуть сольцы больше положит, другая – морковки погуще, третья лаврушечку бросит. Пахло капустой – по всей деревне. Коровы задумчиво жевали верхние листы, дети хрумкали кочерыжками, неся сольцу в кармашке. У хозяек сок тёк аж по рукам, до локтя – когда мяли капусту. Трамбовали по бочкам, ставили гнёт – тряпицей оборачивали гладкий камень, камень ставили на деревянный кружок, а под кружок – капустные листья. Их можно было есть уже на второй день, откусывая потихоньку и щурясь от счастья. Камень и кружок ошпаривали кипятком и хранили до следующей осени.

Каждый день протыкали деревянной палочкой – лучинкой, капуста охала, вздыхала, выпускала бродяжий дух – и уж тогда, в погреб, на зиму. Ближнюю капусту ставили – в сенцы, рядом с бочками с огурцом. В сенцах стоял кисловатый, дразнящий дух, от укропа, вишневого листа, чесночка… Доставали прямо рукой, сочную, хрусткую, от неё сводило рот, щипало в ноздрях и страшно хотелось есть… К столу подавали аж до самой поздней весны, в мисках, сбрызнутую постным маслицем, с лучком, нарезанным кольцами. Ко всему капустка годилась, и на щи, томленные в русской печке, и на пироги, и на солянку, да, и мужичкам – доброе лекарство, на опохмел…

Дед Гришка и дрова

Дед Гришка Леонтьев долго топочет валенками на крыльце Правления, стряхивает снег с плеч ватника, выбивает ушанку, расправляет бороду. В Правлении донимает председателя колхоза на предмет выписать дров поболе, потому как они с бабкой мёрзнут согласно прожитых лет, и чтобы не осину, как тем годом, а берёзу с красной ольхой, а председатель машет на деда руками и подмахивает, не глядя, бумажку. Гришка, довольный, что так ловко сладилось, спешит в лесхоз, где сговаривается на четыре хлыста непременно, чтоб на сегодня. На излете дня веселый «Владимирец», пыхтя, подтаскивает к дому Леонтьева березовые хлысты, и тракторист Васька, приняв в карман ватника укупоренную бутылку самогона, обещается завтра же начать. Дед ходит вдоль хлыстов, промеряя их длину шагами, и радуется. С утра следующего дня зло визжит бензопила «Дружба», выплевывая в небо сизые смрадные облачка, и очередной хлыст распадается на аккуратные чурачки – ровно по 35 сантиметров. Растет гора опилок, и их свежий, терпкий запах перебивает бензиновую вонь, а дед подталкивает под хлыст полено, чтобы у бензопилы не закусило цепь. Ваське жарко, он сдвигает ушанку на затылок, распахивает ватник, сморкается, зажав одну ноздрю большим пальцем, в снег, и, наконец, объявляет перекур. Услыхав, что бензопила умолкла, подтягиваются дедки со всей улицы. Рассаживаются по бревнам, хлопают себя по карманам, достают папиросы, продувая, заминают гильзы. Пускают по кругу спичечный огонек, прикуривают, выпускают седой дым, щурятся на зимнее солнце, толкуют – обо всем. Деды степенные, каждый при своем опыте трудной жизни, а вспоминают всё одно и то же – как до войны, да в войну, да после войны. Все потеряли отцов да дедов, все ровесники, все мальцами хлебнули в военные годы беды да горя. Но, по рассказам выходит, что тогда жили правильнее, хоть и пилили двуручной, но той же – пилой «дружбой», это значит – на двоих одной. К обеду хлысты распались на чурачки, дед катит от сарая дубовый, для колки, заслуженный чурак, и, довольный, идет в сарай – ладить топор. Топор у деда знатный, ещё дедовский. Ручка расклинена не просто, а четырьмя клиньями крестом, но все одно – замочить нужно. Точит дед лезвие на станочке, сдвинув очки на кончик носа, пробует сухоньким пальчиком, крякает довольно. Обух у топора посеченный, мятый, заслуженный. Есть и колун, но всё руки не доходят насадить, да и из чего топорище теперь делать? Где ясень взять? Из сосны, да из ёлки – и смысла время тратить нет. Дед Сашка с трудом дожидается следующего дня, и, едва дождавшись утреннего света, принимается колоть дрова. Установив чурачок, заносит за голову топор, ухает, крякает, и лезвие топора разнимает чурку на полешки, и растет гора дров, и горько пахнет берёзой и греет солнце, готовое перевалить на весну, и щекотно ноздрям, и пот стекает по спине струйкой, и радуется глаз и тенькают синички у хлева, выбирая зернышки, и даже толстый кот Фимка, кажется, подмигивает деду и говорит – хорошо, м-м-я-у…

Наташа и братка

Огромная рыжая овчарка, завидев Наташу, встает на задние лапы, трясет сетку загона – радуется.

– Найда, – Наташа чешет ей переносицу, – потерпи, девонька моя, сейчас покормлю!

Сегодня скользко, вчерашнюю оттепель прихватило за ночь, и в медпункте – пачка вызовов на переломы да ушибы. Пойдёт бабка или дед за дровами, или на колонку – поскользнется, и… Машина больничная сломана, шофер Николай Степанович ворчит, возит в травмпункт, в город, на своей – из города не дождаться, там все машины на гриппе, с температурными. Наташа ставит ноги осторожно – не навернуться бы самой, тогда – катастрофа. Она давно живет одна, хотя ей всего к сорока, но дочь рано выскочила замуж, чтобы скорее смотаться из ненавистной деревни, а мужа Наташа выгнала. Сама. Дурак был. И пьющий. Любила его по молодости сильно, прощала всё, всё надеялась, да и лопнуло терпение. Толкнув дверь в избу, Наташа сразу запах сигарет почувствовала – братка приехал! Борис, брат старший, Наташин защитник сызмальства, единственный, верный! Наташа, не скидывая сапог, бросилась в залу, где Борис лежал на диване – дремал. Пока целовались, пока Наташа собирала на стол, ныряя то в погреб, то в холодильник, пока слушала вполуха браткины новости, пока проговаривала, спеша, своё – вечер уткнулся в ночь, и пошли гулять с Найдой – та, одуревшая от радости, то прикусывала Бориса за сапог, то бросалась за крадущимся на свидание котом, и все взлаивала, будто не в силах совладать с собой – вот, оба, дорогие-любимые! Рядом, и чего еще желать? Потом, за чаем с вином да красивыми пирожными, говорили почти до трех утра, и Боря ругал сестру – ну, чего ты тут делаешь, чего? В деревне с десяток домов, что ты жизнь на этих бабок тратишь? А Наташа, качая головой, махала рукой – Борь, я сама уже не могу! Сил нет, здоровья нет! То алкаша привезут, а он весь грязный, вонючий, валялся где, непонятно, а я ему обязана помочь, понимаешь? Капельницу ставь! Ну, не ставила бы, – возмущается Борис, – пошли ты их всех! За деньги пусть лечат! Да не могу, не могу, – Наташа заплакала, – это же деревня, забыл? Кто не пьёт-то, а жалко всех. А дети? Ой, ну, Борь, маленькие же, болеют все время, вон, как грудничка до города везти по такой дороге? А прививки? А сколько травмы, город их не берет – лечите на месте! Случись с ними что, скажут, вот, недоглядела, сыночка нашего, папашку нашего не уберегла! На улицу не выйдешь, Борь, ну, что я могу-то? У меня в медпункте ничего нет, кроме фонендоскопа и градусника, что я могу, я бьюсь, бьюсь… у нас анализы вези за 70 километров, а кто повезет, и в больницу не кладут, позакрывали же все! Они у меня на руках от инсульта помирают, я уже и плакать не могу, Борь… Братка гладит её по волосам, забранным в пучок – чтобы удобнее под шапочку, и говорит зло и убежденно, а я тебе, сколько говорил, поехали ко мне в Москву, ну, снимешь квартиру, на первых порах! Или у нас с Веркой живи, потеснимся! Тебя с твоими руками в любой платный мед центр возьмут, ты там в разы получать будешь больше, и пациенты приличные, при бабках! На хер тебе эти деревенские, наши? Ты их не вылечишь, всё равно! Пусть государство думает, оно у нас умное! Ты посмотри, вон, вечно – тебе и телефон не отключить, тебя ночью поднимут, и спасибо не скажут! Не скажут, не скажут, – повторяет Наташа, – еще и ругаются, чего так долго! У меня ни дня, ни ночи, ни праздников, ничего, не могу, устала я… Всё, – Борис мнёт окурок в пепельнице, – собирайся, давай, я тебя весной увожу. Дом заколотим, красть у тебя все одно нечего. Давай, ложись. Я завтра на рыбалку, а вечером в гости сходим. К сватье. Все, Наташ, пора с тобой по-мужски! Ты на дочь глянь, она уже и работу нашла, квартиру снимает, стильная вон, какая, и забыла про эту деревню чертову… Наташа качает головой, глаза у неё слипаются, но так хочется продлить эту встречу с браткой, – Ты пойми, Борь! Уеду я, всё. Закроют медпункт. Понимаешь? Ну, а тебе какое до того дело? – Борис включает чайник, – кофе есть? Закроют, не закроют. Нового врача пришлют, на это министерство есть. Хватит, ты свой долг выполнила. Да нет, – Наташа ищет в буфете банку с кофе, – мне долг не выполнить до конца. И за тебя, кстати, Борь. И за Юльку, что теперь в городе. И за мать с отцом, что вон, на кладбище лежат. Кто, как не я? Кто?

Наташа засыпает у стола, и братка бережно переносит её на диван, укрывает одеялом, и всё сидит, курит. Через полчаса сотовый начинает надрываться, Наташа вскакивает, хватает трубку, – что? В Заболотье? Какой дед? Ой, Сергей Андреич? И чего? А речь нарушена? Двигает? Не трогайте, еду, еду… Борь, отвезешь, а то это двенадцать километров пехом? Дура ты, – бросает Борис зло, и обнимает сестру, – дура и есть. Но за то – и люблю. Собирай, чего там надо, а это, обожди, какой дед? Лукомцев, нет? Да, – отвечает Наташа, – он одинокий, баба Лида-то померла в ту зиму. Помню, на пасеку к нему ездили, помнишь, Наташ? Еще тебя пчёлы-то нажалили? – и Борис продолжает говорить, пока Наташа одевается и достает чемоданчик…

х х х

Ветер такой, что кормушка, подвешенная к ветке старой яблони, крутится, как карусель, а зерно сыплется на снег. Птицы крупные, такие, как ворона – летят вперед хвостом, не в силах преодолеть мощный воздушный поток, а птичья мелюзга – синички да воробышки – те и вовсе, забились под застреху, сидят, топорщат крылышки, переглядываются – что случилось? Гонит сухую листву, и огромная ель, уходящая головой в небо, стряхивает на наст ржавые иглы. Снег сселся, обрюзг, протаивает у стволов деревьев, и под золой, выброшенной из печек, и мелкие кошачьи следы превращаются в огромные, тигриные. Коты бесчинствуют, и везде, от дома до сараев – дурно пахнет, крепка кошачья мартовская метка – и не свести ее ничем, и бедный хозяйский кот, обходя свои владения, читает – «мы здесь были, парень! И это теперь всё – наше!» и жмется поближе к дому.

Слышно, как по дворам тюкают топоры – колют дрова, самое время, пока не пришла пора пахать одворицы, чистить хлева да свозить пахучий слежавшийся позём на картофельные поля.

А в избах готовят землю под посев семян, и ставят её в печки – пропаривать в тазах, отчего изба наполняется противным духом прелого навоза. Ждут отёла, и уже кое-где появились Марты – мартовские тёлочки, которым еще ох, как далеко – ждать первой травки.

Гудит ветер, гонит прочь зиму.

Будильник

Председатель кашлянул, и разогнал рукой горький дым.

– Вы б того? – попросил он зал, – дымковали б на крыльце, либо? Прожжёте кресла, новых не будет. Опять же – бабы.

– Бабы сами смолят не хуже, – Юрчик с Острова, вёрткий, косенький, плюнув в самое жерло папиросы, демонстративно затушил её о каблук сапога, – Михалыч, ровняй тему! А то суббота!

– Ага, Михалыч! баня ж! – раздалось из разных концов зала. Председатель постучал карандашом по графину. Вода, застоявшаяся в графине еще с посевной, приобрела нежный зеленоватый оттенок и покрылась дохлыми мухами. Со стороны казалось, что мухи отдыхают на воде лёжа, как дачники.

– Попрошу! – строго сказал Михалыч и посмотрел на первый ряд. Там сидели самые надежные колхозники, глуховатые, но готовые поддержать Михалыча в любом деле. Фронда расселась на задних рядах, под балконом, оттуда несло приторным запахом дешевого портвейна и луковым духом. – Вопрос один, который и второй одновременно. Стали бабы опоздание делать. Кто на дойку. Коровы, между прочим, на нервах!

– Опять же сквозняк, Михалыч, – Верка Смирнова подняла руку, – а когда твой сукин сын Толька там транспортер наладит, а?

– А кто мелассу на самогонку согнал, – тут же нашелся Михалыч, – сядешь, Смирнова, за хищение! А еще я знаю доподлинно, кто сливки в грелке вчера вынес! А ты еще от государства чего хочешь!

– Завелся. – Верка развернулась к сцене спиной. – А денег шиш. А ты иди, на! Вилами, на! Спина пополам!

– Попрошу! – Председатель нежно погладил сукно на столе. – Короче. Я как подумал, так и говорю. Мы, бабы, вам определили будильник.

– Это как? – Лизавета Ганькина, круглая, с махонькими глазками, утонувшими за щеками, ахнула. – Часы? Кажной? Да у меня ходики! На что? И наручные мамкины? А либо как? За плату?

– Кажной купишь? Михалыч? Либо по радио будить начнешь? – загрохотали ряды.

– Подруга Зойка, вставай на дойку, – заорал Митька Веселов, – буди корову, и будь здорова!

– Сами себе от бани время отымаем. – Михалыч поманил пальцем кого-то, стоящего в кулисах. Мужичонка подошел к столу и заморгал. – Вот! Сняли мы Кузнецова Петьку со склада, будет доярок ходить. В плане будить. Тетрадь у ево будет. И по сменам, кого. Кто на ферму, кто на птичник, кто на сено. Когда где. Прошу, бабы, не обижать. – Петька стоял, щипал ус, и подмаргивал залу, как бы призывая зал согласится. Бабы обреченно молчали. Петька этот слыл самым вредным в деревне, жалобщиком и доносчиком. Не любили его крепко и часто били, но – пока он был сторожем. А тут, на непонятной должности «будильника», Петька показался мужикам настоящим начальством. Пожали плечами, похлопали для вида. Расходились, не решая даже обсудить новшество, спешили по домам. А с понедельника и началось. Петька с самого утра шастал по избам, нарушая сонный покой, ухватывал то, что осталось неубранным со стола, а баб и того хуже, хватал за все места. Даже на печку забирался, собираясь, очевидно угреться и пропустить дойку вместе с самой жаркой бабой. Понятно, что по замужним он не руками не шарил, а стукал по окошкам, а вот разведенным да вдовам – досталось. До того этот Петька добудился баб, что аккурат через положенное время принесли Михалычу записывать аж троих детей, подозрительно похожих на Петьку. Доярки, натурально, вышли в декретные отпуска, а работу «будильника» доверили Алевтине Семеновне, женщине строго нрава, грузной и до баб вовсе не охочей. Сорвался такой иксперимент, – горевал Михалыч, – разве Алевтина добудится этих стерв, а? Либо самому пойти? – на что супруга Михалыча, Катерина, собирала волю в кулак и легонько била тем кулаком по голове несчастного председателя, предостерегая того от необдуманных шагов – на печку.

Мякотинские мужики

В Мякотино и в хорошие времена домов негусто было, а в худые и вовсе – поубавилось до горстки. Места мякотинские нехороши, речушка то нырнет, то вынырнет, ракитник чахлый, ёлки вперемешку с осиной, тьфу, одним словом. Глазу упереться не во что, чтобы душа расцвела. Колхозик был, да распался сам собой, оставив скелеты фермы, да разоренное здание зерносклада. Давно все поросло густым, сочным борщевиком, пугающим приезжего человека, да ядовитой зеленью крапивы-стрекалки. Так уж вышло, что в перестройку пригнало в Мякотино мужичков, собой разных, но со схожими судьбами, и стали они тут жизнь ладить, стараясь друг с другом не сообщаться без надобности, но и не до вражды не доходить. Первым появился Сан Палыч Стуков, из интеллигентов, по речи, судя. На вид и был, как инженер, в очках, да шибко задумчивый. Стуков был заядлым охотником, жил бобылем, пил тихо, в одиночку, за что деревней был нелюбим. Держал охотничьих собак, да не одну, а едва не свору, и так и бродил с ружьишком по соседним лесам, сопровождаемый веселым, азартным лаем. В двух дворах от него поселился художник, из старообрядцев, как считала деревня. Бороду носил, кожаным ремешком волосы стягивал, нарочито окал, держал лошадь, козу и птичий двор. Еременко Николай Самсонович, так его звали, напротив, тяготел к общению. Дом его всегда был открыт, кипела по окнам розовая душная герань, банная труба пускала белые, пахучие дымы, и гость валил к Еременко такой же – бородатый, в вышитых крестом рубахах, окающий, тверезый да философствующий. Но – городской. Любо было глянуть, как сидели они рядком на ладно сработанной скамье, курили, оглаживали бороды, и мечтали, как бы в Мякотино возродить какую-никакую артель, или общину. Деревенские к Еременко не ходили, что толку трезвыми сидеть под образами? Мякотинские особо благочестием не страдали, а выпивать любили без укору. Третий мужской двор принадлежал бывшему лётчику. Степка Кологривый, бабник, бретёр, романтик, широкая и честная душа, деревней был любим. Денег на долг давал, не спросясь об отдаче, пил легко, пьянея быстро и радостно, подвозил бабок в город по мере надобности, накрывал поляны по поводу и без, баб любил искренне, невзирая на лица. Ружье имел, но, случайно подстрелив зайца, пил почти неделю и едва не утопил ружье в речке. Четвёртым жил некто почти без имени, мрачный, с темным печёным лицом, дом запирал на замки, закладывал на ночь ворота, а, если и выходил в сельский магазин, говорил, почти не разжимая рта. Слушок ходил, что из сидельцев, да еще за мокрое, потому никто и не лез, опасаясь нарваться вечером на кастет, или того хуже – заточку. Так и жили они, а промеж них доживала деревня Мякотино, осыпаясь, дряхлея, собирая лишь изредка под свои крыши городских детей да внуков. Некому было пахать поле, некому – сеять, некому драть плевелы, некому жать да молотить. Гнили брошенные по чердакам прялки, давно не блеяли овцы, некому было чесать шерсть да прясть, и плести носки да испотки – тоже было некому. Вот и мужики, принесенные сюда не своей волей – у кого жена после развода квартиру отсудила, кого дети погнали, а кто и вовсе – обманулся, да и продал квартиру, и прогорел. Так и живут, и ладят, и тянут свой холостяцкий быт, мечтая каждый об одном – о хозяйке в дом. Кому нужна темненькая, да тосенькая, кому светлая да пухлатая, кому умная, кому дурочка, – а нет никакой. В городах мякотинские девки, давно уж фыкнули, да разбежались, да повыходили за таких же, как и эти, бывшие городские, а ныне – самые, что ни на есть – деревенские… Вот, и тянет горьким дымком одиночества, вот и сидят у своих телевизоров – хорошие, в сущности, мужики, только никому не нужные.

Петух

К Евдокимову приехали гости. Внезапные. На озере давно набряк снег, скрывавший лёд, и выходить стало опасно, но рыболовы все ехали, не желая отказать себе в радости отдохнуть денёк-другой от сварливой жены. Евдокимов гостям обрадовался, а тёща с женой – нет. Жена по стажу супружеской жизни была ветераном и походила на тёщу как внешне, так и внутренне. Катались два колобка по избе, пыхтели, стукаясь боками, и одинаково донимали Евдокимова. Тёщу при виде гостей раздирали противоречивые чувства – с одной стороны, приехали городские деликатесы, а с другой – надо было делиться своим, нажитым в упорной борьбе за урожай. Теща охала в подполе, гремела позапрошлогодними банками, снимала плесень с соленых грибов, стукала в ведро картошкой – готовилась к приему. Жена поставила опару, и, облизывая пальцы, изготовилась смотреть телевизор. Иди, петуха заруби, что ли, сулёха, – жена улеглась на диван, – щей сварю. Евдокимов помолчал, глотая слёзы обиды. Жена при каждом удобном случае, то есть ежедневно, напоминала Евдокимову, что он, давший сдуру, при сватовстве, обещание купать жену в золоте, слова своего не сдержал. Да и на что ей золото, думал ежедневно Евдокимов, баня ж есть? Отправляя Мишку рубить петуха, жена мстила Евдокимову тонко и расчетливо. Она знала, что незлобивый характером Евдокимов был непротивленец злу насилием. Евдокимов не мог убить. Никого. Кролики плодились так, что выплескиваясь из клеток на волю, осаждали соседские участки. Овцы доходили до состояния полной дряхлости, а свиньи, раздобрев, уже не могли самостоятельно выйти из хлева. Тёща ругалась, нанимала мужиков на «убой» и вычитала из Евдокимовского бюджета потраченные деньги. Сейчас же Евдокимов был буквально припёрт к стене – нанять было некого, а начинать боевые действия – опасно. Мишка вздохнул, потребовал чекушку, получил рюмку и ушел, страдая. В косом от непогод хлеву было темно. Смутная сорокасвечовая лампочка в паутинном коконе давно сдохла, и Евдокимов пошел на ощупь. Петух сидел на нашесте и скучал. Кур приговорили еще к новому году, чтобы зря не кормить, а петух уцелел, забившись в сено. Тёща, плюнув на него, дала петуху амнистию до весны и тот, маясь от безделья, кукарекал, прочищая горло и бодро шастал в пустом хлеву, выклевывая зерна. Евдокимов, привыкнув к темноте, начал подманивать петуха «цып-цып», но тот, уловив явную фальшь в голосе, взлетел еще выше и начал прохаживаться по балке. Как только Евдокимов приближался, петух перелетал в самый тёмный, загаженный угол и белел там, таинственно и призывно. Через час Евдокимов, весь в сенной трухе и в навозных лепехах, погрозив кулаком петуху, вышел из хлева. С неба падал мелкий, крупяной снег, желтовато мигал огонек в банном оконце, а на крыльце стояла круглая теща, опоясанная мохеровым шарфом по необъятным чреслам. Пятух где? – тёща погрозила Евдокимову топором, и тот, чертыхнувшись, сделал шаг назад, поскользнулся, упал навзничь и вышиб дверь в хлев. Очнулся он от чужого сочувствующего взгляда. Над ним стоял петух, алый гребень его свешивался набок, а круглый любопытствующий глаз как бы спрашивал Евдокимова – ну что, брат, ушибся? Евдокимов выбросил руку и схватил петуха за шею. Тот захрипел и сник, и длинные его лапы предательски дернулись. То-то, брат! – сказал довольный Евдокимов и, запихнув под мышку покорного судьбе петуха, собрался нести его тёще. Петух молчал, и тощий зоб его, в котором перекатывались зерна, говорил о бренности всего земного. Надо же, – подумал Евдокимов с острой жалостью к себе, – пообедаю, а меня кто прикончит к ночи! Зачем, спрашивается, жена щи варила? Какой есть смысл в жизни? – Евдокимов вдруг погладил петуха по клюву. Тот стерпел, не решаясь возразить. Евдокимов ощутил горячее сердце, клокочущее в петушиной груди, и, развернувшись, бросил петуха назад, в хлев. Тот, отряхиваясь и оправляя перья, взлетел на нашест и сел к Евдокимову спиной. Живи, – только и сказал Евдокимов, – твоя взяла, – и, привалив дверь, вернулся в избу. В избе был пир, стол был заставлен так, что рюмку некуда было поставить, а рыбаки пили без закуски, чтобы взяло наверняка. Чёт-я петуха упустил, – сознался Евдокимов жене. А ну яво, – ответила жена, – обожраться им, что ли? Гудел телевизор, храпели рыбаки, а в хлеву кукарекал петух, которому и ночь теперь была – как утро будущей жизни.

х х х

Кто из вас знает, как прекрасно Шешурино тихой ноябрьской ночью? Никто не знает. Даже соседка моя Надюха – она спит по ночам. А вот я по ночам обхожу дозором деревню. И серебрится трава, схваченная заморозком, и фонарик выхватывает запотевшие стекла в окнах брошенных домов, и кажется, что кто-то там живет, наверное, духи ушедших? Но они добрые, они никому не делают зла, жаль, не в силах они протопить печку или залатать крышу. Где-то скрипнет калитка, повисшая на одной петле, уронит соседская кошка чугунок, охотясь за мышкой – и вновь все тихо. Нет машин, лишь лиса перебежит через дорогу, да ухнет незнакомая птица филин. Поднимешь голову – и поразишься, сколько на небе звезд, они влажные, мохнатые и яркие. Они живут, пульсируют, и небо словно вышито ими – и ты смотришь, забыв обо всем – и думаешь, а вот, гуляет сейчас кто-то с собаками по звезде Эниф в созвездии Пегаса и смотрит на Землю, и думает – а кто гуляет сейчас с собаками по Земле? От этого становится так уютно! И ты идешь к дому, а там горит настольная лампа, и тебя ждет кефир в кружке с матушкой Гусыней и книжка на ночь – лучше всего Агата Кристи, правда? И нет нигде болезни, страха и боли – а есть кот, который спит на твоей кровати и шлепанцы с вышитой на них надписью «Торопец»…

Дед Пашка – тимуровец

Дед Пашка Кирпичёв – майор. Танкист. Вот, в отставку давно как вышел, подумал в городе, да в деревню вернулся. Конечно, без танка-то куда как скучно. Не знает, куда руки приложить. Трактор купил, так какие у нас поля? Огороды только, там трактору не развернуться. Ходит целыми днями по деревне, думает – чего бы полезного сделать? Какое дело доброе? А у нас в деревне старушки пугливые, им чего? Картошечку посадить, морковку, капустку, дровишек заготовить. Дед и решил взять над бабками шефство, потому как бабки вроде бесхозные. Заехал к бабе Нюре на тракторе – хорош, мол, лопатой землю копать под картошку, сейчас вспашем. Мил человек, не горюй! – говорит. Ага. И снес бабке забор, дровяник да разворошил землю так, что не пройти, не проехать. Чисто полигон! Бабе Зине решил печку в бане переложить. Вроде сюрприз. Бабка-то глухая, и не услыхала, как он баню принялся переделывать. Кирпичи побил, пока печку разбирал, пришлось потом бабке железную печку покупать, а это деньги немалые! Бабушка Матрёна курочек держала, так дед решил, что курам нужно на воле гулять, а не в загородке – и выпустил. Одну лиса утащила, другую ястреб. Стали от него бабки бегать. Он только в калитку – руками машут, не трогай, Христа ради, иди своей дорогой! Ну, танкиста разве удержишь? То антенну одной приладит, чтобы, значит, телевизор смотреть, а у бабки и телевизора нет! А на антенну голуби садятся, гадят! Другой колодец начнет копать, а воды на той горушке и не было никогда – она в низинке. Бабки прям слезами плачут – оставь ты нас в покое, какое от тебя волнение, ужас! Ты нам дров наколи, да и хватит. А дрова что? Неделю топором помахал, и все. Неинтересно. Решил дед по плотницкому делу ударить. Купил себе верстак, устроил в сараюшке мастерскую. Скамейки ладит. А где танкисту знать про дерево? Ну, наставил по всей деревне скамеек, а ножки у них тонкие, а бабки наши веса немалого – сядут, скамейка опрокинулась, бабки на земле лежат, хохочут. А то конуру для Черныша бабки Лены сделал такую огромную, чисто дом! Собака туда заходить не хочет, боится, что заблудится. А дед и говорит, очень мне нравится из дерева мастерить, давайте, пишите, чего надо! Тут зима подходит. А наши бабки по зиме на печках спят, чтобы тепло было, и никакая хворь не пристала. А на печку лезть высоко, тут бабки еще со старых времен приспособились – сундук подвинут, на него табуретку, так и лазают. Дед Пашка разглядел, и говорит – негоже! Я лесенки сделаю. Видал на картинке такие, с перилами. Хорошая штука – ступеньки ровные, ходи, прям туда-сюда. Уж как бабки от него бегали, а одну поймал. Баба Нюра была у нас крупной комплекции, чисто корабль по корме, если сзади смотреть. Она в дверь только бочком проходила, какая крупная. Ей залезть на печку – это полдня надо. С остановками. Кирпичёв обрадовался, говорит, будешь меня всю жизнь помнить, я тебе жизнь облегчу! Неделю лазил по избе, все сантиметром мерил, размеры писал, картинки бабке под нос пихал. Бабка перекрестилась – ну его, лешего, пусть что хочет делает, только бы печку не развалил! И живет себе. А Пашка в то время лесенку и сделал. Делал по книге, чтобы бабкин вес выдержала лестница, потому вышла – одному не поднять. Сговорил мужиков с соседней деревни, что ты! Втроем несли, такая тяжелая. А и в избу не лезет. Окно выставили, пролезла. А стекло разбили. Бабка плачет, но кто её слушать будет? Занесли, а лестница между стенкой и печкой не лезет. Чего-то дед в размерах ошибся. Пришлось перегородку сносить. А чего не сделаешь, чтобы бабушке было хорошо? Бабушка Нюра ходит, опасливо на лесенку смотрит, на нижнюю ступеньку встала – а прочно, хорошо! Ну, думает, буду теперь зимой, как королевишна! А то, залезай как кошка. Тут и зима пришла. Снегу навалило, не пройти. А Пашка Кирпичёв возьми, да отправься на охоту, с друзьями. Тут бабушки прям в голос плачут – вот те на, нужен, а нету! Кто бы нам от снега дорожки прочистил? Сами взялись, лопаты достали, откидывают снег, хохочут, как молодые. А баба Нюра таких размеров, что ей не тропку чистить, ей шоссе прокладывать. Потолкалась она крылечке, и думает – а дай залезу на печку, погреюсь. Печка натоплена, по избе жар плывет, в печке картошка стоит в чугунке, молочко, да вода в чайнике кипит, крышкой звякает. Бабка себе хлебцу взяла, и полезла наверх. Ступеньки большие, ноге ловко! Хвалит бабка Пашку, не нарадуется. Как на полати забралась, устроилась, подушку взбила, а и возьми неловко ногой упрись – а лестница постояла, да и опрокинулась. Забыл Пашка к стенке прибить! И вот, картина – сидит бабка на печи, хлеб жует и плачет горько. А за окном-то снег валит! Целую ночь идет, и день идет, и другой идет. Бабки дорогу не могут прочистить, сидят по избам, у всех дрова припасены и вода есть. Но они-то понизу сидят, а баба наша под потолком! Беда. Вниз глядит, аж голова кружится, шутка ли, полтора метра, бабин рост. Кошка к ней пришла, так и сидят. Вот, и жить бы бабе Нюре до весны, потому как слезть ей никакой возможности. Хорошо, пенсии почтальонша разносить стала, где, говорит, баба Нюра? Откопали, в избу вошли – нету бабки! Беда. Никак кто украл? А бабка и плачет с печки – родненькие, сымите меня! Потом уж и сундук на место вернули, и табуретку поставили.

А дед-то вернулся, и к бабке – ну, как? Хорошо тебе! Ну, деда-то не испугать! Я, – говорит, маленько с высотой лестницы промашку взял, да и то тебе на такие верха лазить зачем? Я тебе полати внизу сделаю, вроде, как кровать будет, а под нее печку сделаем, а? А она в него чугунком запустила. Да разве танкиста напугаешь? Он уже бабке Зине мышеловки ставит, вот бабки и спорят, попадет в них Зинка, или пронесет?

Учитель

Серчая душой, сосед наш, дед Пётр Васильевич, решил учить меня плотницкому делу сам. К 30 годам я получила настоящее мужское образование на постановочном факультете, легкое сотрясение мозга при монтировке декораций во МХАТе, отличала шерхебель от грунтубеля – лучшего «парнишки» в ученики поискать! Пошли мы в сарай, там было так здорово! Дед сам расплылся от радости:

– Глядит-ко! Тута у меня строгальное все, тута востренькое – топорики, стамесочки, ножи сапожныя, скребки, тута – сверлильное, – и мы пошли вдоль стен, а потом и к верстаку, а потом и под верстак… и …через час я забыла, как меня-то звать!

– Главное, девка, запомни! Пьяному – нет дороги сюда. Выпил – иди, отдыхай, спи, песни пой. Пьяный все! Что ты! Без пальцов что! Без глаза что! Голову, быват, сносило… да… а ты думаш? Сейчас мы выпьем, сарайку закроем, а завтра уж почнем, с утречка, по холодцу…

Утречко у деда аж в 4 наступало, так что к моему «утречку» он уже почивал блаженно, подстелив мешки на опилки… Перекурив, пошли обучаться. Для начала дед дал мне корить бревно. Скажу честно – это самое противное дело! Пока дерево свежесрубленное, смолистое, кора срезается апельсиновой коркой, руки пахнут свежо, сама вся в пятнах смолы, и скребок скользит весело… а сосна, или елашка, плачет, течет слезинкою…

– Оставила! Обапольное, дери смелее! Под ноги гляди, дура городская! Не ворочь! Щас бревно пойдет и все – без ног! Окорив столб, я плюхаюсь в ворох коры…

– Не могу-у-у… устала…

– А ну, встать! Думашь, в танке легше было? – и дед катит старое, лежалое зиму бревно. Вот тут «бяда»… там короеды уже поработали, пыль летит мелкая, трухлявая, едкая. Под корой жирные белые личинки… ф-ф-фу… Дед гвоздем поковырял их, сложил в банку – на плотву пойду…

– Таперича пилить будем! – объявляет дед, и тащит пилу «Дружба»… По счастью, она не заводится, собирается консилиум из соседей, решают, что нужно свечи менять, «стал быть, в район» ехать. Я, ощущая себя счастливым дембелем, свищу своему псу Валдаю и мчусь домой, где тряпкой, намоченной керосином, стираю с себя смоляные пятна. После обеда меня учат строгать.

– Выше локоть! Да не в сторону! Кочерга, не баба… – дед берет рубанок, – и не шмякай им! Нежно, как мужа… во… воо… пошла-пошла … – дед ласково оглаживает доску, – гля! была серая, шаршавая, тьфу, не вещь… а щас – румынский гарнитур!

Дед закуривает, будто он сам корпел над доскою, – наждачку бяри… да не нулевку! Пыль гонять! И мы начинаем учить наждачки. Потом бархотки. Замшевые. Притирки. Пропитки. За неделю уже допускают до сверления дырок!

Спасибо тебе, дед! Я теперь и сани могу, и заборы, и скамейки… только вот дверь навешивать не научилась…

Борис Евсеевич

Борис Евсеевич стоял на коленях у раковины и, подсвечивая фонариком матовые колена слива, тихо и вдумчиво охал. Вода, отказавшись проникать по сложной системе труб, образовала в раковине сизоватое озеро, а пузыри, периодически поднимавшиеся из глубин, лопались глухо, наполняя избу нестерпимой вонью. Можно было умываться и во дворе, и там же, в голубой бочке с белым логотипом газового гиганта, стирать белье и мыть посуду, но для этого пришлось бы явить себя всему миру. Urbi et orbi, – подумал Борис Евсеевич в городской категории, и тут же перевел, – эки чудны толки, что съели овцу волки. И тут же подумал еще раз, а к чему волки? А к тому, что, выйди он на двор, будут судачить! Решительно необходимо было наладить слив! Наладить нужно было все. Деревня, надавившая на Бориса Евсеевича всей своей полной грудью, явила филологу неизведанный прежде мир. Все, что могло сломаться, ломалось. Все, что было прочно, приходило в негодность. Дощатый сортир, смутивший Бориса Евсеевича своей звукопроницаемостью, падал на соседский забор. Душа не было, а растопить баню ученый муж не мог – на двери висел тяжелый замок, а сама баня топилась по-черному. Единственной отрадой была раковина с краном, но теперь он лишился и этого. Борис Евсеевич высунулся в окно и тут же увидел Ваньку Пеняжина, подпиравшего фонарный столб. Иван, – крикнул страдалец, – а вы не могли бы … – он не успел договорить, как Пеняжин уже тумкал по полу босыми пятками.

– У-у-у, – заныл Ванька, – даже и не могу слушать твоих жалоб! Это у тебя кирдык сливной системе вывода поганых вод. Пиндец, по-нашему. Таперича ставь лохань, и забудь про удобства города. Потому как мы тут без этого вполне! – Пеняжин успел прострелить быстрым глазом простые полки, нарядный буфетик, засиженный мухами и серебристый холодильник.

– Неужели нельзя как-то? – Борис Евсеевич вспомнил про вантуз, но забыл, как он называется. – Как-то прокачать?

– Прокачать можно, – заважничал Пеняжин, – мы тут, конечно, не какой тебе Афоня из кино, то тоже имеем мысль! Если, конечно, будет на чем согласие достичь? А если нет, то все. Милости прошу, как говорится.

– Что вы, что вы, голубчик, – залебезил Борис Евсеевич, – буду в неоплатном долгу!

– Лучше в оплатном, – Пеняжин отстучал левой пяткой «Спартак-чемпион» и исчез. Через полчаса он привел небритого сизого человека без имени. Сизый, жалобно шмыгая носом, достал из-за пазухи стеклянную бутыль, в которой что-то тихо шипело, и сказал, – лей. Жидкость, фосфоресцируя, разлилась по поверхности воды.

– Пучком, – сказал Сизый, – жди, Евсеич. Ща жахнет.

– А не ё…т? В смысле бахнет? – усомнился Пеняжин, – сильная ж байда?

– Не должно, – Сизый протянул ладонь, – сто шестьдесят три рубля с тебя. И того, за что шёл, еще накинь полста. И посреднику.

– Так сколько всего? – Борис Евсеевич заволновался, потому, как пузыри в раковине увеличились в объеме и стали хлопаться все чаще, – и что это вы насчет – «жахнет»? Не опасно?

– Не бзди, Евсеич, – Сизый отступал к двери стремительно, – ты чё хотел? результат? Ща будет результат! ЛОЖИСЬ!

Слив перестал существовать, как и раковина из нержавейки. Как и дорогой смеситель GROHE. Как и полки с посудой и дверцы затейливого буфетика. Сизый пострадал не сильно, а вот Пеняжина поцарапало осколками оконного стекла. Борис Евсеевич, потрясенный буквально и фигурально, все две недели до приезда из Москвы жены умывался в закопченной изнутри и снаружи лохани, предоставленной сантехниками взамен уничтоженного имущества. Лена Георгиевна, потрепав супруга по изъеденной комарами лысине, организовала бригаду из района, которая установила новую кухню, перестелила полы, вставила пластиковые окна и установила септик под место индивидуального пользования Бориса Евсеевича. После этого она забрала мужа домой, потому что лето – кончилось.

– Ты знаешь, Леночка, – овеваемый прохладой кондиционера Борис Евсеевич щурился на проносящиеся в окне перелески, – а я полюбил русскую деревню! Познал! И – полюбил!

– За деньги, Боря, – Лена вывернула руль, – можно полюбить, что хочешь и – где придется!

х х х

Стоит на дворе то самое время года, которое я люблю так, что просто цепенею от восторга. Почти все деревья отдали земле свои листья, и очень влажно, и получается смешение различных техник живописи – дальний лес, тот, что за Бобровым болотом – написан в пастозной технике – лес непрозрачен, таинственно густ, даже от дома можно увидеть шевеление мохнатых еловых лап, угадать жутковатые пучки омелы на старых деревьях. Чуть ближе, отступая от болота, над луговиной – глизаль, патина – на дальний, лесной фон накладывается волшебным образом туман, который растекаясь, ныряя в низины, опутывая рыжие стебли папоротника орляка, и ведет себя, как живое существо. Туман оседает на иероглифах ветвей, стекая прозрачной тушью, туман смывает яркие краски, приглушает все, что режет глаз пестротой. Туман – сфумато, дымка, рассеивающая бытие, прячущее любую погрешность, туман убирает озеро – задергивает его неплотной, волнующейся шторой, и ты видишь воздух, колеблющийся над кромкой берега. Туман вызывает к жизни страхи, туман обманывает тебя, прячет дорогу, он словно говорит – уходи домой, здесь я – хозяин! И, правда, даже в окно видно, что весь пейзаж написан в монохроматической, необыкновенно драгоценной своей изысканной простотой технике гризайля. Но не все удается и туману, и горит, словно вырезанное из чьей-то картины, дерево черешни, на котором до сих пор – держится яркая, неправдоподобно золотая листва.

Замятин

В самую унылую осеннюю распутицу Сергей оказался на околице заброшенной деревеньки. Осмотревшись по сторонам, он огородами вышел к незнакомой избе, рассудив, что так будет безопаснее. Правда, был риск спугнуть хозяина, или хозяйку, но другого выхода не было. Изба была старой, вросшей в землю так, как врастает зуб в десну – накрепко. Крыша была крыта даже не рубероидом, а дранкой, и побуревший мох скрывал ее, как бобриковая шапка. Замятин стукнул негромко в слепое оконце, отошел к двери, ожидая. Вышла старуха, в теплой мужской куртке и в валенках, стрельнула глазом по замятинским рукам, по сношенным тяжелым ботинкам, молча мотнула головой – проходи, и Сергей вошел. Пол в избе был косым, шел как бы под углом, но мебель чудом держалась, не съезжая к стенам. Старуха, не говоря ни слова, кивнула на чугунок, стоявший в печи, а Сергей достал хлеб из брошенного на пол рюкзака. Старуха, будто ощущая какую-то недосказанность, припечатала клеенку граненым стаканом, и ушла в сени. Сергей выпил из початой бутылки, которую таскал в рюкзаке второй день и стал есть картошку, стараясь не жадничать, сдирая ногтями мягкую шкурку. Старуха вошла, толкнув плечом дверь, и бросила на пол полосатый матрас, набитый сеном. Сдернула со стены висящий на вешалке тулуп, бросила туда же. Замятин, благодарно глянув на нее, ополоснул под рукомойником миску, разделся под цепким старухиным взглядом, сел на пол, тут же повалился на матрас и уснул. Сон накрыл его, уставшего и измученного, целебным покрывалом, и Сергею не снилось ничего, только слышалось ровное биение своего сердца. Так и стали они жить под одной крышей, не задавая друг другу вопросов, не мешая друг другу, а, напротив, как бы восполняя видимую недостачу. Старуха за ту зиму стала Сергею кем-то вроде родной бабки, а Сергей стал, скорее сыном. Не понимая ничего в деревенской жизни, он все же сообразил, как управляться с печкой, как доставать из колодца воду так, чтобы не упустить ведро, как вставать по нужде ночью, не тревожа старуху. Она же, приняв лишний рот к себе в избу, понимала, что может навлечь на себя беду и смерть, которой так сильно пахло от Сергея. Старуха, решив для себя раз и навсегда, что он – мужик беглый, тюремник, а может и вовсе – убивец, не опасалась за свою жизнь, понимая, что вреда он не причинит, а от других, таких же лихих – и убережет. Сергей, забывший за последние годы, что такое спать без опаски бить убитым ночью, и вовсе нашел в старухиной избе отдых. Его тело, измученное памятью о побоях, изуродованное руками таких же, как он, Божиих созданий – блаженно наслаждалось печным теплом, ныло легонько, когда он мылся в старухиной бане по-черному, радовалось простой еде, и сам Замятин хотел бы одного – остаться здесь навсегда, под этой бархатной крышей, в избе, с ее косым полом и огромной русской печью, со слепыми оконцами, между рамами которых лежит старая почерневшая вата со сморщенными ягодами рябины. Ему нравилось выходить с утра на двор, протаптывать дорожку к сараю, вносить в избу гулко рассыпающуюся на дощатом полу охапку дров. Нравилось разжигать огонь, глядя, как огонек, чадя, подъедает берестяной лоскут, как облизывает пламя дрова, замирает, будто в нерешительности, и вот уж печь выдыхает из трубы белый дым и на дворе вовсю пахнет березой. Старухина изба была в деревне единственной жилой, остальные дома стояли заколоченными, и в зиму их заметало по окна. Раз в неделю приезжала машина с хлебом, и старуха выходила на дорогу, сгружала в клеенчатую сумку положенные буханки и заказанные продукты, скупо рассчитывалась, ругаясь с толстым шофером, стараясь не брать лишнего, чтобы тот не заподозрил пришлого человека в ее доме. Замятин думал, что скоро придет весна, приедут дачники, и скрываться больше не представится возможным, и опять нужно будет бежать, и ночевать в вагонах товарняков да в пакгаузах, прятаться в подсобках магазинов, нанимаясь на день-два, и не будет никогда конца его бродяжьей жизни, разве чей-то нож или пуля остановят его бег. Как-то, совсем уж на исходе марта, старуха занемогла и осталась лежать на своей половине, и Замятин, нарушив общее правило неприкосновенности, зашел к ней. Она лежала на высокой кровати, сложив на груди коричневые, измученные работой руки, и пыталась что-то сказать Замятину. Тот, не боявшийся ничьей, даже своей смерти, отчего-то испугался и принес старухе воды, но она оттолкнула кружку. Старуха попыталась сказать что-то, важное ей, но рот только кривился беспомощно. Замятин пододвинул табурет и сел рядом, и так и проваливался в сон до утра, когда старуха вдруг явственно сказала, – возьми, – и выпростала из-под одеяла руку со свертком. Больше она не сказала ни слова, и Замятин, положив ей на глаза тусклые десятирублевые монетки, собрался было уходить, но, вспомнив про «возьми», вынул сверток из окоченевших пальцев. Там были тысячерублевки, плотно сложенные в пачку и старый паспорт. Замятин, поколебавшись, взял деньги, сунул их в рюкзак, оделся и вышел на двор. Стоял неожиданный для марта мороз, и Сергей подумал, что вот-вот, наступит оттепель, а старуха так и будет лежать одна в избе, и придут волки… Сергей похоронил старуху у леса, там, откуда пришел, и, уходя, поджег избу, и ещё долго стоял и смотрел, как весело стреляет искрами в воздух горящая дранка, лишившаяся снега.

Ноябрьские

Мрак объял нашу деревню… веселится город, празднует день единения, или, как оно там теперь называется? У нас, по-старому, ноябрьские… Это печальные дни для свиней – самые гибельные! Принимают бедные хрюшки свой конец, идут на холодец да на сало, и мясные ряды в Торопце полнятся розовым мясом, а деревенские псы делают запасы, и, томясь от раздутости живота, все же не выпускают из пасти добрый кусок шкурки.

Хозяйки солят сало в бочках, перетирая чеснок с крупной солью, от которой разъедает кожу рук, трамбуют костяшками пальцев, а мужики, крякая от тяжести, катят бочку в холодные сени. На «печенку» зовут соседей и непременно выпивают, ибо, как не выпить? Если кругом ночь, и качается от ветра фонарь за окном, а в телевизоре все тот же вечный Киркоров или Любушка Успенская, оставленная по просьбе баб, одуревших от полицейских сериалов… и вот уже идет за картохой и капустка квашеная в ход, вот уже ребятня выпросила лишнюю бутылку ядовитой с виду газировки, вот уж, и устав выходить, мужики курят в избе, а кто-то захмелевший, вспомнив старые обиды, все выговаривает глуховатой бабке на ухо, а та кивает, и, не разжевав мяса, подает его на сухонькой ладошке кошкам, сидящим под столом. Вот и выстыла печь, и разбредаются по домам соседи, выискивая свои пальто да куртки на сундуке в сенях… Гремит посудой уставшая хозяйка, ссыпая все в лохань, заливает кипятком с горчицей, и, перекрестив рот, вынимает шпильки из укладки, и, донеся голову до подушки, тут же забывается сном. И снится ей вечер в клубе, и фильм «Кавказская пленница», и будущий муж, только что демобилизовавшийся, пахнет самогонкой и «Шипром», и она сбрасывает во сне с плеча, его, ставшую такой тяжелой, руку.

Коля Бутурлин

Коля Бутурлин, крепкий, хотя и не широкий в плечах мужчина, с плотным мясистым затылком, выдающим склочный характер, желание командовать и неумение идти на компромисс, стоит в огороде, приложив ко лбу ладонь козырьком, и смотрит в скучное серое небо. В небе, рассекая воздух сильными крыльями, летят гуси. Вожак впереди, сзади те, кто послабее, – и молодняк. Умно, – думает Бутурлин, – птица, она сама себе наука! Бутурлинские гуси, заслышав диких родичей, замирают, прислушиваются и вдруг начинают хлопать крыльями, тянуть шеи, кричать тоскливо и призывно. Не, братки, – Коля показывает гусям кулак, – вам, как грится, иная судьба! Яблоки там, или гречка, и, с полным пузом в печку! Гуси, бросив последний взгляд на почти невидимый клин, вперевалку бредут дощипывать зеленеющую под забором траву. И то сказать, – заключает Бутурлин, – вам и не взлететь, с таким весом-то! Даром кормил?! Бутурлин, высвободив из сапога ногу, чешет пятку, улыбается сладострастно, потом принимается рассматривать сапог, и, найдя колючку боярышника, прошившую насквозь подошву, качает головой и выдергивает её. Его путь лежит к хлеву, в котором хрюкает кабанчик, купленный неделю назад, еще не холощеный, крепенький, розовый, со славным хвостом-закорючкой. Бутурлин выливает кабанчику пойло, смотрит, как тот чавкает – и улыбается, и чешет поросенка между ушками – расти, Хрюня! Будем зимовать с тобой! Токо яйцы придется отчекрыжить, не обессудь! С яйцам не разбытнеешь, будешь тощай, как питерская дачница, глянуть на те мослы слёз не хватит! А то, сам понимаешь! Тут мне тебя жаль, сочуйствую, как мужик мужуку, но своя выгода ближе к телу! Смекнул! Чик-чик! От так! – ободрив кабанчика, Бутурлин навещает кроликов. Кролики жуют, морщат носы, стучат задними лапками по дощатому настилу клеток, тянутся к сетке – чего принес? Вам чик-чик не положено, – Бутурлин умиляется, – вы у меня плодитеся и размножайтеся! – он осторожно заглядывает в клетку, где сидит самая плодовитая крольчиха, – во, ты у меня умница! Корми давай своих деток, я тебе жмыха принес, и морковку, ты ж моя разлюбезная! Поход Бутурлин заканчивает у кур, собирая яйца в лукошко с проволочной ручкой, – во! На сто рублей сёдни наработали! Куры уже сидят на насесте, вокруг петуха. Тот свешивает голову набок, смотрит на Колю с укоризной – куда мол, яйца понес? Верни на место! Бутурлин, словно читая мысли петуха, говорит, – не, куда им сейчас рассиживать? Ты подумай красной шапкой своей! Поперёд идёт зима! Помёрзнут! Опять дачник сейчас хорошо берет, к отъезду. Не, не глуми мне голову, по весне сядут!

Обойдя все хозяйство, Бутурлин проверяет, заперты ли ворота, заложена ли на щеколду калитка, и, только после этого, успокоенный, идет в избу. Долго, со вкусом, снимает сапоги, сидя на верхней ступеньке крыльца, шевелит пальцами, щурится умильно, вытряхивает сигаретку из пачки, закуривает. Пёс Шарик, навязанный у конуры, поскуливает вопросительно, но Коля не спешит. Докурив, бросает бычок в корыто с тёмной водой, и, босиком, на цыпочках, идёт к конуре, отвязывает пса, показывает ему кулак, проверяет ошейник, командует – бди! – и уходит в избу. Наступает вожделенный вечер, полный тишины и покоя. Чайник высвистывает носом песенку, булькает вода в чугунке с картошкой, плавится масло в эмалированной миске, бубнит что-то страшное телевизор, а Бутурлин, с громким чваком оторвав дверь холодильника, достает поллитровку, початую еще вчера, и предвкушает ужин. Все хорошо у Коли Бутурлина, все ладно, только в одном минус – бабы нет. Но, – думает Коля, – дала бы она мне щас выпить? То-то! И он поднимает стакан и чокается с телевизором.

х х х

Оттепель … «отмяча», если по-нашему. Воздух так напоен влагой, что кажется, будто не идешь, а плывешь. Все очертания размыты, сфумато – туман, туман – повсюду. Смотришь – перед тобою, невдалеке, лесок, а свистнешь собаку, обернешься – и нет ничего. Растаяло все. Так пчеловод ходит с дымарем по пасеке, так и туман – движется. Всё окутано нежной тайной, в каждом предмете – загадка. Собака, отбежавшая на десяток метров – исчезает, даже тёмных глаз не видно. Всюду шорох, капель, жизнь. С изб съезжают тяжелые пласты намокшего снега, рушатся с грохотом, встают на попА, а потом снеговые влажные стены медленно оплывают. Птичьих лап на снегу не видать – крохотный следок, оттаивая, окажется следом огромной птицы. Вот, пробежка собачья – это Фунтик, его аллюр – галоп, его следы не спутать с медленной, тяжелой походочкой старого пса Лёвы – шагом, шагом, да еще левая задняя, увечная – он как бы подчеркивает ею шаг, отчего и найти его всегда легко. Кот… ну, этот бежит рысцой, следки ровные, цепочкой. Вот – сел. Вот – пусто, значит, прыгнул. А туман все гуще, и в избах зажигаются огонечки, похожие на бакены на реке. Через час, держась за больную поясницу, пройдет Петровна, доковыляет до серого бетонного столба, щелкнет тумблером, перекрестившись предварительно – чтоб током не побило! и загорятся два фонаря на деревню, оба рядом. Там будет пятачок, образованный двумя конусами света – желтым и синим, мертвенно-бледным, и в конусах запляшет изморось… и так захочется снега, чтобы выбежать из избы, руки раскинуть, глаза зажмурить от счастья и ловить снежинки – на язык, как в детстве…

Дед Леня Карташов

Дед Лёня Карташов живет согласно «строгого внутреннего распорядка». Без дисциплины, Казбек, тьфу есть человек, равно, как и кобель! Казбек, кудлатый неопределимой породы пёс, смотрит на деда обожающе и выражает чувства хвостом. Хвост лежит на полу, готовый тут же взвиться и начать описывать дуги, восьмерки или просто так – колотить громко и дробно, как колотят в дверь глуховатому хозяину. Мы с тобой, Казбешка, – говорит дед, натягивая размягчевшие от печного тепла валенки, как есть и есть погранична служба. Потому как бабки одне, бабки другие, ни на что путное не годные, вот, супредки затеють, сидять, лясы точут, а что точить, когда во всей дяревне из крупных мужиков токо я с тобой, да ты со мной! Казбек умильно смаргивает. Тулуп дед больше не носит – сильно на плечи давит, «хрябет гнёт», потому носит замызганный китайский пуховик с катафотами. Пух давно свалялся, но сверкают клёпки, и молния работает, как в первый день. Испотки? – дед хлопает себя по бокам – варежки, сплетенные соседкой, живут в карманах. Треух? – спрашивает себя дед и сам же отвечает, – к пустой голове мыслю не приложить, Казбешка! Иди т, пачпорт применим к тебе! – Казбек ползет, подскуливая, и дед с трудом застегивает на мощной шее брезентовый ошейник. Отъел ты себе загривку-т, к весне, коли доживем, я тя пострыкаю, одно значицца, ножнями без жалости! Дед берёт фонарик, перочинный нож и топорик, на случай вдруг чего, и бьёт тыльной стороной ладони в дверь. Двор замело, луна ушла спать, только впереди подрагивает уличный фонарь. Дед идёт по улице, наезженной посерёдке, и вглядывается в прищуренные окошки. Если видит, что кто-то мелькает, кивает головой и бредет дальше. Если свет горит, а мелькания нет, дед отворяет примерзшую калитку, идет к избе, стучит громко и требовательно, Машка, т? Жива т? Чё не мелькашь? Ненять, Лёнь, – слышится из глубины избы, – все костки крутит, ляжу, ляжу, любезнай ты мой! А либо хлебца в лавке возьмешь, не? Вот, – удовлетворенно говорит дед, бабий гарнизон как есть жив, потому чекушечка нам заслуженная выходит! И свистит Казбеку. Казбек, ошалевший от радости, задирает лапу у каждого столба и, иногда, не в силах совладать с собой, даже валится на снег и катается, повизгивая, а потом бежит к деду, и трется об него холодным боком, оставляя на валенках клочья смерзшейся шерсти. Обогнув всю деревню, дед с Казбеком идут околицей, и дед водит фонарем по пустым домам дачников, примечая, где, да чьи цепочки следов тянутся от леса. Убедившись, что человек тут не ходил, а только пробегал к теплу зверь, дед хмыкает успокоено. Дома уже грохочет крышкой чайник в печке, а в фарфоровом, с розами, распустилась чайная заварка, и дед, аккуратно обметя валенки голиком и сняв с них блестящие галоши, ставит в горнушку – до будущего вечера и садится чаёвничать… тикают ходики, отсчитывая дедово время. Дай Бог, чтобы тикали подольше.

Колодец

Жаркий выдался июнь в тот год, в середине месяца затеяли косить, с надеждой, что августом и отава будет, и тогда зимовать будет легко и успеют и на колхоз, и на себя. Отец с матерью приехали колхозной полуторкой лишь к позднему вечеру, и маленькая Надя, понимая, что родители устали, быстро накрыла на стол, не дожидаясь, пока бабушка прикрикнет, и стояла у рукомойника во дворе, держа на вытянутых руках полотенце – отцу. Ели медленно, мать буквально засыпала за столом, съела только окрошку, рукой махнула – я спать. Отец, подобрав хлебом подливку, похлопал себя по животу – серёдка набита, а? И, подмигнув дочери, сказал – иди к бабе, проси сковороды. Зачем? – Надя только рот открыла, баба уже помыла? Вот, отлично, – отец потянулся, отчего расстегнутая рубашка разошлась в стороны, – неси, дочура! Вышла бабушка на крыльцо, – чего задумал, Коль? Ночь-полночь скоро, завтра вставать засветло! Место для колодца пойдем искать, – отец принял от бабушки и сложил сковородки стопкой, – завтра 21-е, Фёдор-Стратилат, дед Сашка сказал, самый приметный день для колодцев! Вышли к огороду. Парило от грядок после недавнего полива, душно пахло сладкими цветами, на речку, лежащую вдали розовой лентой, наползал туман. Ну, Надюха, – отец огляделся, – примечай, где трава гуще? Да выгорела вся, пап, – Надя знала в огороде каждую грядочку, – только вон там, и там, между яблонь, и где скамейка врыта, и еще – вон, куда цветочки поторкала, где Мурку закопали! Ну, Мурку трогать не станем, – отец, присев, поводил ладонью по влажной траве, а куда ты показала, сковородочку и применим! Гляди! И ловко положил чугунную сковородку кверху дном. А чего будет, пап? – Надя аж ротик открыла – любопытно! Завтра, завтра, – отец зевнул широко, – пойдем, Коза-дереза, завтра…

Только солнце пощекотало Надину щеку, только загорланили, перекликаясь, петухи, а уж отец сжал легонько двумя пальцами Надин носик – вставай, всю жизнь проспишь! Пошли смотреть подсказки!

На дворе было еще прохладно, пыль прибило росой, и стояла та изумительная летняя утренняя пора, июньская, молодая, свежая – какая и бывает только в хороший год. Отец взял Надю под мышки и легонько подкинул в воздух – смотри, доча! А! Вон, небо, какое! Высокое! Вон, солнце встает, эх, жизнь наша счастливая! А вот, 21 июня и вспомнишь, ну, таких-то бед больше не будет, теперь нам жить да жить, Надежда моя! Еще братишку тебе сообразим, а? Аист принесет, – Надя важно подмигнула отцу, мол, знаем-знаем! А отец стал поднимать и переворачивать сковородки. У пяти сковород донца были сухие, и только у шестой, последней, лежавшей между яблонь – крупные капли будто собрались в хоровод и, отливая радужно, стекли в отцовскую ладонь. Стой тут, – наказал Наде отец, и побежал в сарай. Обозначив лопатой квадрат, бережно снял дерн, сложил в сторону – ну вот, доча, будет теперь нам колодец, а то, сколько можно на колонку бегать? Журавля поставим, и будет водица студёна, да трава зелёна!

А по осени отец взялся копать колодец, но это уже – другая история.

Гаранин

Гаранин, бывший еще до перестройки обычным сотрудником в обычном почтовом ящике, не подававший начальству ни надежд, ни беспокойства, скучно женатый на однокласснице Шурочке, нашедшей себя в районной юридической консультации, однажды собрал рюкзак, с которым ездил на дачу в подмосковное Лопырево, и, сев в поезд, шедший на Великие Луки, уехал в Тверскую, тогда еще – Калининскую область. Никто, даже сам Гаранин, не смог бы объяснить его выбора. В половине пятого утра, Гаранин, курившей в тамбуре, соскочил на платформе Старая Торопа, пробежал по инерции с десяток шагов по платформе, и побрел, куда вела пыльная по этой поре дорога. Дойдя до реки, не носившей никакого имени, побрел по её берегу, поросшему ивняком, и вышел на полупустую деревеньку, косую от брошенных изб и яростно золотую от старых придорожных кленов.

Гаранин сторговал избу, выходящую задами на унылое болото, подпер бревном падающий сарай, да и зажил себе. Постепенно обрастая хозяйством, обзавелся велосипедом, топором да двумя лопатами. Бабки, поначалу напуганные его появлением, постепенно привыкли к немногословному крепкому мужику, в очках, непьющему, и без жены. Сидя на завалинке, сочинили ему биографию, дескать, лётчик, жена погибла в катастрофе, сын пьяница повесился, а дочь выгнала папку из дома – и стали дружно жалеть, принося на крылечко трехлитровые банки с молоком, в которых сливки отстаивались в полулитровую пробку, ведра, подштопанные банкой из-под сельди с первой картохой, да и прочую, незаметную, но нужную малость. Гаранин в ответ неумело колол дрова, сажал под лопату картошку, выводя кривые борозды, чистил колодцы и вкручивал выбитые пробки. Неожиданно Гаранин полюбил ходить по лесу, изуродованному лесосеками и буреломами, стал понимать лесной язык и отличать сыроежку от обабка. Жизнь приобрела формы, смысл и стало ясно, что прошлая, городская жизнь, прожита глупо и зазря. Местный егерь, уважавший Гаранина за молчаливое невмешательство и готовность составить компанию в холостяцком застолье, подарил весной Гаранину двух кобельков – Угадая и Миньку, обличием пошедших в заезжего папашу-фокстерьера. Егерь же и снабдил его ружьишком-двустволкой, и теперь Гаранин уже сам ловил ухом глухариные токовища, да радуясь, натягивал костюм химзащиты, доходящий до подмышек, выходя на утиную охоту по серой от дождей осени. Зимою Гаранин ковырял дырки на льду дальних озер, и, сидя на ящике, сделанном из морозильной камеры, дергал леску самодельной удочки. Угадай ходил с ним в любой мороз, а Минька стыдливо прятался под лавкой, всем видом показывая – без меня, летом-летом!

А летом к бабе Кате приехала дачница, так, тётка, как тётка, городская, манерная, носила косу до попы на манер крепостных девок да какие-то прозрачные балахоны в пол. Купалась по ночам в реке, в чем мать родила, и смеялась громким, бесстыдным смехом. Гаранин, отвыкший от женщин, пылал щеками, увертывался от просьб починить упавший забор и захлопывал перед Мариной дверь, после чего садился за стол, снимал очки, в которых давно ничего не видел и дрожал от забытых ощущений. Ну, как от судьбы не бегай – не уйдешь. Дачница угорела в бане, и соседка, баба Катя, прикрывшись дедовым тулупом, колотила в дверь Гаранину и орала, пока тот не вышел. Угорела Марина не сильно, так, больше для виду, и Гаранин, пока нес её от бани на руках, совсем потерял голову. Пронеся Марину, бледную, пахнущую почему-то смолой и каким-то дамским мылом, мимо застывших в изумлении Угадая и Миньки, Гаранин уложил угоревшую на свою кровать, застланную несвежим бельем, и долго сидел в ногах, куря и отгоняя рукой дым в сторону. Когда за полночь Марина очнулась и слабым голосом спросила, где она, Гаранин не ответил, махнул рукой на гордость и данный обет аскезы и сделал то, что сделал бы на его месте любой другой мужик, проживший три года анахоретом в деревеньке Аверьино. Ожидая наутро убийственно справедливых слов или даже участкового с протоколом, Гаранин сидел в дровянике, волновался, и кобели сидели с ним из солидарности. Угадай положил голову на правое, а Минька – на левое колено. Жалели. Гаранин, оголодавший, все же покинул убежище и, глянув в мутное от мух окошечко, обомлел – Маринка, как была вчера принесенная из бани – в полотенце по чреслам и в бабиной меховой шапке, мыла пол, отжимая гаранинскую парадную рубаху прямо в ведро с питьевой водой. Так они и зажили вместе, потому, что пришла перестройка, и Маринку сократили с должности сотрудника по науке, а мужа у нее никогда не было. Конечно, счастливая жизнь Гаранина закончилась в плане охоты, но зато появился по сроку мальчонка, новый Гаранин, названный по-модному, Гвидоном. Минька, как самый хитрый, Маринку зауважал, и теперь стал как бы при ней кобелем, и только верный Угадай по-прежнему сопровождал Гаранина на дальнее озеро. Особенно, если выпадала радость навестить егеря, который баб на дух не переносил.

Наташа

На крыльце Наташа с трудом стащила сапоги, отяжелевшие от глины, с жалостью посмотрела на прорвавшиеся носки, не удержала равновесие, качнулась, ухватилась за подгнивший столб… столб хрустнул, как зуб под щипцами и накренился. Все требовало ремонта, буквально – всё. Изба, купленная на материнский капитал, была слишком старой, слишком большой для Наташи с сыном, но стояла хорошо, залюбуешься – на косогоре, и так легко было сбегать вниз, к реке, и такая шла от дома чудесная деревянная лестница – прямо к воде, и такие ивы шелестели под ветерком, и серебрились лунной летней ночью, что глаз было не отвести. К дому был сад, с корявыми старыми сливами, почти не плодоносившими, но так дружно цветущими по весне, и с неожиданно богатой на ягоды вишней. Зато колючие кусты, перевившие забор, щедро дарили редкой в этих краях желтой, изнутри светящейся малиной. Сама же изба словно пряталась за тремя яблонями, затенявшими веранду, но спилить их Наташа не решилась, они казались ей живыми, и сын все тормошил её – мам, смотри, уже маленькие яблочки родились. А большие когда будут, мам? Работы Наташа не боялась, учительницей в школу пошла охотно – классы были маленькими, нагрузка небольшая, школа была под боком – улицу перейти, да и ребятишки деревенские, не в пример городским, были вежливыми и слушались. Город отзывался в Наташе ноющей болью, привыкшее к шуму ухо все пыталось вспомнить гул лифта, лязганье железной двери, перестук метропоезда, но вместо этого была тишина, да такая, как будто все звуки кто-то запер в сейф, да выбросил ключ. Наташа поначалу не понимала, как может звучать тишина, и только через год научилась слышать её. Звучала вода в тазу, звучали доски пола, даже мыльные пузыри, лопаясь, издавали звук. Осенью звучали яблоки, падающие на крышу, сначала гулко, а потом так – тр-р-р-р, пока яблоко катилось по крыше веранды, и, наконец – глухо, падая в мокрую траву. Наташа еще помедлила на крыльце, с жалостью глядя на столб, потом толкнула дверь, ведущую на холодную веранду, где на мешках были разложены яблоки, и вошла в сени, пытаясь на ощупь найти дверь в избу. Лампочка в сенях не горела никогда, и в сенях было страшно, и Наташе хотелось побыстрее прошмыгнуть через них, к теплу и свету. В большой зале, перегороженной русской печкой, было светло, Наташа, купив избу, содрала со стен обои и побелила старые бревна. За большим столом, накрытым голубой клеенкой, сидел Наташин сын, Вадик, и писал прописи. Сыну было пять лет, и он был главным мужчиной в доме. Увидев мать, он соскочил с табуретки, подбежал к ней, обхватил за коленки, ткнулся носом в Наташу, дал себя потормошить, а потом, серьезно глядя на мать ореховыми глазами, доложил, что картошка сварилась, и за молоком к бабе Тасе он сходил, и даже яиц собрал, а кошка Милка скоро будет котениться и ушла на чердак. Целуя сына в теплую макушку, Наташа думала, что она – просто счастливица, и как же ей повезло, что у неё всё есть – вот этот старый дом, который вздыхает по ночам, вот этот сад, эта река, и вот этот мальчик, с серьезными ореховыми глазами, который любит её только за то, что она – есть. И ей было жалко того, городского, нервного, запутавшегося между ней, Наташей и женой, мужчину, который не знает, как звучит яблоко, падающее в бочку с дождевой водой и какая вкусная может быть картошка, которую для тебя сварил – твой сын.

Сенокос

Жару в наших краях не любили, да и правда сказать, для любых работ жара была негодна, кроме, разве что – сенокоса. Если вставало надолго вёдро, да еще уходило под тридцать – тут беда. Если кто на поле, да на овощах по бригадам – прополка, скажем, или картошку наезжать – то управлялись до полудня, вставая не в 6, как зимой, а в 4. В сарафанах не щеголяли, кофты да штаны синие – иначе закусают жигалки да слепни, и головы – под белый плат, чтобы не нажарило, да еще на лоб, и углами – под подбородок. Тем, кто на ферме, тем беда была – пойди, зайди на дневную дойку, духотища, не дай Бог – да еще коровы беспокойные, бывало, с поля идут, аж черные от слепней и от спекшейся крови. Своих-то мыли, что уж, и занавесочки в хлев вешали, старались навоз убрать, чтобы ей, кормилице, полегче было. Гонялись в очередь, так и коров было, на, сочти – на нашу деревеньку двенадцать голов, да еще телятки, да бараны с овцами – идёт стадо вечером, розовеет закат, пыль столбом, кто за пастуха, бичом щелкает, чтобы не разбегались. И молоком – на всю округу пахнет. А наши Зорьки, Пальмы, Марты – по дворам, да бегом, чтобы от слепней уйти, в тенек хотя бы. Бабы выходили, подоткнув передники за пояс, обмахивались ветками, пот отирали со лба – думая с тоской – а вот, через день и мне гоняться. На жаре все кисло скорее, холодильниками не каждая семья была богата – погреба были, и копаные, изнутри выложенные камнем – те хорошие, в них даже лёд до июня лежал, обернутый в солому. Банок тоже не богато было – под огурцы шли, так, в глечиках молоко и стояло, и насчет лягушек – чистая правда, никто ей, лягушкой, и не брезговал. От жары ломило виски, есть не хотелось ничего – только пить, пили березовый сок, подсечной, апрельский, он чуть забраживал, кислил приятно и хмельно. Пили квасы домашние, на обожженных ржаных корках, с толченой мятой да смородовым листом, пили клюквенные давленки – разведенные родниковой водой. Окрошки ставили на стол, с прошлогодним солёным огурцом, перьями зеленого лука закусывали, макая в серую, крупную соль. Ребятня, та хватала, что попало, а июнь еще голодный был, «лебедник» – но уж вспыхивала земляника обочинами, да кислица просилась в зеленые щи, а уж ломоть хлеба всегда найдешь. Да за одно купанье-барахтанье в речке-озере всё забудешь, мать не дозовется… так и помню из детства – съезжаешь с крутогора песчаного, прямо – в реку, вся спина в песке, в волосах – песок, и – нырком, на мелководье, а там уж визг, крик и восторг – потому, как лета маловато для нашей стороны. Хоть и жарко, а ненадолго.

х х х

Швыряло вчера ветром сухие ломкие ветви деревьев, тащило по насту брошенную кем-то смятую сигаретную пачку, а лапы старой ели скребли по крыше, не давая уснуть.

С утра небо расчистилось, и были ещё видны перламутровые звёзды среди розоватых рассветных полос – как флаг неведомой страны. Старая осина, накренившаяся ещё во время летнего урагана, так и повисла меж молодых дубков, угрожая рухнуть в любую минуту. Провода заиндевели, опушились колким инеем, и сейчас заметны на фоне небе, как белая нотная линейка. Птиц нет, только толстая сойка, ухватившись за край кормушки, выклевывает сало.

Ветер проникает во все щели, и даже, попадая в трубу, как кулаком, заталкивает дым обратно, и печь кашляет и плюется золой. Куры, вышедшие было на компостную кучу, давно вернулись в курятник, и сердито квохчут, жалуясь петуху на плохую погоду.

И только мой муж, подставив встречному ветру лицо, с жадной радостью в глазах, раздобывший мотыля и опарыша – мчится на дальнее озеро, где его поджидает такой же, с моей точки зрения, сумасшедший. Завтра пойдет дождь – и исчезнет первый лед, который, по прихоти судьбы, встал на пару дней – в ноябре.

Гадания

У нас в деревне, как свет отключат, все сразу собираются к бабе Шуре. Бабка сказочница великая, частушки знает, побасенки разные – девки сразу садятся носки плести, бабки – к прялке, прядут шерсть, сказки рассказывают. Девки хохочут, самовар паром исходит, на столе баранки с маком, да варенье крыжовенное. Ну, сядут чаи гонять! От свечек свет колеблется, темнота по углам затаилась – страшно! Баба Шура и говорит

– Вот, Наташки, Ленки, Любки! Вы сейчас ничего насчет жизни себе не знаете, все ф-р-р-р, да в газетах про женихов вычитываете. А какой он, из газеты? Наобещает с три короба, мол, красавец собой, непьющий-некурящий, денег вволю, а выйдет – тьфу! Глянуть не на что! Плюгавый, да пьяница горький, а всех денег в кармане – вошь на аркане!

– Баб Шур, а как узнать, врет ли, нет? – спрашивает Наташка, хоть и разведенная, но молодая еще, белозубая, коса до попы и румянец, как у редиски.

– А гадать надо, – баба Шура ломает сушку и обмакивает ее в варенье, – жениха надобно определить до знакомства. Старые люди знали, что делали. По дурости-то не кидались. Пойдут, узнают, и будут ждать. Либо косого, но богатого, либо красавца с чубом на манер Есенина, но бедного.

– А чтобы разом? – это Любка, самая молодая. Еще в неказистом виде молодости, еще тело не припухло где надо, одни мослы, горюет Любкина мать, – ну, красивый, богатый да непьющий?

– Это ты в клуб ходи кино смотреть, – баба Шура, переваливаясь, идет к буфету за бутылочкой наливки. – А по жизни из трех одно.

Выпили наливочки, щеки раскраснелись, давай бабу Шуру тормошить – пойдем мол, гадать, да пойдем!

– Я знаю! – Ленка в сени бежит, валенок свой тащит, – надо бросить с крыльца! И куда мыском укажет – оттуда жених. Мне надо, чтобы на Москву показал. Москва где?

– Это на поезде ехать, – говорит баба Шура, – а до поезда еще попуткой. А там автобусом. Тебе чего, валенок пешком пойдет, как такси?

– Ой, ну можно еще выйти на перекресток дорог, и кто первый попадется, имя спросить и будет жених

– Ой, не смеши. – Наташка вторую рюмочку наливает, – об это время, кроме деда Никифора, никто по дороге не шатается. А ты где в Москве Никифора сыщешь? А если баба пойдет?

– Ой, ну, не знаю, можно еще карты раскинуть?

– Давайте, я вам древнее гадание расскажу, – баба Шура пальцы, скользкие от овечьей шерсти, обтерла, по скатерти ладонью провела – можно к бане пойтить. Но строго чтобы в полночь. Не забоитесь?

– В баню-то? Ой, ну не в лес же! – Любка страсть, как замуж хочет. Мамка ее поедом ест, и денег нет, и корову дои, и сено коси, и пропадай, почем зря, пока другие заграницей на пляже лежат. – Девочки, пойдем? А чего, мыться надо?

– Нет, – баба Шура засаленную колоду карт на стол положила, раскладывает – короля бубнового не ищет, ищет марьяжного, червового. – Пойдем к дедовой бане, что на околице. И в предбаннике надо что-то заголить, кто на что смелый. Либо грудь, либо попу.

– Это зачем-то? – Наташка даже покраснела, – а кто ущипнет?

– Вот! Оно в том и суть гадания. Тут слова нашептать надо, и ждать. Ежели ущипнет гладкой рукою – озорник муж будет и до баб охочий. Если погладит – любить будет. Шершавая рука – пьяница горький. Увечная – бедняк. Если синяк останется – бийца будет. А ежели на голом месте будет что денежка как приклеена, богатый.

– Это как мне на грудь деньги приклеят? – Наташка даже ощупала себя на предмет, – нет ли денег уже сейчас?

– А на то и есть колдовство, – баба Шура зевнула. – Идите девки, все одно света до завтрева не будет, а мне на покой пора.

Вышли подружки, на небе месяц ясный, снег блестит, спит деревня. Даже собаки не брешут.

– Ну что, пошли? – Ленка, видать, выпила порядочно, что такая смелая. На селе про нее много чего плели, очень уж она к мужскому полу охоту имела. Тут-то, наши знают, кто ее замуж возьмет? Разве только в Москву.

– А пойдем, – Наташка Любку локтем подтолкнула, – вдруг повезет? А то пиши в газету, пиши, так и будешь куковать.

Идут они, идут, тропочка узкая, а все видать, как днём.

– Обождите, я еще бутылочку возьму, – это Ленка сказала, как раз с её домом поравнялись, – в бане и глотнем.

Дошли до дедовой бани, засов отодвинут, не заперто. Должно, дед мылся, а забыл. Ну, в темноте кое-как свечной огарок нашли, запалили, из горлышка вина попили, осмелели.

– Давай, Любка сначала, – говорит Наташка, – ей важней, она ж девица пока еще не нагадали.

– Нет, сначала я, – возмутилась Ленка, – Любка молодая, а я перезрела, ожидаючи.

– Тогда я, – Наташка тулуп скидывает, – мне уж на пенсию скоро. А вы ждите в очередь. По возрасту.

Ну, расстегнула она кофту на груди, да вошла в баню. И успела только подумать – а почему тепло-то? День не субботний, дед не топил? Стоит посерёдке, а сама бабкину наговорку тарахтит – приди, женишок, на банный порожек, обмани меня, полюби меня… и ничего. Никто не хватает ее. Стоит, дура дурой. А тут девки из предбанника подпирают. – Мы тоже хотим! Ленка совсем, до исподнего разделась, а Любка осталась в одной майке. Стоят, голосят – женишок! На посошок! Тут свет-то и дали. Девки, как были, так и обмерли. В бане, на полках, трое мужиков лежат, спят. Они к деду приехали хлев ставить, вот, дед их в баню-то и пустил пожить. Ох, визга было! Мужики сами еще хуже перепугались, а девки бежали, в чем собрать успели. С тех пор только картам доверяют.

Петр Васильевич

Разбудил деда неясный звук, принятый им спросонья за дальнюю канонаду. Померещилось, что стреляют по деревне прицельно, и он, мучимый старой привычкой, вжал голову в плечи, пытаясь понять, с какой стороны – с Селявино или с Мошково бьют, но проснувшись окончательно, понял, что это подул ветер и падают яблоки. Старая яблоня, посаженная отцом еще до войны, простояв добрый десяток лет бесплодной, в этот год зацвела обильно, в самой вышине своей, заневестилась, помолодела, и все летали маем бело-розовые лепестки её, усыпая вытоптанный двор. Как, и когда завязались яблоки, дед пропустил, работы было много, попросили подсобить в лесничестве, даже машину прислали, с уважением, и он ездил, оглаживал отросшую за зиму бороду, крякал неодобрительно, ругался с инженерами-мальчишками, что намечали деляны кое-как, ругался с бригадирами, что ёлочки торкают не по уму, а все спустя рукава, лишь бы отбыть. Лес, – дед поднимал палец с обрубленной топором фалангой, – лес, он уважения требует! Сведешь, сукин кот, чем дети жить будут? Платили Петру Васильевичу, которого и в глаза, и за глаза звали «Сивый» – за желтизну седых волос, – хорошо, «с горкой», да денег ему и не надо было столько. С женой дед развелся после гибели сына – подорвался он, все снаряды с мальцами курочил на берегу, сколько просил, сколько ремнем оглаживал – упрямый был. Юрка, Юрашка… эх, одна надежда была, об одном, о нём только и саднит старое измученное сердце. Жена никудышная была, женился по надобности. Он и лица-то её не помнил, жадная была до денег, визгливая, из-за сына терпел. Сколько лет бобылём живёт, а не жалеет – утешить есть кому, вон – деревня после войны до конца века не народит мужиков, что повыбило, а бабу пожалеть надо – ей ласка нужна. Дед не обижал, стол накрывал, вино – закуски, в избе порядок армейский, печка побелена, перед печкой – скамья, на скамье – половичок, на половичке – кот. Черный, как сажа печная, да глаза-уголья. Кот распутство не одобрял – как шмыгнет баба в избу, раскрасневшаяся от стыда и греха, кот – в фортку, да и видали его. Бабы все рвались семью создать, но Сивый сразу – ладонью по столу – мы, дескать, с тобой, голуба моя, на время. И всё. А тут вон – яблоки. К чему они? Падают, глухо барабаня в шифер, тукаются, будто в избу просятся, а потом дробно – по железу, которым крыта веранда – трр-трр-трр, и – ах-ах – в бочку с водой. Плескало по избяным окнам дождичком, мочило земельку – вот, – думал дед, – гриб пойдет, насушу, отошлю в город, пусть родня радуется. Яблоки всё падали, путая мысли, вспомнился отец, погибший подо Ржевом, схороненный в общей могиле, высокий, широкий в груди, громкий да сильный, белозубый, балагур и бабник, он подбрасывал к небу маленького Петьку и кричал ему – ну, что, самолеты видать? А Петька, визжа от сладкого ужаса, кричал, – не-а, – и отец подкидывал его выше, пока Петька не начинал махать руками – самолёты-самолёты! Мать тихая была, неулыбчивая, а любила отца сильно, после той похоронки, так и не встала – лежала долго, да и померла одна, на своей половине. Вот стих ветер, а яблоки все падали, но реже, будто стихала канонада, а так – одиночными – бах, бах, бах… Дед сел на кровати, скрипнувшей пружинами и пошел начинать новый день, в котором не было ничего нового, будто вращал кто-то колёса, и ехала телега его, дедовой, жизни, и давила колесом падающие на дорогу яблоки.

Танечка

Танечка родилась в деревне. Точнее, в дороге – из деревни в город. Мать её, восемнадцатилетняя беременная дуреха, до того, как отошли воды, даже и не заглядывала в медпункт, и бабка, перепугавшись, бросилась на почту вызванивать «Скорую», а «Скорая» была на вызове, и отправили Нинку рожать на попутке, а попутка попала в аварию на железнодорожном переезде, и Нинка получила еще шрам на лоб, а Танечка так и увидела свет – сквозь окна «Скорой». Нинка Танечку кормить не стала, сбросила бабке на руки, да поехала искать в Москву Танечкиного папку. Пока искала, бабка, ворча и плача, нянчила внезапную внучку, кроила свою пенсию на сто частей, чтобы еще и на мать лежачую хватило, и грозила небу кулаками. Танечка росла заморышем, «налепышем» – цепляла все болячки – когда класс валился с гриппом, она уже лежала дома. Летом – вечно разбитые коленки, укусы от шершней, крапивные ожоги, ветрянка – все это было Танечкино, и бабка, уже смирившись, тихо пила разведенный спирт «Максимку», и шла по соседям – просить денег внучке на лекарство. Дачники давали охотно, не одалживая – а навсегда, да еще от себя добавляли, и сахару, и заварки, и вещички везли детские, красивые, глаженые, чистые. Танечка была тихонькой, бледненькой, с синеватыми тенями под глазками, с тощим пепельным хвостиком волос, жалостливой к собакам и котам, и все жалась в уголке – книжки читала. Мать её вернулась, когда Танечка уже шла в пятый класс, и опять незаметно пронеся московскую беременность, родила Танечке братца Вовку, смешного, смуглого и круглолицего. Чистай наш зоотехник на вид, – сказала бабка и приняла на руки и внука. Нинка, помесив сапогами на столичной шпильке деревенскую грязь, подалась в Питер, где жила дальняя дедова родня, и вновь пропала. Бабка уж и охать перестала, когда на руках скопилось пятеро, двойняшки питерские, девчонки, и еще один малец, должно, с Твери, или с Ржева. Последний из отцов оказался совестливым и женился на Нинке, и зажили они в районе, забрав к себе последних троих. Танечка окончила школу с таким высоким баллом по ЕГЭ, что даже из РОНО ахнули. Но денег ехать на учёбу в город не было, хотя и брали на бюджет, но бабка была хворая, и пьющая, а Вовка маленький и беспутный. Вот сейчас ночью, отмахивая четырнадцатый километр из дома отдыха, уютно легшего на берег реки, Танечка думала о том, как же вырваться отсюда, из непролазной нищеты и безлюдья, и не знала ответа. Управляющий домом отдыха, человечек пришлый, вороватый и хитрый, скопивший уже не на одну квартиру в курортном Сочи, платил девчонке 500 рублей за двенадцатичасовую смену тяжкой работы горничной, накидывая отдыхающим по пяти тысяч на двухсотрублевую бутылку водки. Танечка не плакала, твердо впитав законы жизни с молочной смесью, и думала о том, что она накопит денег, заберет брата Вовку и уедет в жаркую страну, где есть море, пальмы и где, как говорили, можно за смену в гостинице заработать аж сто долларов.

х х х

Лето отступает медленно, нехотя, незаметно для будничного, дневного глаза… всё так же жарко днём, и небо еще не поднялось ввысь, как в сентябрьскую осень, не разбавило синь осенним дождем до хрустальной хрупкости и печального света. Но и среди дня, бросая взгляд на рябину, замечаешь, что винного цвета грозди уже видны в листве, и яблоки проступили желтыми и красными мазками сквозь зелень сада. Пожелтела ботва у картошки, свернули свои головки стрелки чеснока, боярышник вдруг вспыхнул, и птицы сидят на заборе, вертят головками – ждут, когда можно будет клевать ягоды…

И только к вечеру, как заходит солнце, жара резко сменяется холодным ознобом, выступает роса – на всём, на траве, на крыше теплицы, на скамейке… летучие мыши вылетают не в полночь, а в восемь, и бьются бильярдными шарами, отражаясь от стен домов. Ухает филин, полумесяц обозначает луну, и небо дарит себе звездную пыль, драгоценную, в дрожании граней – любуйся! Вот я, какая! И ты сидишь на крыльце и смотришь, смотришь туда – куда ушли те, кого ты любила…

Мурии и сикахи

В 90-е годы народ буквально ополоумел от отсутствия цензуры, и начал печатать всё, что попадёт под руку. Изыскивались советы народных целительниц, сочинялись рецепты и истории «найденные на чердаке». В подаренном мне отрывном календаре с зазывной надписью «Тебе, дачник!» я наткнулась на несомненно старинный способ избавления от комнатных муравьев. Предлагалось поставить горшочек с землей, собранной (не скажу где), сделать там выемку, и, прочтя три раза предлагаемое заклинание, дождаться, пока все мураши радостно маршируя, уйдут в узилище, после чего залить дыру воском от свадебной свечи – и все! В смысле утопить горшок в соседском колодце.

Эх, молодость… наивная, светлая пора! Тут как раз у Ваньки Папанина мураши и завелись. Заехав за мной на тракторе, Папанин бережно доставил меня в косую с рождения избушку. Да-а-а, тут можно было снимать Парк Юрского периода… какие-то песчаные кучи, обувь, смешанная с глиной, выбитые чьей-то заботливой рукой стекла и фикус с двумя листьями. Папанин смущенно поводил руками:

– Вот-с… где-то тут оне и могут стал быть …тутошки…

Под умильным Папанинским взглядом я честно вынула горшок с огородной землей, проковыряла в нем глубокую дырку, и, поплевав на ставший грязным палец, честно прочла анти-мурийный рецепт. Расчистив мне место вблизи подоконника, Папанин глотнул из чайника самогону и стал наблюдать. К моему величайшему удивлению, из-под обойного лоскута вышли цепочкой муравьи и честно прошагали в горшок. Я горделиво выпрямилась и жестом намекнула на чайник. Ошарашенный Папанин плеснул в чайник браги из молочного бидона, и мы выпили на брудершафт. К сожалению, на обратном пути так стемнело, что колодца мы не нашли, и разноцветные сикахи уползли назад – под обои.

Но на этом изгнание сиках не закончилось! Слава обо мне облетела все деревни – приехала «актриса» из Москвы, которая избавляет от напасти! И народ потёк…

Бабка у калитки стояла какая-то замшелая, пахло от нее плесенью и репчатым луком. Одета она была чуднО – на кофту – кацавейка, поверх – прорезиненный плащ химзащиты. Платок белый покрывал лоб, а цветной был заломлен углами и лицо бабки, обрамленное им, смотрелось ромбом. Я глупо рассматривала её со всех сторон – в Москве таких не водилось…

– Что вы, бабушка, хотите? – придав голосу вежливую ласковость, спросила я. Должно, денег будет просить. Или талоны на валенки. Вряд ли за водкой пришла? – всё это быстро проскакало в уме.

– Ты мне доча, – бабушка, хоть и не имела зубов, почти не шамкала, – этого… муриев повыведи? А то страсть прям сил нетути, а зять дихлофосу в вино налил хоша не помер, а муриев много. Ой, много…

– Бабушка… – в Школе-студии МХАТ про муриев нам слова не сказали! – а мурии, они – кто?

Бабушка грузно опустилась на лавку, отчего запах плесени напомнил мне сыроварню, и затрепетала юбками.

– Мурии, доча, это черные сикахи.

– Ага, – закивала я головой, – конечно! Сикахи либо белые, либо черные. Это, что – коровы???

– Шама ты корова, – бабка достала из газетки корку и стала ее рассасывать. – Ты дурку т не гони! Папанину выведши, а мне – коро-о-овы… ишь ты! Ванька тебе, небось, вина налил, а мне неча?! Сведи ты их… – бабка заголосила, – комшомолка ты аль нет?

Оставив хлюпающую бабку, я обошла сруб, где Папанин, жуя папироску, метил венцы, макая щепку в банку краски.

– Ван Ваныч, а мурии – они – кто?

– Да, что ты доча? Уж полгода отживши тут… должна разбирать! Это те же сикахи, тока черныя…

Веники

Успели аккурат перед Петром и Павлом берёзы нарезать на вырубках – на веники. Повялила я ветки пару деньков, сегодня вязать стала. Жара, слепни, кромешный солнечный удар. Мы уж и баню не топим вторую неделю – опасно. Тут Анатолий Степанович мимо едет, на мотоцикле.

– Дарья! Чего делаешь? Веники вяжешь? – взял ветку, стал водить листиком по щекам, водил, водил, – это все на хрен выбрось. Вот эти бери. Те – ШАРШАВЫЕ! – и поехал дальше. Я отбракованное на место положила, вяжу дальше. Дед Гриша притарахтел. Весь в маскировочном, даже шорты, носки и бандана.

– Дарья! Как вяжешь? От, разложи поровнее. От, так листки чтоб туда, а черешок туда, после обрежешь. А чего эти кинутые? – Взял ветку, потёр по щеке. Вернул на место. – Все выбрось на. Я тебе годную сейчас берёзу привезу. Это никуда ваще вся. Там упавши где электричество идет. Цельная березина на роту хватит. Тебе сколько себе веников вязать?

– Десять? – спросила я.

– Ты что??? Одним веником по паре раз? – и мне стало так стыдно, будто я голая в сельпо за хлебом пришла. – Один пар – один веник, Дарья!

За ним пришла Матвеева Ленка.

– Ой, ну ть! Рябину ложи по центру, смороду, и не слушай никого, – она ушла в лес и принесла пук ветвей толщиной со стог сена, – во! Вяжи снахлесту, а тут оборачивай! И ложи через одного, а потом в стогу суши. Будет во!

После того, как пришли Алексеевна с Петровной и сосед-менеджер по продажам стиральных машинок из Петербурга, я забрала остатки веников и ушла к озеру. Туда никто не придет. Тут слепней столько, что про любой веник забываешь…

Шурка-Повалиха

Бабку Шурку-Повалиху в деревне никто не любил, а ходили к ней – так, почитай, все. Ведуньей бабка была, знахаркой. Когда от своей бабки ремесло это тайное переняла, никто и не помнит. А и была Повалиха, что в двадцать, что в сорок – что в нынешние-никто-не-помнит-сколько – всегда одна и та же. То ли с молодости её лицо сразу высохло на старушечий манер, то ли сейчас она была – как молодая. Кожа и впрямь – гладкая, не пергаментная, не сухая – ровная, да розовая, будто под ней огонь невидимый светит. И волосы – как у девушки, густые, тяжелые, толстые – в косы убраны, да под платок. Ходила не утицей, нет – ровнехонько, голову держала достойно. А вот глаза были – вроде как бельма застывшие, глянешь – аж дурнота к горлу подкатит. Глядит на тебя – и как мимо и как вовнутрь смотрит в одно время. Жила на отшибе, там поселок давно уж путь свой остановил, так Повалихин дом крайним и остался. Родни не было никого, хотя говорили, у таких ведуний девки только и родятся, чтобы, стало быть, было – кому передать. Сквозь село идёт, бабки спиной вертаются, мужики сплевывают, а она идет, будто точно знает – кто, когда и за какой бедой прибежит, постучит в ночь, поднимет, в ногах валяться будет. Повалиха никому отказа не давала, не моё, говорила дело, вас, грешников, судить, это вы сами ко мне – зачем? Одной дитё незаконно нагулянное – скинуть, второй – травы мужу подмешать, чтоб вина не пил, третьей – свекровушку извести, чтоб прикопать скорее – а я – что? Я перед Богом ответ держать буду. И правду сказать, денег не брала. Брала мёдом, сахаром, яйцами, а деньги кто клал – в церковь несла. Уж как батюшка совестил её, говорил, нельзя такие деньги нести в Храм Божий, но брал, и сиротам раздавал, а то и кто погорелец случался – всё помощь. Сколько он её увещевал, чем грозил – а Повалиха знай себе – до Купалы – по травы, до Успенья – по корни, где что посушит, где замочит – не уследишь. Да и сказать по чести, тогда в деревнях друг дружку поедом ели. Недобрые были, а уж бабы местные – и слово таких не подберёшь. И как они этому дурному делу учились? Никто не скажет. Что снутри двигало соседке наговоренный баллон трехлитровый зарыть у забора, да так, чтоб кобель на цепи был, а не шелохнулся? Ой, чего дурного наделали-то – и подклады – обычное дело, скажем, муж зазевал на чужую бабу, все, жёнка – к той, да с прибауточкой, да чайку попьем, да погомоним – а та глядь, у печи клок волосьев чужих, черных? Разлучница в крик, слезы ручьем, а поздно – скрючит так, что кочергой завязанной лежать будет. Ну, и как? И поползет к Повалихе, а та разложит на тряпицу принесенную соль, да как начнет пальцем по ней водить, да ещё вздыхать так жалко, и всё расскажет – кто, да за что. Объявит – трое суток с дому ничего никому не давать, хоть бы и золы печной спросили – не давать. А потом уж сольцу эту развести да пить. И что? Распрямится баба, на чужого мужика заречётся глядеть, и опять мир в доме. Выходит – как профсоюз, блудного мужа домой. Вот, что Повалиха не делала – это наговоры на болезни. Тут хоть вой, хоть стелись по земле – нет. Лечить – да. И родимчик заговаривала, и грыжу отчитывала, и утин прискала – все делала. А тут дачники к ней повадились. У них в Москве что? Чумак да этот Кашпировский – разве в них какая сила, как миллионы-то тянут на себя чужие болезни лечить? А тут свежая такая бабка, опять экзотика. И понеслись машина за машиной, в хвост встанут, ждут по несколько суток. Деревне хорошо – прибыток. Комнатенки сдавали, да РАЙПО расторговалось, аж еще и палаток поставили. И, видать, помогала, раз все новые ехали. А с такими бедами шли, Господи, управь. И младенчиков калечных, и мужиков запойных, и с Афгана мальчишек, у кого от войны помутилось в разуме – несли, везли… Да, видать, и у Господа терпение не вечное – стала сохнуть Повалиха прям на глазах. Её и уж уложили на постелю, а она – бе-бе, ме-ме. Ну, видят – ушла из бабки сила. Развернулись, пофырчали моторами – да и восвояси. А та лежит, одна-одинехонька. И сон ей вдруг – снится вроде как юноша молодой такой, красивый, одежды навроде царские, и такой светлый-светлый. А у груди то ли коробочку, то ли ларчик держит. И говорит ей, – раба Божия Александра, ты почему на себя мой труд взяла? А она-то во сне плачет, кается, убивается как сильно, и всё понять не может – кто же это такой ее укоряет? Но поплакала, покаялась, не со зла, силы такую в себе чувствовала, говорит, не буду больше, батюшка, всех к тебе отсылать буду. Тот и просветлел и дал ей на ложечке сиропа какого из ларчика. Хорошо ей стало, первый раз без боли уснула за столькое время.

Хорошо хоронили, достойно. До кладбища лапником дорогу настлали, и к своей бабушке её и положили. Откупили землю медяками, как положено, и только батюшка засомневался – как её отпевать-то? Так граждански и помянули. Да только сказывают, кто к ней на могилку хворый придет, вроде как слышит – молись святому Пантелеймону, мол, он – Целитель. А кто такой – и не поясняет. Должно, сосны по часовенке лапами шкрябают, да.

В храме

Что может быть лучше октябрьского дня? Только октябрьское раннее утро. Небо в 7 утра еще серое, влажное, сонное, а солнце уже пробивается, расталкивает тучи и немыслимым, неправдоподобным золотым сиянием горят осины и березы. Хрустит под ногою мокрый песок дороги, а влажные булыжники, вывороченные грейдером, напоминают каменных лягушек. В этот час совсем тихо, и только орёт петух, сообщая, что день уже начался. Мы едем в соседнюю деревню, и встречает нас весёлый, воскресный перезвон колоколов – регент отбивает такт ногой, и несется по-над озером торжествующая песня – Воскресение! В храме малолюдно, печное тепло ещё не прогнало ночной холод, слышно, как потрескивают поленья, закипает вода в чайнике для «теплотцы». Регент, спустившись с колоколенки, зажигает лампадки – сажает дрожащую огненную бабочку на фитиль, и вспыхивают розовые, бордовые, синие огоньки. Храм свой, приход уже совсем маленький, но сегодня вдруг, к радости отца Геннадия, собрался народ. Стою, смотрю – как мы все похожи! Цветные юбки, теплые кофты, платочки в цветочек. И руки у всех рабочие, какой уж маникюр! Коротко стрижены ногти, пальцы без колец, или с обручальными. Лица у всех обветренные, загар еще держится с лета, морщинки светлой паутиной. В Храме везде вышивки, полотенчики узорчатые, всюду видна добрая женская рука. Икон старинных много, есть дивный Прп. Нил Столобенский, которого всегда узнаешь по особо смиренно опущенной голове в черном куколе. Каждый из прихода, если куда отправляется в паломническую поездку, привозит что-то и в Храм, вот, и со Святой горы Афон есть, и из Кашина, и с Валаама. Шепотки стихают на «Часах», и вот уж и замерли, собрались с мыслями. В зарешёченное окошечко видно озеро, домики, золотые еще яблони, видно, как проехала на велосипеде продавщица из магазина, пробежала чья-то черно-белая собака, вышел молодой парень – опирается на костыли, садится на лавку – курит. А народу прибывает, и деток привели к Причастию, и уже отец Геннадий исповедает, вздыхает горько, сокрушаясь вместе с нами о наших грехах. Дивный день сегодня, во вторник накроет нас дождями, а сегодня, сегодня – будем радоваться последнему теплу и свету. Как сказал мне наш алтарник Николай, – во! Дарья пришла! Ну, теперь не день, а именины сердца!

х х х

Вчера вечером вышел туман – от Бобрового болота, от озера, от дальнего луга за вырубкой, вышел и лег плотно, и только фары проезжавших машин выхватывали его и будто сворачивали в конус, вбирали в себя. Летучие мыши метались над дорогой, задевая мое лицо, пищали резко, пронзительно. Собаки шли медленно, принюхиваясь к неприятному запаху болота, жались к моим ногам, и, дойдя до поворота, повернули назад, к дому. Кот, который предсказывает погоду лучше любого барометра, спал на печке, и только кончик уса вздрагивал от теплого воздуха. К полуночи заметно похолодало и потянуло сквознячком по ногам, а, когда я вышла на террасу, увидала огромное, влажное, черное небо, дышащее миллионами звезд. Сентябрьские звезды особые, яркие, мохнатые, дрожащие – казалось, вот-вот, они упадут и запутаются в ветвях деревьев, и останутся там – навечно. А утром встало солнце, яркое, победное солнце, и истаял туман, и ушла мгла, и летучие мыши забились на чердаки и под застрехи. Золото, золото – сияет листва, и кленовые листья, махнув мне на прощание, медленно падают – на теплую еще землю.

Как топить печку

«В растопке печей главное – осмотрительное, но не тяготное внимание», – прочла я в старинной книге «La maîtresse de maison», и опечалилась. Процесс нагревания воздуха в избе путём сжигания дров в печке для меня, москвички, представлялся каким-то чудом. В избе напрочь отсутствовали радиаторы центрального отопления! Книга доверительно сообщала, что «дрова, занесенные в дом, должны образовывать некое подобие избяных срубов, дабы проветривание в них шло ни скоро, ни медленно». Представить, как делать избяные срубы из дров, я не могла, и пошла спрашивать местных дедов. Лапшин Ваня, старейший печник, последний из мастеров, ссыпал табачок на газетку, лизнул языком, прикурил, затянулся блаженно и сказал, – доча моя! Закладать дровы необходимо сухими, а подбавлять сыроватыми, но в смеси. Прежде чем растопить печь, завсегда подумай, а нужно ли? Положим, ты уже изготовилася, и почти затопила …а на дворе-то июль! Жары стоят… нехорошо… стал быть, для топки нужон холод во внешнем мире и внутрянной тож. От то. Стал быть, решила. Тада нужно просмотреть печь на предметы. Ну, кошки, там… да и деньги бывают, ложат прятать! Извлечь! Деньги себе бяри, не шумаркай попусту! Кошке смятанки дай, натерпевши, поди! Да… ну, заслонки открыть, вьюшечки… хорошо холоду напустить с улицы… с севера… тада тяга буит – дрова вынесет. Трубу чисть! Всегда! Но не карасином, упаси тя Господь… бянзин забудь, что такой на свете есть! Взрыв пожара обеспечен… тада печки не надоть раз дома нет! Ага… ну, и открыла летний ход, али зимняй, али под самоварну трубу вьюшку… колоснички проскреби, проскреби, пальцам хорошо, помоисся опосля …золу сгреби, в вядро, потом посыпешь куды хошь на кого надо ть… во-о-т… так дровишки сложишь, берясты под их, и запаляй себе радуйси! Упаси тя Бог сапогами разжигать, есть тут кто, любитель! Тьфу, резиной провоняешь! Как занялося, шиберку приточи малешко назад и топочну прикрой… пущай подтлеват… а то – ффух- х миможаром, и тяпла не буит, а так кирпичина кажна нагреетси и буит тябе радость… от так… ну, а за русскую завтра погомоним… ага… сосну не кидай… ольху бери, а сажу осиной чистить али лушпайкой картофельной… Вот так и напутствовал меня дед, Царствие ему Небесное. Наверное, и там печки кладёт, или там – зимы не бывает?

Митька Масленкин и самогон

У Митьки Масленкина праздники обозначены и носят имена. Есть День тёщи – когда тёща получает пенсию, есть «День Семёна-Гулимона», «Первый банный день», «Праздник Рыбьей чешуи», « День Пограничного пса Алого», «День опохмелятора» и «День Братьев Самогонкиных». Все эти праздники объединены одним – Митька в эти дни пьёт. Впрочем, и в остальные, будние дни он пьёт, но – не столь одухотворенно. Впрочем, тёща делить пенсию с зятем отказывается, из-за чего возникают «конфликты на бытовой почве». Бит бывает Митька, потому как тёща крепче и денег своих ей жалко. Самый наилюбимейший Митькин день – воскресенье. Митька подгадывает выгонку самогона на выходной, чтобы гнать в натопленной на субботу бане. Брагу ставит тёща единолично, потому как не доверяет зятю, и долго кряхтит, жалея сахар, и гремит, переставляя бидон поближе к кровати, чтобы днём и ночью охранять его. От запаха браги кружится голова, а ухо, улавливая движение пузырьков, посылает в мозг ложные сообщения о Новом годе. Тёща сама определяет, когда «пора», запуская в кисловатые глубины половник, пробуя и смакуя бражку. В день «икс» защелкивается крышка на молочном бидоне, и Митька, кряхтя и вожделея, волочёт бидон в баню. С каменки снят котёл, поставлена чугунная плита, а на плите стоит «варка» – сооружение из двух чугунов. На нижний чугун ставят второй, вверх ногами, в нижний льют брагу, шов между чугунами обмазывают глиной или тестом, а водопроводная труба, на которую прилажен змеевик, покоится в огромном корыте – туда наливают ледяную воду, а горячую сливают, кстати, заодно, теща замачивает бельишко, чтобы не зря кипяток тратить. Митьку тёща сажает в бане, но не под замок, а под неусыпное наблюдение, и сама кружит рядом, возникая в крохотном оконце – проверяет, нет ли урона и недолива. Митьке усыплять бдительность тёщи не впервой, и от банки, в которую стекают живительные капли, к Митькиному безусому рту идет трубочка, выпрошенная им в медпункте, от капельницы – трубочка прозрачная, и тёплая самогонка поступает по ней незаметно для тёщиного глаза. Митька растягивает удовольствие, причмокивает и ощущает себя буржуем, тянущим коктейль в баре – такое он видал еще в 90-е, в американском сериале «Санта-Барбара». Когда тёща заходит долить браги, она видит сосредоточенного Митьку, с непроницаемым лицом поливающего холодной водой змеевик, а запах выпитого учуять в густом самогонном мареве невозможно. Когда из «варки» начинает капать барда, тёща решительным образом снимает чугуны, прикидывает, соответствует ли выход самогона заложенному в брагу сахару, дает несильный подзатыльник Митьке и наливает ему эмалированную кружечку – по «ручку». На закуску идет что-то по временам года – но чаще всего, хлеб или варёная картофелина. Митька тёплый, пьяный и счастливый, вытягивается на верхнем полке, подложив под небритую щеку шар из мочалок, и засыпает, пуская губами пузыри и мечтая о том, как бы обреудить у тёщи трехлитровый баллон – с самогоном.

Котлетная

Тряссётся по бездорожью, разбрызгивая коричневатые фонтанчики брызг, карабкается по крутолобым взгоркам, районный ПАЗик. Автобус набит битком – ползёт он, переваливаясь, с боку на бок, мимо деревенек, которые словно бусины на нитку, насажены на проезжую дорогу. У каждой бусинки, обозначенной покосившейся от времени ржавой будкой, подобрав юбки, тяжко сползает какая-нибудь бабка, попадая непременно ногой в глубокую лужу, и матеря на чём свет стоит, шофера Кольку. Оставшиеся рассаживаются поудобнее, трут локтями ватника запотевшие стекла, достают коленкоровые кошёлки, в которых, вместо банок с молоком, проданных на рынке, лежит и удручающе пахнет чесноком ливерная колбаса. Разложив на толстых коленях платки, ломают краюхи серого хлеба, лущат вареные яйца, и вынимают из-за пазухи темные бутыли с вином, называющиеся «огнетушителями». Пьют из горлышка, утирая рукавом розоватую струйку с подбородка. Деды, сидящие сзади, курят в рукав, неумело разгоняя серые дымные облачка. Деды одеты уже «по-зимнему» – самовязанные толстые свитерки с горлом, засаленные ватнички, армейские еще треухи серого цвета. В очередной раз подбрасывает автобус, всхрюкивает поросенок, плотно завязанный в мешок, кудахчут куры, сбившиеся в корзинке, повязанные поверх клетчатым платком. Автобус буксует. Деды, нехотя бросив папироски, толкают молодежь, уснувшую от тряски, бабки и молодухи выходят – для облегчения веса автобуса. Идут на обочину, подрубают деревца, подкладывают под колеса – «гатят» раскисшую дорогу. Размявшись, продрогнув, опять пускают по кругу бутылочку, тут и молодежь проснулась окончательно, и пошли смеяться, вспоминать, привирать, песни петь – и все веселее ехать!

– Ягорна!

– А!

– Ягорна! А чё тебе не помереть-то все? Ты какова года-то?

– Тябе неймеца? Ты, Натаха, еще до титьки не дотянувши, а я в камсамоле была! в ячейке… мы, бывалоча, с гармохой песни пели…

– Дык не напелась за жисть-та? С лежанки, небось, по пол-дни встаешь…

– А тут и лечь впору – пыхает дед самокруткой, – я ей об чем толкую ть? Надо-ть матицу разобрать, тады легше будеть… душа-т пройдет, если попа не застрят!

Бабки передают друг дружке вино, гомонят о детях, в автобусе от овечьей шерсти не продохнуть – аж глаза щиплет:

– Тормозни, Колька! – кричит старшая, – дай дедам опростаться, а нам ноги помять…

Колька послушно тормозит на обочине, автобус пустеет и только поросенок хрюкает под сиденьем…

Самой последней остановкой маршрута была «Котлетная» в деревне Сережино. Подъезжали уже в полной тьме, по осени к пяти вечера мгла сгущалась. В столовую к этому часу стекались деревенские – и мужики шли с работы, и бабы – с фермы, заходили семьями, степенно, детей вели с собой, покупали им шипучий лимонад и песочные коржики с крошашимися зубчатыми краями. Публика облепляла стойку, как мушиная стая, и буфетчица Клава, зрелая дама с таким крупным бюстом, на котором устояли бы, не дрогнув, полные стаканы с вином, царственно ворочая головой с фальшивыми рубиновыми серьгами в ушах, покрикивала – «а ну не лезь», «руками не лапай», «ценники кому писаны?» Она распределяла публику только по одному, ведомому ей критерию. Кому-то давала «на долг», кого-то вовсе приказывала – вывести на улицу, кому-то приветливо скалилась, обнажая золотые, угловые коронки на зубах. Пиво возили в бидонах, варили там же, при хлебопекарне. Мужики ждали пива, толкались отдельной стайкой, прислушивались к шуму за окном. Когда приходил грузовик, буфетчица движением брови отсылала особо доверенных скатывать по доскам тяжелые алюминиевые бидоны. Тут уж начиналось столпотворение схожее с вавилонским. Давились, лезли через голову, теряя деньги, а Клава, сузив в щелки глазки, упрятанные в бульдожьих щечках, разливала половником пиво по кружкам. Пахло свежо, как в бане. «Доливу не ждать! – рявкала буфетчица, – кружки быстро освобождаем! В банки не лью!»

Руки ее, с толстыми пальцами, с ногтями, крашенными малиновым лаком, быстро и ловко отсчитывали мокрую сдачу из тарелки с мелочью. Наконец, «пивные» рассаживались, сдвинув столы, стелили куцую районную газетку с мутными фотографиями знатных комбайнеров, и начинали стучать серебристой воблой по столам – чтобы чешуя легче слезала. Первая кружка выпивалась в благоговейном молчании, обсасывался кусочек рыбки, и тут же шла вторая, а за ней – третья. Уже и добывали из-под стола бутылочку водки, широко расплескивая ее по пивным кружкам – для крепости, уже закуривали, без закону, но бычки в дощатый пол не топтали, собирали в пустую бутылку, отчего та курилась вулканом.

Семейные размещались отдельно, ковыряли вилками крупно нарезанный винегрет, укрывавший костистую селёдку, бабы, спустив на плечи толстые шерстяные платки, утирали пот со лба, дули чай из стаканов, налегали на пирожки с повидлом и с рисом. Хлеба брали с верхом, ржаной был испечен тут же, через дорогу, в пекарне. На столах, крытых клеёнкой, стояла серая крупная соль да графинчики с уксусом – это, если пельмени «выбросят». Корки не бросали, ссыпали в широкие карманы – птице. Бабки постарше, те уважали компот с сухофруктами, брали его с подноса, несли, переваливаясь, к столику, пили обстоятельно, выбивая в беззубый рот залипшие яблоки и урюк. Ребятня мелкая сновала меж столов, выпрашивая то конфетку, то копеечку, а вот уж и тащили котенка с улицы, и играли в прятки под столами.

Самым главным, чем славилась «Котлетная» – были, конечно, котлеты. Жарила их тут же Клавина помощница, молодая разведенка Любка, и до того вкладывала она в те котлеты свою любовь и надежду на замужество, что выходили они необыкновенными, и до того вкусными, что набирали их и домой, и на праздник, и на всякий повод. Мухи весело вились под потолком, неохотно оседая на липких лентах, но на них никто внимания не обращал. Пробегала мелкая мышка, надкусившая куль с мукой – но, то деревня, на мышку кошка была.

Сидели долго, обстоятельно, до последнего автобуса. ЗнАком был заход водителя, гаркавшего в зал – «кончай базар, мальцы, ехать надоть…» Клавдея, счастливо улыбаясь, щедро наливала ему полную с прицепом, и подавала горячую котлету с печки – в ее деле выручка от водителя зависит… Шофера, ночевавшие при «Котлетной», еще засиживались, а наши, подталкивая друг друга в ватные зады, занимали автобус, и, весело дыша перегаром и чесночными котлетами, автобус валко, как суягная овца, плыл по российскому бездорожью в серой заоконной мути…

Валенки

Нам, в деревне, зима всегда в радость. Потому как – снег. А снег всегда лучше, чем дождь! Опять же, избу снегом накроет – теплее будет, как под одеялом! На дворе минус двадцать пять, солнце сияет вовсю, по белому снегу – синие тени. Дым из труб хвостом кверху, будто кто сидит в печке да курит в небо. Это, стало быть, к холодам. Зимой, понятное дело, все по домам сидят – но вот ребятня до чего зиме рада! На всех горках накатано, шум-гам, визг. На саночках катаются, а у кого саночек нет – те и так, на попе съезжают. Опять же все собаки тут – и им весело.

Ну, и одеваться нужно зимой по-особому. В городе что? Метро, машина, там хоть босой, хоть в исподнем бегай – нипочем не замерзнешь. В деревне – нет. Нос высунешь, все. Почитай отморозил. Бабы, они в платки кутаются. Нижний – простой, ситцевый, а уж поверх – тонкий, вязаный. Если на будни – то коричневый, либо серый, а на праздник или в клуб – тут узорчатый, с люрексом, в турецком огурце. Шуб в деревне отродясь никто не носил. А вот овчинные полушубки, да. Но они на плечах тяжелые, это уж сторожа – кто на месте стоит, либо милиция. А наши так, по-простому, ватник стеганый, да бежать. Особ статья – валенки. Это в России, почитай, после сапог – первая обувь! Деды, кто валенки катал, особо уважаемые были. Для дела надо иметь овечью шерсть только весенней стрижки, и особо уметь её к делу готовить. Сначала всю шерсть разложить, обсмотреть, опытными пальцами – ощупать, какая, шерстка-то? Густая, или бедная, плохонькая? А уж потом, на шерстечесалку. Это вроде сарая, а в нем устройство: гребни как бы – шерсть закладывают, а эта штука прочесывает, всякий сор удалит, и выходит полотно из шерсти, уже не клоками, а на шерстинки поделено, после в рулон скручено. А уж в мастерской разложат на столе, поделят на части – для правого и для левого валенка равные, и давай особо эту шерсть как бы укладывать, в серединке потолще, по бокам – потоньше. Тряпицей покроют, и все руками, все руками поначалу. А уж потом палкой бить начинают, чтобы шерсть сваливалась – валяют, стало быть, отсюда – валенки. Мастеров иной раз и пимокатами звали – те пимы катали, но это кто на Севере, а наши так – валяльщики. И до того это людям дело простым казалось, что и поговорка пошла «Ваньку валять» – а «ваньками» звали колодочки такие, на какие ту шерсть вроде как наматывали. Потом уж в горячей воде варили, чтобы сселась шерсть, стала плотной. Всякому инструменту свое название издревле дадено, тут и рубило, и валки, и даже «коза» есть. Вот, как заготовка валенка пообсохнет, так и давай ее мять-колотить, чтобы войлок плотный был – а то – беда! Прохудится валенок! Коза – это как рожки такие на скамейке – вот по ней валенок возили взад-вперед, пока греметь не начнет, пока не огрубеет. Тогда еще разок в чистой воде проварят, и уж бьют палкою, воду отжимают. Тогда – сушить. А уж, самый последок дела – подровнять, шлифовать до мягкости. Хороший валенок должен звук гулкий иметь, а внутренность для ноги удобную, мяконькую. Кто любит валеночки с отворотами, а кто – покороче, кто любит пожестче, кто помягче. Мастер для своего заказчика всегда расстарается! Для деревни нету обуви важнее валенок. Сами посудите? В холод ни один сапог, ни одни ботинки ногу так не согреют, в шерсти овец специальное вещество есть, оно даже лечит ногу, а уж войлок-то теплу выйти не даст. Конечно, если слякоть, тут без калош никак, это да. Галоши надел – все! Хоть купайся иди! И, главное, валенку сноса не бывает. Износился, протерся – иди к деду, он тебе подошьет валенок, новую подошву приладит, и ходи-бегай! А можно и отрезать голенище – вот тебе чуньки домашние, ходи, радуйся! А для города валенок вещь неловкая. Только для ребятни, разве что? На педали в машине не пожмешь! Валенок предполагает ходьбу степенную, а в городе все бегают. Опять – в нем жарко, если на работе-то сидеть. В деревне домой пришел, голиком обмел – да на печку, сушить, там специальная полочка для того предусмотрена.

В нашей деревне только один дед и катал – Иван Архипыч. Сильно уважаемый был мужчина. Старых годов, а руки хваткие. И такой затейник на валенки, бывало, даже и мог и узорчатость придать, ежели для девушки катал. Бабкам – нет, бабкам – чего? Им все одно в галоши. Вот, и сходили у него валеночки разные – и легонькие, и тяжёлые. А самая сложность – на детскую ногу. Тут мастерство надо непременное, ребятеночку т не натереть ножку, да еще малька на вырост дать, на следующий год. А у самого деда Архипыча внуков было не посчитать на пальцах. И, главное дело – как сено убирать, и нет внуков, а как капусту в город с картохой забрать – так их стоко наедет. А валеночки особо любили. И себе испросят, и своей куме, и снохе, и деткам, и внучкам. А дед без отказу – как не помочь? Правда, был за дедом грешок один – если обидят его, спасибо не скажут, без уважения рюмочку не поднесут, он скатает левый потолще, а правый потоньше, будешь, как утка переваливаться! Вот, как-то скатал самые крошечные, прям с ладошку – валеночки. Внучок Антошка любимчиком у деда был. Невзабольшной еще, всего пару годков, а такой, смышлёный малец. Правда, раз такую штуку выбросил, и говорить смех! Бабка ему дала шкатулку свою, поиграть, а в шкатулке бусы. Ну, Антон возьми, да порви веревку-то, и бусинки поскакали прямо в шерсть, что дед катал. А тот и не заметил сослепу! Ну, отдали заказчику, а тот не поймет – чего у меня валенки-т пупырчатые? Другой раз пенсию дедову в котел кинул. Ну, разварилось все, и в войлок и закаталось… Баловник! Дед его в мастерскую принесет на руках, на табуреточку посадит, Антон в ладоши хлопает, радуется, значит. «Деда, деда, – кричит, – катанки мне сделай!». А катанки по-нашему и есть валенки. Все, скатал дед валенки, «надо, говорит, как корабель его, на большой снег спускать!» В войну Архипыч на флоте служил, там, где скатать-то? Вот, а такой случай не кажный день – чтобы, значить, внука уже за взрослого посчитать. Тут и родня подошла, и соседи. Прабабку даже с печки сняли, она только слепая уж да глухая, но тоже радуется. Батька Антошкин, Мишка, пацана под потолок подкинул – вот, мол, какой богатырь! Мамка, Надюха, штаны с начесом на ребятенка надела, бабка тоже прослезилась, пошла, носочки чистой шерсти подарила, коли такое дело. Хотела на лето оставить, но уж что? Ну, Надюха валеночки напялила, все прям залюбовались, как хорошо. Поставили Антошку на пол, ждут – как маршировать будет. Улыбаются все приятно, радость в доме. Антошка постоял, постоял, и упал набок. С непривычки, решили. Опять поставили. Заново упал. Прислонили тогда к стене, навроде как под углом. Мамка ему шапку вязаную поддела, на шапке помпон, как роза, до чего красиво. А малец стоял под углом, и опять завалился. Сымай все, – ворчит дед, – взопреет, как в бане, негоже. Ну, не раздевать же? – бабке разве охота все по новой-то? Бабка Антона обошла, стук себя по лбу, и говорит, – а и ясно, в чем бяда така! Это у яго панпон перевешиват! Тяжолой он. Оторви ты яго к лешаму! Не девка, без панпону походит. Вона, брошку нацепи ему! Мишка Воробей помпон и оторвал. Антон без помпона сразу же завалился скорее прежнего. Архипыч опечалился сильно, чтой-то его валенки такую промашку дают? Мои, – говорит, – валенки, чистой работы! А внук еще не созрел, чтобы на ногах стоять. Ему еще ползать положено. И предложил санки в избу занести, чтобы, стало быть, Антон раскатывался по половичкам. А прабабка, хоша и глухая, стала сильно возражать, потому, как половики еще ейная мамка ткала. Потому искусство ныне утрачено. Тут соседская девчонка прибежала с улицы – замерзшая. Про нее забыли, а она ж с санками. Ждет, Антошку катать. Обидно. Ну, ей решили чаю дать, с мёдом. А тут ейная мамка пришла, с бабкой, а уж и все соседи подтянулись – такое дело странное. Через час уже в изба курилась, веселье какое пошло, что ты! Стали вино пить, это ж по любому поводу уместно и согревает. Опять гармонь принесли, уже и плясать начали. Тут мамаша Антона и вспомнила, что сынок-то стоит, прислоненный под углом. Молчит, не вздыхает. Ой, – говорит, – ему же пописать, поди, надо!» А поздно. Уже пописал. Сам. Тут бабы стали его раздевать-разворачивать, кофтешки сняли, рейтузы, носочки, заодно и валенки сняли. Мокрые, дело-то молодое. Ну, бабка их на печку отнесла пообсохнуть, а из валенок-то и выпади – пустышка, 16 рублей мелочью, 5 пробок от бутылок, коробок спичек да шарик от пинг-понга. Вот, – сказал дед, и ни при чем валенки, и панпон ваш ни при чем, малец-то на цыпочках стоял!

Чужая бабка

От нашей деревни до ближнего города ходит автобус. Нечасто и по своей, автобусной воле ходит, и когда бензин есть, поэтому деревенские всегда друг дружку выручают – кто в Торопец едет, тот и хлебушка привезет, и лекарства из аптеки заберет, и телевизор в ремонт сдаст. А тут сосед наш, Виталик, известный тем, что машину свою разобрал еще пару лет назад, но никак к ней запасных частей не прикупит по причине лени и отсутствия денег, позвонил вчера мужу и сказал, что нужно одну бабку в Торопец отвезти. Муж опечалился, но согласился. Бабка, спрашивает, не болтливая? Да нет, -отвечает Виталик, – тихая такая старушка. Молчаливая даже. Глухая в смысле. А брать где? – муж спрашивает. А на кладбище, – отвечает Виталик. Муж приуныл. Так это, может спец технику для этого? Я того, покойников боюсь и потом за продуктами же? Да не дуй себе, – успокаивает Виталик, – бабка резвая в плане как живая, несмотря на 94 года. У нас скамейка стоит у кладбища. А бабка на скамейке будет ровнехонько как скажешь, с утра раннего. А куда её определить, – спросил муж. А в Торопце … – начал было Виталик, и связь прервалась. У нас телефона-то нет такого, как в городе, а так – сотовый работает, если туч нет. Или там снега. Или дождя. Повезем, куда уж, небось не Москва, пристроим, – и муж пошел из машины собаку выгонять – она у нас там спит, чтобы не тревожили. Утром еще пыли не было, так что бабка вполне даже отчетливо виднелась. Сидит себе, в платочке, чулки шерстяные, полосатые, ноги в чунях, на коленках кошка. Муж и недоумевает, – а кошку тоже везти? Бабка молчит. Я говорю, -наверное, кошка предполагалась к бабке? Бабки, они так – либо носки вяжут, либо кошку гладят. А кошка же не пуд, поди, весит? Машина выдержит. Ну, муж бабку приподнял, и усадил позади, чтоб не качало на ухабах. А кошка ехать не захотела. Чего ей в Торопце-то? Там мыши мелкие. Опять, милиция может паспорт у кошки спросить, а где взять? То-то! И поехали. Качает у нас сильно, я все поглядывала – как бабуля-то? А она калачиком свернулась – и спит. Храпит только сильно. Это ничего, – успокаивает меня муж, – даже хорошо, что храпит. Сигнал подает, стало быть, жива и носом дышит.

Приехали в Торопец, а город торговый в плане базарного дня. Торжище кругом. Прям МЕГА – торговый центр. Баушк, – муж спрашивает, тебя где? А она молчком. Но проснулась, потому как трясти перестало. Ну, мы обсмотрели вокруг – может, где к бабке-то записка пришпилена? Как на посылке. От кого – кому. Нету. Звонит муж Виталику – вне зоны действия. В лесу, стало быть. А куда бабушку? Ну, – муж говорит, -Торопец – не Москва, давай возить, может ей что примелькается в памяти лет? Или кто старушку искать будет с плакатом как в аэропорту? А я говорю, – так аэропорт когда закрыли? Его и вовсе у нас не было? Давай, к вокзалу повезем, одно дело – транспортный узел. Ну, привезли. На вокзале тоже всякие бабки водятся. Кучками сидят. Может, к ним подсадим, признают? Муж волнуется, что бабушка наша без присмотра, а время к обеду. Вышел из машины, дверь открыл, и так, жестами – мол, давай, бабуля, чеши к вокзалу, садись – вон, подруги твои сидят, ждут. Видимо, тут всех бабок и держат. А наша – ни в какую! Брови свела, щеки надула, лопочет что-то. Ни хрена не понять. Дореволюционная, видать, старушонка, – говорит муж. На старом диалекте выражается. К ней словарь по-хорошему надо было дать. Типа разговорник. А те бабки с вокзала редиской всякой торгуют и недовольны насчет нашей бабки – никак конкуренция торговли, тоже лопочут, даже одна огурцом в нас бросила. Сильно опасно, – муж говорит, – так и побить могут, поехали, мол, дальше. Возим час, возим второй. Бабке стало весело, она в окошко глядит, улыбается. Видно, места ей знакомые. А тут мимо Всехсвятской церкви едем, народ со службы из церкви идет, и наша бабуля пальцем на церкву и показывает. Точно, – понял муж, – её надо на Троицу было отвезти! Так Троица когда? – Вразумляю я. – Еще два дня… А тут старичок один бабку нашу увидал, и прям бежит, руками машет. Лидочка, Лидочка! Вот, – муж обрадовался, теперь знаем, как бабку зовут. А тот подбежал, -и нет, – говорит, не Лидочка, другая какая бабка. Куда б нам эту определить то? Муж волнуется. А тут Виталик звонит. Ты чего, говорит, чужую бабку свез? Там семья на Родительскую субботу приехала, стариков поминать, бабку из Даугавпилса привезла насчет родных мест припасть и прослезиться. А мою бабку ты проехал, она мимо была, не успев дойти до скамейки по причине инвалидности в пояснице. Фу ты, – расстроился муж, – так эту, чё, назад? Или в Даугавпилс? А бабка прям сияет. А Виталик говорит, эту вези, а то будет конфликт на уровне государств, потому как похищение произошло, а мне захвати племянницу Наташку, она у самолета, который не летает, но на площади стоит, тебя будет ждать, и её мамку, она по дороге подсядет, где пирогами торгуют.

Так и привезли мы назад одну бабку, где взяли. Кошка её прямо на скамейке и поджидала. А у самолета ни мамки, ни племянницы не было. Они автобусом поехали. Там даже просторнее.

х х х

Сегодняшнее солнце пригревает уже всерьез, сугробы будто опускают плечи, оседают, обнажая потерянный собакой алый мяч и расколотый чугунок. На проталинах земля разрыта курами, на дорожках снег рыхлый, ноздреватый. На крыльце лежит пёс. Он спит, уложив лобастую голову на вытянутые лапы. Солнце согревает и его, и снится ему жаркий город, улица, полная машин, и мячик, скачущий между ними. Пёс вздрагивает во сне, быстро-быстро перебирает лапами, скулит, ощутив еще и еще раз мучительную боль от удара. Сколько лет прошло, а ушибленный бок всё ноет, особенно, если погода сворачивает на тепло. Пёс просыпается, подбирает под себя заднюю лапу, будто укрывая собой, боль утихает, и становится тепло и спокойно. Рядом с ним сидит кот, полуприкрыв обведенные белым глаза и подставив солнцу узкую мордочку. Кот впитывает запахи весны, чует мышиные тропы, метки соседских котов, и сладко потягивается, предчувствуя ночную драку. Кот молод, жизнь его полна доверчивой радости и силы.

Капает с крыши. Забилась у стекла проснувшаяся муха, ворона обломила сухую ветку, а с озера, тяжко проваливая снег, идет рыбак. В ведерке бьется рыбья мелюзга, вперемешку с ледяным крошевом.

Никитична

– Подоила? – спросил дед бабу. Та промолчала, он спросил еще раз, Никитична прикрикнула в сердцах, – слепой, что ли? Сериал гляжу! Прям пять минут ему не стерпеть. Никитична сидела на городском диване, укрытом поверху плюшевым малиновым покрывалом, на котором цвели неправдоподобно огромные розаны цвета разведенных чернил, а по центру расположился зверь, навроде дракона, но с усами и в полосатой чешуе. Никитична, садясь, всегда поглаживала зверя, будто спрашивая дозволения посидеть на нём. Помотав в воздухе пластиковой коробочкой пульта, выщелкала жалостивый сериал и погрузилась в действие. Кино она, как вышла на пенсию, смотрела каждый день. До того разных историй было навыдумано, что они все слились в одну, где солдаты назавтра играли генералов, бандиты ментов, а гулящие девки адвокатов. В этой смеси было неудержимо бурное движение жизни, где ты сегодня – царь, а завтра, стало быть, идешь корову доить. Во дворе взлаял Джек, заскулил, сполохался, должно. А не Витальку т принесло? – вдруг решила баба, – от еще и не хватало черта этого к ночи! Что ему в Москве не сидеть? Работа легкая, не на совхоз урзать, поди. И форма какая дадена, с надписями, лучше милиции какой. А наедет на выходные, давай вино пить и девок стращать по ночам, расшумаркает деньги, и с бабы тянуть! Никитична попрыгала – укладка была хорошо зашита в диван. Вот, младшой, а самый худой вышел, и налепыш какой был, болел всем, что у фельшера в книжке было прописано. С района не вылазили, все по поликлиникам. А с армии пришел, запил, как все и выздоровел. Вона… В сенях тихо гомонили, уронили ведро, кто-то спотьма налетел. Бабе любопытно, а и в телевизоре не хуже. Дверь приоткрылась – не Виталька, нет, средняя, Любка. С Нелидово примчалась, не запыхавши. Учителка тамошняя. Без уважения к ней там, к дуре-то, но квартира казенная, и внучок пристроен. Любка неудачная, опять подумала бабка, и вся оплывши, как роевня, никакого виду нет. Распустеха. И бытнеет, бытнеет – скоро в избу боком войдет.

– Чегой-то такая радость посредь зимы? – Никитична губы поджала, и стала, как редиска – щеки пунцовые, а нос белый, вострый.

– Мама, – Любка легка на слезы, уже ручьями полила, – мы с Валеркою разошлись. Он к другой ушел, мам, как теперь-то?

– А юбку задравши не я к ему бегала, – отрезала бабка, – теперь сама и думай. Работа есть, не пропадешь.

– Так сократили, мам, – Любка уже разливалась, – я домой, мама…

– … – Никитична аж закашлялась, – и? от? куды? на мою пенсию? сократили, ишь. Иди на биржУ, все ходють.

– Хоть переночевать дай, – зло сказала дочь, – сердца у тебя нет!

– У меня голова есть! – Никитишна встала с достоинством, прошла за перегородку, – ложись на дедову. Постелю тебе. А он на печку. Чуть как – мама дай. А на сено допросись, все на курорты. Бабка пошла в сенцы за яйцами, молоком да хлебом, а вернувшись, увидала, что Любка уже спит, сопит, уставшая. Прикрыла её одеялком, ворча, причитая, что как снег чистить, дед давай, как крышу крыть, всё одни, забор поправить некому. И худо им тут, и грязно, а все дети бегут в города, а чего бегут? Баба прилегла на покрывало, подумала, встала, принесла пикейное одеялышко, прикрыла полосатого страшного зверя, да и задремала.

Дед, убравший корову, овец, кролей, да кур, сидел в теплом хлеву на доечке, покуривал вонючие сигаретки и думал – надо бы, лучше сынок Колька приехал, хоть жерлицы бы поставили…

Прежние времена

Во времена предыдущие нонешним, народу в деревне проживало порядошно. И бабки водились, и деды, и молодушки, и хохотушки. Мужики и трезвые, и пьяные, и мастера на баянах наигрывать. Ребятня всякая – от горшка два вершка и поболее, и даже молодежь для танцев и для кино, и ученики для школы. Было кому лён сажать, кому трепать, кому шерсть сучить, кому пьяну быть, кому сеять, а кому пахать. Даже баня обчествена была, совхозная. Малышата в саду чирикают, постарше – учителку слушают. Ну, а все остальные – чин чином! Мужики на работах, бабы на работах, председатель ездит всех проверяет. Кто вина в магазине взял, кто больным сказавши, тут же все на тетрадь, и в трудодни отмечать. Чтоб, стал быть, без обид и без сраму. Ну, а совсем трухлявые какие бабки, те без дела нипочем не сиживали – за коровенкой приглянут, вымя помоют, бока огладят, почешут – а как жа! Милка, Доча, Зоря, Субоха – кормилицы родненькие. А по осени все кур берегли – глаза глядели – хорь ходил да ласка. Да какие! С лесу – шмыг, да под сарай… и сидит, сторожит… а кура ж дура… доверчива… хорь, и цап. А то и лиса. Опять бабка и ходит, клюкой стучит, ногами сучит. А как стемнет, то в избу носки плести, на зятя, на деда, на внучат малых, да в город гостинцев. А деды об осень топоры ладят, телеги правят, сани готовят. А и лыко – чтоб плесть туеса разные. Вот как – и всем работы – то хватало! А телевизора не было вовсе!.. одна от него ересь да свет лишний мотает. В кино ходили в воскресный день. А после бани – чаи гоняли, с медком сахарным, с сушкою маковой, да и не грех было поднесенный стаканчик опрокинуть, так сказать, чтобы мы все были здоровы, во, как!

Бабка Пелагея

Вчера гроза громыхала, пугала, посверкивала вдалеке – бабка Пелагея надеялась на дождь, а не вышло. Крапнуло чуть, да и едва пыль прибило. Ночью в избе стояла духота, влажная, топкая, баба открыла настежь оконце, затянутое марлей – а все одно, комар визжал тонко над ухом, было не уснуть. За фанерной перегородкой вздыхал дед – тоже не спал. Курить хотел, кашлял, как лаял, и бабка видела его – как при свете – худого, сгорбленного, в белом исподнем – сидит в подушках, задыхается, а пить попросить – так как жа! Гордый. Пелагея спустила ноги с кровати, нашарила табуреточку, качнула её ногой, чертыхнулась, сползла так. Что не спишь? – спросила она деда. Не спится, – ответил он, – чисто заговоренный, уснуть – усну, а потом маюсь. Воды дай. Бабка пошла в сенцы, пошарила рукою по бревну, щелкнула – света нет. Кака жисть, никуда не годная, – Пелагея впотьмах нашарила молочный бидон, с шумом откинула крышку, нырнула ковшом в прохладную воду.

Дед Матвей пил жадно, потом спросил сердешного, баба пошла шарить огарок в буфете. После капель он уснул, а баба все сидела, глядела в окно, ветер надувал марлю, как в сачке, баба думала о том, что завтра хорошо по холодку пойти в черничник за Горелой Ямой, там болотце, дачники обходят – боятся. Чернику нужно свезти на базар в город, выручить что-то к пенсии, купить сахару, да столько, чтобы хватило на малину, да на смороду, да еще крышки нужны новые, у старых полопались резинки. Думала Пелагея и про козу Зайку, оставлять её в зиму, или ну её, к лешему, такую дурную. Сдать – сдашь, а сено уже подсохло, и веток полный сарай дед насушил. А не сдать, на будущий год кто ее покроет? А в Карамыхино козла уже нет… да и никого нет. Мигнул вдруг свет, взревел старый холодильник, чихнул и умолк.

Эх, на что жисть положена, – думала баба, – на какое дело? Все работа да труд, все просвету нету никакого, хорошо хоть сыновья с невестками по городам, только и наедут что банок набрать, да яиц… привезут им с дедом вина, да сами и выпьют. Бабка задремала, положив голову на крытый клеенкой стол, да так и проспала чернику. Разбудил ее дед громким утренним кашлем. Пелагея потерла глаза кулачками и пошла откидывать творог, поить Зайку обратом, а кошке, что недавно котенилась на чердаке, поставила торгового молока на краешек лестницы. День начинался. А дождя все так и не было.

х х х

Еще не пришли Пётр и Павел, еще не убавили летнего часа, и июньские закаты, эти разливы цвета нефритового, опалового, цвета лаймовой кожуры, всё сияние небесное – сохраняешь, как великую ценность, памятуя о скорой осени. Уже прохладна вечерняя дорога, уже медленно и властно встает туман над болотом, и все ярче делается скибочка месяца, и кричит сова, и брешут псы в заброшенной деревне. Я иду через молодой березнячок, обхожу лужи, застоявшиеся здесь еще с апреля, и вижу, как плюхаются в воду лягушки, и плывут, отталкиваясь от дна. Уже не слышно соловьев, теперь утки летят, крякая – с болота, к озеру. Когда уж совсем темнеет, медленно вылетает цапля, схожая снизу с фанерным серым самолетом. Она ночует в тростнике, вытягивая шею и покачиваясь в такт волнам.

Еще не цвел чубушник, – последний, июньский белый салют…

В час ночной дрёмы задурманит голову каприфоль, распустившая свои диковинные соцветия, и её тонкий, парфюмерный запах останется на пальцах – на всю ночь.

Холодно. Уходит июнь.

Жигариха

Померла деревня Жигариха незаметно для себя. Как-то раз наехало начальство, по всему виду – из Москвы, походило, помяло дорогими ботинками раскисшую дорогу, заглянуло во все углы, от правления до медпункта, да и подмахнуло какие-то таинственные бумаги. И не стало деревни. Деревенские растаскали по кирпичикам печки, сдали в металлолом всё железо – от тракторов, брошенных на МТС, до ржавых листов с крыши, да и остались – ждать конца. Загудел ветер в порушенном коровнике, откуда начисто свезли ставшим дефицитным в деревне навоз, да проросли деревца на крыше правления. Затянуло осинником колхозные поля, вымахал до небес борщевик, вышел из леса осмелевший зверь, а избы-то остались, и жизнь в них теплилась, непонятно, как. На зиму оставались три старухи да дед. Местные, ставшие теперь горожанами, наезжали разве что на лето. Бабки держались за землю, понимая, что как только бросят они её, кормилицу, пропадут и сами, и дети их, и внуки – пропадут, хоть и городские. Хлеб да консервы возила громыхучая автолавка, а уж морковку, свёклу да капусту бабки сами торкали весной по огородам. Хуже было дело с картошкой – куда бабкам самим вскопать под лопату несколько соток? Казалось, брось, к чему, тягомотина какая, но нет – второй хлеб. И вот, по весне, бабки, держась за поясницы, раскладывали на мешковине зеленеть семенную картошку, и ждали самого главного человека. Проходил плугом картофельные поля дед, Илья Трофимович, мужчина степенный, непьющий, нрава строгого, всегда чисто одетый и выбритый. Лошадёнка у него была старая, но безропотная, неспешная, и аккуратная в работе. Борозды вела ровно, спокойно давала переложить тяжеленный плуг, задумчиво обирая мягкими губами травку, как будто всё думала о чём-то своём. Трофимыч оглаживал её шею, похлопывал по крупу, называл Майку «кормилицей», и обещал ей лучшую жизнь, – вот, зимой постоишь, отдохнешь, сама себе сенца навозишь, дочушка моя, ненаглядная! Майка поворачивала голову к деду, терлась лбом о подставленную им ладонь, – соглашалась. Когда свои, жигарихинские бабки, были обеспечены «фронтом работ», для деда с Майкой наступала трудная пора. Неподалёку от Жигарихино оставались живыми еще с пяток деревень, и везде еще обитали такие же, бабки. И так же некому было помочь им, и вся их надежда была на Трофимыче. Обходил он все деревни за неделю, а в последней, в Шубино, дед еще и красил привезенной серебрянкой крест на могиле жены своей, Надежды Петровны. Окончив все дела, дед садился на гретый солнцем валун, служивший многим поколениям шубинцев столом, и милостиво принимал от бабок угощение. Трепал ветерок полотенечко, придавленное для верности камушками, белели заботливо очищенные от скорлупы яички, сметанка плавилась на оладушках, а в эмалированную мисочку с приготовленным для деда домашним сыром была заботливо воткнута алюминиевая ложка. Дед пил молоко из банки, облизывал молочные усы, щурился на дальний лес, зазеленевший после вчерашнего дождя, и слушал рассказы старух. Рассказы были о детях, живущих далеко, в другой, прекрасной жизни. Жаловались старухи всё на одно и то же, на маленькую пенсию, на то, что до поликлиники не доехать, и на что, света нет неделями. Дед кивал, соглашаясь, потому, как и сам жил – точно так же. В дорогу давали ему оладьев в полиэтиленовом пакете, яичек, молока да баночки с прошлогодним вареньем. Ехал дед тряской дорогой на телеге, ласково понукая Майку, и пакет с оладьями грел ему бок, напоминая о жене, Надежде Петровне, рано и глупо умершей от аппендицита. Вспоминалась она деду молодой, с косой, поднятой надо лбом короной, в ярком, цветастом платье, с губами жаркими и румяными щеками. Дед тёр глаза, шмыгал тихонько носом, стараясь совладать с собой, а Майка, понимая, останавливалась, поворачивала голову, будто спрашивая, – ну, что, дед, худо тебе? Дед трогал поводья, ворчал, – ну, чё встала, милая? Всё у нас пучком, всё ладушки, – и они ехали себе дальше. Возвращался Трофимыч в родную Жигариху уже затемно, когда тянуло сыростью от болота, а соловьи полоскали горлышки в ракитнике.

У Бога все живы…

Метёт позёмка, вьётся белой змейкой, забегая то в одну деревеньку, то в другую. Выйдя из Торопца, бежит через Крест до Пожни, оттуда – на Карпасы, Малаши, через Дуплово в Косилово, петляет в Бубоницы, огибая каждое дерево, каждый брошенный хутор, засыпая снегом колодцы, тормоша старую яблоньку, рассыпается по полю, где раньше сеяли лён, и приходит, наконец, в Шешурино. Пустынны деревни, редко где мигнет огонёк, да залает собака, чуя печаль, летящую со снежным ветром. По весне снег стаивает медленно, задерживаясь по борам да по тенистым местам в глухом ельнике, и исчезает лишь к маю, когда начинают истекать соком берёзы. Развозит дороги, и быстрые, говорливые ручейки перебегают единственную, до Торопца, грунтовку. Но приходит такое недолгое, робкое лето, хочет подарить себя – а некому.

Но однажды, летом, в полнолуние, вдруг оживают деревни, и возвращается в них жизнь, ушедшая в землю. Идут в знобком холодном свете крестьяне в портах да рубахах, едут на телегах, на грузовиках, на мотоциклах, трусят на лошаденках… Идут в луга косцы, и вот уже тонкие литовки звенят под оселком, и становятся мужики в одну линию, да перекрестившись, взмахивают косами. Ложится трава сочно, плача зеленым земным соком, чтобы высохнуть под солнцем, ожидая баб с граблями да вилами – ворошить сено да метать одонки. Нудно жужжат слепни, да выкусывают тело жигалки. Сидят под стогами бабы, обнажив труженые ноги в ссадинах, да утирают пот мокрыми платками, и пьют квас из банок. И квас течет шипучей струей, затекая за ворот. И ходят аисты по жнивью, выбирая лягух.

А другим полем жнут лён, и увязывают его в снопы, и голубым звоном звучит поле, и поют бабы. А вон – бабы белят холсты, вываренные в поташе, выкладывая их лицом к солнышку, на выгор, а там и девки валками бьют, и мнут ногами ребятишки.

Людно в оживших деревнях – вон, на пиво собирают братчину, и староста чиркает против имен палочки – по ним, как сварят, будут отделять хмельное, духмяное пиво. А вон – вон – коров гонят – и нанятый пастух, то в онучах с оборами да лаптях, а то в резиновых сапогах – бредет, лузгая семечки, играя кнутом, и болтается на плече котомка с нехитрой едой.

А там, в бане – баба рожает, и соседки бегают то за водой, то за чистой холстиной, да командует всеми повивальная бабка, да бормочет молитовки. А в доме открывают все двери, выдвигают ящики, замки раскрывают – чтобы не было помех в родах.

В огородах полно баб – кто полет, наклоняясь до земли, кто воду носит на коромысле и поливает репку да петрушку, и блошка жрет сочную ботву да порхают невесомые бабочки-белянки.

У подслеповатого окошка сидит, пригорюнясь, баба Катя, вдовая, тихая, и всё плачет, и сучит нитку из кудели, и стучит ногой по педали, и жужжит-поёт прялочка, и вытирает баба слёзы непослушными пальцами.

А вон закладывают дорогу на выезд из деревни, ждут, когда проедут в соседнее село молодожёны, Тоня с Сашей, молодые и счастливые, на председательском газике, и будут кидать из окошка карамельки, а мужики успеют глотнуть теплого сладкого вина.

Где-то молодежь хороводы водит, поют песни девки, играет гармоника, и режет ядреная частушка слух, заставляя пунцоветь щеки. А кто и в клуб идёт, на поздний сеанс, и ругает почем свет стоит механика, у которого рвется плёнка…

Служба идет в Храме во Славу Святителя Николая, и идут нарядные поселяне, и матери в новых понёвах ведут за руку ребятню на воскресную службу. Следом идут мужики, в новых поддевках, после субботней бани, чистые да светлые. И выходит отец Иоанн, благословляя прихожан, окропляя святой водой дары земные – яблоки да сливы, мёд да хлеб, орехи да ягоды.

Плещется на мелководье ребятня, визжат, бьют по воде ногами, руками, а вон – и поплыл самодельный плотик. На дальнем берегу разгорается живое тело костра, и летят, стреляя, искры и фыркают и мотают головой лошади, чуя вблизи волка.

Идет с синей коленкоровой сумкой через плечо хроменькая тётка Нина, почтальонша, и разносит по избам письма от родных, газеты да пенсии. А мимо едет на мотоцикле «Урал» ветеринар Колька Кириллов – он только что холостил поросенка и ему поднесли чарочку, а вот и дед Архипыч, в вечной ушанке своей, рядом с дедом, Иваном, ставят бражку в молочном бидоне, а рядом громыхает гроза и крестится бабка Валя, и затворяет окна и жжет громничную свечу. А вон идут электрики – Ваня Назаров да Колька Кирюхин, и болтаются за их спинами кошки да моток проволоки натирает плечо.

Пьют горькую Витька Быков с женою Нинкою, прячут мутную четверть в дровянике, и пляшут в солнечном луче пылинки, опадая в граненый стакан.

Дерутся соседские псы, и слышен визг и хриплый лай, и убегает подраненный пес, волоча прокушенную ногу.

Дед Ваня Моряк бредёт, согнувшись под тяжестью мешка со свежей травой, и ждут его кролики, шевеля ноздрями и барабаня задними лапами.

Курит на своем крыльце дед Пётр, пришедший с рыбалки, и пойманная рыба еще бьет хвостом в мятом ведре, а чёрный кот Чомба трется о дедовы колени и косит зеленым глазом.

Ведет под уздцы свою пегую лошадёнку дед Сашка, и нос его, прикушенный в драке, уныл. Прячет ключи от ледника с молоком баба Шура, поднимает подол юбки, навязывает ключи к поясу и косит по сторонам – не видал бы кто.

Едут на толоку к бабке Кате, кричат песни в тракторной телеге Мишка да обе Надюхи, подружки, да Ленька с Пашкой. Они выберут сегодня полполя сорной травы, а конюх, дед Федя Нехорошев, пройдет поле с конём Мальчиком, окучивая картошку, и всё будет оглаживать его, приговаривая, нн-о, милай, поработай, нно-о.

Сидит за обеденным столом баба Женя с бабой Мелей – вечные сестры, спаянные общим вдовством, и баба Меля, держа над письмом очки, как лупу, в тысячный раз будет читать письмо сестриного мужа с фронта.

В стерильной тишине больницы будут слышны только шаги Антонины Андреевны и крахмальный хруст ее халата, пока она будет совершать утренний обход, и забегают санитарки да няньки, и забулькает в алюминиевых кастрюлях пшенная каша, а повар Наташа начнет выдавливать кружочки масла на белую, с голубой каймой, тарелку.

И будут сидеть на лавках бабушки, и будет мелькать крючок в пальцах, и цветные половики будут стекать на траву.

Мешаются жизни, мешаются времена года, а земля все так же просит дождя и так же – солнца, и спеет колос, и падает осеннее яблоко, и родит баба дитя, и мужик идет за плугом.

Но кончится ночь, и растает туманом росным, утренним – деревня, будто град Китеж, уйдет в озеро Наговье, и затворятся уста, и умолкнет песня. Ровно на год.

У Бога – все живы.

х х х

Беспощадное солнце жгло землю, не привыкшую к жаре, и всё, что росло на песчаных почвах, выгорело уже на третьи сутки. Ночная роса, пусть и обильная, не в силах была напоить корни, и трава иссыхала, становились ломкими стебли, и только корни оставались жить, ожидая влаги. Свернулись листья на кустах малины, а будущие ягодки сморщились и сделались коричневыми. Клубника, которой так ждали дети, пряталась под листьями, жадно пила воду вечернего полива, но так и не дала сладких ягод. Берёза начала кидать на землю первые жёлтые листья, а яблони – избавляться от зелёных, крошечных яблок. Озеро, спасавшее от зноя лес, птицу, зверя, и человека, начало отступать от берега и по стеблям камыша можно было видеть, насколько оно мелеет ежедневно. Собаки не выходили из дома – спали в коридоре, лакали воду из мисок и даже не реагировали на дверной звонок, не в силах лаять. Духота была такая, что человеческое тело отвергало любую одежду, а мороженое, вызывавшее жажду, казалось разогретым сладким молоком. Мысли были одни – о прохладе, о дуновении ветерка, о снеге… и вдруг все стихло, как будто выкачали воздух, и часто застучало в висках, и дышать стало невыносимо трудно, и с юго-запада поползла, набухая грозной чернильной влагой, туча, заполнившая собою полнеба, и все расширялась, и уже золотые змейки услужливо и грозно просверкивали в ней, и вдруг поднялся ураганный ветер, ломающий деревья, и стал бить кулаком в расцветающий чубушник, и все завертелось в первозданном хаосе – и град, крупный, с вишневую косточку, бил с таким остервенением, будто решил изрешетить крышу. И грохотало победоносно, и, как будто утверждая свое превосходство над жалкой уверенностью человека в том, что он царь Природы, молния ударила в старый дуб, расколов его, обуглив нутро, и ушла в землю – длинной красно-золотой змеей.

А потом стихло, и капало, капало с листьев, и нашлись пропавшие птицы и, робко поверив в чудо, пустила первые стрелки трава.

Кусемец

Боря Румпе посмотрел в окно. В окне он увидел себя, потому что в избе было светло, а за окном была октябрьская ночь, самая, что ни на есть подлая для одинокого мужика, каким и стал Боря на пятьдесят первом году жизни. Румпе жили на хуторе, носящем имя Кусемец, что в переводе с эстонского, как говорила Борина бабушка, означало «еловый лес». Только через два «у», разумеется. Они были из порховских эстонцев, бежавших, по какой-то причине, с насиженных мест и осевших тут, на границе с Тверской областью. С хутора Боря ушел служить в армию, попал уже в самый распад СССР, но проболтался аж в Петропавловске-Камчатском, куда перестроечные волны ударили с опозданием. Носило Борю Румпе по стране, успел он и в торговом флоте послужить, и на рыбзаводе побросать ящики с золотистыми банками, и лес валить под Иркутском, и на зверя ходить в тайге, и выделывать шкурки, и перегонять иномарки по страшным ночным дорогам – много чего успел. Мужик Боря был правильный, честный, работу любил, водку пил, но не терял головы, и бабы его любили. Страна была большая, и баб в ней было много. Боря предупреждал честно, что не женится, но бывало, что и на год, и на два оседал в какой-то квартирке в сером безликом блочном доме, да прятался за занавесочками в цветочек от бродяжьей своей жизни, и размякал, и привыкал, и уж поддаваться начинал на – «Борь, давай поженимся, я тебе сыночка рожу», но всякий раз вздрагивал Боря Румпе неожиданно-негаданно, и всякий раз – ночью, да и вставал, тихо, на цыпочках, хватал рюкзачок, всегда готовый в дорогу, да – и бывал таков. О доме вспомнил, только когда в больничку попал, застыл до воспаления легких, вот, и залег. И страшно ему стало, что вот, помрёт он, Борька, в городке Нерчинск, и никто даже не придет на поминки. Послал Борис Арвович Румпе телеграмму на имя Арво Румпе, а пришел ответ от соседки Анны Ильиничны, что помер, Боря, твой батька, а мать уехала назад в Эстонию, и дом стоит заколоченный. Приезжай, Боря, а то какая тоска на это глядеть. И пошел Боря на поправку, и подкалымил немного, чтобы деньги в кармане иметь, да и вернулся – в Кусемец. Век уже 21-й пошел, совхоз исчез, как и не было, народ в города потянулся, но Боре не привыкать жить, вот так – бобылём. Бобра и тут полно, и уток, и перепелов, и всякой птицы, и рыбы, и зверя, да и места хорошие, и озера чистые, как небо, да небо, ясное, как вода. Дом у Румпе справный, прадед строил, да не тяп-ляп, как сейчас, а на века. Работу соседняя деревня давала исправно, руки мужские, трезвые, всегда в почете, да еще мода покупать дома не прошла у городских, и Боря такие печки клал, залюбуешься, да еще и камины, а к ним полки дубовые, кованные медными гвоздями – в очередь становились. Вот уж и машиной обзавелся, и дома – все, что прогресс донес, все есть. И одевался, как городские, но с чужого плеча брезговал брать, свое покупал. Ну, деревенские все одно ему вслед – чухна, да чухна, а он не обижался. Даже в церковь стал ходить, так, из любопытства – чего там люди нашли, что стоят часами? Глянулись ему Сергий да Герман Валаамские, отцы преподобные, даже Жития их прочел. Хотел в монастырь уйти, но батюшка отговорил. Так и жил Боря Румпе, и все у него было, только одного ему не доставало – любви, да ласки женской, заботы незаметной, нежности непритворной. А где ж взять её, любовь, на дальнем хуторе Кусемец, куда и волк-то заглянуть – не решится. Так и сидит у темного окна Боря, так и думает о жизни, что, видать, прошла мимо да и утекла водою меж пальчиков, и остается ему одно – надеяться на чудо. И не знает одного Боря, волк одинокий да сумрачный, что ровно через четыре денька притормозит у валуна с надписью «Кусемец» машина, и выйдет из нее молодая женщина, вдохнет сосновый воздух, головой покачает, улыбнется, да и поднимется по ступенькам – постучать в Борину дверь, как Судьба.

Бузина

Сколько Галя помнила себя, столько же помнила и этот куст бузины. Рос он на самом краю участка, там, где огород упирался в баню. Узенькая тропочка, вытоптанная ребятней за баней – так, сократив путь, можно было скорее добежать до речушки, огибала бузинный куст. Галя бузину не любила – пахла она неприятно, и, если потереть пальцами листочки – запах оставался надолго. Бабушка ломала бузинные ветки, связывала их в пучки, раскладывала повсюду – в чулане, в хлеву – якобы до того противный запах, что мышь убежит. Сама бузина была некрасивой – ни пышной зелени, ни листков особой формы, только мелкие алые ягоды по осени. Уж боярышник, да калина, да рябина – куда как лучше. Как-то бабушка попросила деда срубить бузину, место, мол, занимает, там земля богатая, давай лучше смородину посадим? Дед, который обычно с бабушкой не спорил, взял топорик – чего там рубить? Куст? Не дерево, так, палочки-веточки… и поманил Галю – пойдем? Гале всегда было жалко всего живого. Она и стволы березовые, привезенные на дрова, ходила, оглаживала, даже берестяные ленточки, развевающиеся на ветерке, жалела обрывать. Дед подошел к кусту, который по весенней поре выбросил беловато-желтоватые фонтанчики соцветий, – ну что внучка, рубить? Галя обернулась на бабушку, та махнула полотенцем, рубите, чего жалеть, вон, соседка смородину уже принесла! Дед подошел к кусту, шевельнул ветки – вылетела птичка, и стала виться, заполошно крича. Видишь, это славка! Дед поднял вверх указательный палец. Малая, а полезная. Гнездо у неё тут. Галя замерла в восхищении. А вот, – дед подошел и осторожно приподнял нижние ветки. Послышалось недовольное фырканье и стук – как будто побежал по рельсам маленький паровозик. Ежики! – ахнула Галя. Вот, видишь? Один куст, а сколько народа живет! А всякие насекомые-букашки? А мы срубим? Так они без дома останутся? То-то. – Дед снова поднял вверх указательный палец, будто объясняя, кто этим всем, живым, наверху заведует. Так и осталась бузина на своем старом месте, а смородину дед посадил поближе к грядкам с клубникой.

Вечером пили чай на веранде, дед накануне вынул вторые, зимние, рамы, и завозились невесть откуда взявшиеся мухи, и ползали, осваиваясь, по подоконнику. Бабушка гоняла их полотенцем, мухи вылетали на волю, но возвращались назад, поближе к кухне. Дед намазывал домашним маслом крохотные кусочки хлеба – ровно на внучкин укус, посыпал сверху белым сахарным песком, и, к восторгу Гали, сажал на сахарную горку ягодку черной смородины.

– Во! – говорил он, – как в городе пирожные, а, внучка?

Галя осторожно откусывала от хлеба, но все равно сахарный песок просыпался, а во рту было приторно от масла и варенья, но это было таким счастьем!

– Смотри, – дед показывал рукой на весенний сад, готовый взорваться белым, невесомым цветением, – для всего у жизни есть смысл и объяснение! Вот, ведь, яблоня? Она человеку дает что? Яблоки! Яблоки, они, на что? И сама съешь, и компот сваришь, и варенье! Опять, поросенку дашь, коровке дашь, кролику! Даже брагу можно!

На словах про брагу, бабушка хмыкала, но, глядя на довольную внучку, в спор не вступала, а продолжала мыть замоченные в тазу с горчицей банки. Галя смотрела в сад, видела, как в вечернем воздухе носятся какие-то букашки, как паук взялся ткать паутину на оконной раме, и думала про ёжика, который укладывается спать под кустом. А дед продолжал:

– На всё есть смысл! И ёлка не просто так придумана! На новый год, пожалуйста. На доски – пожалуйста, грибу белому – крыша, белке – шишка!

У деда выходило так, что нет ничего на этом свете случайного, ненужного, всё имеет свой смысл, всё приспособлено дарить человеку если не пользу, то, хотя бы – радость.

– Всё ко всему у тебя, – бабушка ставила вымытые банки кверху дном, – да скажи, бузина та негожая, на что?

– А как же, бабушка, – тут уж вступилась за бузину Галя, – бузина, это… ну? А! Вот! Как нам деревня! У каждого свой домик, все дружно живут, и от неё, от бузины, еще и польза!

– Совсем ты старый, девке голову заглумил, – ворчит бабушка, – по тебе, так и стрекава для пользы!

– Крапива еще как нужная, – Галя про крапиву знает много, – на зиму её для кур сушат, раз. Потом голову моют, два. Совсем рано, когда весна, мы даже щи варили, три! А сама? Поросенку в мешанку? Ба?

– Для всего слова придумаешь, ну, куст-то этот негожий, на что?

– Бузина, она, что? Она в близость к жилью произрастает! – дед потягивается, – понимаешь? Ей человек – навозцу, а она ему – радость взгляду! А по тебе, так кроме картошки да огурца, для души ничего и не надо?! Птица, она, разве в помидорах гнездо будет вить?

Дед разглагольствует еще долго, соединяя услышанное из телевизора, прочитанное в журнале со своим пониманием целесообразности жизни. Галя сползает с табуретки, им с бабушкой пора работать – встречать корову. Засыпает вечер, уходит солнце, сменяет его серебряная скибочка молодого месяца…

Бузинный куст забыт, лето приносит свои заботы и радости, тут и ягоды, и грибы, и купание в мелкой речушке, и страшная гроза, расколовшая дуб за домом, и подросшие цыплята. Живёт деревня, шумит, дышит, работает дотемна – и сенокос, и огород, и все летние заботы.

А по осени бузина, будто в благодарность, заалела красными ягодками, и Галя с дедом, набрав их в горсть, сидели и чистили самоварный бок, и красноватый сок тек у них по пальцам. Самовар сиял, и в его жарких боках отражалось солнце, которое светит одинаково – всем.

х х х

Утро такое неяркое, мягкое, тихое. Облака плывут лениво, подставляя спинки солнцу, перестраиваются – создают картины причудливые, будто продолжают позировать для великих мастеров прошлого. Все замерло, не колыхнется листва, не поднимется случайная травинка, примятая ногой. На дальнем, брошенном поле, где давно уже некому косить траву, голубым маревом парят головки короставника – прохладно синеют воздушными озерцами. Ярче всех хвастаются – смолка, да дикая гвоздичка, и тоже всё – хороводом, вокруг отцветающих уже ромашек. По низинам, ближе к болоту, незаметные, бордовые коробочки гравилата да цветочки гераньки лесной, прозванной в народе «Боговы грабельки» … А уж совсем, вдалеке, там, где речной ручей перегорожен упавшими елями, стоят ядовито-зеленые папоротники, будто кобры, расправившие свои капюшоны. Папоротника хорошо набрать, да принести домой – пока он увядает, издает аромат тонкий, странноватый, да еще, говорят, мух отпугивает.

Бобры за зиму подгрызли молодой осинник, и все деревца срезаны на высоту снежного покрова – не у корня, а сантиметров на пятьдесят – так и стоят свежим частоколом. Пальцем по срезу проведешь, удивишься – ну, зубки у бобра! А тот знай себе, прижился в болоте, которое сам и создал, строит хатки, а в весеннее половодье качается в сплетеных им самим гамаках, чтобы водой не смыло. Ставят на бобра капканы, браконьерствуют немногие оставшиеся тут мужики. Бывшее охотничье хозяйство закрыли, перестреляли кабанов, егерей уволили. Но ходит ещё лесом лось, гигант и красавец, задевает огромными рогами за небо и тащит за собою клочья облаков.

На редких в наших местах опушках – земляника. Горят красные ягоды, жужжат пчёлки с чьей-то пасеки, а ты лежишь на лугу, кусаешь травинку и щуришь глаза, глядя на солнце.

Июнь.

Тётя Дуся

Бабушка Ашхен жила в Армении, и детство Нины – это солнечная нега, накрывавшая её в благословенном Дилижане, ропот по-южному говорливой речушки, картинно-яркая зелень, сок, брызжущий во все стороны, когда надкусываешь гранат, медово-прозрачные ягоды винограда, и такие же летние «дружбы» – жаркие, полные тайн. Гостеприимные дома – стучись в любой, приласкают, утешат, усадят за стол. Но в тот год умерла бабушка, и Нину отправили в Калининскую область, к дальней отцовской родне. Пока поезд перестукивал через шпалы, отсчитывая невеликие километры – на северо-запад от Москвы, Нина все ждала, когда поменяется заоконный пейзаж, но он оставался таким же – унылым. Перелески, поля, серые избы, все неяркое, будто обесцвеченное. От станции долго ехали рейсовым автобусом, и в дом Нину внесли, уже спящую. Утром мама наскоро повторила Нине всё, сказанное в Москве – руками ничего не трогать, не капризничать, есть, что дают, не ныть, терпеть и ждать, пока мама за ней приедет, и – уехала. Нина села, и огляделась. Бревенчатая изба была изнутри оклеена обоями, потолок был фанерный, крашенный белым, но закоптелый – над печкой. Печь была огромной, как корабль, и от неё шел жар, странный в это июньское утро. Нина попрыгала на кровати – панцирная сетка отозвалась, скрипнули пружины, на их звук вышла чужая тетка. Бабушка Ашхен всегда улыбалась – а эта, зыркнула на Нину, бормотнула что-то, вроде «садись к столу», и исчезла. Еда была скучная. Пшенная каша, вареные яйца, жидкий чай, забеленный молоком. Нине было тоскливо без мамы, неуютно в чужом доме, но – что поделать? Нина возила в каше алюминиевой ложкой, оглядывалась – вот, под окном стоит скамья, застеленная клеенкой, на скамье – рядком, чугуны. Самый большой, поменьше, поменьше, и, – самый маленький, как в сказке «Маша и медведь». К печке прислонены ухваты – тоже, по ранжиру – от самого широкого, до маленького. Скучная кухонная утварь, кастрюли, сковородки, ковши – видимо, недавно были вымыты, и сохли на столе. Полки крашенные, с бумажными кружевами – на них стопками тарелки да чашки. В простенке, между окнами – зеркало, с заткнутыми под рамку открытками, да резная рама, в которой теснились черно-белые фотографии угрюмых незнакомых людей. Окошки были маленькие, некоторые стекла треснули, рамы были еще заклеены – на зиму. Вернулась тётка, убрала хлеб и сахар, прошлась влажной тряпкой по столу, сказала Нине – меня Евдокией звать, ты говори, тётя Дуся. Нина кивнула. За мной иди, – тётка потрогала стержень рукомойника, – воды надо наносить. И пошли Нинины деревенские будни, так резко отличавшиеся от жизни в Дилижане. За водой ходили на колонку – чтобы накачать ведро воды, нужно было со всей силы давить на рычаг, буквально повисая на нем. Зато внутри, под землей, что-то-то начинало урчать, и из носика колонки вырывалась струя воды, ноги обдавало холодом от водяного облака, а потом можно было хватать ртом ледяную воду, железную на вкус. Нина тащила свое ведерко, останавливаясь, наблюдая жизнь – в непросыхающей луже жили крошечные лягушата, бегали водомерки, мелькали красные паучки. В палисадниках цвёл чубушник, жужжали пчёлы. Белые трепетные бабочки, сидевшие на дороге, облачком взлетали вверх, разлетались, и вновь – разочарованно опускались на землю. Соседские куры, пролезая под заборами, выходили на улицу, копошились в траве, раскидывая лапами лузгу подсолнечника под скамейками, разрывая подсохшие коровьи лепёшки. Тётка Дуся работала уборщицей в правлении колхоза, и с раннего утра, надев стираный халат, отправлялась мыть полы, вытряхивать окурки из пепельниц, да собирать в печку исписанные листы да справки из мусорных корзинок. Нина ходила с ней, ей нравилось смотреть, как тетя Дуся окатывает с ведра пол, а потом возит по нему кисло пахнущей тряпкой, а пол, нагреваясь под солнцем, начинает парить, словно курит. Тетка ворчала, обмахивая паутину да шлепая мух свернутой газетой. Нине поручалось наполнять графины чистой водой да споласкивать стаканы, переворачивая их кверху дном. Тётка была шумной, сварливой, маленькую Нину не баловала. Нина видела, что тётка работает много, и честно силилась помогать – торчала на огороде, пачкая в земле коленки, вытаскивала сорняки, едва умея отличать их от посаженного полезного, и как-то даже вытягала всю морковь, оставив сочную серебристую лебеду. Проще было с коровой – у тётки была Ночка, огромная, чёрная, с белым пятном на лбу и в белых носках, добрейшая, тихая. Нина научилась выгонять Ночку в стадо, встречать её, даже пробовала доить – но детским пальчикам Ночкино вымя не поддалось. Телёнок у Ночки был прехорошенький, тётка звала его Васькой, и отправляла на выпас вместе с коровой. Бабушка Ашхен не забывалась, сладко саднила память о ней, и так хотелось туда, в Дилижан, и уголки губ сами собой ползли вниз, и так хотелось уткнуться в бабушкин передник, и услышать, ай, Нина джан, персик мой, и получить горячую лепёшку, и сладкий, тягучий шароц. Деревня не нравилась Нине, и местные ребятишки казались ей не такими, как её друзья в Дилижане – там мальчики всегда защищали Нину, а девочки делились своими игрушками и просили рассказать про Москву. Дружба та была щедрой, темпераментной, и ссоры, и примирения были жаркими и бурными. Здесь же Нину сторонились, дружили своей, деревенской компанией, и шалости всё были непонятные Нине, и она сторонилась местных и чаще сидела одна. По вечерам они с тёткой ходили разносить дачникам молоко, и это время было самым счастливым – тёплая пыль дороги пахла Дилижаном, а дачники, узнавая в Нине свою, городскую, всегда старались угостить её чем-то особым, вкусным. Кончилось лето, приехала за Ниной мама, и долго благодарила тётю Дусю за гостеприимство, и все совала ей деньги в карман передника, а та только отмахивалась, досадливо. Когда уже вышли за калитку, тётя Дуся вдруг крикнула – обождите, – и быстро побежала назад, в избу. Догнав Нину с мамой, тетя Дуся сунула Нине в руку что-то, завернутое в бумажку, и расцеловала её. В автобусе заплаканная Нина развернула бумажку – в ней лежала яркая дешёвая брошка, полыхнувшая малиновым в закатных лучах.

Нина вырастет, и уедет жить в страну, похожую на Армению, и там будет роскошь цветов и плодов, и жаркие дни, и горячие, красивые люди, но изредка, устав от ярких красок, она будет вспоминать посеченные дождём серые избы, пёстрых кур, копошащихся на дороге, мелкую, сладкую землянику и усталое тёткино лицо, так похожее на все женские лица в мире.

Осень в Пехорино

Маша всегда приезжала в Пехорино в последнее воскресенье сентября. Ей почему-то казалось, что именно тогда, на переходе одного месяца в другой, пехоринская природа как-то особенно, фантастически прекрасна. Было еще и особое волшебство в том, чтобы войти в уже закрытый на зиму дом, как бы заново попасть в прочитанную сказку. Жить три дня, не нарушая покоя дома. Жить случайной гостьей, невидимкой, тенью. Маша ложилась спать на заштопанные простыни, сосланные в Пехорино из города, натягивала на голову тяжелое ватное одеяло и блаженно засыпала, выпивая тишину, как воду. Каким счастьем было прикосновение к оставленным вещам, как радовался Маше голубой эмалированный чайник с подвязанной на веревку крышечкой, как радостно громыхали вёдра, хлопали печные дверцы, скрипели дверные петли! Маша завтракала впопыхах, жалея время на еду, и, презрев всякие городские новшества типа термобелья или фирменных носочков, в которых «не мерзнут ноги», надевала шерстяные серые овечьи носки, дубовые джинсы и брезентовую плащ-накидку, хватала старую дырявую корзинку и шла в лес. Лес вокруг Пехорино был повсюду. Направо – лес на берегу озера, налево – просто лес, высокий, чистый, сосновый, а по бокам, так, березнячок да осинник. Маша любила сосны, ей казалось, что здесь навсегда заблудилось солнце, и она, шла, трогая стволы, прижималась щекой к шершавой коре, задирала голову вверх, смотрела, как медленно и величественно колышутся ветви. Ногам было мягко, и глаз выхватывал брусничник со спелой ягодой, и можно было сесть, вот так, и есть бруснику с кустика. Можно было даже петь, или кричать – никто не услышит. В низинке, там, где шли сосновые посадки, жили маслята. Сейчас, в сентябре, их было мало, но они были, скользкие, липкие, в юбочках, и пальцы от них становились коричневыми, но зато они росли сразу так – стайками. Как и лисички, но те были подальше, где сосна сменялась темной елью, и тот лес был сумрачным, сказочно страшным, и все чудилась Марья-Моревна или Иван Царевич. На Сером Волке. Волк был бы большой, как лошадь, и добрый, а Иван Царевич в голубом расшитом кафтане, в шапке с парчовым верхом и непременно похожий на Сергея Есенина. Маша улыбалась сама себе, и все бродила, просто так, и разговаривала с деревьями. Если бы кто-то увидел её сейчас, решил бы, что она все-таки надорвалась на этой дурацкой работе и ей нужны транквилизаторы, витамины и сеансы гипноза. Маша выходила к озеру, которое в сентябре было тихим, будто присмиревшим, и садилась на ствол поваленной сосны, и сидела, жмурясь, подставляя лицо солнцу. Можно было даже скинуть сапоги и поболтать в воде ногой, замирая от сладостного ощущения холода. Вся городская маета, все болезни, все сомнения, все бессонные ночи, разочарования и глупые победы – все как будто стекало с Маши и уходило – в эту радостную, щедрую землю, и прорастало где-то там, вдалеке – какой-нибудь бледной поганкой. Маша бежала домой, голодная и счастливая, и сидела на крыльце, и чистила грибы, и курила, пачкая фильтр сигареты коричневыми пальцами. А потом был пир, и Маша варила оставшуюся на огороде не выкопанной картошку, и жарила грибы, и пила водку «Сухарничек» от Смирнова. И было блаженство сна, и очарование затихшей на зиму деревни, и тут-то и начинал пульсировать этот городской родничок, и уже лезли в голову мысли, что в понедельник нужно провести хотя бы пятиминутку, а эту дуру нужно уволить, а в банке займ дадут только под дикие проценты, а в её квартире сейчас сын наверняка привел девицу, и та ходит в Машином халате… и меркло очарование, и изба казалась чужой и убогой, и мышь будила её ночью, пробегая по столу, и ветки царапали окно. И наступал вечер воскресенья, когда замок покорно поддавался ключу, а ключ ловко ложился в привычное место за наличником, и калитка закрывалась сама собой, и Маша, выкурив последнюю сигарету, устраивалась на удобном сидении, смотрела на себя в зеркальце, вздыхала – и, переваливаясь, джип охал и фарами освещал себе проселочную дорогу. Дом засыпал, остывая, отдавая накопленное печное тепло и желтый березовый лист, дрожа, кружась в неслышном вальсе, опускался на серое от дождей и времени крыльцо.

Матвей Пряхин

Матвей Пряхин приехал в родовое Андроново хоронить отца, сгоревшего в один год от рака, и остался – слегла с инсультом мать, а сестрёнка, ну, Бог ей судья, подалась в город за счастьем, и Матвею пришлось учиться ходить за матерью, всегда говорливой и шумной, а тут враз ставшей беспомощной, мычащей, и думать об одном, прибрал бы Господь тебя, несчастную, разве жизнь это? Но мать все цеплялась за что-то, видимое и понятное ей одной, и Матвей перестилал, морщась, кровать, ставшую матери бессрочной тюрьмой, да стирал белье, замачивая его в лохани. Возвращаться в город и смысла не было, пристроился на остатках частной фермы, получал копейки, калымил, печки клал, венцы в срубах подрубал – выходило по малости так, что и хватало, с материнской пенсией-то. Деревня их, Андроново, вмещавшая в былые годы до восьмисот жителей, усохла до шести дворов, и наполнялась только летом дачниками да своими, свозившими ребятню к бабкам. Летом выпадало работы больше, деньги Матвей складывал на зиму, чтоб не бедствовать. Вот ровно в то, жаркое лето, когда горели леса по соседней Новгородской, и дым застилал по утрам ближний лес, и приехала Вера Васильевна, дачница, Верочка, сама уж ранняя бабушка, с двумя внучками, погодками, да старухой матерью, прямой, сухой да язвительной. Конечно, тут же уважительно – Матвей Петрович, не окажете ли любезность, колодец почистить? Матвей Петрович, а не покосите ли? Матвей… да каждый день работу находили, и Матвей шел охотно, недоумевая, зачем дачнице такие деньжищи выкладывать на душ, когда река рядом, но ладил всё, и даже сам радовался, когда воду в дом подвел от речушки. Лето – пора короткая, днём жарко, ночью духота, а дачница все выспрашивает, где тут ягод набрать, и Матвей везёт её на своих Жигулях на старую вырубку, где обочины красны от ягод, и Вера, да уж Верочка, конечно, отбиваясь от слепней, ползает на коленках и приносит Матвею полную пригоршню – на, съешь, и он осторожно, губами, снимает ягоды с маленькой ладошки, стараясь в глаза не глядеть. И даже на рыбалку возил, червячка насаживал, поплевывая, а она все смеялась, путала леску в тросте, и Матвей влезал в воду и так шел, в брюках и в рубашке, а она, обмирая, смотрела на его спину и плечи. Ночью Матвей и вовсе спать перестал, выходил на двор – курить, а потом шёл до избы, которую снимала Верочка, и стоял, глядя в её окошко, а там всё банки с цветами на подоконнике, да марля от комаров пришпиленная – а за марлей она, Верочка – и руку протяни, не достанешь. А где у вас тут церковь, – спросила старуха, – хочу на Троицу съездить, свезете? А какая церковь? Так, подновили, подняли в 90-е на останках разоренной, когда мода на веру в Бога пошла, и даже прислали батюшку молодого, который прослужил пару лет, женился да и уехал – в город, а поставили нового, городского, немолодого, так тот охал, но ездил – как же, мы как в армии, говорил. А приход уменьшался стремительно, бабки умирали безропотно и незаметно, отходя в иной, лучший мир с блаженной улыбкой – вот мол, отмучились, наконец, отлили свои слёзы здесь, и батюшка все отпевал, не горюя, а может, и завидуя… Свозил Матвей на Троицу и старуху, и Верочку с внучками, сам сидел в теньке, слушая через открытую дверь пение, чихая от кадильного дыма и недоумевая, какая охота в духоте париться столько часов. А вечерком его позвали в гости – отпраздновать, как же, вы нам не просто сосед, вы нам друг, не откажите, и он пришел, и ел непривычную еду, не понимая вкуса, и пил. Пил много, не хмелея, а радуясь молодой злой удали, закипавшей в нём, и будто ощущая его мужское, темное и притягивающее желание, Верочка пошла зачем-то с ним в ночь, а уже гроза набухала, давила, и сводила с ума этой тягостной тишиной, и все случилось в бане, у Матвея, где было прохладно и пахло березовым веником и мятой, и он долго не мог оторваться от Верочки, которая всё плакала, оправляя платье и твердила, ой, Матвей, да что я наделала, что я наделала, я не хотела… а он стоял на коленях перед нею и повторял, – люблю тебя, понимаешь, люблю, Верочка моя, – и гроза началась, как они через банный порог переступили, и бежали до Вериной избы, а над ними грохотало, и молнии разрывали небо, а Верочка все повторяла, это мне наказание за грех, Господи…

Больше его не звали помогать, а старуха, проходя мимо дома Матвея, казалось, выпрямлялась еще сильнее и глядела прямо перед собой, а Верочка даже не ходила мимо его избы. А в августе приехал городской муж, тощий бледный очкарик, неумеха, и Матвей слышал, как визжали от радости внучки, а вечером пахло мясом, и играла тихая чужая музыка. Они уехали, а Матвей еще долго не решался растопить баню и все приходил в неё по ночам, будто стараясь вызвать в памяти Верино лицо, освещенное радостью, мукой и всполохами дальних молний.

х х х

Стоит на дворе то самое время года, которое я люблю так, что просто цепенею от восторга. Почти все деревья отдали земле свои листья, и очень влажно, и получается смешение различных техник живописи – дальний лес, тот, что за Бобровым болотом – написан в пастозной технике – лес непрозрачен, таинственно густ, даже от дома можно увидеть шевеление мохнатых еловых лап, угадать жутковатые пучки омелы на старых деревьях. Чуть ближе, отступая от болота, над луговиной – глизаль, патина – на дальний, лесной фон накладывается волшебным образом туман, который растекаясь, ныряя в низины, опутывая рыжие стебли папоротника орляка, и ведет себя, как живое существо. Туман оседает на иероглифах ветвей, стекая прозрачной тушью, туман смывает яркие краски, приглушает все, что режет глаз пестротой. Туман – сфумато, дымка, рассеивающая бытие, прячущее любую погрешность, туман убирает озеро – задергивает его неплотной, волнующейся шторой, и ты видишь воздух, колеблющийся над кромкой берега. Туман вызывает к жизни страхи, туман обманывает тебя, прячет дорогу, он словно говорит – уходи домой, здесь я – хозяин! И, правда, даже в окно видно, что весь пейзаж написан в монохроматической, необыкновенно драгоценной своей изысканной простотой технике гризайля. Но не все удается и туману, и горит, словно вырезанное из чьей-то картины, дерево черешни, на котором до сих пор – держится яркая, неправдоподобно золотая листва.

Васька Спиров

Васька Спиров лежал лицом на бархатной скатерти стола. Васька ахнул – аааапчхи! – и испугался. Было темно, как в выключенном телевизоре. За стенкой грохотали жена с тещей, бубнили низкие мужские голоса и хрустел прокуренный женский.

Васька отлепился от скатерти, щелкнул выключателем и подошел к шифоньеру. В зеркале отразилась фанера. «Ой, блин, – Васька пощупал свое отражение, – точно… допился». Раскрылась дверь и в залу влетел узел с одёжой. Спиров развернул – рубаха, штаны, пиджак. «Зачем фанере спинжак? – еще раз подумал Спиров и оделся, – чтоб очертания приобресть!» – сообразил он. Одетый, он высунул нос в залу. Суетилась тёща, заливисто похохатывала жена, звенели парадные рюмки, тянуло запахом жареной картохи и едким хреном. За столом сидели двое мужиков в смутно-форменном, то ли менты, то ли вояки. Незнакомая баба курила и подливала себе из графина. Васька прянул назад. Обождал. Открыл – все на месте.

– Ва-а-асечка, – пропела жена, – иди, иди, уважь гостей-то…

Спиров, все еще ощущая себя фанерой, скорым шагом подошел к столу, налил стакан, залпом выпил и тут же налил второй.

– Товарищ Спиров, – начал главный, потому как был в фуражке, – от лица МЧС мы вас того…

– Расстреляете? – робко спросил Спиров и зажмурился.

– Не-е-ет, обижаете! – главный порылся в кармане и достал значок. – Вот, – он протянул его Спирову. – Благодарность.

Васька прочел надпись на значке – «Заслуженный энергетик СССР»,и изумился:

– Так эСэСэСэРа – то нету?

– Ошибаетесь, – главный свел брови, – еще как есть! – и выпил.

Пили долго, пели «Марш высотников». Хриплая блондинка пела про то, как она курит, стоя. Спиров, оттесненный в комнату, недоумевал у шифоньера. Когда гости грянули «Владимирский централ», к Ваське просочилась жена:

– Валь, – у Спирова кружилось во рту и плясало в голове, – а это че?

– Че-че! – зло сказала жена, – ты вчера, рожа козлиная, футбол глядел… а тут свет отключивши… так ты взял и погнался с топором фидер крушить…

– Так эта… эта ж 12 километров??? По снегу??? – Васька протрезвел мучительно и быстро.

– От то! И захреначил там! Топором! У нас врубило в шестнадцати деревнях! Свет потёк! Замкнуло, говорят, как надо?!

– А значок-то?

– Так им аварийные втрое заплатили, якобы за ночной выезд…

– А… фанера в шкафу?

– А это ты сказал, что не хочешь, чтобы маманя в зеркале тебе отражалась…

– Убьет? – с надеждой спросил Спиров.

– А то! – жена дала Ваське подзатыльник и ушла танцевать в прокуренную чужой бабой залу.

х х х

Было душно с утра. Трава, казалось, выгорала на глазах, теряя чудесную, сочную свежесть, превращалась в ломкие стебли, истиралась под ногами, становясь пылью. Даже жгучей крапиве, буйно росшей за старым сараем, было не по себе. Только гусеницы с еще большей жадностью поедали свекольную ботву и листья красной смородины. Стрекозы, вращая фасеточными глазами, зависали над норовящими расцвести пионами, и, дергая раздвоенным на конце хвостом, словно любовались тугими бутонами. Млело всё живое, будто жадно разевая рот и прося одного – воды, воды…

Тучи поражали свои великолепием, успев превратиться за какие-нибудь полчаса из легких, почти бесплотных облачков в тяжелые, темнобрюхие раковины, в таинственных завитках которых просвечивало ставшее сразу же невидимым, – солнце. Первые капли дождя были совсем невинными, нежными, едва заметными на кустах, – будто кто-то осторожно поглаживал листья чубушника. Затараторило по крыше, застучало серебряными молоточками по скамейкам, вмиг сделалось темным высохшее еще с утра белье. Казалось, будто все расправляет плечи, тянется вверх, вздыхает с облегчением. Даже озеро, покрывшееся мелкой рябью, донесло до крыльца восхитительный запах влаги, темного, бурого ила и увядшей травы.

Девочка, сидевшая на подоконнике, приоткрыла раму, издавшую трескучий звук, и подставила дождю свою маленькую, розовую ладошку.

Больничные листки

Под капельницей лежать лучше, чем ходить на укол. Там – раз – и все. А тут – осознание важности. Лежишь и думаешь – как это в тебя влезет столько пользы? И радуешься. А и погомонить можно – а то не видимся же. Елена Степановна процедуры закончила, подсела ко мне, пока врач пишет истории болящих. В очереди томится Колька Охонин и бубнит:

– Мне, – говорит, – как пил, легко было, аки птице. А как закончил, всё. Организм пошел на убыль. Страдаю всеми местами тела, до чего. И, главное? Пить дешевше, чем лечиться! Вот, хочешь глонуть – и тройной пойдёт и организм прям ликует. А на тебе, таблетку не ту – в гроб. Делаем вывод – пить полезнее!

Пока Охонин утверждает радость пития в противовес прибыли фармкомпаний, Степановна доверительно шепчет:

– А ты мамку т Охонину застала, не?

– Да вроде? – в 90-е тут бабок было, не протолкнешься, как много. Где упомнить?

– Она такая была, сложенная…

– Хорошо сложенная? – переспрашиваю я, полагая, что речь идет об особой стати в красоте тела.

– Не, просто. Ну, как тебе? Вот взяли, да склали пополам! Ей и доить когда, скамейки не надо было! А детей народила тьму какую, и Толька, и Сережка, и Колька, и Петька, и Григорий Львович.

– А чего те без батьки?

– Не, у тех был навроде как Сашка. Те Ляксанычи. А Львович от агронома. А сама мамка в сельпо работала, и такой дом был, чисто дворец все было. Обои инпортные, серванты, диваны плюшевые, от хрусталя аж звенело все.

– Денег получала столько? – ахаю я, вспоминая советский дефицит.

– Зачем получала? Гарнитур придет, она маненько недодаст. Ну, либо шкаф, либо креслы. И скопилося. Помнишь, ты в 91-м гарнитур спальный брала, и все плакалась?

– Точно! – я дергаюсь так, что чуть игла не вылетает, – тумбочки не хватило!

– Вот! А она, тунбочка эта, полирована, у Охони щас и стоит под телевизором.

– Так я назад потребую!

– Чу! Там дверца выломата, и слово сбоку написано. Новую купишь. 30 лет жила без тунбочки, и занадобилась тебе!

Тут приходит врач, и говорит:

– Я не пойму! Это как больница, или посиделки опять Дарья открыла? В книжки писать нечего? Напиши, что баки мусорные до сих пор не поставили, и толку будет больше. А та тумбочка облезла вся. По нашему климату с печами полированная мебель не то…

х х х

По коридору медпункта, вымощенному плиткой – теплый пол, знаете ли! Прошлепала босыми ногами Фанька Карманникова, с лицом непроснувшейся луны. Фанька шлепала так – плюх! плюх! и будила лежачих больных. Фанька была в парадном, как у Мефистофеля, берете. Врач прописала ей лекарства на область спины. Для лучшего проникновения, говорит, можете разбавить спиртом. Или водкой. Фанька испугалась. Спиртом никак, – говорит, – меня ж мужики до костей сгложут, такое дело. Тогда можете взять мазь Вишневского, – врач знакома с обычаями в деревне. Тогда ко мне никто не подойдет, – Фанька кривит угол рта. Так, вы что хотите? – врач смотрит на Фаньку. – Чтобы к вам подходили, не подходили, или выздороветь? Фанька, страдая от чудовищного выбора, ходит по коридору.

– Фань! – громким шепотом окликнул её Степан Степанович, вынесший на своей груди три инфаркта, – больная, што ль?

– Сам больной, – Фанька обдала медпункт капельным облаком браги, – здоровая!

– Здоровые дома сидят, а больные тут шастают! – Степаныч попытался высунуться в коридор, но был возвращен на койку железной рукой медсестры, – не, Фань? Больная, а?

В процедурной долго гремели железки, слышно было, как отлетают головки у ампул, потом приятно пахнуло спиртом – все мужики, даже совсем лежачие, потянули носом. Фанька прошлепала назад, неся руку согнутой в локте, и уже походила на полумесяц – ухо и зуб соединились под марлевой повязкой.

– Фань, – занялся было опять Степаныч, – больная, а?

– ДА! – заорала Фанька и шутейно пережала пальцами трубочку капельницы, по которой жидкость капала в Степаныча.

– МАМА! – Степаныч засучил ногами, предполагая скорую свою кончину, – МАМА!

– Чего орешь? – строгая медсестра взяла Фаньку за левую щеку и вывела вон, – ляжишь? – она погрозила Степанычу шприцем, – вот, и ляжи. Чего до бабы домогаисси? Больная, не больная, кто здоровый-то? У ей гуся дубцом отходили, она защищать, гусь на столе, а Фанька вот где…

– Дык я знал? – оправдывается Степан Степаныч, – я може того, сочувствие оказать по причине беззащитности женского пола? А она меня душить… А кто гуся-то? Я знаю?

И пошла-полетела перекличка по кроватям, кто на такое способен, у кого гуся охотники подбили, у кого цыгане корову свели, а потом, плавно перейдя к бабам, закончили ценами на солярку.

Фанька Карманникова, придя домой, уронила перевязанную голову на стол и уснула. И приснился ей Степан, тогда еще Степка, и тихая заводь, поросшая кубышками, да кувшинками, и дикая утка по названию чомга. Утка плыла, и видно было, как быстро ходят под водою её перепончатые лапки.

х х х

Больница. Кабинет с видом на сосны. Стеклянный шкафчик с лекарствами. Доктор сегодня приехал из района. На приёме баба Зоя.

– У вас, голубушка, камни. В желчном пузыре, – пишет бумажку доктор.

– И чё с камнями буду? А вынуть?

– Это, бабушка, ни к чему вам, по вашему-то возрасту. Куда вас резать, сами подумайте? Вы диету соблюдайте. Вам теперь, бабушка, ничего нельзя.

– Как, и луку зеленого? – недоумевает баба, – он же в стрелку пойдет, и всё! Я ж сажала!

– Нельзя.

– А со смятаной?

– Тем более нельзя.

– А с торговой смятаной?

– Да забудьте вы! Торговая еще хуже.

– И селёдки низя?

– Бабушка, вы идёте уже, и идите. Пенсия сколько?

– Тыщи три будет, а что? Нет, а что?

– Вот идите, и на все деньги купите себе таблеток, их и будете есть.

Баба, выходит, страшно довольная – «платный, видать, прям, как в городе! Взятку себе хотел, вона как!»

х х х

Крашеная в игриво зеленый цвет дверь заперта наглухо. Амбарный замок перевёрнут, ветер задувает под тетрадный листок, на котором записаны часы приема фельдшера, цифры размыты, кнопка заржавела. Спиной к нагретой стене медпункта сидят бабки – пуховики расстегнуты, из под них видны вязаные пёстрые кофты. Три лавки заняты – по причине плотного сложения баб в нижней, кормовой части. С обеих сторон баб прикрывают деды – их двое. Деды курят. Бабки лечат друг дружку советами.

– Авдотья, – говорит средняя, с пухлыми щеками и носом в багровых жилках, – ты чем это ломоту с суставов-то сымала?

– А и просто, – Авдотья будет помоложе, но сидит, опершись на палку, – я куриного помета брала. Но не свежего, лежалого. Крапиву пожамкаешь, на чисту тряпицу – и навяжешь, а поверх – помету. И сызнова обвяжешь. Ага. А припечет – сымай, и свиным салом мажь, пока не потекёт, и чулки надень.

– И все? – бабки оправляют нижние белые платки, открывая уши, – и чё?

– А ничё, – Авдотья чертит палкой на песке, – на уколы ходю.

– Ну-у-у, – Анна Захаровна, завмагша, тянет разочарованно, – это все знают… а что вот ищо-то? По личному?

– В молоке парном хорошо руки дяржать, – это вступает баба Шура, – отдоила, и в дойку прям по скоко войдет. И оттягиват, точно!

– Ой, деуки, что скажу? Можно еще, – баба Нина жестом обеих рук созывает бабок, – если вот… ага… на ведро, но потом в печку, не с холода… и обложить все. Ой, тоже как ладно-то!

– Насоветуй, от дура-то! – крайний левый дед сплевывает в пробившуюся сныть, – это, кроме вони, никакого аромату! Брать надо цвет такой, с июля быват в болоте… корень поверх как свекла, снутри как мел. Яво толочь и пить с вином. А что осадку будет – в больную ногу тереть!

– Ой, вам бы токо морду лица налить! Токо глаза залить! Кане-е-ешна… как спьяну так ногам куды ходить-та? – Авдотья достает из сумки на колесиках газету, расправляет её на коленках, и, сдвинув очки, читает вслух «АиФ Здоровье». Бабы, замерев, внимают. Когда газетка вычитана, начинается по кругу:

– Устин прискать надо! Баба была на заимке в Острове, она прискала! сквозь веник, ох и ладила – все прямо бегали, что ты!

– А еще фельшерица была, говорила, пирамидону намешать, туды карасина, а ищо…

– Да ты придумаш! Карасина! Попыхнешь вся!

– С каменки надо ть грествы с банной печки собрать, да на поясницу…

Подскакивает УАЗИк, с пассажирского места спрыгивает уставший, пыльный фельдшер с металлическим серым чемоданчиком, курит, стоя на крыльце, метко отсылает бычок в красное крашеное ведро и командует

– Девушки! по записи! не задерживаем! Ходчее, бабули…

Через час всё уже тихо. Бабки стоят кружком, ждут автобуса.

– Ну, чаво прописал-то? – дед чешет голову под кепкою, – навозу, аль помёту?

– Анал-гин, – читает по складам Авдотья, – и мазуту еще какую-то, не скажешь с бегу т… я к знахарке поеду, а то чё, анал-гину я и без дохтура себе куплю… токо время истративши…

В больнице лежим под капельницами, как полярники. Все в своей верхней одежде, в шапках, еще и под ватными одеялами. Холодно! На дворе -35, зима. Чтобы не скучать, бабки друг дружку веселят:

– Григорьевна! – баба Дуся ворочается на узкой кушетке, сползая мягкими частями тела на пол, – а помнишь бабку Скоморохову, с Елового Бора?

– А забудешь! – Григорьевна сухонькая, потому ей лежать ловко, только она сильно мёрзнет и подрагивает меленько, как мышка, пойманная кошкой.

– А помнишь, как она помирать-то ходила в больницу?

– А как жа!

– Мы-то санитарками работали, – это бабки в один голос поясняют мне, – ой, ну тяжко чего было – то сади на горшок, то сымай с горшка, то вези мыть, а мыли т накатом, с тазу, ой…

– Ближе к бабке, – возвращаю я их к теме.

– А вот! Клавдея Скоморохова, ей уж, почитай, за восемьсят было, куда не под сто, а?

– Ну, девяноста-то не было?

– А и не помню. Сильно древняя была. Приползет, с Бора, а это, почитай все двенадцать килОметров, пёхом. С двумя баулами. И тут у двярев рухнет, кричит – я помирать пришодши! Давай, ложИ меня. А куда ложИть то? Тогда все лежали в больнице. А то и радость, и кормют, и моют, и погомонить, а кто и родню годам не видывал – а тута и встренулись.

– Точно! Баулы на пол, сама – хлоп – ничком. Помирать, кричит, дайте, посреде людёв! Фелшер придет, врач придет, санитарков нас, позовут, тащим бабу. А она кричит – торбочки! торбочки!

– Ага! Помирать, а не – с торбочкам! Уложут, помоем её начисто, утрём, в чистое все оденем, уложим, и чтоб к печке, да.

– И? – услышать о кончине бабушки мне не хочется.

– Что «и»? Пять минут – всё! Все палаты обхожены, все соседки обговорены, что ты! И сидит, ложку держит. Обедать.

– А у самой! У ей! В торбах – три десятка яиц, мяса набрано, сала, капустцы квашеной, пирогов спечено!

– Пока, говорит, не съем, не помру.

– И?

– А ела. Еще и родня принесет, она ляжит себе, и ист в обе калитки. Такая власть была, об людях как думала. Не сейчас как.

– А сейчас как? – я знаю, но делаю вид, что не в курсе.

– Сейчас баба на печи б сидела.

– А чем болела-то?

– А давление. На живот давило, сколько ела. Щас нипочем – здоровая была б. Но – не успела.

И бабки, плавно обойдя Клавдею, переходят к УЗИ-диагностике.

х х х

Снежку маленько нападало, уже видать по следкам – есть кто на укол в мягкие места, или нету. Смотрю – тропа проложена, и я бегу. Сидят мои бабули, Сергеевна и Григорьевна. Валенки обстучали, ждут на предмет узнать давление атмосферы на кровь. А в кабинете дед с Разбегаево засел, и плотно. Гомоним – вчера по телевизору смотрели «Давай поженимся». Обсуждается живо. Касается всех!

– А ты помнишь, Григоровна, – Сергеевна платок скинула на плечи, – был еще в шиисятые жил Колька Хендехох? По електричеству?

– У! – Григорьевна прыснула в кулак, – забуишь, как жа! Такой был к женскому полу охотник, это дорогу не перейти!

– Молчи ты! – Сергеевна делает бровями кивок в мою сторону, – тихо ты. Дашка тута. Ты обскажешь, она запишет. Прославят тебя на всю Калининскую. Ага. Как Хендехох тебя общупал. Дашка может. Сёдни в газете пропечатали про Надюху. Мишка на измену лёг, ага. Бабки умолкают. А сидеть – скучно.

– Валентина Григорьевна, – я показываю, что у меня ни ручки, ни бумаги с собой нет, – а почему «Хэнде-Хох»? Немец был?

– Какой те, к лешему, немиц! Он с тылу подкрадется, р-р-а-з те за подмышки, ты визгу дашь с перепуга, руки т вверьх! А он за сиськи сразу. И, как клещ, прям. Мужуки наши скоко ему глаз подбивали, всё нипочем!

– Ой, а помнишь? Как на сено-т? У-у-у-у! В окно, бывало, залезши, и прямо в койку кто без мужа, пристраивался.

– И чего? – спрашиваю я.

– Чего-чего! Кто проснуться не поспел, всё уж. Терпи, моя хорошая! Ничаво. А чаво сделашь?

– Так это полдеревни, почитай, хэнде-хоховых детей?

– А кто знат, учет не веден…

– А помнишь, ему на столб велено было залезть, ланпочку менять, помнишь?

– Так заместо яво жонка т лазала?

– А и то… наши стоят, смеются – а она, мол, Коленька мой больненький!

– Как жа! Весь больненький, но в одном месте здоровей в деревне не было! – Григорьевна с Сергеевной смеются, утирая слезы рукавами. Врач открывает дверь

– Бабушки, ну как вам не стыдно? Что вам тут, КВН, или больница? Сейчас соли всем на язык насыплю! А ну, приготовить посадочные места под укол!

И мы замолчали.

– Тута Дашка всех взбаламутила, ага. А мы не, мы смирныя…

Я показываю бабушкам большой палец, поднятый вверх, мол, здорово, весёлые времена были раньше, не то, что сейчас – сейчас лампочки в фонарях электрики из района меняют.

х х х

Дорогу развезло – еле иду, ноги вязнут в мокром песке. Дожди. Осень. Над крышами – дымок, холодно и сыро. Егоровна подоила, теперь сидит в теплой избе. У нее гостья – бывшая ее дачница, Анна Карловна. Дама интеллигентная, седая и в дивной юбке, расшитой павлинами и цветами. Муж Егоровны, Паша Филин в изумительных бледно-лиловых подштанниках с женской явно попы возлежит на диване с мечтою в глазах. Булькает варево для коровы в чугунке, Анна Карловна читает «АиФ» вслух.

– Что касается политики…

– Ой, ну их в … – Егоровна тяжко поднимается и идет за «тубареткой» для меня, – вы чего по делу почитайте.

– А вот, – охотно отзывается дачница, – раздел «Тебе, Дачник»! Если огурец по форме напоминает лампочку…

– Ну-ну, – Егоровна забирает под платок прядку, – и чё?

– Не хватает калия!

– Ох, ты… у меня так было, – Егоровна горюет.

– А если огурец напоминает крючок, то…

– Вот, – включается Филин в кальсонах, – у меня так и было с огурцом моим… у меня прям вот крючок по жизни… точно и сейчас так…

– Это у вас, Павел Кондратьевич, азоту не хватало…

– Азоту, можа, и нет у ево, – Егоровна постучала по мужу половником, – а вот аммиаку с избыткою…

– Ну, вы фельдшер, вам виднее, – легко соглашается Анна Карловна.

х х х

Новый доктор, присланный из района, – хорош. На нем костюм глухого серого цвета, галстук. Мягкие, округлые движения, доброжелательный взгляд. Все бабы тают. Таю и я.

– Нуте-с, голуба моя, так, – доктор глядит в карточку, – о… (сейчас будет – какое прекрасное имя, мою бабушку…) какое имя-то, редкое, редкое, мою бабушку звали Дарьей. Да-с, теперь все больше Надежды, знаете ли… ну-ну, перебил, каюсь. И-с? А-с! Что-с?

– Доктор, у меня болит сердце!

– Деточка, у кого ж не болит, у всех детки-собачки, кризис, понимаю-с! Ну-с! Кардиограммку? Прэлэстно…

Входит хмурая тётя, шлепает на меня присоски, медленно идет лента, свиваясь в кольца. Доктор вертит меня на свету, слушает, пишет, пишет, слушает. Я покорно жду.

Гулкие больничные часы бьют 6 раз. Доктор, держа руку на моем пульсе, шевеля губами, считает удары и вскакивает, на ходу срывая белую шапочку, хватая саквояжик, и тут же садится в больничный УАЗик.

– Доктор! Доктор! – кричу я, выбегая в том, в чем он меня оставил, – а что же сердце?

– Сее-ердце, же-ее-енское сеее-рдце, – поёт доктор и, высунувшись в окно, машет мне фонендоскопом.

Колядки

Деревню Пустошкино накрыло снегом так, что деревня исчезла, будто и не было её вовсе. Снег завалил кривые пустошкинские улочки, спрятал колодцы, залепил окна, да вдобавок, будто в издёвку, спрятал большую ёлку у клуба, превратив её в точную копию почтальонши бабы Маши – конус с крошечной головкой. Снег порвал провода, и Пустошкино погрузилось в приятный полумрак. Снег лежал, будто мех на плечах у красавицы, и, когда взошла луна, заиграл миллионами огней. Маринка, чертыхнувшись, помахала в воздухе пультом, но телевизор без электричества стал просто пустой коробкой. Чего делать-то? Еще и девяти вечера нет, какой сон? Рождество, называется! Маринка на ощупь добралась до сеней, влезла в валенки, сняла дедов тулуп, и была такова.

У Наташки горели красные свечи, купленные в райцентре и воняло благовониями. Маринка ввалилась к ней и сказала, – пошли колядовать! Наташка помотала головой, – в деревне чужих нет, а к нашим не пойду. Темный народ, обычаи не уважают! В прошлый раз, помнишь? Маринка помнила ухват, пущенный в них глухой бабкой Катей, но сделала вид, что не помнит. Пойдем, Анжелка с города приехала, у нее петарды есть, если что. Анжелка лежала на печи, смотрела клипы на смартфоне, и колядовать была не готова. Пойдем, ты чё? – Маринка потянула Анжелку за ногу, – чё, в городе не посмотришь?

От Анжелки до Зои Бубновой было всего два дома, и Зоя, сидевшая перед бутылкой прошлогоднего Шампанского, колядовать согласилась до обидного быстро. Чё петь будем, – спросила Зоя, распахнув бабкин сундук. – Я типа только про любовь! Рюмка водки на столе еще можно, – сказала Наташка, мужикам нравится. В лесу родилась ёлочка? – Анжелка посматривала на дисплей, – или это про чё? Решили петь «Ах, мамочка на саночках», и на бис «Рюмка водки на столе». Оделись при свете фонарика, из сундука, кому что попадет – это нормально, бабкино, заверила подруг Зойка. Маленько плесенью дает, но чистое. Усы изобразили угольками, вместо бороды Анжелка приделала овечью шерсть, снятую с бабкиной прялки. В ход пошли шапки, платки, ботало коровье и детские колготки, их Зойка напялила на голову, и получился сильно длинноухий заяц. Вышли на улицу. Пустошкино спало. К Анастасии Егоровне пойдем? – Анжелка поежилась, – или как? Ну её, стой там, пой, а на порог не пустит! Давай к бабе Любе? Ой, скажешь, -Маринка почесала себя под носом, отчего угольные усы перешли на щеки, – сейчас начнет обспрашивать, кто на ком женился, зачем развелся, и когда пенсию прибавят! Зойка поднялась на цыпочки, – вон, дед Петров не спит! Дым идет, топит, давай, к деду! Ага, на ночь! – Наташка покрутила пальцем у виска, дед снасильничает, нипочем! Ой, брось, нас скоко! Вот, всех скоко, и завалит! Не пойду к нему, он лук ест и щекочется, когда в магазин приходит. Подруги прыгали, а время шло. Становилось заметно холоднее, и лунный свет делал Пустошкино похожим на лунный кратер, только наоборот. Ну, к дачникам либо? – сказала самая смелая, Зойка, которая потихоньку отхлебывала из спрятанной в варежку чекушки, – или неловко? Ловко! – и девицы гуськом, как муравьи, побежали, петляя меж сугробов. В двухэтажном коттедже, стоящем на окраине деревни, света было – залейся. Девицы, стараясь не выдать себя, облепили окна первого этажа, и, приплюснув носы к стеклу, стали дивиться на городскую жизнь. Стучали генераторы, мерцал приглушенный свет, лилась музыка – нездешняя, томная, тягучая, от которой становилось и жарко, и стыдно. В огромной комнате пылали дрова в камине, ель уходила не в потолок, а куда-то выше – на второй этаж. Игрушки были не такие, как в деревне – шары, да сосульки, нет – банты, колокольчики, куклы, полосатые палочки. Кто-то полулежал в глубоких креслах, кто-то еще сидел у накрытого стола, и на алую скатерть сыпались белоснежные конфетти. Мужчина и женщина танцевали, бегали невиданной красоты собаки, тоже украшенные алыми в белую полоску ошейниками, и вся картина праздника напоминала сцену из сериала… Фига се, – Зойка первой оторвалась от окна, олигархи, мать их… тут пой не пой, ни хрена не дадут, пошли ко мне, у меня нычка есть! И у меня есть, – оттаяла Анжелка, и у меня, – сказала Маринка, я в Новый год все не выпила! Пойдем, девки, и к деду зайдем! Ага, и к бабе тоже можно, че мы, хуже городских? И девицы утекли назад также – гуськом, петляя между сугробов.

В теплой комнате один из сидящих перед камином поворошил угли кованой кочергой, и сказал – эх, Андрей Андреевич, не та стала деревня, не та! Помнится, приезжали мы в семидесятые, так тут местные ходили, колядки пели… Да-да, – вяло отозвался второй, – помню, вот – к нам пришла коляда, накануне Рождества, что-то еще про добро, про Господа… гибнет Русь, гибнет, – и они выпили виски. Не чокаясь.

Ловите рыбку, большую, и малую!

Это я раньше, читая Сабанеева, про «Рыбалку в наших реках», думала, что ловить рыбу – это просто забрасывать в воду удочку с крючком на конце, и с поплавком ближе к концу. И только теперь, проживя у озера четверть века, я поняла, что рыбалка – это просто форма жизни. Особая такая, мужская форма. Сапоги-забродники, маскировочные костюмы в вариантах «лещ», «плотва», «щука хищная за ловлей малька». Это головные уборы, москитные сетки, каны для рыбы, спиннинги, лодки, моторы, крючки и поплавки, масла ароматические, ПРИТИРКИ для блеска чешуи, рыбочистки, зубочистки, ножнички для откусывания, ящички, прикормочки, коробочки… и прочая хрень, благодаря которой рыбу можно и не ловить. Что может быть лучше вечерка под водочку, когда трое рыболовов, вывалив на белоснежную скатерть содержимое вонючих ящиков, сосредоточенно перематывают леску, хвастаются воблерами (пардон) и дают мне по рукам, если я пытаюсь вдеть в свое ухо смешную висюльку, похожую на серьгу. Закупленный мотыль шевелится в холодильнике в приятной близости от колбасы, а опарыши только и ждут момента, чтобы превратиться в мух… Вся рыбалка напоминает сборы на битву, которой нет. Все эти воинственные крики, бряцание ведрами, эти плащ-накидки на случай грозы… На рыбалке главное – водка. Её нужно брать больше, чтобы не было так мучительно больно возвращаться. Все разговоры о рыбалке состоят из трёх фраз – «Вчера Серёга был на Мохнатом озере…". «Мы вчера вернулись, а Серёга пошёл после нас и обловился…". «У Серёги просто прикормлено …". Есть мифический Серёга, у которого клюёт. И все остальные – у которых клевало ВЧЕРА. Вот это – ВЧЕРА – слышу каждый день! Вооруженные до зубов, идут рыболовы – на дальние и ближние озера, а Мишка Воробей, оснащенный забытой кем-то на острове плохонькой удочкой, без лодки, с прикормкой «плевок на червя», таскает щук и отдает их – задаром…

х х х

И тогда муж сказал – червячков накопай? – и я пошла. Ясно было, что рыть надо в земле. А кругом песок. Копала в компостной куче. Черви были длинные, узкие и яростные. Это не те, – сказал муж, – нужны толстые, широкие и спокойные. Таких не было, взяли опарышей. Нужно сначала пообедать, – сказал муж, – а то, когда придем домой? Я согласилась, и мы плотно закусили. Тут началась гроза, и мы уснули. Ого, – сказал муж в третий раз, – выходим! Пока я искала сапоги. Пока я искала куртку. Пока я искала фотоаппарат. Яблоко. Конфетку от укачивания. Полотенце. Зонтик. Поводок для Фунта. Пока я все это искала, лодку отнесло от берега. Пока мы толкали лодку под загрузку мотора, пропал Фунт. Когда вынули Фунта из курятника, пришел кот. Открыли дом, покормили кота. Вышел старый лабрадор Лёва, и пошёл бродить вокруг дома. Пока искали Лёву, пропал Фунт. Когда нашли Фунта, и посадили его в лодку, муж стал отталкиваться веслами, а Фунт в страхе выскочил, и уплыл на берег. Когда вернули Фунта, уронили весло в воду. Через час, соединив всё, стали заводить мотор. Когда надежда была потеряна, мотор завелся и нас унесло. Несло мимо Чаячьего острова, на котором теперь живут бакланы, несло мимо банки, мимо Саргасового моря, и принесло. Кидай трак с носа, – перекрывая ветер, крикнул муж. Выяснилось, что трак у нас давно спёрли, но мы об этом не знали. Решили бросать коленвал с кормы. Лодка встала на дыбы, и Фунт съехал на корму. В носовом бардачке нашли гирю, сбросили с носа. Муж дал мне удочку. Дико страдая, я нацепила червяка. Он был не согласен и извивался. Муж кидал спиннинг, Фунт стоял на мне, сырой и отважный. Волны были такие, что перехлестывали через борт. Через час, к счастью, пошел дождь. И мы причалили к берегу. Пока чалили, я поймала полосатую рыбку. Час простояли на берегу. Фунт нашел дохлую жабу и обновил свой запах. Когда мы приплыли к нашей тихой гавани и вытащили снасти, дождь кончился. Вообще весело было. Только очень сыро…

х х х

Была зима. Мела метель. Раздался звонок. Ступая по сугробам в тапочках, дошла до калитки. Стоял черный джип. Из джипа на меня смотрел мужик.

– Саша здесь живет? – спросил он, перекрывая вой ветра.

– Да, – сказала я, привычная ко всему.

– Я машину загоню, – сообщил мне мужик.

– Ага, – кивнула я, и пошла домой. Муж уже спал. – Чего его будить? – подумала я. – Завтра с утра и выпьют.

Мужик внес в тесные сенцы кучу зачехленных предметов. «Убивец», – мелькнуло в голове. «Чистильщик», – всплыло из триллера. Мужик, не протягивая мне руки, сказал, – Александр. Подумав, добавил, – Кириллович. Я тоже себя обозначила, – Олеговна. Дарья.

– Вы где спать будете? – я изобразила хозяйку, – есть диван на кухне, но там народа много. И есть диван на веранде, но там холодно.

– Покажите веранду, – сказал гость. Внёс туда сумки и закрыл за собой дверь. Я постояла, и спать пошла.

– Саш, – я растолкала спящего мужа, – он же замерзнет, на веранде всего +8.

– У меня спальник на гагачьем пуху, – отозвался гость из-за стенки.

– Вот видишь! – с досадой сказал муж, – вечно ты всё преувеличиваешь.

– А озеро ему надо показать? – не унималась я.

– Это лишнее, – за стенкой всхрапнули – гость уже почти спал.

Больше мы Сашу Кирилловича не видели. Правда, муж через стенку утром его спросил

– Завтракать будешь?

– У меня с собой, – и зашуршал, забулькал и завизжал молниями.

Впрочем, вечером, обходя с лабрадором Лёвой и котом Симбой деревню, мы видели на озере палатку, наполненную теплым оранжевым светом, как китайский фонарик.

– Ловит! – уважительно говорил муж, – профи!

Через три дня гость, упаковав улов в холодильные сумки EZETIL, попрощался с нами.

– Спасибо, Саша, – сказал гость, – мне Бологовское озеро очень понравилось. Не врал Серёга!

– Так у нас же – Наговское?

– А Бологовское?

– Дальше по трассе, 11 километров…

– Так ты не Саша? – мужик поставил сумки на снег.

– Саша.

– Березкин?

– Кузнецов…

– Во, дела! А я и думаю, куда ты корову-то дел…

– Она рыбу ловит, – ответил муж, и Саша Кириллович уехал.

На веранде, на столе, сидела мышь и доедала надкушенную шоколадку.

х х х

Приехавшая вчера группа любителей рыбной ловли в течение часа разгружала снасти, заботливо размещала червячков в моем холодильнике, развешивала сети, разгружала ящики с водкой. Наш лабрадор Лёва, радующийся любому человеку, будь то и рыболов-любитель, радостно таскал по двору резиновые сапоги-забродники и домашние шлепанцы. К трём часам ночи, когда первый ящик водки был выпит, карту местности прожгли в двух местах, залили кетчупом и выбросили. Решили, что «спросят местных». Я скорбно молчала, ибо из местных на рыбалку ходим только мы с Надюхой. К 4 утра я забылась в тяжком и смутном сне. В 5 утра рыболов в шляпе цвета «камуфляж на утку» впёрся в мою светелку, перепутав двери. Лёва тут же принес ему мои тапочки.

Комары летали по всему дому, так все двери и окна были распахнуты настежь. Гудел насос, брошенный шланг поливал соседский участок. Самый крепкий рыбак спал в гамаке, не снимая с себя патронташа и ягдташа. Все храпели.

Пройдя утром по полю битвы, я робко потрясла главного – он спал со спиннингом:

– Вы лодочку-то спускать будете, милейший? – спросила я, не дыша, чтобы не опьянеть до завтрака.

– Мать, – просипел он, не открывая глаз, – ты нам это… того… девчонок организуй там… и пивка…

х х х

Ввалились в избу продрогшие. На озере жёсткий северо-западный студил лицо, заталкивал снег за пазуху, под воротник, слепил глаза. Лунку затягивало, Пашка едва успевал черпать шугу. Дима хотел поставить палатку, да плюнул, глянув на небо – запад набух грязной водой, тучи шли всем горизонтом, неся одно – снег, снег, снег… Дергая удочкой до одури, глядя на уходящий вниз поплавок, Дима мечтал об одном – о бане, о жаре, от которого поначалу дохнуть больно, а потом колет по всему телу, и ты весь, как отсиженная нога… а после – пивком на каменку, а оттуда уж – в сугроб. Но сидел, терпел, не рвал компанию. Пашка и Мишка привычные, сидели на ящиках, сделанных из морозилок от старого холодильника, Пашка все дышал на руки, а на усах налипли ледяные бусины. Он уловистый – в ведре спали уклейки да плотва. Мишка прикладывался к фляжке – единоличник, втихаря, значит… Он первым и свистнул – может, домой? Собрались быстро, еще с полчаса еле волочили санки по бугристому льду, карабкались в гору, теряя из виду дом. В избе Мишкина жена неохотно кидала городские сосиски в чугунок, но квашеной капусты, да огурцов соленых навалила щедро – бери, не жалко. Пили, пока не начали слипаться глаза, и курили в печку, разгоняя дым рукой. Мишка с Пашкой уснули тут же, на бабкином диване, а Дима ещё вышел на крыльцо – глянуть на мохнатые от холода звезды. В сенях споткнулся о ведро, в котором, как в волшебном стеклянном шаре, плыли куда-то рыбешки…

х х х

Шешуринская да наговская пацанва ловила рыбешку в ручье, соединяющем озеро Наговье с лесными протоками. Мосток, тонкие жердинки перекладин, вот, и вся переправа. Младшие сидели на брёвнах, болтали босыми ногами, старшие стояли, опираясь о перила, лузгали семячки, сплевывая в воду. На запах подсолнечника подплывали мелкие любопытные ерши, кружили, хватали заодно и червячка, топили его, обгладывая и, к великой досаде рыбачков, сходили с крючка. Удочки резали из орешника, леску таскали у деда или отца, самодельные поплавки, ржавые крючки – вот и все снаряжение. Ведро стояло общее – ссыпали туда рыбью мелочь, и соседские коты сидели себе чинно-благородно, в ожидании обеда.

У мостков тормознула машина, из неё вылез небольшого роста мужичонка, и, распахнув зев багажника, начал выставлять на дорогу чемоданчики. Чехлы с удочками, коробочки, складной стульчик, спиртовочку, чайник, пластиковый столик и прочие вкусно пахнущие зарубежные предметы. Открыв рты, пацаны смотрели, как мужичок переобувается в новые заколенники, натягивает на себя спасательный жилет цвета прелой листвы, и собирает удочку. Колено вставало к колену, и, телескопически удлиняясь, удочка достигла максимальной длины. Дальше мужичок стал доставать блёсны, сияющие, как дамские серьги, извлекать наживки, мерзкие и вкусно пахнущие, поплавки, и, в довершение парада, эхолот. Пацаны, отвернувшись от ведра, в котором плескалась рыба, недоверчиво следили за ним.

– Ну, смотрите, дурачки деревенские, как ловить надо! – сказал мужичок и замахнулся удочкой. Конец удочки со свистом сомкнул провода линии электропередач, послышался веселый треск и мужичка шибануло по полной. Пацаны развернулись к озеру, и продолжили бросать в воду хлебную крошку, сплевывать лузгу да таскать рыбёшку…

ФЕЙГИНЫ

На чем только не бывают объединены семьи! Когда любовь усыхает, как лоскут шагреневой кожи, а жить-то еще надо, супруги находят себе общее дело. Это может быть и ремонт квартиры, и метания по курортам, и воспитание детей, и ненависть к соседям – неважно. Тут главное одно – дело должно быть ОБЩИМ. Супруги Фейгины, Боря и Галя, пройдя через совместные увлечения котами, паззлами, кактусами, йогой, доносами на соседа, занимавшегося по ночам чеканкой – иссякли. Зрел развод, неприлично шумный и болезненный. Боря уже оценил имущество движимое, а Галя обзванивала риелтеров, адвокатов и психоаналитика – подругу Люську. Выход был найден неожиданно – Фейгины поехали перемерять участок в деревне на предмет межевания. Деревня была обезлюдевшая, съехавшая с крутого берега в речку, а тут еще весна, разлив, и солнце, и пьяненький сосед Фигвамыч… и что-то понесло их вместе с ним, на казанке, и ничего не поймали, но вдруг открылись небеса и упали в воду, и затлел красноватый тальник, протянулась сиреневая дымка по вечерним лугам, и жарко зажглось в сердцевине костра, и забулькала вода в закопченном чайнике, и распустилась заварка в эмалированной кружке… Проснулись Фейгины, дрожа от холода, в своей косой избе, которую еще вчера хотели распилить надвое, обняли друг друга покрепче, да и решили, что можно потерпеть еще немного. После возвращения забытых ощущений, Борька, удивленный сам собой, прошлепал в свитере на голое тело на кухню – в поисках воды, наступил на уютно спящего Фигвамыча, растолкал его, разбудил, растерев докрасна уши и отправил в магазин. Фейгин, – изумленно мяукнула Галочка, – а ты у нас, оказывается, герой-любовник? Кому как повезет! – и Борька прыгнул на кровать. Точнее, на Галочку.

Домой возвращались счастливые, хотя у Галочки была сломана лодыжка, но любовь-то вернулась? Свежесть чувств была так велика, что и Боря, и Галочка по секрету позвонили дочке Соне в Соединенную Америку и похвастались. Чума, родители, – дочери было не до сантиментов, – делом займитесь! В мае приедет Алекс, привезет папе симвастатин, а маме лекарство от папы. И делайте уже паспорта на выезд.

Медовый месяц длился, пока срасталась лодыжка. Как только сняли гипс, Боря внезапно ощутил потерю любви. Он лежал на огромной шведской кровати, сделанной из тверской сосны, смотрел в потолок и страдал. Галя, наматывая на себя законную Борину половину одеяла, похрапывала, и светлые ее кудряшки дрожали, обдуваемые сквозняком. Боря лежал и думал – чем бы еще склеить семью? Хотя бы на месяц? Ну, до осени? Если уж разводиться – то только в ноябре! Когда и так хочется повеситься. Борька! – Галочка зевнула и выпростала из-под одеяла розовую пятку, – я на рыбалку хочу… И началась у них новая жизнь. Пока покупали надувную лодку, сапоги-заколенники, костюм для подводной рыбалки, удочки, спиннинги, наборы блесен, катушки, крючки, воблеры – кончились деньги. А впереди еще был мотор. Ямаха. И конопляное масло, и насадки, и присадки, и червячки! Вечерами супруги, разложив на кровати содержимое новенького рыболовного ящика, путались в леске, извлекали из мягких мест крючки – и… любили друг друга!

Не знаю, если честно, чем закончится сия история, но я за Фейгиных спокойна. Рыбалка – это форевер полный! Я вам, как специалист говорю!

Как меня занесло в деревню

Часто меня спрашивают – почему понесло тебя, Дарья, в эту глушь и топь? Все нормальные люди поехали дальше на запад, а ты? Что подрезало тебе крылья? Рассказываю. Служила я в Московском Ленкоме, после окончания Школы-Студии МХАТ, и была, как говорится, в полном удовлетворении жизнью. Пусть и должность была невелика, но почёт был, и весьма, весьма замечательное общество. И сбила меня с толку Elena Hummel – пишу об этом прямо. Говорит мне как-то Елена – а что бы вам, Даша и Митя, (это немного другой был муж), не прикупить домик в деревне? Тверская область, тогда еще имени старосты Калинина, вельми богата лесами, глубока озерами, чиста водами, полна рыбами, и фрукты росли там в виде ягод по лесам. Ну, дрогнули мы, и сговорились на покупку домика. Под городом Удомля. Где Калининская АЭС. И поехали глядеть на домик. А не доехали – колесо пробили. И лагерь разбили у реки Медведица. Друзья подтянулись из Москвы. Мы палаточки поставили, костерок развели. Там хорошо было. Маслята кругом, сенокос. Меня даже тракторист полюбил. Все, бывало, едет мимо на этой… косилке, и кричит – Дарья! Любовь моя! Готовсь, сенокосу конец, мы с тобой под венец! Ну, мой муж Митя все смеялся, думал, тракторист шутит. И мы купались, грибы жарили, в стогах ночевали, а наш ирландский терьер Голден Дэвл Ежи Вэлор Анкер, племянник терьера самой Маргарет Тэтчер, ловил водяную крысу ондатру. Полное было великолепие. Солнце сияло!

Как сенокос кончился, на «Ниве», и при полном параде, тракторист приехал жениться. Узел галстука поправил, и решительно полог палатки отдернул. А там подлинный мой муж на раскладушке лежит, книгу читает.

– Это что за тип? Пока я на родной колхоз пыль глотал? Измена? Выходи, – говорит тракторист, – будем сейчас биться. Она сама выберет, или кто останется…

Муж, смотрю, уж и не улыбается даже. Скулы свело и мне, и даже дрожь по телу. А муж мой был не просто красивый, а еще и умный.

– Давай, – говорит, – хоть познакомимся сначала! Я – Дима.

– Я, – протягивает тракторист лапу лопатой, – Коля.

Дима и говорит:

– У меня коньяк!

А Коля отвечает:

– Да и нам не вопрос! Я ж свататься шел! Шампанское!

И пала ночь на реку Медведица. И сидели мы под столом, сколоченном из ворованных заборных досок, и качалась над столом керосиновая лампа, сделанная моим крёстным отцом из Ленкома Юрой Федорковым, и отбрасывала тень на наши лица. Стол был полон, мы пели песни, обнявшись за плечи, а потом пошли плавать, правда, сидя – по причине мелководья, в реку Медведица.

Коля задружился с нами так, что чуть в Москву не уехал. А мы, прикупив в сельпо сервиз на 24 персоны производства Демократической Германии, отбыли в печали домой, и муж скупал у придорожных бабок астры моих любимых цветов – желтые, фиолетовые и розовые…

И запала нам Тверская прям в самую душу… Приехав в Москву, я затосковала. Чуть-чуть. Неожиданно. Те, кто служит или служил в театре, знают, какие это сети… какая мышеловка или, даже сказать, паутина. Не оторваться, как приятно. Супруг мой, тогдашний, Дмитрий, окончил актерский курс Бондарчука во ВГИКе, и снимался, но мало, в эпизодах. Те времена были прекрасные, 90-е годы, полные надежд, потому – живи да радуйся. Переступили мы порог квартиры, отдышались после лестничных штурмов хрущевки, а я пошла ставить разноцветные астры в банку, Мите попалась на глаза копеечная газетка «Рекламное приложение к Вечерней Москве». Издание было очень популярным в пору отсутствия интернета. Там, обведенное красным маминым редакторским карандашом объявление сообщало о «продаже участка на берегу озера для выращивания телят на коллективном подряде». Собственно, телят мы с Димой где-то видели – на рынке и на картинке… Но муж у меня был человеком очень энергичным и буквально тут же отбыл выращивать. Как же мы жили без сотовых! Без машины!

Прибыл он ранним утром, и, дыша на меня туманной сыростью, выдохнул – Данечка! Какие места! Воздушные! – и тут же уснул.

В театре выходной – понедельник, поэтому мы уехали в пятницу. В поезде «Москва-Рига» мне понравилось. Чисто, тепло, чай с заваркой, чистота в WC. Вежливые, но холодные проводницы Рижской бригады. Чистые стаканы, коньяк в вагоне-ресторане. Вот, ровно до станции Старая Торопа все было прекрасно. А вот дальше… Продуваемая ветрами станция, гулкие голоса, извещавшие о прохождении товарного на Москву. Дощатый туалет. И дикая очередь на автобус, шедший в Торопец. Ну, дикая! Как мы туда, в автобус, уложились – не знаю. 21 км тряски, когда во рту чей-то локоть, а на ногах кто-то спит. В Торопце – автостанция, милого цвета испуганного неба, жесткие сиденья, и, снова – дощатый туалет. И – рядом вокзал, и тот перрон, на котором снимали прощание Галкина с Шахворостовой (сериал «По ту сторону волков»). Опять автобус. Теперь уже бабы с сумками, корзинками, с мешками, в которых визжат поросята. Мужики с вонючими мешками, полными шерсти. Дети. Деды. Тётки. Я смотрела на все это, ощущая себя Сенкевичем в Парагвае. Это была АБСОЛЮТНО неизвестная страна. Чужая. Чуждая. Автобус матерился, лузгал семечки, пил лимонад и вино (это у них водку так называют), у шофера пел Кай Метов, затиснутый в кассетный магнитофон и болтались вымпела, обвешанные значками, как собачьи уши – клещами. Я смотрела на Диму и делала страшные глаза.

На остановках, которые водитель совершал по желанию пассажиров, они выходили, курили, справляли нужду, выпускали поросенка попастись, заходили к знакомым, передавали какие-то свертки, забирали мешки. К месту мы добрались к обеду. Нас приютил у себя замечательный человек, светлая память ему и супруге его Валентине, – Николай Михайлович Беляков, председатель совхоза «Борьба». Я, до той поры видевшая деревню только в кинофильмах, была разочарована. Ничего похожего! Небогатая, чистая изба, незнакомый мне быт – ведра с водой, печки, и, неожиданное тепло вот это – печное, обволакивающее, усыпляющее. Дочки тогда были совсем девчонками, умницы, воспитаны строго, и даже полотенца подавали, когда я руки мыла! Мы там чудесно погостили несколько дней, до того момента, как Дима сказал – «Михалыч, продай ты мне участок…» И мы уехали. Потому как Михалыч, в те годы еще не потерявший надежды поднять совхоз, просто спал, и видел тучные стада телят, пасущихся на берегу озера, в деревне Остров. На клятвенные уверения Димы, что он готов жизнь положить на телят, Михалыч лишь покачал головой.

Но Дима был не из тех, кто пасует. Он стал ездить в деревню столь регулярно, что наши, деревенские до сих пор считают его если и не внебрачным сыном, то уж племянником точно. Вывез по зиме и меня. Помывка в бане по-черному, выход на утреннее озеро, будто нарисованное с изяществом японской акварели, пленили меня. Пробираясь в выданных напрокат валенках по сугробам к усадьбе Куропаткина, я влюблялась. Так мы, увидев человека, только обращаем внимание на него, заметив краешком глаза, и вдруг понимаем, что хотим видеть каждый день, каждую минуту… То же случилось и со мной. Председатель был готов продать нам «корпус номер два», «Дом под березами», который теперь пустовал, как и вся усадьба, из которой недавно выселили Дом инвалидов.

Корпус показался нам огромным! Две пустые комнаты с круглыми печками, по 4 окна в каждой половине, пристроенный коридор. Домище 9 на 11 метров – зачем нам? Мы хотели избушку, – так, провести недельку летом, а, в результате, купили целый дом. И не понимали, что мы с ним будем делать.

Пока шло оформление дома, а при умирании социализма это было непросто, мы развлекались в Москве. Я сделала макет нашего будущего дома, в масштабе 1:20, и передвигала в нем какие-то ширмочки, ставила коробочки шкафчиков и прямоугольнички кроваток. Друзья разделяли нашу веселость и покупали удочки в магазине «Охотник». Дима пошел глубже и купил ружье, ибо был воином. Интернационалистом. Охотбилет давал ему право дать прикладом в лоб кабану, посягнувшему на зарытую в огороде картошку. Впрочем, через год из этого ружья чуть не застрелят меня…

Итак, у нас был дом. Дорога занимала совсем немного времени – в 21.30 отходил поезд от тишайшего из московских вокзалов – Рижского, и в 7.15 тебя уже сталкивали на платформу Старой Торопы. Так что к обеду уже можно было наслаждаться, чем хочешь.

Мы наслаждаться не спешили, но тут раздался телефонный звонок. Властный мужской голос назначил мне встречу у первой скамейки на перроне станции «Новые Черемушки». На скамейке голос, прерываемый шумом электропоездов, мне заявил:

– Я председатель целинного совхоза! И мы купили всю эту усадьбу. За зерно. Ты вообще кто? – это он ко мне обратился.

– Я сценограф, – гордо сказала я.

– Это для ча? – мужик недопонял, – техническое чё?

– ХУманитарное, – разъяснила ему, – театральное.

– Ну, мы тебе это… будешь там массовиком у нас… а муж есть?

– Да, – тут я прям раздулась, – он актёр!

– Баян дадим, – мужик просиял, – частушки будет петь.

Вернувшись домой, я выпила рюмку водки и положила вещи мужа в сумку.

– Дима! – я была убедительно строга, – ТЫ хочешь играть на балалайке перед целинниками?

– Упаси Бог, – ответил муж и немедля выехал в Торопец.

Муж Дима был обаятелен, как пионер с плаката. Девушки и женщины влюблялись в него и всячески помогали, например, писать адреса на конвертах или открывать счёт в банке. Не могли ему отказать! Председатель держался до последнего. Прямо, трактор «Владимирец» какой-то.

– Ты пойми, – говорил он Димке в длинные часы перекура на крыльце, – пойми! Нет у меня земли! Нет! Все под огородами! Под покосом! Под картошкой…

– Дай земли, Михалыч, – нудел Димка, – ты ж понимаешь… надо – зарез…

– Не дам!

– Дай!

– Не дам!

– Ну, тогда я у тебя жить буду, – отрезал Димка. Мне у тебя нравится.

Председатель, вспомнив, что дочери растут и хорошеют, прямо на глазах, дал нам участок.

– Но учти! – Михалыч взял счёты и положил на стол, – даю тебе огород Архипыча. Поить ты его теперь будешь – всю жисть. Запомни, – и он отщёлкнул костяшку, – на том поле песок. Расти ни хрена не будет, но Архипыч удавится, – вторая костяшка прилипла к первой, – у него дочка пьет. Внучка. Жучка. Баба пьет. Сват пьет. Сосед. Баба соседа. Поить будешь всех.

К концу списка пайщиков все костяшки переехали на другую сторону.

– Но это что. – Михалыч вздохнул. – Ты и сам запьешь. Так и знай. Края у нас такие. Песок, понимаешь…

После совершения купчей мы оказались владельцами огромной избы, у которой сгнили нижние венцы, а участок, выгрызенный из Архипыча, являл собой чистый пляж, поросший осотом и полынью. Во всей наготе встал вопрос – куда дом-то ставить будем? Я хотела прямо к озеру, чтобы с утра – в воду. Ну, или в прорубь. Тогда свирепствовали всякие БТИ – и у них везде какие-то линии шли, и они чего-то там чертили в воздухе, и дом встал, так уж, по их велению. То есть, он не встал. Кто его поднимет?

Раньше, в СССР, были люди, которые назывались шабашниками. Они ходили по Руси, или еще где, и шабашили. Возьмутся за что – и, шабаш, говорят. То есть – всё. Дальше – сами. Ну, наши были с Белой Церкви, потому что Украина тогда была с нами. Звали их Вовчик Заяц, Вовчик Глечик, Сергунька Коченко и Вовчик Помазан. Мы имена сократили, звали так, как получится.

Бригадиром был Заяц, он из местных. Потом он женился в Казахстане, который тоже тогда был с нами. А потом развелся. И сколотил бригаду. Сначала они тырили консервные крышки. Помните, по 3 копейки? Банки закручивать с помидорами? Во-во… а в сезон они шли! На эти деньги люди тогда могли бы Волгу купить – а нельзя было… Поэтому шабашили, чтобы от крышек до крышек им было весело.

Ранним майским полднем Вовчики и Серега с одной стороны, Дима и я, – с другой, ударив друг друга по рукам, вбили колышки в зыбкую песчаную почву. Колышки тут же упали. Тогда заложили камни по углам и еще раз дали по рукам. Вовчики сказали – к 9 мая все будет, прям как в День Победы.

Ну, мы не дураки, 10-го приехали. Спасибо, что Михалыч приютил нас, хотя и без лишней радости, на пару десятков дней. Бригада объясняла простои традиционно – отсутствием строй и прочих материалов. Все нужно было воровать. Традиционно. Причем было то, что украсть не представлялось возможным, – как, к примеру, шифер. Снять его с чьего-либо дома было неловко и заметно глазу. Решили снять с зерносклада. Доски воровали ночью, переправляя их на лодке. Я страшно веселилась, потому, как в Ленкоме мы так не развлекались. Светила луна, а мы продирались в старую усадьбу, разбирали полы в пристройке, так сама усадьба еще была жилой.

Убедившись, что дом пронумерован, разобран, и готов к перевозке и сборке, еще раз бахнули на брудершафт, и назначили время – на Казанскую, на летнюю.

– Вот, мля будем, – сказали Вовчики, – стоять будет уже в июне. Но в июле железно можно прям жить и радоваться.

И мы поехали в Москву – вещи собирать…

Пока ты молод – всё шутка. И вся жизнь – впереди. Все можно переписать набело. Но это только так кажется. Приобретение дома для летних полежалок в стогу сена, для купанья под луной или поедания шашлычков под коньячок – мысль верная по сути, но вредная и опасная. Ты думаешь так – вот, будет домик, при нем… ну, цветочки там, лужочек?! И никаких огородов! Садов! Коров! Разве что петрушка? И чуть морковки, пожалуй. Но – никаких кустов! варенья! Хочешь ягоду – иди в лес. И всех этих бань, сараев, не надо! Так – дом-палатка, зашел – вышел. Раскладушка, крынка с молоком, полевые цветы на окне. Ветер занавеску колышет, а ты сидишь на скамеечке и «Идиота» читаешь. Хрена с два! Не верьте тому, кто это вам скажет! Вы будете всю оставшуюся жизнь менять полы, перекрывать крышу, строить теплицы и парники, копать, матерясь, огород. Вы дойдете до того, что будете сажать картошку! Варить варенье. Солить огурцы. Вы разведете кур, которые будут гадить вам на веранду, и выкапывать дорогие и редкие цветы. Покупка гофрированного шланга и насадки для веерного полива станет для вас праздником. Вы будете судиться с соседями, чья яблоня роняет свои червивые плоды на ваш сортир, а соседи будут поливать креозотом прущую на них малину. У вас не будет денег – дом сожрёт всё! Вы будете копать колодцы. Выкладывать мозаикой дорожки. Снег будет ломать крышу, а солнце выбелит ваш сайдинг. Печи, сложенные молдаванами из Таджикистана, распадутся до того, как печники получат свои деньги. С вас будут драть деньги – за дрова. Рыбу. Молоко. Мясо. Потому, что вы – москвич. О, Боже… меня же предупреждали – именно так, я и живу в деревне уже 30 лет. Дрова вот привезли, простите.

Вернувшись из деревни к концу мая, мы сели на душной прокуренной нами же кухне, и муж сказал:

– Слушай, а если дом всё-таки перенесут, давай поедем туда ЖИТЬ?

– Давай, – ответила я, не думая о последствиях, – там озеро…

В Ленкоме меня не поняли. То есть поняли, но решили, что эта одна из моих дурацких шуток. Правда, когда я начала брать продуктовые заказы и забивать гречкой и консервами шкаф, коллеги задумались. Когда я купила 4 венских стула по случаю – замолчали. А уж покупка квасной цистерны убедила всех в серьезности наших с Димой намерений. 90-е, как известно, были годами становления капитализма, потому основной упор мы сделали на сахар. Сахар – это в России соль и спички. Из него можно сделать все, даже порох. Сердобольные друзья дарили нам тарелки, полотенца и кастрюли. Мы брали все. Комната стала напоминать склад боеприпасов. Коробки, чётко подписанные мною, несли на себе суровые надписи «Не бросать. Стекло! Вверх!» или «Консервы. Суп пакет. Сайра». Высились коробки со стиральными порошками, простынями и полотенцами в китайскую розу. Звякали обернутые в газетную бумагу чашки в горох, увязанные веревками стопки книг а-ля студент-разночинец занимали кладовку.

Предстояло самое трудное – разговор с начальством…

Шеф мой, человек совершенно потрясающий, Александр Аркадьевич Иванов, заведующий постановочной частью Ленкома, а это, в ту пору, на секундочку, 62 человека, из них – 17 выпускников Школы-студии МХАТ, отмахнулся от меня.

– Гребенщикова? Ты на что намекаешь? Зарплату прибавить? Прибавим. В начале сезона. Всё. Иди, работай. Гастроли предстоят, зарубежные! Задумайся! Да, и это… хватит трепать про деревню, ты же серьезная девица! У тебя сейчас спектакль в Куйбышеве, у Монастырского…

– А вы откуда знаете? Я же в выходные ездила?

– Оттуда. Можешь неделю взять. За мой счёт.

Первый тайм я проиграла.

Если шеф принял мои угрозы уехать в деревню за обычную девичью шутку, то Магистр Ордена Ленинской Комедии, как иногда называли за глаза Марка Анатольевича Захарова, принял мои планы всерьез – ибо режиссеры понимают и женщин тоже… Наша постановочная часть располагалась под крышей бывшего Купеческого клуба, в котором, после выступления Ленина с мудрым предложением «Учиться, учиться и учиться» разместился Театр Комсомола. Ленинского, конечно. От Ленина осталась в наследство картина маслом, занимавшая полстены. Картину деликатно смещали с центральной позиции, которую она занимала в фойе театра на задворки, туда, куда и солнечный свет редко падал. Дабы зритель, пришедший на революционное во всех отношениях зрелище, немного охладился, видя небольшого человечка с бородкой и лукавым монгольским прищуром. Вообще, Купеческий клуб принимал у себя даже анархистов с горным пулеметом, Дом Политпросвещения, целевые спектакли, а ныне фитнесс и прочие рестораны на радость участвующих.

Разговор с Марком Анатольевичем состоялся трижды.

– Дарья Олеговна, – Марк Анатольевич по имени-отчеству обращался ко всем, даже к детям, – вы когда-нибудь жили в деревне?

– Нет, – я не смогла соврать, – никогда.

– Я бы вас понял, если бы вы решили поехать, скажем, во Французские Альпы. Вы уверены? В правильности своего выбора?

– Да, – сказала я, и соврала.

21 июля 1991 года грузовой полуприцеп, перегруженный сверх всякой меры, отчалил от дома №18 корпус 2 по улице Каховка и взял курс на Калининскую область. Я лежала в щели, укрытая брезентом, а на мне сидели две собаки – старенький фокс по имени Рафик, и молодая овчарка Валдай. Ирландский терьер Ежи ехал с мужем Митей в кабине. Когда грузовик дернулся, клён, росший напротив подъезда моего дома, провёл по моему лицу веткой – словно прощаясь. Господи, что же я делаю? – пронеслась мысль, и исчезла. Всё это было похоже на спектакль, и всерьёз не было понято мной. Через много часов мы добрались до деревни, и, на глазах у изумленных жителей, выгрузили всё свое движимое имущество. Бочку из-под кваса, шкафы, банки с краской, коробки с консервами, холодильники, чемоданы, матрасы, тюки, свертки, рюкзаки… Цирк приехал, – сказали местные, увидав троих наших собак. Ну, что, прошу, – Вовка Заяц открыл перед нами занавесочку, так как двери не было. Крыши тоже не было. Не страшно, – сказал Вовка, – дождя не будет. Той же ночью случилась гроза.

Вот, так и живем мы тут – 30 лет. Давно осталась в прошлом Москва, театр, муж Дима. Мы всё еще строим дом, но, теперь уже с мужем Сашей. С Митей мы расстались через 3 года. Из театра меня уволили по собственному желанию, когда я рассказала, что у меня боров весит 132 кг и картошки я убрала 12 мешков. Вот, к чему может привести случайно отчеркнутое мамой объявление – «Продается дом, для выращивания телят на коллективном подряде».

Дедушки-соседушки

Далеко от стольного града лежат наши деревеньки. Даже и не понять, где, собственно лежат? Нет у нас дорожных указателей, хорошо, если кто помнит – а то и почтальоны уже рукой махнули, куда письма да газеты доставлять? А деревенек у нас осталось порядочно – только дворов в них мало. Рассыпаны они – как будто кто взял горсть бирюлек в ладони, потряс, да и высыпал на землю – а дальше, кому как повезло. Сильнее всех повезло деревне Селифаново. Эти они просто лотерейный выигрышный билет вытащили! Селифаново на берегу озера приспособилось. Им как хорошо! И рыбалка, и на лодках катание, и плавание, кто любит, если вода теплая. В Селифаново у нас Бородулин живет. Бородулин бородат согласно фамилии, дядька крепкий, суровый, но ищущий жизненный смысл. Тоже одинокий, но надежды на счастье не теряет. Селифаново – деревня крепкая, почитай, с полсотни дворов, и всё народ основательный, избы с подызбицей, хлева рубленные, шифером крытые, колодцы с журавлями, а на столбах колеса от трактора, в которых аисты сидят. Там и народ, не шебутной какой, а вдумчивый. Безобразий не совершают, хотя участковый там частый гость – он тоже ихний, селифановский житель. Если взять вбок от Селифаново, то выйдешь на ровную дорогу. Иди по ней, иди, и будет тупик в виде забора. Это московский дачник огородил себе 100 гектар земли. Чтоб волки не шастали. А волкам оно надо? Им овца интересна, а не тощий дачник на джипе! Ну, забор обогнешь, и будет Бобровое болото. Нехорошее место, что и говорить! Зовут его Чёртов угол, или Машка-Кикимора. Сверху все зелененькое, яркое, как парниковый огурец зимой, а шаг в сторону – всё. Утоп. И пузыри только. Там, на болоте, есть трансформаторная будка. Вот, от неё надо взять левее, и выйдешь ровно в то самое Машкино. Машкино деревня негожая, живут в ней люди странные, должно быть от болотного духа. Там, в Машкино, и обитает наш Дедулик. Домик его славный, крашен голубеньким, наличники беленькие, кружавчиками, крыша красная, как клубника, и яблоневый сад вперемешку с грушами. Дедулик у нас просто Мичурин какой-то. Сажает, подстригает, вредителей выводит, а потом не знает, куда те яблоки девать. Для того завел кроликов. Ну, чтобы яблоками кормить. И морковку им посеял. Кролики у него живут сами по себе, вроде, как дикие. К кроликам и курочки потянулись, к курочкам гуси, утки, цесарки, даже противные бородатые индюки. Дедулик сам не местный, жил в Мурманске, был «мореманом», всех зовет «сухопутными галошами» и грезит о море. Был женат, но жена осталась в далёком Мурманске, в виде воспоминания. Дедулик кряжист, ноги ставит, как и положено моряку, переживающему качку, бороду носит окладистую, лысинку прикрывает банданой. У Дедулика от сухопутной жизни постоянно болят зубы, и он их лечит. Дружит он с моим мужем на почве авторемонта, сварки, ковки, и ненависти к своей машине «Нива». Со мной – на почве любви к собакам, варенью из брусники и к моему самогону. У Дедулика живут собаки – кобель Мухтарка и собачья дама Дуська.

Если взять за центральную точку Селифаново, то хутор казака Данилы Свербигуза и не сыскать вовсе. Как сам добрый казак находит свою Свербигузовку, знает только Свербигузова лошадь. Зовут её Петькой, в честь Чапая. В таких дремучих чащах затерялась Свербигузовка, что даже сам пан Голова махнул на неё рукой. Казак Данила из местных, предки его в 17 веке шли с соляными обозами к морю, но заблудились, и, распродав соль, так и остались – на берегу речушки. Настоящая фамилия Свербигуза – Чумаков, но Свербигуз звучит как у Гоголя! Данила холостой, занят коммерцией, натуру имеет мечтательную и строит обсерваторию. С 17 века Свербигузы сроднились с селифановскими, с машкинскими, с потапенковскими – и теперь, куда не плюнь, везде родня. Даже Дедулик, добро пришлый с моря-окияна, и тот считает всем себя роднёй. У Свербигуза смешное хобби, он сварщик. Двор его заставлен сварочными аппаратами, и на лошади своей Свербигуз всегда скачет, надев для верности маску сварщика. Жаль, железа в наших краях нет, потому и мается Свербигуз – без дела.

Мы же с мужем Сашей живем в деревне Шешурино, которая еще до конца 20-го столетия была густо населена – 20 дворов, 20 коров, овец без счета, куры-петухи! В деревне стояла больница, построенная еще при генерале А. Н. Куропаткине, аж в 1902 году! Пока больница стояла, а люди в ней лечились, то и деревня наша жила. Когда больницу закрыли, жизнь утекла – тоненьким ручейком. Осталось всего 5 дворов, 1 корова, а народу всего – и сказать смешно! Пальцев одной руки перечесть – хватит.

Всякие разные дачники проживают в наших деревнях, и, приезжая погостить на лето в свои дачи, вносят веселую сумятицу в нашу жизнь. С моим домом соседствует Изольда Александровна, натура жизнелюбивая, солнцепоклонница и пофигистка. За Изольдиной избой живет Ритка, моя стародавняя подруга. Стасик у нас гость наезжий-приезжий, из далеких стран. Есть еще и бабки – Николаевна, Петровна, Семёновна и разные другие, которые и сами не помнят, как называются. Все остальные дачники имеют место быть – есть у нас и Адмирал, и Вилен Шкапнер, и даже Кася Львовна. Каждому найдется место. Прошу любить – и слушать! А если кто будет какое сходство разыскивать, так я так скажу – от каждого по чёрточке – вот, и выйдет человечек!

х х х

Просматривая вчера фотографии наших друзей, живущих неподалеку, я умиленно говорю:

– Саш, смотри! Как у нас тут чудесно! Какие люди живут в деревне! И артисты, и художники, и философы, и полярники, и поэты, и… кого только у нас тут нет!

– Крестьян, – мрачно замечает муж.

х х х

Разрезая пелены дождя, ныряя в лужи, поднимая фонтаны брызг, прибыл внезапно Дедулик на мотоцикле. За спиной его мотался, громыхая содержимым, рюкзак. Охотничье ружье было приторочено к сиденью, как пленная княжна. Мотоциклетный шлем сидел на Дедулике, как баба на чайнике. Под шлемом был белый бабий платок в горошек.

– Егорыч, – муж обнял Дедулика промасленными руками, отчего на спине Дедулика обозначились черные крылья, – какой у тебя вид воинственный, ты что, в армию собрался?

– Какой в… армию на хрен, – прошамкал Дедулик, – жубы у меня болят. Дай прополоскать чем у Дарьи всегда есть либо она еще не гнала?

Оба посмотрели на меня вопросительно. Я пожала плечами и ушла в стену, где кладовка.

– Вам на калгане или чистую?

– Мне с анальгином, – у Дедулика улучшилась дикция.

– А мне с колбаской, – муж вытер руки губкой для посуды. Поставив на стол бутыль, я отвернулась – варить варенье.

– Шашка, – Дедулик разгрыз анальгин и лицо его стало ромбовидным, – вот, шкажи мне, на хрен аппендицит у человека?

– Раз есть, значит надо, – муж предпочитает туманные формулировки.

– А вот! – горделиво подбоченился Дедулик, – а у меня был! А теперича нету. Потому как этот шукин кот его вырезал. А теперь у меня жубы болят!

– Когда это тебе вырезали? У нас больницы нет, а ты все время на виду?

– В вошемьдешят втором, – Дедулик отвлекся и начал полоскать рот водкой, – аккурат. Шначала ничего, а теперь жубы болят. Шукин кот, как ешть! Хиюйг фигов!

– Мда, – протянул муж, – у тебя, видать, зубы как-то со всем организмом связаны. А тебе больше ничего не удаляли, чтобы знать, откуда ждать?

– Перелом был, – грустно сказал Дедулик, – поди узнай, что они в гипш мешали…

Беседу нарушали свистки чайника и капель в коридоре.

– Хорошая шучка у тебя Дарья, – Дедулик показал на дремлющего Фунтика, – надо ш моим Мухтаркой обженить, не?

Все помолчали, не решаясь будить спящего кобеля.

– Ну, а ружье тебе зачем? – прервал молчание муж.

– А хрен его жнает, – честно сказал Дедулик. – Времена больно нешпокойные…

х х х

Я в тебе какую-то струну ощущаю, – говорит муж, подливая Дедулику молочка, – случилось либо?

– Моя со мной развестись учудила т, – Дедулик то разворачивает фантик, то сворачивает, – либо ты мне, говорит, удобства в дом с канализацией к соседям выведешь, да и еще в кафеле, и эту… жузю? не… дузю? Ну, корыто тако! С дыркам повезде! Чтоб как царицка кака лежала в пузырях! —

– А ты развелся же еще в Мурманске? – муж помнит биографию моряка.

– Так что? – Дедулик опасливо оглянулся, – я иной раз, и подженюсь? У нас, в Машкино бабель летом густо идёт. Как комар прям. Аж зудят повезде. Но на зиму не хочут. Вот, джузю дай. С пузырям.

– Так в корыто порошка, взболтай, нет? – муж сочувствует.

– А можно и Фэйри для посуды, – влезаю я, – мы так раньше собаку мыли. Ветврач сказал не хуже шампуня!

– Не… ей в прынцып дырков в джузе этой…

– А! джакузи! – соображает муж, – это в Москву. В Кремль!

– Чорта ей лысаго! – Дедулик до того домял конфету, что она тает у него в руках, – пущай идет за кого хошь идет! Бобылем буду! Без бабы! Один сам!

– Ты кузницу открой, – советует муж, – я тебе сварку дам.

– Во! – радуется Дедулик, – тогда ко мне все девки побегут! Кастрюли т лудить!

– Надо тебе только помощника, ты ж в годах? Как куйню поднимешь?

И тут открывается дверь и входит дядька. С чемоданчиком таким, как у водопроводчиков.

– Ты кто? – спрашиваем мы хором.

– Я сварщик, – говорит мужик и шмыгает носом, – Данила. А фамилие моё Свербигуз…[20]

х х х

А Егоровна и говорит:

– У деда-то день рождения как никак, надо зайти, а то он не звал же!

И мы поехали. По пути еще Пашку Филина подобрали, потому что он шел в майке, засыпанный снегом.

– Пойдем, – позвала Егоровна, – погреешься.

И мы опять поехали. А тут Валька Волков идет. Трезвый, потому что идёт ровно.

– Пойдем, – позвала Егоровна Вальку, – выпьешь.

Ну, мы все к Дедулику и ввалились.

– Чего приперлись? – Дедулик жарил щуку и прикрывал её спиной, – чего? Снегу нанесли! Чего? А этого на что привели на выпить нету на! – Валька водил носом.

– Мы будем тебя поздравлять! – сказала Егоровна, – потому как в такой день одному нельзя, а тут коллектив и еще кто придет када огонек заметит.

Дедулик забегал, плотно занавешивая окна.

– А я т нарошно уехадши! Кубари сымать! Думал кто забудет если вспомнит! Ан нет выпить ни грамма! Но чаю много!

– С собою, – и Егоровна поставила бутылку «Шешуринской слезы». Хлебу дашь?

За плотно накрытый щукой и солеными груздями стол сели важно.

– Ты бы дверь заложил, – присоветовал Юрка, – я видел, как Наташка с пилорамы бежавши.

– Наташка такой силы женщина, от её не укроисси, – и все выпили. Заскреблась Наташка.

– А чай уже пили? – спросила она, стоя в хлопьях снега.

– СНЕГУРОЧКА, откуда не ждали, – сказал Егоровна, и все еще раз выпили.

– За что пьем-то? – спросил Валька.

– За любовь! – ответил Дедулик и посмотрел на Наташку. Та зарделась.

– А чай будем пить? – спросила Наташка. Дедулик принес зефир, привезенный мной в прошлое лето.

– А надо бы в вазочку, – умственно прошелся по этикету Юрка. Дедулик ссыпал зефир в вазу. Загрохотало. Наташка взяла зефир и постучала об стол. Зефир не дрогнул.

– Вона, вещь! – и замочила зефир в мисочке.

– А вчера Герке Ячкину язык пополам, да. – Егоровна дружит с Инной Тимофеевой, медицинской работницей в больнице.

– Как – пополам? – ужаснулась я.

– А на лесе был. Сук отхряснувши, и под кадык. Пол-языка, как и не было.

– Ужас, – говорит Наташка, которая говорит всегда, когда не ест, – и Герку и так не понять была – тстстст пспсмтс, тепереча вовсе что будет?

– Даже если подошьют, – Егоровна понимает в вопросе, – ясней не буит.

– Да как же язык он что, высунуши был? – Дедулик нервничает трагически, высовывает розовый, в селедке язык и трогает его пальцем. Примериваясь, высовывает язык на максимальную длину. Все смотрят на Дедулика с интересом.

– Так отхряснувши! – Юрка показывает, как гнутая ветка, обломившись, идет прямо под челюсть, и сам заваливается под стол.

Через 15 минут все высовывают языки, пытаясь угадать, как это нужно языком ворочать, чтобы – пополам. От внезапности испуга.

– А, – заключает под конец Валька Волков, – чё язык? Куму вот так яйцы отхряснувши, это да, проблема ужаса!

Тут уж все соглашаются, даже Егоровна. Когда все было съедено и выпито, все разом погрустнели.

– Ну, мы пойдем? – спросила Егоровна.

– Идите, идите, – замахал руками Дедулик.

х х х

– Все одно зазря небо коптишь, – Дедулик размял ириску на клеенке чайной ложкой, – хоша б корову завел!

– А доброе дело, корова? – казак Свербигуз подхода к коровам не знал, – она ж гадит, не?

– Позём даёт, – Дедулик украсил ириску спичками, – гля? Чего вышло?

– Конденсатор? – спросил муж.

– Еловый лес? – встряла я.

– Твоя борода небритая, – неловко пошутил Свербигуз, скосив глаз на Дедулика.

– План ГОЭЛРО! – Дедулик потрогал спичечные головки, – это линии электрических передач, шагнувшие в светлое будущее! – мы замолчали, скрестив взгляды на керосиновой лампе. Электричества не было вторые сутки.

– Так того? – Свербигуз в темноте гладил Фунтика, спутав его с котом, – я насчет коровы не понял?

– А тебе где понять? – Дедулик аккуратно вынул спички, – это мы, безлошадные супротив тебя как обидно, на? Потому как улови мою мысль?

– Налить? – уловила я.

– Лей, – сказал муж, – все равно сидим, так хоть вспомним, какие они из себя, коровы?

– Я помню, у бабы Жени была корова, – Дедулик помнил неглубоко, но объемно, – с рогами. Так приехал дачник заночевать. И такой резонный. При крутых бабках. Отслюнил бабке пол-лопатника, говорит, корову хочу видеть. Бабка его в хлев сопроводила. А там корова стоит. Бабка корову доит, а тот стоит. И спрашивает – а чё у коровы вымя-т не убирается, на?

– Куда, – Свербигуз посмотрел на свои добрые шаровары, обросшие Фунтиковой шерстью, – вымя? Оно ж висит, не?

– А да, а дачник думал, что корова как самолет шасси вымя убирает! Втягиват!

– Брешешь? – муж вынул кота из супницы, – байка?

– Не, – Дедулик раскатал вторую ириску, – этот дачник и был наш казак Свербигуз!

– В жизнь с тобой за стол не сяду, трепло бородатое, – сказал Свербигуз и ушел седлать лошадь.

– Зря ты его так, – муж подавился смехом, – он же казак, а не доярка!

И тут дали свет…

х х х

Что удивительно? А, вот что! Некое отсутствие Дедулика. Умом понимаешь – здесь он, неутомимый ледогрыз, упорный извлекатель пучеглазых рыб, кроличий сексопатолог, водознатный копатель колодезей. А сердцем, сердцем чуешь – нет его, хоть плачь. Кому теперь достаются шоколадки «Мишка на юге»? То-то! А в прошлый свой приезд с атлантическим холодильником в металлолом, Дедулик, бросив шапку оземь, зарыдал:

– Ты понимаш? Понимаш?

– Ну да, – вяло поддакнул муж, думая, что речь идет об ухудшении пластиковой фурнитуры в холодильниках «Атлант».

– Кур я зачем? И ланпочку им? Ты еще дал «жёлудь»? А я провел? А проводу купил на три сотни, не мене? А щитай, всякие чтобы есть сыпать покупал? Хотя одна сидит, как бы и ничего. И жрут?

– Да-а-а, – тяну я, памятуя о том, что под топор кур по деревне укладывает Дедулик, – куры, это да.

– Так нет! – парирует Дедулик, знатный десантник, – нет! И зачем?

– Типа «доколе»? – спрашивает муж.

– Вот! В телевизоре было что?

– Новогодний огонёк?

– Чуты, говна пирога, я спал. Я про любознательную передачу!

– А! «Загородный»!

– Во! Так кур сейчас искусственно делают так! То есть не курица сидит яйца несёт при помощи петуха!

– ?

– Теперь яйцы делают прям без кур! Собирают! Как на заводе! Белок-желток! Шкорлупкой накроют – жри. Потому – химия.

– Ужас! – говорю я.

– Так да! Я курей с гусями-утками держу, вот. – Дедулик незаметно пододвигает ногой шапку, на которую уже лег наш старый пёс Лёва. – Работы по горло уснуть некогда! А они? Влёгкую!

– Ну, ты же вряд ли можешь синтезировать белок-то? А желток тем паче, – у мужа по биологии был трояк, но по химии четверка.

– Я не, – Дедулик вылавливает клубничину из банки с вареньем, – я сам не.

– Ну, вот! И держи кур, чего ты?

– А как ты разумеешь, Сань, они либо и кролей так могут?

– Как?

– Ну, внутреннесть всяку напхать, а потом шкуркой обтянуть?

– Ты что! – успокаивает Дедулика муж. – Сколько шапок распускать! Не! Не могут!

А и пропал потом Дедулик. Муж говорит, должно жёнину дублёнку порезал, овечку Долли конструирует?

х х х

Муж с Дедуликом уехали в соседнюю деревню искать другого Дедулика, который втулки точит. Последний такой Дедулик. Ну, продрогли в пути, по лесам-то, по болотам…

– Налей-ка нам грамм по двадцать-тридцать, – сказал муж, – и закусон легкий.

Я заметалась, потому, как на столе уже сидел кот и глодал куриную ногу, под столом Фунтик ел мужнин тапок, а старый Лёва страдал. Рюмки на стол, прыжок – к холодильнику, фуэте – банку с «горючим». Разлила, пошла кота со стола снимать. Слышу, чокнулись. А Дедулик и говорит:

– А чегой-то ягода какая настоена?

– Это чистая, – говорю, – настойка калгановая еще томится на подходе.

– Да не, – Дедулик берет ложку и извлекает из рюмки что-то небольшое и светлое… – ДАРЬЯ! Это ж – ЗУБ?!

– В смысле «зуб даю»? – я пугаюсь, кот орёт, Фунт лает.

– Не! Подлинный зуб! – и Дедулик несёт мне чайную ложечку.

– Ой! – я приседаю от смущения, – это ж коронка! С Сашкиного зуба! Я её в рюмочку положила, чтоб не потерять… ну, которую в Великих Луках «стАмАтолог», как он сам себя на бумажке с телефоном обозначил, ему поставил…

– На хрен ты ее хранишь? – кричит муж.

– А чего, – отвечаю я голосом Арцыбашева из фильма «Теория запоя», – коронки, они того, кариесом не болеют же… вдруг новая выпадет, а у нас того, запасная будет? До Лук сколько пилить-то…

х х х

– Ох, и добрая сучонка у вас, – казак Свербигуз вытаскивает варежку из пасти Фунтика. Фунт упирается, усы у него топорщатся, он хочет одновременно визжать, лаять, разорвать варежку и напугать Свербигуза. – А что, Дарья, уступи мне собачку?

– Уступи – в каком смысле?

– Ну-у-у, – Свербигуз, изловчившись, поднимает варежку вверх. Фунтик, сомкнув челюсти, повисает на варежке, раскачиваясь, как маятник. – Пока она мне не народит таких, еще пару-тройку?

– Не народит, – я качаю головой, – зуб даю. Или два.

– Так молодая она?

– Молодой, – я беру Фунтика на руки, и он начинает измельчать Свербигузову варежку – как шрёдер, – но он того. Как бы кобель. Хотя и не кобель. Но не сучка.

– Это как? – Свербигуз вынимает из кармана свитки вторую варежку, – ешь, маленький, ешь. Я тебе в Свербигузовке таких рукавиц! Ты што! Дарья, собирай, чо у него в командировку есть? – Я кладу в сумку светящийся ошейник, миску, корм, подстилку, мячики, и беру на поводок Лёву.

– Не, этого я не возьму, – Свербигуз качает головой, – куда мне двух?

– А к Фунту еще и кот, – я снимаю со шкафа переноску, – иначе затоскует!

– Ты еще скажи тебя взять, Сашу, да полдеревни по-любому выйдет! Сиди, Фунтик, сиди… я тебе рукавицы сюда привезу, – и Свербигуз, оседлав кобылу, скрывается за поворотом. Фунт, сладко зевнув, устраивается в корзинку – досыпать…

х х х

Следом за мужем пришел Дедулик.

– Ты знаш, – сказал он и плюхнул мне на стол пакет, сочащийся свежей кровью, – вот те подарок.

Дедулик всплакнул.

– Господи! – ужаснулась я, – ты, видать, кого близкого порешил-то?

– Овцу, – Дедулик всплакнул еще раз, – я их, бл… ей, ваще всех к зиме сведу! Такие б… ди! Сена не накосить! Огород потоптавши! Я глан дело, Ваське Грачёву чё – я ему как? Ты, грю, приди, и порешим одну. Прям сёдни с утра. Я грю, тебе самогону и две пачки курева, смогёшь? Он – да я за такую щедрость кого хошь прирежу, могу и тебя. Ага. Я ждамши – нет, нет. А овцу-то жальчей и жальчей… ну, я к Ефимовне – може, Васька у ей на сене. Нет. А Ефимовна – ну эта такая скажу женщина… она грит, не надо мне вина, я так, говорит, зарежу. Господи! – Дедулик перекрестился, – где живу! среди кого? Готовы за ни про что овцу порвать… вот, Серёга Тюремник за сто рублей взямши…

– Мда… – даже муж озадачен, – что уж… такое дело, печаль! Ну, может чего хорошего скажем – про овцу – то?

– Ты эта… доча, – Дедулик уже затягивает горлышко холщового сидора, – ты её погуще-т вари… ей, почитай, семь годов ужо было т…

– Самая пора в школу, – ляпает муж и Дедулик заходится слезой.

х х х

Климат в избе банный. За столом сидят Дедулик, тракторист Стасик из деревни Потапово, и муж. Пьют – кто что. По времени дня. Разговор идет о рыбалке.

– Чу! – Дедулик смотрит мужнины рыбацкие штучки, – раньше крУчок гнули и орешину… щас – да!

– Раньше за хорошую цену совхоз рыбу покупал, – Стасик поднаторел на рижских шпротах.

– Тада да… рыбы было… да! – Дедулик мочит в водке сушку, – без трусов в воду не войдешь!

– Сейчас можно, – муж ест мороженое ложечкой.

– А баба раньше на колбасу хорошо шла, – вспоминает Дедулик блаженно.

– На червячка не?

– Не, с Москвы привезешь колбаску, они на запах прям бежали… да…

Входит соседка Ритка с банкой яблочного сока и в майке цвета увядшего цикламена.

– О! – ахает муж, – Донна Роза Кальвадос!

– Саш, у меня газонокосилка свистит … – Ритка косится на Дедулика, тот облизывается.

– А чего, мотив-то какой? – Ритка воспроизводит нехитрый мотивчик.

– Еще покоси, чтобы она Стаса Михайлова начала…

– Дураки вы, – Ритка уходит.

– Да, – тянет пиво Стасик, – сейчас с бабами тяжело как… Теперь на колбасу бабу не возьмешь!

– Ты бы шпрот привез, – советует муж.

– Чу! – Дедулик – на рыбу они никак… я вчера Нинке ведро подлещиков, а она…

Я ухожу. Купаться. Безо всякой опаски быть пойманной или съеденной. А колбасу в жару? Фи… пива бы, холодного?!

х х х

Дедулик молод, еще восьмидесяти нет, самое начало за семьдесят, хоть и при внуках. Даже и дедом не назовешь – так, мужчина хоть куда. Но, борода, конечно, возрасту придает, аж солидно! Они с мужем нашли общий язык в пламени сварки и объединили усилия. Сейчас сидят, чаевничают. Дедулик любит чай с вареньем, потому ставлю им банку, чтобы блюдечки не мыть.

– Ты понимаш! – Дедулик багровеет шеей, – Мишка т сукин кот! А! А? – это он уже спрашивает, дескать, сукин ли кот – Мишка.

– Ну! – муж соглашается.

– Я оставивши на зиму лодку. С мотором. Мишке. Куды я в Мурманск лодку т попру? Ну?

– НУ!!!

– А вот! – Дедулик бросает в сердцах ложечку, – приехавши к лету, и к Мишке. Ну – лодку т конопатить, сё да как, мотору жизнь прогреться надо, ну?

– Ну!

– А нет!

– Ну?

– Вот те, ну… Я этому Мишке! где, кричу, мотор мой с лодкой, потому как чую – не то! А он мне – так я, грит, продал все, еще по весне… не, ну как? он грит – а мне жить не хватало на что! А? чужу лодку с чужим мотором! в сохран оставлено-то!

– Ну … – муж возмущен.

– Главно дело – я ж яму, чорту такому, в телефон звонил! Он сказал бы, я б яму денег выславши!

– Я бы убил, – муж думает о своей казанке, проданной ему быстроглазым цыганом из Витебска в 91 году, – прям не думая…

– Ну вот, Сань, пойдем ему ввалим-то, а?

– А давно продал?

– Дак годков пять тому назад!!!

– Тогда уже пора… пойдём!

х х х

Дедулик, конечно, фрукт. Ананас, я бы так сказала. Или дуриан какой. Я ж спала! И было к полуночи. А тут звонок играет «Турецкий марш». Ой, думаю, это может быть что угодно. Кота выпустила вперед, Лёву прикрыла собой и пошла. А там, в лучах света – Дедулик.

– Дарья! – кричит, – Дарья! – и машет руками, как вентилятор какой. – Мне на минуту, – кричит. Думаю, раз на минуту, мужа будить не буду, управимся как-то сами. Если бы на час, то – да. А так – нет. Дедулик снял боты, носки и прошел босыми пятками в избу. – Всё, – сказал он, – теперь как быть не знаю. Конец.

Через сорок пять минут, оглушенная совершенно событиями и децибелами (а Дедулик в волнении дает как истребитель на взлёте), я поняла, что его, Дедулика, грозят убить во сне.

– Зарезать! – кричит Дедулик, – зарезать меня хочет! И Зинку привела! И Ленку конопатую! А та еще пианица какая горькая! А я как? Я как? Оне втроем?! Всё Машкино на меня поднялося, чистай бабий бунт!

– Так в глаз не проще, – проснулся муж и вышел с котом на шее, – дал в глаз, и тихо. А лучше табуретом, это и прочнее для мебели, и наверняка.

– А в тюрьму? задрожал Дедулик.

– Табуретки не сажают, – авторитетно заявил муж. – Это ж мебель. А мебель – как в шахматах ферзь – ходит, куда хочет.

– Я в шашки, загрустил Дедулик, – и только доской если чего-то по пальцам прям.

Пауза зависла в ночном воздухе.

– Ну, бывайте, люди добрые, – Дедулик хотел бить челом оземь, но не рассчитав, уперся лбом в нашего пса Лёву. Лёва заорал от ужаса и вспугнул кота, спящего на мужниной шее. Кот, не будь дурак, взвился, оставив на мужниной шее глубокие, как первая борозда, царапины. – Ой, мля! – сказал Дедулик, поднимаясь, – теперь мне точно в тюрьму.

– Давай я участковому сразу отзвонюсь, – предложила я, – чтобы утром его не будить. Сельский участковый был на задании в Селифаново, у кумы, и Дедулику посоветовали обратиться, если будут трупы, сразу в МЧС.

Когда за Дедуликом скрипнула дверь, муж спросил:

– А чего он приходил-то?

– Его бабы какие-то зарезать хотят, – пожала я плечами.

– До чего люди дошли, – удивился муж, – пожилой человек, козу держит, с парашютом прыгал, а его зарезать?

Утром вся деревня обсуждала одну версию – Дедулик приехал к Дашке ночью свататься, а тут Дашкин муж пригрозил его зарезать, и тогда бабка Ефимовна написала на Дашку донос участковому… а три бабки, которые лежали в больнице по старости лет, выступили свидетелями за справедливость наказания.

х х х

Избу с бревенчатыми изнутри стенами только у городских и встретишь. Наш народ почище городских, и унылость бревна скрашивает разноцветьем обоев. Внуки, зная о таких пристрастиях к красоте, присылают дарёное им на новоселье весёлое китайское барахло – неработающие 3D —стерео панно с кислотно-зелёными водопадами или часы, золоченные с такой щедростью, что глазам больно и хочется часы немедля снести в ломбард. От этого в избе происходит сияние торжественных представлений о прекрасном. У Дедулика внуков полно, вот и шлют. Егоровна, заложив руки за спину, обходит места, куда открыт доступ, причмокивая от здоровой зависти. Особенно разит её в сердце новый буфет с золотенькими накладочками и застекленными дребезжащими дверцами.

– Чаво хранишь тута?

– А ничаво, – Дедулик бежит вытаскивать ключик из дверцы, но – поздно. Дверка открывается, и тут ахаю я. На самой верхотуре буфета стоит гипсовая модель гнома в натуральную величину, удачно раскрашенная в цвета Силезских штолен. Но стоит так хитро, что низом – вполовину на буфете, а вполовину-то! на дверке, то есть – откроешь дверку, а тебя гном – бах! и по башке. Тут не языка, жизни можно лишиться, не разобрав до конца щучью голову.

– Стой! – кричу, – лови! сейчас как… упадёт!

Егоровна глядит вверх.

– И кто-й тебе эту фигуру на шкап загнавши?

– Так Валентина Ильинична моя! – гордится Дедулик своей городской снохой, живущей в городских условиях Торопца, изредка заезжающей летом на грибы да ягоды, – она толк знает! Во, как обставлено!

– Вот ты в милицию её сдай, – советует Егоровна, – она тебя прибить видать и хотела. У ей чо там?

– Так вино заграничное! – хвастается Дедулик, поглядывая на нависшего гнома.

– От-то! – Егоровна поднимает кривоватый палец вверх и смотрит на Стасика.

– А я чё? – идёт он пятнами, – я ж рази дурак по сервантам тырить? Я на месте потребляю…

– Стало быть, не от тебя поставлено, – Егоровна задумается, – но ты бы, дед, избу обсмотрел, а то вдруг где еще капканы на тебя стоят, не?

х х х

Невзирая на вывешенный на калитке плакатик со словами «ДО 16.00 – НЕ ЗВОНИ – УБЬЮ!» Дедулик поскребся в дверь в 15.00.

– А чево? – спросил он встревожено, встретив мой нехороший взгляд, – я же не звонил?

Пришлось ставить чайник. Обсевши аккуратно стол, дуем в блюдца. Дедулик варенье потребляет вприкуску, а конфекты – вприглядку.

– Вот, слушай, Дарья, какое дело… – говорит Дедулик, – в чем больше вредности для организму ежели прописан диабет?

– В сахаре, – уверенно говорю я.

– Не! В конфектах из шоколаду или в карамельках?

Зависает пауза. Лабрадор Лёва считает, что всё полезно, кот Симба ест только йогурт, муж Саша – конфеты «Откуси-выкуси» местной фабрики из Белоруссии. Решили, что лучше ловить рыбу, чем ну их конфеты совсем.

– Дарья! – Дедулик интересуется, – а вот, как ты глянешь, заяц домашний, что съест скорее – мякиш или корочку?

– Корочку, – отвечаю.

– А курям на сколько курей петуха если?

Так и вечеряем. Уходя, Дедулик говорит мне комплимент:

– Ты сегодня прям красиво выглядишь даже!

– Это я ей путевку в санаторий купил, – гордо говорит муж.

– Эх, Саня-Саня, – слышу я из сеней, – чо уж, один не справляешься-то?

х х х

Как снег пошел, так и Дедулик примчался. Главное дело, снег такой, что Дедулика и не видать, только мотор тарахтит да скрипит седло. Потёртое.

– Ты прям как всадник Апокалипсиса, – сказал муж и вогнал топор в пенёк. Муж колол дрова, а я их складывала, в ожидании зимы.

– А – пока – липнет, ужас! – расслышал Дедулик, – Точно! А лучше сухой, да. Этот прям повезде как не надо…

Помолчали. На двор ложился крупный, неправдоподобно белый снег. Фунт нарезал круги, а Лёва их описывал. Кот, держась за челюсть, скорбно прошел мимо

– Чей-то он? – Дедулик всегда благоволит к котам.

– Да тут битва была. С котом британским Прошкой. Из Мякишкино аж пришёл.

– Ой епть праздник светлый а то я бы сказал как! Этого Прошку на. Хотел я ему внушение сделать, ага. Это ж троллейбус какой-то, а не кот! Он у меня опрокинул банку сметаны с города три литра каких денех! И чё?

– Зуб выбил Симбе… вишь, кровищи сколько, – муж показал на пятачок, залитый кровью. Снег падал, но кровь проступала сквозь него… кот сидел на верстаке и страдал от потери красоты и от того, что теперь опасно есть хрустишки…

– Вона да… это они по породе определялись, – Дедулик снял рукавицы и стал похож на академика Иоффе, потому как усы его поседели от снега, а взгляд помягчел, – наши простые коты. Если что – загрыз на хрен и зубов ваще не будет. Интеллигенты, мать их…

– Это любовь, – подсказал муж.

– А ты мне Дарья, скажи? – Дедулик заглянул в выхлопную трубу.

– Сказала, – ответила я.

– Не, скоко живут такие собаки с ушами до полу а ноги короткие и хвост навроде укорочен но не к концу?

– Думаю, это спаниель?

– Во-во!

– Лет пятнадцать, если в болото не засунешь!

– А ежели засунуть, как?

– Если утонет, считай до того дня, как утоп, – пояснил муж.

– Я тогда поспешу, – Дедулик надел шапку, на неё шлем, и стал похож на артиста Кадочникова в фильме «Укротительница тигров», – а то этот сукин с ушами шпаниель придурок гуся мово загрыз!

– Так ему сколько лет-то?

– Придурку?

– А кому же? Не гусю?

– Ну, как … – Дедулик сдул снег с усов, – считай, бабка Матрена помёрла до перестройки. Её дом откупил сосед их тогдашний Витька. Потом Витька сел, потом вышел, потом его Зинка опять посадила, дом продали, Зинка дом пропила, а потом Зинка с трактора упала, в больнице отлежавши… на семнадцатой минуте былины муж сказал:

– Не трогай собачку. Ей лет двести.

– А и так! – обрадовался Дедулик, – я тада яво себе возьму. Назову Дунькой, а не? Все скотинка брехучая. Будет жонку мне напоминать!

– Разве что этим … – сказал муж, и Дедулик, счастливый, помчался подманивать собаку с ушками.

х х х

Дедулик сегодня розов, как персик в лучах заходящего солнца. Картина такая – «Дедушка с персиками». Вот. Мы с порога начинаем обниматься, но расстояние в три метра блюдем.

– Хорош орать! – рявкает муж, забыв, что у нас с Дедуликом осложнение на уши, – сядьте по разным углам, наушники возьмите… чай будем?

– Ну, если с вареньем? – Дедулик шоколад дарит мне, – тогда можно. Я вот смотрю собачка у вас умная! – Фунт стоит на Дедулике и воображает.

– Куртку порвет! – ору я.

– Ну её на хрен, ту куртку. У меня была куртка! Ох, красивая! А деверь взял и снохе отдал, на? Я иду – моя куртка идет.

– А как узнал?

– А там написано ТОРОПЕЦЪ, мне Зинка покойная еще вышивала. Криво, но ярко.

– Померла не от этого?

– Да не! Зачем! Она уж и не ходила. Вышивать, вышивала и все. Куда ей было, когда она Ленина помнит, на?

– Давай отнимем? – муж склонен к экспроприации, – наваляем снохе, не?

– Не… я ей газ вчера ставил. Неловко. Вчера ставил, а сегодня в ухо. Не. Обождем! А ты помнишь совецку власть?

– Еще бы! – теперь кричит муж, – а Дарья вообще как сама за нее боролась!

– Во! А я тада пошел арматурщиком учиться. Ох, ну… берешь арматуру, и…

– В глаз?

– Не! Как ты её из бетона на? Не… а и девки были! Штукатурки!

– И ты их арматурой? – не унимается муж.

– Да за что? На них и жениться можно было! В армию сходил-пришел, права дали, разряд дали, комнату дали и…

– На девку-штукатурку можно?

– Во!

– А сейчас?

– Сейчас нет. Ты мне, Дарья, объясни нащот возраста. На что они в америсе такого царя поставили, что он падает? Встанет, главно дело, и падает? В телевизоре показали. Завалящий, как прям.

– А мимо рта не пронесет! – кричит муж, – это у них главное!

Тут слышен лай. Это наш лабрадор Лёва требует обеда, и мы расходимся. Продолжая думать – каждый о своем, о девичьем.

х х х

У Дедулика две собаки. Ту, что побольше, Дедулик считает овчаркой и потому обозначил, как Мухтара. Впрочем, Мухтарка овчаркой считает Дедулика, и норовит приучить его к ЗКС – «защитно- караульной службе». Если Мухтарка видит проходящего мимо дома Стасика (а Стасик живет бок о бок с Дедуликом и шляется туда-сюда весь день), он лает. Тогда Дедулик приседает от ужаса и бежит задергивать занавески. Мухтарка, считая, что Павлов был прав, но в отношении Дедуликов, тут же ложится на диван и ласково повизгивает – а теперь, Дедулик, я сказал – ПИЩА! И, покорный, Дедулик спешит за кошачьим кормом, так как в сельпо собачьего нет. Вторая собака – Дунька. Это полная катастрофа конца света, – жалуется Дедулик, – это даже не кошка, а мышь какая. Дунька состоит из нескольких собак. Видать, Дунькина мать, пробегая по Мурманску, откуда дети и привезли Дуньку, вобрала, как пылесос, все разнообразие мурманской фауны. И флоры. Потому как усы у Дуньки в пыльце, а хвост напоминает мох ягель. Дунька невротик. Она даже псих. Она падает в обморок, когда Дедулик шелестит газетой. Чтобы накормить Дуньку, Дедулик садится на ковер типа палас, окружает себя и Дуньку игрушками, и кормит это чудовище с ложечки. Мухтарку в эти часы кормления изгоняют на улицу, предоставив ему возможность сожрать Стасика. Если поймает, конечно. Дедулик педант, кормит Дуньку по часам, поэтому в 9 вечера Стасик сидит на чердаке и кидает в Мухтарку мелкие предметы быта. Крупные Мухтарка приносит к дому Стасика. Так они и живут. Являя собой единство и борьбу противоположностей.

– Ты бы бабу себе завел, что ли? – жалеет муж Дедулика.

– Ну ее на х..! – Дедулик пугается, – как я её кормить буду? Что ты!

– А ты не корми, – муж гладит Дуньку, которая объедает в это время шерстяной мужнин носок.

– Чу! Не корми… тада она сама пойдет кормиться… к Стасику…

– Так он на чердаке, нет?

– Ради чужой бабы слезет, паче, что-то моя буит, – горюет Дедулик и рассказывает про какую-то Клавку, которой и двух мужиков будет для счастья мало… в это время Мухтарка чует проползающего под окнами Стасика и рявкает так, что Дунька заглатывает мужнин носок. Вместе с большим пальцем…

х х х

Только сегодня муж случайно уехал, я сразу легла в халате – читать. Изображать из себя барыню. За окном дождь, в печке дрова трещат, у меня в одной руке яблоко, в другой «Сандро из Чегема». Ну, что еще женщине нужно? Правильно. Тепло мужской ласки. И тут звонит-звонит-звонит! Кнопку звонка вдавил и ждет. Выхожу. Ну? Десантник. Дедулик.

– А где Сашка? – спрашивает. А муж ему навстречу три минуты назад выехал. Ага. И дорога – одна. Тут разминуться, надо исхитриться. Сели чаи гонять. Туда-сюда.

– Как, – смотрю на помолодевшего за весну Дедулика, – обстановка в садах? Полях? Как поросята? Как отёл? Как гуси-лебеди?

– Дня не вижу, – Дедулик вытирает лицо кепочкой, как бы смахивая с себя трудовой пот, но деликатно, – даже иной раз и не знаю – спал? Вот, поверишь? Поросю что даю? Бульончик отварю, туда картошечки, морковки, лучку, капустки.

– Морковь пассеруешь?

– Что ты! – пугается Дедулик, – мытая! Я все лучшее!

– А что, – перевожу я разговор на тему любви, – Ленка к тебе ходит?

– Зачем? Зачем??? – Дедулик оглядывается по сторонам, – я ж того! Холостой навечно!

– А вот новый сосед у тебя, Пал Палыч, не поженить его на Ленке-то?

– А это зачем? – Дедулик так пугается, что роняет конфетку. Лёва, лежащий у ног Дедулика с открытой пастью, глотает. – Эта не надо! Ленка она разве для замужа? Нет?!!

– А для чего?

– О! Ленка она для печки! Ну, зимой… ну, сама понимаешь…

– Так Палыч зимовать будет, нет?

– Незачем! Пусть к себе в Новгород едет. Чо ему тут? Мёду тута нету! А то приедут! Новгорода ему мало! Там Ленок ого! Я с парашютом туда прыгал! И эта… ты ему тогда скажи, чтобы он Мишке не поручал за избой глядеть, во!

– А почему?

– А приедет он, Палыч твой, весной – все! Обреудит тот подчисто! И еще скажет – а мне, мол, надо было. Ага. Ой, чистый змей тот Мишка! У меня была лодка, а в ней грузила … (на втором часу рассказа про блесны приехал, наконец, муж).

– У тебя там поросёнок картошку роет, – подал руку Дедулику, – куры на дороге все, а корова не доена!

Дедулик испугался, и улетел на своем самокате.

– Так он картошку не сажал вроде? – я ставлю чайник.

– Так у него и коровы нет, – муж посмотрел на меня ясными глазами.

х х х

– Ты как на пенсию-то живешь? – спрашивает муж Дедулика.

– А хто на её живет-то? На её тянут! Я ж не эта… ну эта… Шамбибулина? Про неё пропечатали в газете, так миллионы у ей зарплата.

– А сверху?

– Про сверху знают кто сверху! – Дедулик тычет пальцем в потолок, – мы раньше тожа! Не ровён как щас!

– Ты ж в Мурманске был? – уточняет муж.

– Я при деньгах был! – Дедулик снимает кепчонку и с печалью отмечает, что она изношена, – страшно сказать! Тыщи шли по карманам рассоваты. Бабе своей получку отдам – а себе в гараж сложу.

– Машина была?

– А не! Волга! У меня в МурмАнске и сейф был! В огнетушителе. Нипочем не узнаш.

– И никто не прознал? – я даже кота уронила.

– А кто прознат? Стоял себе, я его краской мазал кажно лето.

– И? – муж работал в ГУМе, ему насчет сейфов интересно.

– Я в рейс пошел, – Дедулик гладит якорь на руке, – а баба моя сука и дура была зараз. Ей свой нос везде, где щель! Ну, и сдала мой огнетушитель в пожарку, а то грит, там срок вышедши!

– И?

– Я с рейса пришодши, где? Кричу главно дело… где??? Либо, думаю, на дачу свезла еще ничего…

– Ну?

– Развелся. Прям тут на пирсе и развелся. Две печати ей поставил в оба глаза. И всё.

Больше в этот вечер Дедулик ни слова не сказал.

х х х

Ну, в такую слякоть мало кто поедет по дороге. Совсем никого ни вдоль, ни поперек. А нет! Поднимая фонтаны брызг, рассекая волны, с другого берега приплыл Дедулик. Сырой такой. Даже собаки его обнимать не стали. Раздели мы его до приличного исподнего, и давай компот пить. Брусничный. Заодно про папанинскую бабку вспомнили:

– Вот, – говорю, – бабка то была!

– Чья? Тут бабок валом было, – Дедулик разминает ягодку, – бывалоча выйдешь – блин… одне бабки повсюду. Девок нет. А бабок! И стоят, и бегут, и на лисапеде бывалоча… свесит все окорока и крутит педали. А то не папанинска бабка была, не!

– Как? А чья?

– То МАМКИ Папанина. Оне ж Пскопские, да. Холмского уезду. Как Луки раскатал фашист, всё. Бабка в леса ушла с партизанами. Говорят, она уж война кончилась, а все партизанила, такая была пока ей орден не дали. Токо тада и успокоивши.

– Ну, бабка ж??? Не дедка? – не унимаюсь я.

– Мамкина бабка! Прабабка! А то и ваще не поймешь. Чистый ящер Бросненский. Она Ваньку лопатой била. Он у ей чекушку обреудит, она его – по всем местам!

– Я помню, она еще меня муриев просила вывести … – зарделась я, вспоминая первые годы жизни в деревне.

– А вывела? – Дедулик смотрит на толстую муху, лениво ковыряющую сахарный песок.

– Не, – каюсь, – сикахи то ушли, а мурии – не.

– Сикахи фигня, – Дедулик прячет ложку в сапог, – а мурии, они спать не дадут. Из всей гадости гадость.

– Ты че приплыл-то? – спрашивает муж.

– Плавает я те объясню без Дарьи че, а мне четыре дырки высверлить надо, и на болту резьбу нарезать.

– Пошли?

– А и да…

– Так, а что с бабкой-то? – я дрожу от любопытства.

– А че? – Дедулик стряхивает с себя Фунтика, – снова партизанит, должно. Ванька-то спивши…

х х х

– Будем Дедулика брать, – Егоровна поправила фальшивую розу на шапочке, – а то, что он? Если бы не мы, он бы как? А так с людями, и давай по походу заберем Мишку с Петькой. И Наташку!

– Легко! – согласился муж, – но они пойдут пешком!

Улица была покрыта темнотой, как пирог черникой. Фонари горели только около дома Дедулика, но разом два. Тянуло дымком и подгоревшей кашей,

– Еда будет, – сказал Мишка.

– Но горелая, – утешил Петька.

В сенцах топтался Дедулик, громыхая ведрами.

– Чего так рано? – Дедулик пятился в избу, – дольше сидеть будем, а еды мало! – тут все стали поздравлять Дедулика, намекая на день рождения. Дедулик принимал подарки, прижимая к груди пакетики, как Дед Мороз наоборот. Мы с Егоровной вынесли стол, а Дедулик кружился, как бородатая Волочкова, и уставлял скатерть тарелками. После второй все посмотрели на Петьку:

– Жанить яво надо! – сказала Егоровна.

– Это да, – сказал муж, – одному мне страдать?

– Я на Дашке жениться не буду, – Петька помахал куриной ногой, – мне молодая нужна.

– А Ленка? – Егоровна листала в уме списки жителей, – Валька? Людмила Петровна? Катерина либо наша, либо Пантелеевская?

– В плане возраста, – Дедулик накатил торгового вина, – лучше брать до пенсии!

– А после пенсии, зачем брать? – Мишка выпил Петькину рюмку.

– Так деньги? – Егоровна поправила розочку, – опять же, она никуда бегать не будет?

– Она и ходить, поди, не сможет! – крикнул Дедулик, и все посмотрели в телевизор. – А когда я в армию уходил, за мной вертолет прилетел, – добавил Дедулик непонятно к чему. Все разом погрустнели, а Дедулик принес коробку с фотографиями.

– А чай? – спросил муж, – пирог же?

– Тут память жизни, – сказали хором Егоровна, Петька и Мишка, – а чай ты и дома можешь попить…

Наташки мы так и не дождались, и вышли в глухую ночь. Подсвеченный телевизором, сидел на кухне Дедулик, и, перекладывая фотографии, пил чай с черничным пирогом, не забывая облизывать сладкие от варенья пальцы…

х х х

Дедулик сегодня приехал на зимнем тракторе. Спешился, помял дутыми сапогами снег, поохал и зашел чаю попить. Всё лицо его было обернуто в шарф. Дамский такой, в нежные полосы.

– Ты чего? – спросил муж, снимая кота со стола и расчищая место, – джихад, поди, объявил?

– Да не до баб мне! – взмолился Дедулик, – зуб ноить и ноить! Какие тут, к лешему, девки!

– А лечить?

– А ездил в Торопец! Ну, корова т и корова! С таким выменем ей одно молоко давать! А она …щяпцами по рту, жуть что!

– Видать, молодая, – муж заинтересовался, – неопытная еще?

– Где молодая? Где? – Дедулик лег подбородком на стол, грея зуб о чашку, – молодые замужом все! А энту, видать, за страх такой, что над людями делает и не женить никогда…

– Так выдрать?

– Куда? Она мне там точила дыру-то, точила… пенёк оставши, снутри пустой весь! А был зуб новый! На ём золота коронка…

– Да выдери ты!

– А коронку куда?

– Во! – муж почесал за ухом, – я тебе дырку в ней высверлю, и дырку в ухе проткнем – будешь носить… а чего – золото!

– А и ведь! – обрадовался Дедулик, – я чисто цЫган буду!

– Ну! – поддержал его муж, – а лошадь мы тебе справим…

– Так и тогда и сведу у кого… раз цЫган-то!

На том и порешили.

х х х

– Раньше на работе о бабах, а на бабе – о работе, – говорит Свербигуз, поглаживая небольшую, с блюдце, лысину, – а теперь не так!

– А как? – Дедулик пытается налить в блюдце сгущенное молоко, – теперь же работы нет, если на пенсии?

– У кого пенсия, хорошо, – муж пододвигает Свербигузу колбасу, – а у кого нет, тому плохо!

– А у кого и баба, и пенсия, – тому и работать не нужно, – Свербигуз пьет водку, как минералку – глоточками, – а баба, от неё убыток. Что пенсии, что зарплате. Я всегда нычки делал, у меня собака была овчарка. Я к нему в будку, что прикопил, и прятал. Жене, зачем к собаке интерес иметь? Она в будку задом не пролезет же. И хранил.

– Не нашла? – муж косится на меня, – а то некоторые где хочешь, найдут!

– Не нашла, – Свербигуз промокает лысину вафельным полотенчиком, – а потом собака ощенилась на хрен и все. Щенки сожрали деньги. В муку!

– Так кобель же? – Дедулик берет кружочек колбаски и кладет на печеньку, – ты ж говоришь «к нему»?

– А ты не придирайся! – Свербигуз надувает щеки, – не кобель же съел? А чё ты в гостях сгущёнку ешь и кофе пьёшь, я ж не спрашиваю!

– А я любил повариху! – Дедулик дует на кофе, и рябь бежит по блюдцу, – в армии у нас повариха была…

– Красивая? – спрашивает муж.

– Женщина ж, говорю! – Дедулик злится, – я ж говорю – в армии! Причем тут «красивая», вот, что ты в армии не служил видно сразу! В армии кому красота нужна? И еще у нее сахар с маслом был. И я как-то раз…

Тут я понимаю, что я чужая на этом празднике жизни, и деликатно выхожу, громко хлопнув дверью – пусть о работе поговорят. На ночь-то?!

х х х

Мчим в Торопец. Впереди нас, вздымая валы снега и вихри песка, мчит Дедулик на машине – жертве импортозамещения. Жертва громыхает, но летит изрядно. Останавливаемся у железнодорожного переезда по надобности – девочка остается в машине, мальчики – налево. Пользуясь моментом, мальчики проверяют машинное нутро. Естественно, тут же заходит разговор о любви в виде воспоминаний. Склоняясь над мотором, Дедулик сладчает лицом:

– Ох, скажу я тебе, Сашка, была у меня первая жонка.

– Это до Ленки? Тоже Мурманская, поди?

– Куда! Это еще после учебки, когда мы на стапелях варили крейсер! Ленка, почитай, финишная ленточка. Хоша я еще на Любку поглядываю. На райповскую, да. Но та была… епть как жа её?

– Её звали Нинка! – кричу я в окно. – Эту легенду в исполнении Дедулика я слушаю восьмой раз.

– Точно! Нинель. Она. Красоты была такой, я её в дому держал. Обженились затемно, и всё.

– А какой красоты? – муж мечтательно щурится.

– Дикай! Носик бубочкой, волоса пухлатые, льненые, сама… дробненькая, но злючая, как стрекалка и хуже. Я ей говорю за твой характер язвенный, я буду тебе держать в занавеске на лице как женщину востока. А она? Ты мне еще в дощатый сортир запри, я в нем по селу буду бегать! Не, на?

– «На» – полное, – подтверждает муж.

– Вот. А тут она меня омманувши, и я довез её до города который порт каких морей не знаю, мол, к дохтуру по женскому. Я сел у колидоре, стерягу. Она шелыгает-шелыгает, то с банками какими, то со склянками, то ей шприца, горстьми таблетки, то еще чаво. Отвлекся. Задремал. Проснулся – а няньки полы моють. Где, обспрашиваю на предмет культурности обращения, моя Нинель? Нянька в слёзы – а уже всех уложили, кого надо, оставши разбежавши.

– Ну?

– Вот те ну. И не видел ее больше. Видать, схарчил кто. Либо сманили. Дорога т рядом. Документы подал в загс, все – свободна. Я в Мурманск. Мореманом. Потом другая была, еще после и до Ленки.

– Так Нинель? – я аж выпадаю из окна от любопытства.

– А че? Помёрла. Да. В печали дней. Это мне семнадцать лет как назад соопчили. Адмирал её видал. Буфетчицей она была на гражданском каком судне. Каботаж близ берегов Родины. У нас с ей родни обсчей по деревне жительства полно было, а так сошло, что одна она вовсе и была т. Потому вино любила, громкую музыку и красота смутила ей ум.

Я вижу, как муж сочувственно кивает головой, а Дедулик утирает лицо ветошкой. Мимо идет пава, на высоких каблучках, в полушубочке.

– А! – толкает Дедулик мужа в бок, – а?

– Ты бы уж лучше рыбу ловил, ей-Богу, – укоряет его муж, и они погружаются в машинные кишочки.

х х х

По воскресеньям к нам заезжает Дедулик. У него маршрут выходного дня. К Егоровне, к Васильевне, к деду Петру, к бабе Вале. А как же! В будни всех не обскачешь… дела-дела…

– А вот ты, мне Саня, какую вещь скажи, – Дедулик обмакивает баранку в варенье, – вот какой враг шкворня эти точил? – Дедулик достает из сумки металлический хлам и устанавливает его на столе. Муж надевает очки.

– Руки бы поотрывать тому, кто бронзу на медь тут заменил! – замечает муж сурово.

– А вот, найди! Найди, попробуй! Я продавца пытать начал, а тот что-то…

– Раскололся?

– Да не… заплакал, так ему меня жалко стало…

И они уходят в гараж – видимо, что бы заставить шкворня забронзоветь?!

х х х

Бородулин с мужем моим прилаживают куйню на старый холодильник. Холодильник гнётся и трещит, и, в конце концов, сплющивается.

– Хреновые холодильники раньше делали, – говорит Борода.

– Зато куйни хорошие, – замечает муж, подкатывая старую электроплиту, – давай сюда наладим.

Тут пришел Дедулик.

– Хреновая плита, металлу никакого, щас продавит.

Продавило.

– Давай либо из кирпича сложим?

– Сварим?

– А ну её на землю, и ну её на?

Сидят, думают. На куйню планируют берёзовые листья, кленовые самолётики и яркие бабочки.

– А либо завтра ВДВ? – Дедулик почесывает тельник свободной от куйни рукой.

– И либо чё? – Борода курит, стряхивая пепел на сапог Дедулика, – фонтана нету?

– А либо в озеро?

– А фонтан?

– Один на, вода на?

– А помнишь, в 94-м, пригнали из пожарки? – Бородулин улыбается и роняет куйню на сапог Дедулика. Когда мат рассеивается в бледном шешуринском небе, Бородулин продолжает прерванный рассказ.

– Мужики помнишь, на? Шланги подали в озеро, а мы с брандспойту вверх дали? На? Не фонтан?

– Я лучше в баню пойду, – Дедулик смотрит, как сапог надувается изнутри, – ты мне ногу сломал!

– Во! – радуется Бородулин, – в фонтан опустишь – и перелома не будет…

– Саш, а ты где служил? – спрашивает мужа Бородулин.

– В Караганде, – остроумничает тот.

– Тогда тебе тоже – в фонтан…

х х х

Больше всего мне любопытны разговоры мужчин о «бабах». При мне – бесконечные мормышки, глушители, маржа, биржа, техосмотр и кровельные саморезы. Но! Если их (мужчин) соберется штук пять – зуб дам! – трое пройдутся по «бабам». Двое могут и про масло для двухтактных. Могут. А тут собрались – Стасик. Юный сосед Федя. Дедулик. Бородулин и казак Свербигуз. Муж всем этим руководил. Первые полчаса продержались на теме «на что берет налим и есть ли он вообще», но плавно съехали на «баб», едва я отвернулась к плите.

– Вот, Фёдор, доложи обстоятельно, как теперь с женским полом в столице городов, – Свербигуз лыс и пышно усат, – как себя девушки? Блюдут?

– Дядь Данила, вы типа насчет горизонтального промысла? – Федя пьет прибалтийское светлое. – Это сколько хочешь!

– Горизонтальные карьеры были на Воркуте, – Бородулин сероглаз, лучист и пьет только подсоленную воду, – мы там срока мотали. С пассажиром одним, так вот – если залегает…

– Кстати, залегает? – Свербигуз облизывает кончики усов, – насчет залегания прошу в подробностях!

– Мы в учебке под Витебском, – Дедулику не встрять, а поделиться хочется, – такую медсестру видали! Что ты! Пальцы оближешь, даже если в ихтиолке… я потом кино видел, она стала моделью. Заграницею. Или не она?

– На женщине всегда нужно жениться вовремя, – Бородулин макает сушку в солёную воду. Сушка растворяется и оседает хлопьями, – я всегда женился.

– Тебе бы в Воркуте навалили бы, если б не женился, – Свербигуз чешет волосатую грудь, – у меня друган конвойным был. Хошь, спою?

Все дружно умоляют Свербигуза не петь. Стасик, переставляя стопочки с разноцветной водкой, говорит:

– А я семь раз был женат!

– И что?

– Могу и в восьмой себе позволить!

Над величием этого момента задумываются все. Такого опыта нет ни у кого, даже у Дедулика. Бьется муха под потолком, орет застрявший под шкафом кот, шкворчат грибы на сковородке. Любовь – это сила, – думаю я про себя.

х х х

Есть особы ветреные, им нравится, когда дует. Есть особы плаксивые, они дождь любят. Я же люблю снег хлопьями и яркое, жаркое солнце. А тут развезло, замочило и стало холодно, сыро и зябко. Дедулик всегда в такую погоду тарахтит мимо нас. Отважный водолаз он, я так думаю. А тут зашёл, весь в дождевых струях, кепку снял, выжал на коврик, наступил на кота, прослезился, затанцевал на месте, наступил на Лёву, и муж, во избежание порчи движимого имущества, ловко подставил под Дедулика табуретку.

– Я, Дарья, тебе каво? Что? Я тебе, вот. Потому как Сашка твой мне всегда, ну, и я ему для тебя через. – На этих словах Дедулик стал шарить у себя за пазухой и извлек пластиковое корытце. Покашляв, Дедулик достал что-то розовое и длинное. – На. Када диета, хорошо. А то так бегал. Када без дела.

– Что это? – я вглядываюсь в содержимое корытца.

– Заиц. – Дедулик шмыгнул носом. – Я, значицца ехал, а он бежит када я иду. И все.

– Убил? – Я не могу сдержаться, чтобы не заплакать. Нежный розовый нос, серые ушки с розовой изнанкой, косые глаза, полные разочарования в жизни … – Зачем?

– Нет, ну, правда? – муж смотрит на стол, – пусть бы себе бегал. А теперь еще дробь выковыривать!

– Так, а что? – Дедулик поднимает брови и сам становится похож на зайца, – я не со зла? Он как заиц предмет добычи?

– У него ж семья была, – я смотрю в окно, умытое дождем, – мама была. Бабушка даже!

– Бабушку, наверное, Бородулин убил, – муж осуждает Бородулина, как охотника на зайцев, – а дедушку, я думаю, могла и Машка Перевозчикова грохнуть. Скалкой. Нет, печаль же?

– Да не то слово! Всю семью разметали! – перед моим мысленным взором плывет заяц, запеченный, украшенный клюквой и загорелым картофелем, – но, раз уж такая беда … – я тяну руку к зайцу. Дедулик, рыдая так, что слёзы от него разлетаются, как брызги от поливальной машины, хватает зайца, запихивает его назад, в миску, запахивает куртчонку, на рукаве которой почему-то написано «Harley Davidson forever», и, мельтеша руками, бежит к двери. Через минуту слышен веселый пук-пук мотоцикла, и стук дождевых капель по крыше мужниной бетономешалки.

– Зря ты, насчет семьи, – муж смотрит, как поднимается пар над кастрюлей с картошкой, – заяц сейчас самое был бы оно…

– Да ты тоже, с бабушкой, нет? – мне тоже жалко упущенной добычи, – чего тебя-то понесло? Теперь Дедулик выбросит зайца!

– Или продаст? – муж смотрит в то же окно, что и я. За стеклом виден мокрый кот. В дверь стучат. Входит Мишка Воробей.

– Ну? Вам зайца не надо? Задешево?

– ДАААА! – кричим мы хором.

х х х

По причине дождя Дедулик и приехал. Потому как, в вёдро смысл ездить? А тут – события кругом и везде.

– Знаешь, на? – Дедулик ласково почёсывает наколку «люблю братку Борика», – теперь повалило ужас!

– Чего?

– Всего повалило. Прям я в лес заехал – леса нет, на. Всё повалено!

– Это лесоповал, – уточняет муж, – щуку будешь? У нас еще кусочек есть?

– Щуку не на. Я тут взял на, а она не. Я даже коптить не стал. Я землянику взял. По шестьсот литр!

– Дорого?

– А на, поползый! Что ты! Там змеев стоко! Никаких денег! А так, из пенсии отщипнул, сиди дома ешь. Можно с сахаром или так.

– У тебя свет в твоём Барабашкино есть?

– В Машкино, – Дедулик гордится названием деревни и даже написалв районную газету статью «Как Машкино стало Машкиным».

– Барабашкино длиннее, – соглашается муж. – Так, что, свет есть, или опять керосиновую лампочку доставать?

– Когда был, когда нет, – Дедулик не любит про политику, – уезжал, не было. Приеду – кто знаит? Тута Стасик с горы на велике мне чуть между фар не съездил, а ты говоришь електричество … – и они с мужем идут в гараж, потому что там стучит генератор и воздух приятственный. А снаружи дождь. И кот спит дома, значит, дождь – надолго.

х х х

Дедулик совсем пропал. Кругом зимняя рыбалка, шутка ли?

– Куда тебе столько рыбы? – спрашивает муж завистливо.

– А мне не на! мне – на не на!

– А зачем?

– А ей проветривание организму делаю, да. – Дедулик примеривает спортивную кепку с ушами на меху, – на что щука в озере? Во! Я та щука и есть. Она знаш, как бегат?

– Из лунки не выпрыгивает? – мужу еще сильнее завидно.

– Када как. Скрывать сил нет, но бывает. – Дедулик горд. – Рыба ж хочет ко мне, навроде скучат. А! Вот! – и Дедулик достает полиэтиленовый мешочек. В мешочке что-то сгоревшее в муках на костре.

– ЭТО КТО? – я в ужасе.

– Это, девка, кура и есть. Вот, голову ей. И тебе принес. С головой, но без.

– Больная, что ли? – пугается муж.

– Не кашляла, – Дедулик двигает ко мне мешочек. Открываю – птица, навроде колибри, но крупнее. И – мясо у нее – коричневое! Коричневое, а не розовое, как у птиц с фабрики!

А потом я варю суп. И запахи кружат мне голову. Курица была соратницей Ленина, судя по возрасту. Она не уваривается, но уменьшается, будто съеживается… Но как же это вкусно!

Вот вам – и супчик куриный! Да с потрошками!

х х х

Едем на родник – в глухой лес. 10 км от нас. Дорога вихляет бедрами, облизывают ручейки колеса машины, выскакивает очумевший от комаров и слепней заяц, машину трясет на пригорках… набрав в канистры воды, ледяной, от которой перехватывает дух, бредем болотцем к машине. Слепни гудят, как бомбардировщики. Быстро прыгаем в машину, Дедулик закрывает окна. Рвем с места и видим, что сзади летит черная, гудящая туча. Авангард мотается по салону.

– Тормози. – командует муж.

– Да брось! нельзя! – Дедулик жмет на газ, – сожрут!

– А увезем их, – муж волнуется, – как они потом дорогу назад найдут-то?

– ГЛОНАС пусть купят, – отрезает Дедулик и, не отпуская руля, начинает хлопать газетой по стеклу.

Жизнеописание Бородулина

Бородулин в списках женихов Селифановского сельского совета был обозначен как «приезжай». И было не совсем ясно, что это? Опечатка, или приглашение – приезжай, мол? Председатель, подумав, погладил колючую ладонь опунции, после чего изрек – приезжЫй, что ль? Так и оставили…

Бородулин, вопреки мрачным прогнозам бывшей жены, оставшейся в Питере, в Селифаново прижился. Купил добротный пятистенок, мужики приволокли баню, подрубили нижние венцы, покрыли крышу голубенькой металлочерпицей, сердечные бабы поторкали вдоль забора чубушника да калины, а сам Бородулин, отпустивший для соответствия фамильной принадлежности лопатообразную бороду, засадил картохой шесть соток, после чего маялся от изобилия корнеплодов и раздавал их соседкам. Незаметно завелись гуси, утки и прочие куры, и Бородулин, сидя на ступеньках бани, курил в небо и стеснялся собственной радости. Вот тут он и решил справить какой-нибудь праздник. Любой. Общий. По теплой погоде и по окончанию страды. Сказал, что у него будет день рождения и даже прибил соткой объявление у магазина, дескать, будет праздник, гармонь приветствуется. Мог бы и не писать. Ящик водки в одну калитку у нас в Селифаново не покупают зазря. Ну, бабы залучились радостью, скупили прошлогоднюю копчено-вареную колбасу «чатская» да рыбу в машинном масле, натаскали из дома трехлитровых баллонов с огурцами размером в дирижабль, и понеслось. Бородулин доски на козлы кинул, обоями укрыл, накидал по столу пластиковых тарелочек, которые сразу унес ветер, навалил в чугуны картошки, и крупно, по-мужски, порубил, не чистя, сельдь. Для нервных девушек было куплено пиво и «Пепси-кола» шипучая. Когда все расселись, Бородулин сказал тост – «Ну, за пограничников»! А не все равно, за что пить-то? Через полчаса ящик водки исчез. Сбегали к продавщице Людке, забыв, что и она веселится у Бородулина, потому немного взломали сельпо. Взяли еще ящик и честно пытались пробить его на кассе, но приехали менты из района. Увидав, что кража была совершена полюбовно, присоединились к празднику, потому как милиция и погранцы всегда стоят на страже, а чего – не это главное. Потом стреляли по НЛО, чтобы досадить Америке, но случайно сбили Бородулинскую трубу. Пока ссыпался кирпич с крыши, затеяли петь. Так как гармошку порвали еще год назад, Бородулин пошел к деду Петру за баяном. Вернулся с подбитым глазом и зачем-то привел дедову козу. Коза, впрочем, не возражала, хотя и блеяла. Бабы все намекали на танцы, и трезвый от волнения Бородулин плясал с каждой – а потом прыгал в центре хоровода, далеко выбрасывая ноги. Эх, яблочко! – кричал Бородулин, – куда ж ты котисся, в Селифаново попадешь, и не воротисся! Народу нравилось. Все были в том градусе, когда рифма кажется излишней роскошью. Потом менты решили дать амнистию Бородулинскому птичнику и выпустили на волю томящихся кур и гусей с утками. Стало еще веселее, но не хватало гармошки. Под микитки притащили полусонного дачника, замеченного с гитарой в клубе, и он сыграл им струнный квартет Гайдна и уснул. Гармонь нашлась под утро, когда Бородулин упал с печки. Проломив ногой хлипкий фанерный сундук, он вылез из него с гармошкой на ноге. Опять гармонь порвали, – с грустью подумал Бородулин и полез на печку досыпать свое похмелье, а заодно и определить, какая из соседок делила с ним сегодня лежанку…

х х х

Бородулин, порвав гармонь, расстроился. Это выходило против всяких правил. Рвать надо было на танцах, а вместо танцев было похмелье. Бородулин подтянулся на руках, и посмотрел на фигуру спящей на полатях. Из-за того, что фигура была плотно обернута в одеяло, узнать, кто это, было невозможно. Бородулин приказал себе – спешиться! И спрыгнул. Из-под пола постучали. Сначала робко, потом музыкально. Бородулин лег на пол и прислушался:

– Выпусти меня, гад! – сказал голос, – у тебя в подполе токо огурцы соленые. Меня уж пучит от них! – голос принадлежал участковому. – А то я тебя в кутузку засажу, – неуверенно добавил он.

Выпущенный участковый вылез без сапог, со спиной, выпачканной побелкой. Синяки располагались под его глазами зеркально – как будто сначала бил правша, а потом – левша. Или наоборот. Бородулин обмахнул участкового веником.

– Пить будем?

– А нарушений не было? – недоверчиво спросил участковый.

– Никто не жаловался, – обиделся Бородулин и ушёл в сени.

Потом они пили торговую водку. Бородулин закусывал огурцами, а участковый пил «за интерес».

– Тебе без бабы как? – спросил он Бородулина, вынимая чаинки из водки, – мне плохо. А тебе?

– А мне никак, – честно сказал Бородулин, который еще помнил теплый женин бок и музыкальный храп. Еще он помнил, что жена спала всегда в шерстяных носках и засыпала с включенным светом. – Зачем мне жена? Я свет люблю экономить…

– А как? – не унимался участковый, – девок будешь портить, выходит?

– Так че их портить, – удивился Бородулин, – они так не слишком первого розлива-то. Это вовсе даже поправлять выходит, не?

– Если в плане сочетания браком, да. – Участковый поерзал глазами по Бородулинскому шкафу, – пожрать дай?

– В сельпо надо, – Бородулин двигал большим пальцем ноги железную денежку по полу, стараясь определить номинал.

– Сельпо мы закрыли. Ограбление ж было. Теперь всех посадим, следственный эксперимент, то, да се…

– Так добровольно ж? По согласию сторон?

– Тогда выпустим, – участковый пошатнулся, – мы рази звери какие, нет? – и тут же упал на плохо вымытый пол. Бородулин прикрыл его сверху половичком и полез на печку – в надежде все-таки определить, попортил он кого, или, наоборот – поправил?

х х х

Когда Бородулин, преодолев алкогольную зависимость, приобрел полный суверенитет, он огорчился. Выходила во всем ему полная фортуна – поля колосились, скот плодился, размножаясь, морковь перла как бананы, а Эквадор, лишившись прибыли, рыдал и ждал падения национальной валюты. В палисаднике осыпались матовые орешки гречихи, желтели подсолнухи, ворочаясь вслед за светилом, а за дощатым сортиром перла, шумя ботвой, сахарная свекла. Хороший я очень, – сладко заблуждался Бородулин, – я просто какой-то человек будущего. Я практически лишен недостатков! Я не пью. Я не курю. Я самообразовываюсь ежедневно путем прослушивания умных мыслей. Я не пользуюсь полиэтиленовыми пакетами. Я не загрязняю окружающую среду дурными мыслями. Я люблю человечество оптом и в розницу. На слове «люблю» Бородулинская борода распушилась сама собой. От гордости. А гордость, разбухая до гордыни, являет собой один из смертных грехов. Бородулин пригладил бороду. Нужно копнуть себя вглубь, – подумал он с тоской, – найти хоть один стоящий грех, чтобы уж побороться с ним не на шутку! Бородулин сел на крыльцо. Ветхие доски крякнули и приняли на себя Бородулинские чресла. Может быть, зависть шевелится во мне? – Бородулин поглядел на трехэтажный коттедж соседа Борика, возводимый плененными в Москве работящими таджиками. Не, тут завидовать нечему. Ой, блин! Как Борик-то топить эту приблуду будет? Разор! Опять шашель может быть. Или налоговая, что еще круче. Нет. Зависть задушена. А сребролюбие-то? – Бородулин подскочил и, неся в мягком месте твердую занозу, понесся проверять, на месте ли пластиковые карты и наличка в рублях, – все было зарыто, как обычно, девять шагов от угла, четыре метра на зюйд-зюйд-вест и шесть метров вглубь. Можно было не страдать еще пару лет, особенно, если Москва подкинет «бояринских» на ЖКХ. Чревоугодие Бородулин отмел давно – на овсяном киселе даже дурные мысли исчезали. Гневаться Бородулин не умел, а кидался в обидчиков каменьями, чтобы гнев, стало быть, не вызывали. Унынием страдать было некогда, потому, как вылезал такой грех, о существовании которого Бородулин в городе и не ведал. Любовь к женскому полу, деликатно, пинками и долгим воздержанием под чтение книг, задвинутая в угол сознания, вдруг ожила тут, в деревне, облеклась в соблазнительные формы соседки Машки Перевозчиковой и стала подтачивать Бородулинские устои.

х х х

Летний нудный дождь вызвал в Бородулине тоску. Как в школе – заболеть на каникулах, что может быть глупее? Бородулин попрыгал на диване – не помогло. Нашел бабкин гребень и расчесал перед мутным зеркалом бороду – не полегчало. Отколупнул от печки побелку, переставил герань на подоконнике, прибил гвоздем найденную за хлевом подкову к входной не двери – не отпустило. Нужна была идея, а её не было. Телевизор пискнул, и заговорил женским голосом, – а сегодня мы с вами сделаем милую штучку из старой бадминтонной ракетки! Возьмем… Бородулин оживился. А что, если что-то взять и сделать милую штучку? Уроки труда вспомнились кислой отрыжкой от столовских щей и горькой слюной от первой выкуренной папиросы. Вспомнилась горячая металлическая стружка и трудовик Егорыч в синем халате со штангенциркулем. О! – Бородулин воспрял духом, – на чердак! И полез. В нормальном доме чердак место квинтэссенции духа дома. Здесь весь человек представлен в мистическом единстве – от колыбели, до, так сказать, парадного костюма в последний путь. Бородулин осторожно переступал через зеленоватые бутыли с полусгнившей оплеткой, через ветхие остовы корзин, тюки тряпок, овечьи шкуры, на которых мездра давно была съедена жуком. Над тусклым чердачным окном прилепилось гнездо ласточек, и птицы, одетые в черно-синие фрачки, тревожно следили за Бородулинскими перемещениями. Бадминтонных ракеток не было. К чему приложить фантазию, Бородулин не знал, потому споткнулся и налетел коленкой на оббитый жестью угол сундука. Взвыв от боли, он пнул сундук ногой, отчего тот охнул и открылся. Бородулин, присев на корточки, поворошил сундучный хлам. Топоры, ножовки, клещи, ручной ковки гвозди, моточки проволоки, скобочки, гнутые масленки – сундук явно принадлежал прежнему хозяину купленного Бородулиным дома, деду Степану, а не жене его, бабке Степаниде. Бородулин, смахивая промасленными пальцами скупые мужские слезы, извлек из глубины странный инструмент – железяку, напоминавшую подвыпившую букву «П». С одного конца была деревянная шляпка, с другого – металлический кулачок, в который так и хотелось вложить что-нибудь тоже металлическое. Бородулин повертел хитрую штукенцию, тут же подобрал к ней всяких других железок, и, давя чунями ставшую ненужной стеклянную мелочь, сполз с чердака. В избе он долго оглаживал штуковину, и, не вразумившись, как её переделать под ракетку для бадминтона, прикрутил рядом с рукомойником, решив вешать на штуковину полотенце. Зашедший в гости мокрый сосед Толик, успевший отпить полбутылки в сенях, чтобы не делиться с Бородулиным, увидав штуковину, сказал – Борода? Хрен ли ты коловорот присобачил к умывальнику, не? Это ж ценная вещь! Без электричества воопще работать могет, невзирая погоду на! – и, оторвав коловорот, ловко приделал в его кулачок сверло и просверлил насквозь бревно А 3 третьего венца Бородулинской избы…

х х х

Ёмкости для питья на столе были расставлены строго по ранжиру – сначала стаканы, потом стопки, а потом уж и вовсе – разномастные рюмки из подарочных наборов для алкоголизма. Бородулин сделал шаг назад, поднял руку в пионерском приветствии, и вышло – мелочь стояла от сгиба локтя – а гранёные – как раз у лба. Тарелки Бородулин раскидал веером, чтобы гости не заметили не столько разницы в рисунке, но и глубины, от плоской до суповой. Гостей было много, а тарелок – мало. К обеду полагались и вилки, но ложки тоже вполне годились. Бородулин снял со стола кота и набросал на стол сурово, по-мужски, открытых консервных банок. На банках были разные картинки рыб, но везде лежала сайра. Бланшированная в масле. Крышки поблескивали и добавляли праздничного освещения. В пластиковом тазике дымилась картошка, в полулитровых банках влажно чернели грибы, которые Бородулин почему-то считал опятами. На подоконнике тесно стояли полуторалитровые пластиковые бутыли с разноцветным содержимым, а ниже – стеклянные бутылки водки – плотной и грозной шеренгой. Бородулин выглянул в окно и увидел Митяя с Вовкой, Наташку с Люськой и Пал Петровича с супругой Николая Ивановича. Бородулин радостно потёр руки, предвкушая застолье и веселье, и бочком, стараясь не задеть импровизированную лавку из положенной на табуретки доски, втиснулся в кухоньку. В черной с погребальным золотом китайской скороварке с русским именем «Змей-Горыныч» булькала курица. Бородулин умилился запахам, залез зачем-то в пустой холодильник, покрутился у рукомойника, и, схватив две баночки, в которых давно пустили нитевидные корни сморщенные луковицы, вернулся в залу. Баночки он втиснул между стаканов и получились букеты лука. Такого дня рождения Бородулин еще не видывал. Гость просачивался в сенцы, топотал ногами, бросал куртки на мучной ларь, долго тряс Бородулину руку, как будто сто лет его, Бородулина, не видал, и рассаживался у стола. Не желая ждать размягчения курицы, застучали ложками, наваливая розоватую от смущения картошку, пустили по столу первую, вторую и третью, чтобы не вставать, и день рождения, набирая обороты, понесся к ночи. Дальше пили без закуски, танцевали под фигурное катание, пели под программу «Время», а драка вышла на сериал, потому Наташка с Люськой участия в ней не приняли. К ночи пошли гонять рыбаков на реку, но рыбаков не было, потому решили слепить снежную бабу и закатали в неё Митяя. Выпустили баб-Дусину собаку Шельму, хотели свести корову у агронома, но вспомнили, что тот давно корову продал и живет в райцентре. Пили чай в чьей-то избе, разбили банку с вареньем, а потом решили стопить баню, чтобы протрезветь. По счастью, баня оказалась заперта, и, когда Бородулин стал стучать в нее и требовать первого пара, приехал участковый и отогнал всю компанию от магазина РАЙПО, который Бородулин принял за свою баню. Протокол составлять не стали, выпили с участковым тут же, в снегу и встретили утро наступающего дня счастливыми и обновленными. День рождения удался на славу, только вот, курица, зараза, упрела до полного куриного бульона…

х х х

Бородулин лежал в огороде, смотрел, как прёт вверх сорняк, и страдал. Бородулин хотел выпить. Не в плане воды, а бухнуть конкретно. И для этого были все условия – отсутствие жены, наличие денег, русская тоска и водка в холодильнике. Вставал немой вопрос русского интеллигента – ЗАЧЕМ? Бородулин не был ни в завязке, ни в подшивке. Нет. Просто 17 лет тому назад, стоя в Москве у дорогого пивного кабака, он сказал другу Митьке – хошь, завяжу? Митька посмотрел в честные Бородулинские глаза и сказал – бля буду, слабо! Они взяли три бутылки самой дорогой, с Петром Чайковским на фоне нот, водки, и Бородулин, перекатывая бутылку ладонью от уха до рта, всадил в себя две литровые. И не умер. А почему-то протрезвел и бросил. Митька, еле дожевав свою литру, бегал за какими-то макдональдовскими бутерами, просил у испуганной девочки стаканчик из-под мороженого – короче, потерял лицо. А Бородулин нашел и не пил уже восемнадцатый год. Давно сгинул в небытие Митька, а Бородулин, как альпинист, обрезал ножом телефонный шнур и ушел в деревню. В деревне было до хрена соблазна, но Бородулину бороться было только в кайф. НЕ ПЬЮ, – говорил он, утирая рот бородой, и овсяный кисель, принятый им вместо самогонки, висел мутными сосульками. Народ сначала пугался, а потом зауважал, и стал приходить к Бородулину вести беседы против пьянства. А так как на сухую это драло горло, Бородулин гнал самогонку. В доме у него было людно и весело. Он же, наблюдая гибель человечества в погоне за удовольствиями, прибылью и майнингом биткоина, трезвел, становился все суровее и читал книги со сложноподчиненными предложениями. Это так укрепило его дух, что он бросил машину и пересел на велосипед. А потом и вовсе стал ходить пешком, отмахивая версты и горланя душеподъемные песни. Что бывает с такими людьми на Руси, сами знаете. Они либо – в разбойники, либо в столпники какие. Либо грабят и ушкуйничают, либо на столпе сидят, пока борода не достигнет земли. Есть и третий вариант – они опять запивают. Но это для чего? Чтобы продлить борьбу! Еще раз послабить, а потом свернуть глотку зеленому змию, и уже тогда… потому Бородулин и лежал в картофельной меже и думал мысль. Выпить было просто, не выпить – сложно. Раздираемый противоречиями, Бородулин уснул, и приснился ему друг Митька, в образе тощего зайца с длинными ушами и с капустным листом во рту. Ты чё, Митяй? – испугался Бородулин, – на том свете? Тут Бородулин проснулся и увидел живого Митяя, прижимавшего к груди две бутылки водки. Вставай, гад, – ласково сказал Митяй, – Ищи гармонь, зови девок. Срок вышел. Развязываем по новой…

х х х

– Я к тебе семнадцать лет шел, – сказал Митяй. – Я кровавил душу и сбил ступни до мозолей. И ты сейчас говоришь мне, что ты не выпьешь со мной мамы, слезинки родненькой?

– Ложись, – приказал ему взглядом Бородулин, – я стоя думать не могу.

– А я – пить лёжа, – возразил Митяй, но лег в соседнюю межу. Теперь их разделяла картофельная ботва. Ботву жрали торжественные жучки в полосатых смокингах, а глянцевые скарабеи катали навозные шарики. Бородулин снял с себя навозного жука, закатившего в бородулинскую бороду навозное ядро. Воображение услужливо развернуло перед ним картину «Хождение Митяя за Бородулиным с целью». На картине было бело от снега и Митяй, в драном тулупчике, на голое тело, почему-то в веригах и со всклоченной бородой тащился по Матушке-Руси. Как колодник с ядром, но вместо ядра громыхала по бездорожью железная бутыль. Вот ведь, – подумал Бородулин, – надо бы возлюбить ближнего своего? Надо. Ближе Митяя сейчас у меня – только навозный жук. Есть вариант – катать шары за этим священным скарабеем или просто выпить с другом Митькой? Жуку что? Отними это ядро, пойдет за другим. Инстинкт у него. Фабр. Жан-Анри. И – Митяй. У него – потребность. Это уже Фёдор Михайлович. Или Вампилов. Или Липатов. Веничка Ерофеев. Довлатов! Даже Шукшин – А поутру они… какие титаны мысли! А еще колеблюсь! Гад я. Эгоист. Опять же гусей держу. Неловко, – и он продел руку сквозь ботву. Ботва была, Митяя не было. Бородулин приподнялся на локтях, оглядел поле – в межах повсюду лежали мужики. Со стороны это напоминало поле боя и родильное отделение одновременно. Все пили из горлышка, как из соски, а в остальном были – сущие младенцы. Эх, мать наша – водка, – сказал себе Бородулин, – к ее прохладным устам приникаем мы в минуты душевной муки и праздничного салюта. Когда больны, или когда здоровы. Когда бедны, или богаты! Кто? Кто, кроме нее? Согреет? Утешит? Взбодрит? – и Бородулин твердой походкой отправился в избу. Семнадцать лет было прожито зря.

х х х

– Возьмем, к примеру, баб, – Митяй прикопал бутылку, чтобы не напекло.

– Откуда? – Бородулин дернул ногой, – нету баб!

– А доярки?

– Так коров нету?

– Так ты в деревне ж?

– Так что?

– Купи корову, бабы сами набегут … – они замолчали. Присутствие водки с Митяем сильно поколебало устои Бородулина. Хотелось даже побриться.

– Ну, их. Баб. – Бородулин вспомнил трезвую жену и пьющую любовницу Машку. – Трезвая ужас как, а пьяная хорошо, но плохо.

– Хуже, когда жена. – Митяй вытащил вторую и призывно помахал ею в деревенском воздухе. На звук бульков сердце Бородулина отозвалось тоской, а желудок вспомнил про овсяный кисель. – Жена получает полный комплект власти. Если ты пьешь. Она тебе утром расскажет, что Байкал вчера по пьяни китайцам впарил, а ты поверишь. И еще будешь вспоминать, куда, гад, деньги дел.

– А если не пить? – Бородулин вспомнил себя на утреннем коврике у соседской квартиры, – не дать ей козырей?

– Запилит, – твердо сказал Митяй и зубами повернул крышечку, – вот, бескозырок, сколько лет нет, а привычка есть. Будешь?

– Пока нет, – уклончиво ответил Бородулин. Митяй сделал глоток из положения лежа и оторвал зеленую ягодку с картошки, – мелкие у тебя помидоры, – сказал он, – и кислые. Бородулин согласился.

– Ленку Сазонову помнишь, из 8 «б»? – Митяй раскинул руки навстречу заходящему солнцу.

– Не помню, – честно сказал Бородулин.

– Вот и я тоже, – сознался Митяй. – Фамилию да, а лицо нет. А помнишь, как мы «три топора» под вермишель оприходовали, пока мамка не пришла?

– Помню, – твердо сказал Бородулин, – в четвертом классе!

– Вот! Стало быть? Если на одни весы бабу, а на другие весы водку?

– Победит метод Довженко, – Бородулин протянул руку сквозь ботву. Митяй вложил в его ладонь свой тощий от времени кукиш.

х х х

У Бородулина день рождения наступает внезапно. У кого по календарям эти дни отмечены – кружком, а у кого и на притолоке, зарубкою. Числа у всех разные, но один день недели – вторник. Потому и стеклись сегодня по чистой случайности погоды, негодной для посадки картошки. Шла хромая Люська, опираясь на коромысло, шли закадычные враги Колька и Толька, вез в детской коляске Витька непутевую Наташку, и пришел сам Молочников Геннадий Евсеевич с журналом учета населения. Мялись в сенях, делили непарные тапки, заботливо укладывали куртешки да плащики на бывший мучным ларь, мужички тут же сообразили водочки из кастрюльки, а бабы красили губы, глядясь в запотевшие стекла. В избе было странно. Все было так же, как и всегда – Бородулин сидел в очках и читал банку с рыбными консервами, но в воздухе была разлита женственность. Стол был укрыт выходным пододеяльником в тиграх, тарелки ласково прижимались друг к дружке, а столовые приборы соприкасались локтями. В мисках жил салат, соленые огурцы и маринованные помидоры, овалы колбасы вальсировали с розовыми завитками сала, а из печки несло сытным мясным духом. Женился, – ахнули гости дорогие, – ну, теперь будет кому Бородулину воды подать, ежели он пить захочет! Молодая была кругла, щекаста и усата. Это к темпераменту, – негромко сказал Геннадий Евсеевич, – была у меня раз такая. Еле проснулся от нее, такого жара мне дала! Молодую звали Зоя. К столу сели все, долго ерзали по доскам, уложенным между табуреток, нарочито кашляли, ожидая команды. Прошу выпить всех, – сказал Бородулин и уронил очки на пол, – да здравствует, короче. Первый тост выпили согласно вдохновению, а дальше пошла полная импровизация. Молодая сопротивлялась, покрикивала ефрейторским баском, но её быстро заперли в чулан. Там она, отыскав бородулинской настойки на хрене, забылась и уж больше не активничала. Через два часа решили смотреть фигурное катание по телевизору, но в мае уже все откатались, поэтому рассказывали неприличные анекдоты. Так как рассказывал один Витька, никто его не слушал, а Машка анекдоты знала наизусть. Драку Кольки и Тольки решили обставить с размахом, для чего вышли на двор. Колька бить Тольку не хотел, и все время братался, надувая щеки и размазывая по Тольке неискренние слезы. На звуки борьбы пришли рыбаки из чужой области и подключились, побив Кольку. Озарённые всполохами карманных фонариков, пошли брать почту, потому как там продавали шампунь. К чему понадобился шампунь, никто не помнил, но на всякий случай затопили баню. Баня была новой и без воды, поэтому воду носили с озера в ведрах и выливали в тракторную тележку. Хромая Люська, утратив опору, выровнялась и отдала коромысло на общественные нужды. К утру сочинили петицию в Кремль с просьбой поддержать молочное животноводство в Тверской области. Геннадий Евсеевич, сохранивший от советских времен круглую печать, приложил её на тетрадь в ознаменование победы коммунизма. Утром выпустили молодую, и она, размазывая слезы по румяным щекам, собрав тарелки и столовые приборы, ушла жить к Геннадию Евсеевичу, мотивируя это тем, что он старше Бородулина и вода ему понадобится быстрее. Бородулин же, переступая через тела односельчан, отыскал очки и сел дочитывать рыбные консервы, удивляясь тому, что так складно пишут про сайру. День рождения зазвенел тоненько и рассыпался, как звездная пыль…

х х х

Машка Перевозчикова, вся бывшая в молодости аппетитных лет, крутозадая на зависть самой Дженнифер Лопес, простаивала без дела, как кобыла, забытая в стойле. Все дело было в Машкином языкатом вредоносном характере, манере невнятно произносить шипящие согласные, как фрикативные, так и аффрикаты, и в непроходящем насморке, из-за которого Машка чихала и гундосила. В отличие от окладистобородого Бородулина, сияющего голубыми, как васильковое небо глазами, Машка Перевозчикова будучи, понятное дело, безбородой, глазки имела черные и вся такая была вертлявая, как броуновское движение. Внутри неё всё сталкивалось, вспыхивало, загоралось и меркло. Машкины движения были энергичны, нос постоянно вздернут, а волосы, росшие в хаотическом беспорядке, лежали как у Бориса Джонсона, – как хотели. Машка в связи с этой внутренней суетой все время выходила замуж, чтобы как-то заглушить пожар души, снедающий её. Машка выходила замуж четырежды официально, с бумажкой, но, как только паспорт подошел к концу и мужей стали записывать на страничку «дети», ей пришлось паспорт утерять и начать новую жизнь. Нельзя сказать, чтобы ей нравился процесс сочетания браком – это всегда выходило одинаково скучно поначалу и еще более тоскливо при разводе. Материально Машка замужествами не обогащалась, хотя мужья оставляли ненужную обувь, бритвенные станки с ржавыми лезвиями и выгоревшие на спине майки. Машку интересовало одно – охота! Она была Артемидой, по сути, хотя и не знала, кто была такая эта дочь Зевса, сестра-близнец Аполлона. На Машке не было хитона, и колчан со стрелами не спадал с юного, округлого плеча – нет. Машка предпочитала мужские брюки типа «джинсы» и майки с рюшечками. Джинсы подчеркивали ее мужское начало, а рюшечки – женское. Мужское начало требовало охоты и убийства неповинной дичи, а женское – милосердия и ухода за подраненной птичкой. Мужское просило водки, женское – красного вина и зеленого чая. Потому, выходя замуж, Машка как бы добавляла к себе женственности и становилась пусть не белой, но вполне себе пушистой. Бородулин подходил Машке как нельзя более кстати, хотя Машка и опасалась братниного увесистого кулака.

х х х

Каждый мужчина, считающий себя знатоком женского пола, уверенный, что уж его-то, воробья стрелянного, не проведешь на мякине, попадается в сети легко и навечно. Вот еще вчера скакал он счастливым, свободным зайчиком, и ветерок шевелил его длинные уши, и морщился его розовый нос, втягивая обманчиво призывные запахи проскакавшей мимо зайчихи, и вот он же – на парковке у супермаркета, катит тележку с колесиками, на которые намотался полиэтиленовый пакет и белые выцветшие чеки, угрюмо перекладывает в багажник гордого своего Гелендвагена не палатку и заколенники, не ружье и спиннинг, не баночки с пивом и не коробки с опарышами… нет… в багажнике трутся боками пакеты с молоком, мюсли, туалетная бумага, моющее средство для ванн и сетки с молодым картофелем. Где романтика? Где очаровательные попутчицы? Где? А она где – зайчиха-то? Она теперь коза, это в лучшем случае, и мать её коза, а отец, как ни странно – козёл. И вместо Мальдив – ипотека под льготные проценты, вместо легкой порнушки по ночам – турецкий сериал про Роксолану… где вы, друзья? Где вы, подруги? Ау! Нет вас. Будет дача. Газобетонные блоки. Металлочерпица. А потом – семена, грядки и парники. Будут банки с огурцами, скандалы на вынос, и неудачные попытки – сбежать, оставив в капкане китайский ботинок, выдающий себя за ECCO… будьте бдительны, пацаны!

Бородулин попался легко, Машка даже расстроилась. Была устроена охота по всем правилам – выжлятники, доезжачие. Расставлены по номерам загонщики, собаки повизгивали на сворах, предчувствуя добычу… ружья пристреляны на мелкой дичи, патроны приятно тяжелили патронташ …Машка продумала все – от оклада зверя, до расстановки цепи загонщиков. Подранков не брать! – говорила себе Машка, – печёнку делить не буду – сама! А Бородулин, смешав весь кайф, пришел и лег к Машкиным ногам. Прямо в порыжевшую от летнего зноя траву. Машка попинала его босой ногой, но в дом не пустила. Не созрел еще, – сказала себе Машка и, резко дунув в охотничий рог, приставила его к Бородулинской голове:

– А тебе идет, – Машка надела самую мягкую из своих улыбок, – свободен, Бородулин! – и Бородулин, кляня себя за пережитый позор, перемахнул через плетень.

х х х

Сватовство Бородулина прошло незамеченным по причине того, что ромашки увяли. Пока Бородулин со Стасиком шли до Перевозчиковых, Бородулин вдруг начал тянуть воздух носом, отчего борода приподнялась и встала параллельно горизонту.

– Чуешь? – Бородулин раздул ноздри так, что они стали похожи на дуло двустволки, – Архипыч?

– Не, – Стасик встал на цыпочки, – у Архипыча жжёным отдаёт, а тут нежность чувствуется. Баба Пехоркина варит, не иначе!

– Зайдём? – Бородулин покраснел от вожделения, – типа поздоровкаться?

– А не погонит?

– А проверим?! – и Бородулин начал обрывать лепестки ромашки, и вышло – обнимет, и поцелует!

Когда через положенные на запой трое суток Бородулин очнулся в сыром предбаннике неизвестной бани, он обнаружил себя не вполне одетым и в чужих дамских туфлях на руках. Задавать себе вопросы было бессмысленно, потому, как отвечать было некому. Держась за копченые стены, Бородулин приблизил свое лицо к треугольному осколку зеркала, и вышло, что это не он, не Бородулин, а вовсе даже и Стасик. Бородулин охнул, сел на лавку, проломил её и заснул, потрясенный коварством Перевозчиковых. Всех разом. Про самогон он и не вспомнил, впрочем, как и про Стасика.

Стасик же сидел за столом, накрытым рваным клеенкой и чистил грибы. Теща Стасика Надя Пална и жена Ира Григорьевна вязали пучки мяты на продажу, отчего дух в избе стоял приятный и трезвящий.

– Вот, скажи мне, – Стасик не поднимал глаз от скользкой грибной шляпки, – отчего Бородулина трезвого никто не любил, а пьяного любят?

– А бабы трёзвых не поважат, – тёща ловко откусывала овечьими ножнями стебли, – пяного всегда наладить можно, опять же хошь и сковородой, все нипочем. А трёзвого? Еще и по шее огребешь!

– Оно мама, вы и правы, – Ира обматывала суровыми нитками мятные пучки, – опять же пяный когда, шелыгаться по бабам нипочем не станет. Где выпил, там и сдох. А трёзвый, зараза, кобеляка така, может и за сто вёрст по бабе утечь, не?

И тёща с женой принялись перечислять, насколько пьяный мужик добрее, покладистее и щедрее трезвого.

– А что с избы несет, – добавила тёща, – всегда пресечь можно. Путем прям пресечь, и на.

– А рукоприкладство? – Стасик вспомнил, как засветил тёще на День села.

– Так что? – миролюбиво облизнулась тёща и дала Стасику подзатыльник, – на это и обратку можно дать, не глядя…

х х х

Бородулин, разочаровавшийся в Машке Перевозчиковой, запил. Сочувствовать беде пришли все – сначала Селифановские ближние, потом уж Макарьевские подальше, и уж совсем последними – Черноборские, и то в лице одного человека – Андрюхи Будлеева, по прозвищу Витька. Бородулин, распустивший бороду по столу, обильно уснащал её капустными прядями, давленой клюквой и машинным маслом, канистру с которым принес еще летом Мишка Челюскин. Глаза Бородулина, имевшие летом цвет антифриза G11, выцвели и померкли. Сжатый до отказа Машкой рот теперь будто обмяк, как дамские панталоны, из которых выдернули резинку. За неделю Бородулин пропил всё, что накопил в нелегкой борьбе за право считаться капиталистическим ударником. Бензопила, гармонь, набор сундуков, три эмалированных ведра, швейная машинка «Чайка», телевизор без диагонали, подшивка газет «Спид-инфо» за 1996 год – все исчезло безвозвратно. Мужики, жалевшие Бородулина, постоянно скидывались на новый пузырек, чем напоминали сами себе Банк J.P. Morgan накануне финансового краха. Постепенно пьянство обрело человеческие черты и мужики стали переселяться к Бородулину на предмет заботы о нем. Благо, Бородулинская изба была огромна, и имела выходы на три стороны. Мужики тащили с собой любимое имущество, чтобы чувствовать себя, как дома, появились картишки, домино и шахматы без черного ферзя и шести белых пешек. Постепенно вернули и телевизор, накостыляв бывшему лесхозовскому сторожу, обменявшего окно в мир на початую чекушку. В избе стало людно, накурено, бегали чужие собаки, смущая бородулинских котов. Николаев привел с собой козу, но коза все время блеяла и её удачно обменяли на ящик чешского пива. Жены, скучавшие по своим и чужим мужьям, забегали, прижимая к груди чугунки с горячей картохой да трехлитровые банки молока. Особо скучавшие стали оставаться на ночь, для чего освобождали территорию от одиноких. Короче, назрела пора внести стройность в этот разгул, и коллектив постановил учредить мужхоз БОРОДУЛИНО, с лозунгом – МЕНЬШЕ БАБ БОЛЬШЕ ВЫПИЛ, и строгим Уставом. Дело пошло на лад, организовали дежурство, назначили завов по водоснабжению, канализации, провианту, и массовика затейника. Что любопытно, Бородулин все это дело проспал. Только зарождалась в нем некая тяга к подъему, как некто, маленький, шерстяной и с зелеными ушами, словно силком заталкивал в Бородулина содержимое ближайшего стакана и Бородулин засыпал, надеясь хотя бы во сне увидеть Машку. Но тут стал стремительно наступать февраль, время последнего льда, и мужики потянулись пить на озера, где можно было ловить рыбу. Жены разобрали мужей по избам, и только Андрюха Будлеев, по прозвищу Витька, каждый день выходил встречать рейсовый автобус, и, не дождавшись, возвращался. В конце февраля пришла Машка, пролила скупую мужскую слезу, вытряхнула половики, намыла полы, выслала Витьку в Черный Бор, поймав попутку, и решила выйти замуж за Бородулина. Как горевал мужик, – думала Машка, – это даже не Санта Барбара, это круче… А борода, что? Её и сбрить недолго…

Пестряково,

как живописный объект жизни

Книга как источник знаний

Пестряковскую школу закрыли аккурат к Новому году. Сбежал последний мало-мальски грамотный учитель, прихватив с собой выпускницу средней школы Ленку Переверзеву, деньги, собранные на ремонт крыши и пачку методичек. Школа, ошеломленная такой внезапной подлостью, начала ветшать на глазах, дурнея, как увядает брошенная жена. Приехавшая из райцентра равнодушная комиссия загрузила в полуторку еще годное для обучения, вывезла два сарая колотых дров, портрет Александра Пушкина, писанный еще при царе Николае маслом, и колокольчик, которым сзывали школяров на уроки. Обходя широко рассевшуюся по совхозной земле зеленую, как лягушка, школу, комиссия стучала по фундаменту, щупала доски, а особо недоверчивые даже пытались высадить утлые деревянные рамы. Нет, Пал Иваныч, хоть ты меня режь, эту рухлядь мы и не спишем, и не продадим, – сказала заведующая РАЙОНО, – надо её утилизировать, а землю проведем, как паи. А не жалко? – Пал Иваныч был мужиком с хозяйства, – такой крепости дом? Каменна кладка по первому этажу! А опять – куда детей-то? Куда, в Кашурино, там восьмилетка, а их и того мало будет. Пал Иваныч глотнул из фляжки, угревшейся в сапоге, плечами пожал и сказал на прощание всхлипывающей директорше, все кутавшейся в куцый полушалок, – сторожа поставьте. А либо истопника, – и убыл. Топить было нечем – дрова вывезли, и Александра Никитишна умолила деда Петрова приглядеть за школою хоть бы и до весны. А топить чем? – спросил дед, пройдя по двум этажам и заглянув в подпол, – хоша бы мебель каку бросили б? Все дровы обреудили… Книжками топи, – сморкнулась в белый платок директорша, – там весь подвал – одни книги…

Дед Петров, как мужчина совестливый и умственный, такого разора не одобрил. Наказав тёще поддерживать хозяйство в виде коровы Марты, отправился по вырубкам и за неделю один сарай наполнил в потолок. Похвалив себя за сохранение социалистической собственности от капиталистов, протопил круглую крепкую печь, отчего свежая серебрянка пошла пузырями, как лужа в июльский дождь, и приступил к описи имущества. Книги, брошенные в подполе, показались деду живыми. Разместившись на увязанной бечевкой пачке, Петров потащил к себе верхнюю. Вона! Физика 9 класса! – Петров послюнил палец. – Ох ты, какие тут знания напиханы! Гляди, как все мудро Господь обустроил, а учебник написали Розенберг с Пушкаревым… вона как… нет, физика мне пока с трудом. Меня когда в армию призвали? Вот! Буду поначалу «Родную речь» осваивать. Петрову речь понравилась. Были в ней картинки с полями ржи, птицы, летящие в небе и фото картины «Письмо с фронта». Дед прослезился и закурил. Мамка как похоронку получила, побила почтальонку Верку прям сумкою, а потом обе сидели, ревели в один голос. И холодно было, и шибко есть хотелось. Дед перелистнул страницы, – вот, это ладно! Сенокос! Это как хорошо было-то! Опять же бабка Пелагея с дневной дойки нальет полный глечик, тряпицей обмотает, картохи даст, хлеба домашнего, Петров собаку свистнет – и ну через лес, а пыль теплая, а лужи подсохли, а в них лягушонки малые. И вот он лопухи сплетет, насадит туда мелочь эту, и в корзинку. А потом, на сене, Вальке, самой визгливой бабе – да в сарафан, когда та приснёт у стога. Хорошо, да. Картины прежней, счастливой молодостью жизнью, плыли перед глазами Петрова, соединяясь в разноцветные облака-шары… За неделю дед книги разделил по степени влияния на него, Петрова, и вышло у него шесть кучек – одна для надобности жизни, там все – как репу сажать, как автомат собирать, как провода соединить, чтобы не убило и астрономию. Вторая кучка вышла исключительно из словарей. Дело это было мутное, и как их приспособить к жизни, Петров не понял. В третью ушли книжки затерханные, оборвыши, с расписанными чернилами Ломоносовым или Толстым – это на раскурку. Четвертая и пятая вышла литература для чтения. «Витя Малеев в школе и дома», « Заяц Стёпа», «Анна Каренина» – это все дед уготовил на зимние вечера поднимать просвещение. Шестая вышла ценная – карты, ох, и полезная вещь! Петров даже город Будапешт нашел, до которого на танке добрался. А вот Пестряково не обозначилось нигде – за малостью в общемировом пространстве. Так и потянулись длинные зимние, да покороче – весенние вечерки, и прошел дед Петров всю школьную премудрость – при свете керосинки да веселой трескотне печки, с хрустом пожиравшей хворост.

Подсолнушки

Живописуя милое моему сердцу Пестряково, невозможно упустить из виду пестряковские удовольствия от жизни. В больших шумных городах человек мечется, тратит с трудом утаенные от государства деньги на мнимые радости и все никак не поймет, что радость-то в любви. А любовь незаметна глазу и даже стыдливо сокрыта от остальных любопытных. Потому и подсолнухи. Вот ты меня спроси – на что ты про цветок, и где любовь? Ответ, для нас, пестряковцев – прост. Подсолнух от «под солнцем». Резонно? А то! Так и семья когда есть пара – тут либо муж солнце, а жена в его сторону головой ворочает, либо ровно напротив – муж повернут и греется в лучах любви. Потому по весне пестряковцы щедрой рукой засевают, что можно – подсолнушками. И к августу по огородам любо дорого смотреть на красоту. Везде полыхает огонь любви загасить нечем. Ярко, жарко! А еще и шмель полетит, и пчелка, и какая букаха – она прикормится у цветка, как, стало быть – дети-внуки у бабы с дедом. Пей-ешь, ничё не жаль! Опять семенки. Ну, это такое изысканное дело, что семью объединит в один присест. Больше всяких подсолнушков ростит баба Настя Копейкина. Уж у всех хороши, а у бабы и избы не видать. Ага. Завместо крыши можно прятать себя в случае небесных осадков. А уж как повянут, головки опустят, тут баба идет срезать, семенки лущит, после сушит, на чистых рушниках. Но тут главное поклеву не допустить от птиц. А уж потом жарка. Тут секрет. Баба жар в печи нагребет, потом разгребет. И – сковороду – вовнутрь. Чтобы жар был всесторонний. И сольцы присыплет. И юх-эх! Как зачнут семенки скакать-прыгать, щёлк-пощёлк, зубами прям как волк. Тут тяни назад, вся изба в постном масле запаха, аж коты с печки падают в восторге аппетита. Тогда баба идет к соседу, тот вдовый, но похаживать ходит, а жаниться говорит смыслу нет в такие суровые года одиночества. Придет, конфекту бабе принесет, а сам носом, а нос – уточкой, воздух берет, пропуская в организм. И сядут, баба шкалик, и блюдо с семенками. Зубков у обоих мало оставши, так ногтем подковырнут – щелк-щелк, тьфу-тьфу, щелк-щелк. Чисто птица диковина. Лузги горки по обе стороны растут, баба Настя улыбается в надежде обретения счастья, и все на деда глаз косит – поймет этот старый дурак, что бабе с дедом надо быть в паре жизни, или нет? А дед себе мыслит – обженит, каких семенок доспросишь? У-у-у, только и паши на ее огород. И годит, молчит – насчет браку-то. Так и сидят, вечерят. Пока коров с поля не погонят.

Качели в небо

Ох, и доложу я вам с открытой душой – пестряковцы наши, чисто дети малые! А дети наши, пестряковские, насупротив будут умственнее. Пример – будьте любезны. По концу августа дети ноги разминают – мяч гоняют. Чтобы к учению в школе кровь от головы в ноги перешла, освободив голову для знаний. Но, то дети?! А старый, что малый! Хотя и ревматизьм гуляет в суставах, не разогнуться. Так и обложись пчелой, или утин иди прискать, еще в мешок неплохо прыгнуть. Листа березового насуши – и на печку. Лежи, как в бане. Есть же опыт народных исцелений! Нет! Ну, нет, и нет! До картохи еще пара недель, яблоки пошли, радости много. Опять – пенсия ко времени. Колбаса в сельпо. Стой в очереди, думай о вечном. Нет. И все дед Ванька Прошкин. Шебутной старичок, невзирая на оклад бороды. У других дедов бороды висят ровно, чисто полотенца, а у Ваньки вечно половичком задравши. Это он, говорит, я часто на небо глядел-глядел, все хотел лебедь белую, принцессу-королевишну увидать. А увидал баб Зинину дочку. Молодуху. Катьку-с-пряником. Ничё тётка, веселости лихой, но уморила она деда нашего, не сказать какими играми. То ей прятки, то горелки, то качели, то карусели. До чего игривая Катька, вертушка просто. Все на ярманки любила ездить. Медведя поглядеть, какой на гармошке играет, и даже наладилась в тире по зайцам палить. Во, как! И сильно пряники печатны любила. Страсть у ей была. Чтоб прослоечка смородова, или яблошна, а всего лучше – малинова. Все дедовы пенсии профукала на те пряники, да. А тут затеявши старички наши на досточке прыгать. Такая забава нехитрая. Один на конец досточки встанет, сам сожмется, а руки – как птица крылья разбросает. А другой на свободный конец доски и сиганет со всей дури. Так и скакали. Бабам, правда что, неловко было насчет юпок. Но они низко. А деды – фр-р! фьють! Собаки лают, яблоки от грохота падают, ребятня аж про мячик позабыла. Кто бабки подревнее из боязни рассыпаться, сидят культурно, частушки поют:

ты играй, моя гармошка,

да не рви свои меха —

мне до космоса немножка

не хватило пороха!

Не в склад, а слуху отрадно. Ну, прыгали-прыгали, а тут Катька-с-пряником забравши, ногами сучит, и-эх-прокачу-скоро в космос полечу! А дед возьми, да сигани с одонка. Ага. И улетела Катька-то. Так. В чисто голубое небо. Дед сказал, спутником теперича будет. А либо куда приземлится, за горы-то. Там пряников несчитано как много и пенсия у городских гораз как – больше.

Пестряковские резервы

Вот, как говорят? Спорт, мол, это мир. То бишь, без спорта иди друг на дружку стенкой? Наши, пестряковские, мнения такого же. Потому физически культурная деревня наша вся. И, понятное обстоятельство – каждой культуре – свое время года. Ибо, всякие народ занятия к должной погоде климата приспособил. Сам рассуди? Зимой либо поплывешь? В размашку-т? Гребкам? О! А на лодке? О! В прорубь некоторые лодку пробовали упихнуть. Прорубя расширили, вторкнули! Это братья Михалевы, Иван да Илья. И лодка ровно под лёд легла, как крейсер Аврора в ожидании последнего залпа Варяга. Хоша сие и печально. Ну дак красиво – мальцы ходют, дышат на ледок, окошечко отпотеват – лодку видат. Жаль, якорь не прошел. Он изделан был из чужой куйни. Неловко было б. Ага. Ну, потому на зимнюю погоду всякое бесчинство крепости духа выходит на лёдные озёры. Потому как малышня что? Одне санки на уме, ничё боле. А мелкие те баб катают. То не спорт, а сплошное непотребство если в схожести лиц. Есть и кто зверюшку мучит – те в лес идут. Снегоступы обуют и шасть-хрясть, белку забижат. Нам с ними по пути. Мы это, к олимпийским резервам. Нам медали тожа есть куды! Кителя с войны висят! А либо и на самовар можно. Опрятно и глаз радует. Вот, Михей Михалыч Стукотин с бабой Прошкиной по девичеству а ныне тоже в его фамилию Стукотиной Валькою ополоумевши от близости олимпияды, решили фигурного катания насмотревшись показать. Баба верещит, коньки белы! А дед – валенки черны! На! Кто бурки тебе скатат? Пошли в черном. Овцы-т ихние дуры, все были, как ни на есть чисто калоши черные. Дед Михей посреди добра уволенного с сараю, нашел полозья коньковые, заточил – хоть хлеб режь, и ремням обвив вкруг валенков, остепенился. Баба ему кричит, это ж снегурки будут, как ты Дед Мороз будешь, а тебе канадки надоть, как ты дед и есть! Рассек Михей лед, чисто ледоход какой атомный Ленин. И пошел, пошел, побежал, и все. Ну, на речку выбежал, побежал в район за чекушкой греться. Бабе порядком сложнее по причине женского тела. Баба понизу грузнее буит, опять полушубок, и четыре платка на ухи, чтобы не слыхать, как дед свищет и выражается. Так и не догнала. Всё вдоль берега кружилася. Знающие люди говорят, чисто Ирина Роднина в молодые времена. Даже цвет глаз тот же. Баба схрабра и ласточку сделала. Ну. Взялася за иву, обняла, и ногу выставила назад. Так и замерзла. Ненадолго. Дети со школы бежали, оторвали бабку, домой прикатили. Чисто статуя! А дед добёг! До района! А в сельпо не пустили – низя, говорят, ты, старый дурень, своим железом все торжественные полы почирикаешь. Но народ у нас спорт любит, деду и поллитру вынесли, и для местной газеты фотоснимок произвели, как он есть герой. Так и написали – СПОРТ – В МАССЫ! А ты говоришь, олимпияда! Чу! Нас пусти! Мы без допингов чемпионы! Потому природа зимы требует, а как? Зимнего бокса-то нету…

Помидорки

Мы, пестряковские, народ незлобивый и по течению жизни ходящие смирно как рыба в бредень. Но ей-же-ей иной раз городские умы ввергнут в неистовство глупостью вопроса! Вот, давеча приехавшие столичные дачники воротили носы от брюквы с репой, дескать, рази в вашем Пестряково что уродится годное к еде? Репа им проста, а брюква непонятна. Да у нас, милые человеки, если можете понять, даже южная ягода родится в виде помидора! Сознаться искренне, мы и без помидора хорошо жили, но к культуре тянемся, оттого поторкали привезенных агрономом ростков по всем дворам. Кто ж знал, что этому хитрому фрукту крышу надоть? Стеклянну? Навроде как на вокзале? У нас и без крыш все так лезет успевай назад заталкивать. Хорошо, у кого помидора та самая смерзла, все хлопот меньше, а порося ее не зауважало. А баба Нина с дедом Петром Северинычем в стороне маленько живут, и чуть выше, чем остальные, и у них эта ягода оставши в огороде. Но сильно зеленая прям есть никак. Чего уж баба не думала! И жарила, и парила, и оладьи ставила, и в пряженики, и в пельмени даже крошила – ужас какие муки Севериныч терпел. А телевизор на что? Увидали двух тёток, они все разъяснили для Пестряково конкретно. Такое слово было сказано, баба на обоях карандашом обозначила – ДОЗАРИВАНИЕ. Во! И все прям стало ровно и ясно, как программа Устава партии. Положили на рядно, под кровати убрали, кружевным подзором занавесили. И стали эти ягоды наливаться как светофор из зеленого в красный минуя желтый. И така вкусна оказалась эта помидорина! Что ты! Сольцой крупной присыпь, чесночку дай, ой ты, не надо водки как вкусно но запивать приятно. Даже огурец который не жилец в теле не ровня этой помидоре. Бабка хотела Из помидоры той вареньку сварить, дед не дал. На будущий год, непременно, обсадим все Пестряково. Уже и стекла спёр позаимствовал. А пока под кроватью лазают, выбират крупную красную ягоду – чисто как в лес по грибам но удобнее ногам. Баба и думат, токо б дачник еще чего слаще не удумал, а? Ну под самогонку диво как чудно, и вам всем присоветую!

В гостях хорошо

Фаддей Матвеич и бабка Колыванова Нюра жили как сыр в сливошном масле. Едва не катались. Но все своим трудом по причине работящего устоя внутри. Фаддей как в войну начал работать, только родившись, так и продолжил, все власти пережив на трудовых фронтах, где маленько оглох от шума поступи пятилетки. Нюра Колыванова малька запоздала насчет будней, но хорошо впряглась в преодоление разрухи, которой в Пестряково, Спаси Господи – и не было никогда. Нюра выучилась учительшей и давала строгости всяким Филиппкам, потому целые поколения пестряковцев провели учебные года у печки носом в угол. Зато нраву вышли доброго и «жи-ши» писали как надо, а не как слышно. Баба даже обросла против воли книгами, потому как про грамматику в русском языке никто не знал, сколько понаписано. Бабу Нюру с дедом как-то пригласил к себе в город художник Леонид, загостившийся по причине разлива реки в Пестряково. Ну д так че? Гощевать дело приятное, когда быстро. Они в баню сходили, яблук полны корзины набрали, отцедили самогона лучшей выдержки трехдневной, даже рыбы копченой взяли с избыткою. А и брусники с медом. Так и всякого много?! Баба хотела и бочку с капустой, но в автобус не пролезло. И обосновались они аж на третьем от земли этаже. Художник Леонид знаменит был и дальше Пестряково, но темы сюжетов черпал на месте. Ой, как же бабе понравилось в городских условиях быта! Кругом те книги, кровать с подзорами, телевизор с разными шалостями, нова скатерть морозного узору. И рамки повсюду стоят для чего невесть уж больно дорогие, вызолоченные. Фаддей все скучал нащот земельных работ и даже спроворился вокруг дома рябины насажать, чтобы, значит, глазу добро было. А художник хитрый! Уйдет в свою каморку, чтобы краскою не пахло, и малюет день за днем. А баба с дедом сидят, рассматриват пейзажи в окнах да обилие картин в квартире. Баба Нюра и Пушкина углядела. Это, – говорит, – у нас в школе такой же, но сильно рябой от мух. Она и думала, Пушкин, дескать, после болезни, оспою битый. А на полочке у Леонида его бюст стоит в кепочке, чисто Ленин. Токо не белёный, но с хитрым прищурцем. Так сидели они пару недель, затосковали по кедровым орешкам. Скоко часов натикало, – баба спрашиват. А у хитрого художника будильник с кукушкою к стенке отвернут. Дескать, часы идут, а работу работай. Опять чаи взялись гонять, а дед возьми, на, тебе, – подстаканник на голову приладь – я, говорит, царь Пестряковский! До чего они Леонида доглумили, он быстро с них картину написал и отправил в деревню, картошку убирать. Колбасы с собою дал и еще клюквы мелкой соленой, в жестяной банке. Икра написано. И, простите, сыра завалящего в плесени. Ну, баба с дедом печенья купили в дорогу, пива всякаго, да и потряслись назад. Хорошо, сказали, в городе – но локтям не потолкать, как теснота-та. И попросили Леонида к ним ехать жить насовсем. А баба обещала ему про «жи-ши» все точно обсказать!

Снежный заяц

Дед Василий был характеру несгибаемому по обстоятельствам и потому баламутил деревню Пестряково и бабу Дусю. Евдокея была чрезвычайной степенности и покорности ходу жизни, потому удобна в совместном проживании. Уж пенсии догнали деда с бабой, уж и дрова от сельского совета выделять стали. Казалось? Живи, песни пой. А нет. Была тайная горесть у бабы с дедом, была. Баба все на войну грешила, на окопы, дескать – пристыла, и на тебе. Дед тоже грешил. На ту же войну. Може, потравили компотом каким? Короче, старались-старались, а не дал Бог деточек. Уж и пообвыклись, а тут чего-то дед брошенную книжицу подобрал. А там все обсказано, как и кого и об чем просить. В плане там урожай ли, или чтоб нога не болела, или гуси не шипели – на всякую надобность. И дед потихоньку начал обращаться в плане обзаведения каким-никаким чадом. Ну, махоньким. И вот, как-то приснул он крепко, после бани, нажарил себе бока на полке, и посередь ночи разверзлись небеса и ему во сне явись сам Господь Бог. Борода седая, сам гневный, но прищур ласковый. Чего, спрашивает, беспокоишь? Какая нужда? Крыша течет? Или пенсию поднять? Да нет, – дед засмущался, ребятенка бы нам с бабой? Это можно, – Господь Бог бороду огладил, черкнул записочку кому надо, и исчез. Дед утром ноги с лежанки спустил, охладил пятки, задумался. А тут в дверь тарабанят да тарабанят. Иди, – кричит, – баба, должно, пенсию заране принесли! Баб Дуся швырк-швырк – уже в сенцах щеколду ворочает, дух морозный впускает. А с тем духом набилась ребятни целая изба! Мать честна! Дед аж назад полез, с испугу. Баба Дуся спрашивает, – вы чьи, детоньки? А они так сурьезно, – мы, отвечают, дети Ильича. Неслабый был, Ильич, однако, – вздыхает дед с печки, – так теперь Ильича отменили? Это да, – дети говорят, – но вновь октябрят готовят. Баба Дуся тут засуетилась – накормить же? Она им и блинков и творожку, сметанки с погреба, варенья, все несет, – кушайте, детки дорогие. Те ковыряют ложками, – не, – нос крутят – мы такую еду не едим. Где у вас йогурты, десерты, мюсли какие-то… нет ничего. Дед слез. Ну, чайком побалуемся, – и самовар вынес. Надо же, – дети говорят, – что за беда, чтобы из чайника дым валил? Это чего у вас неисправность какая-то? Так уж, промаялись до обеда, бабка решила девочек прясть приучить, пятку вывязывать, всякое рукоделие для дома готовить. Они носы поморщили, – фу, это дурно как пахнет. А на что носки вязать, когда их в магазинах полно? Достали коробочки такие плоские и давай щелкать, кино глядеть. А поучимся щи варить, не? – Дуся так взгрустнула, что смотреть боязно. ЩИ? – девчонки щелк-щелк, – Алиса, ЩИ? А там как кто сидит, в коробке. И все враз доложила. Тьфу на вас, -сказала баба Дуся и пошла козу доить. А дед мальцев собрал, и командует, как в танке, – пошли в мастерские. Буду ремеслу вас учить. Собаку покликал, еще и кот подошел. В мастерской холодрыга, рубанки разные, гвозди гнутые. Дед топор взял и завел – это, стал-быть хвост, а это – обух, а то – бородка, то – проушина… утомил! Пацанята тоже коробочки достали щелк- Алиса? топор? Она им оттуда все выложила. Дали деду послушать. Он рукой махнул, рубанок достал, и как пошел доску строгать, строгает и плачет в бороду, и говорит, – Господи, это ж какие дети? Это хуже взрослых! Я им в снежки играть, они не знают. Я им на санках – не умеют, я им – козу подоить, они козу обидели… не, таких не надо! Тут у всей ребятни телефоны зазвонили-залились – мамки-папки кричат, – домой! И – фьють – никого не оставши. Только фикус сломали, да варенье схлестали, да. Четыре баллона по три литра. Карамель бабкину сжевали, да слово матерно на печке обозначили. Угольком. Дед бабе и говорит – мы с тобой, баба, моложе их! Пошли бабу слепим. Как Снегурку. Баба Дуся говорит, не, девки негожие, лепи чучелу на огород. Так и порешили. Дед прям с себя копию слепил, а баба – зайца. Мне, сказала, зайцы оченно по душе. Ласковые потому что.

Семёныч и Петровна

По старости ног и распада Пестряковского совхоза Семёныч остался не у дел. Хотя он исправно ложил печи, но дачник хотел железного Бреннерана с трубами во все стороны и стеклянной дверецей, за которой наблюдалось горение дров. Пробовал Семёныч взяться за прокос лужаек, но подлый дачник жужжал косилкой и не желал играть во Льва Толстого. Семёныч поиздержался, обветшал ватником и даже начал побивать корову хворостиной. На его счастье загадочный черноджипый мужик организовал кабанью ферму, куда и поставили Семёныча надзирающим порядок. Ибо кабан, как не крути, всё одно свинья, хотя и с норовом. Семёнычу дали мотоциклетку, ярко-рыжий шлем, сапёрную лопату и рюкзак, и теперь он, грозно пукая выхлопом, мчался сквозь деревню, подставляя бабам, прилипшим к окнам, свой гордый профиль. Хоть и ущербный носом.

Петровна, уволенная до пенсии в связи с распадом того же совхоза, поменяла в хлеву занавески на прихватизированные в правлении шторы с бонбошками, и стала рыскать лесом, обирая клюкву по болотам и травный цвет до Ивана Купалы. Углядев в отсутствии дачника сбоку знак с небес, быстро распахала соседские сотки и, уснастив навозом, засеяла картошкой да капустой. Решив раз и навсегда покончить с мужуками, от которых один толк в хозяйстве – пьянка да лежание на печи, она закрыла свое сердце для любовной глупости и занялась засолкой огурцов на продажу.

Как-то и сорвало у нее поливочный шланг, кольцами вившийся от общественной колонки, тут-то и случилось проезжать мимо Семёнычу…

Ох, и полыхнул пожар души не залить ничем. В однарядь прям. Или вдругорядь? Но сильно. Глаза в глаза глядят, Петровна, правда, косенька слегка, а Семёныч до такого волнения взбодрился, что шланг аж прям зубами держал, как связист порванный провод. Ну, полили они огород, тут же и картошку пропололи, жука обобрали, Семёныч так всё и роет, аж до берега речки дошёл. Вот оно как – без женщины-то… Петровна – в избу, намешала теста на оладушки, куру неповинную порешила, а ощипать не может – плачет прям от счастья, губы дует и приговаривает – как же я тебя, сокол мой ясный, запрежде-то не увидала-то?

Потом, конечно, и за стол сели. А как иначе-то? Оладьи сгорели, правда и кура ожила. Так и пошла назад, подщипанная слегка.

Пестряковские снеговики

У нас, в Пестряково, много чего нету! Кремля нету, Эйфелевой башни нету, пирамиды – тоже наперечёт. Потому нейдет к нам приезжий турист, а это в нынешнем экономическом аспекте стало быть, полный убыток. Да. В сельсовете на дровы не хватат, вон как. Ланпочку в сто свечей не укрутишь какое разорение для района. Но чего есть, того с избыткою. Скажем, белого снега. В городах снег разноцветный, это нам художник с области рассказал. Они этим снегом картины пишут, во как. А у нас снег что бабки, что детки – едят, как выпадет. Топят снежок, че зимой зазря в колодезь ведром шоркать? Но этот год даже и на Пестряковскую любовь к белому золоту нападало так слишком. Кто семьям живет, отрылся скоро, а кто в старости одинокой – тех отрывали. Куда! Сугробищы! Так-то. Какой транспорт был, встал. Лошаденка пройдет, надышит, голуба, на-те, ноздри какие, опять и хвост? Еще и баб полны розвальни насожены – Антарктиду растопят, наши бабы горячие! Особ кто молодые, конешно. А одно снег валит, как за все годы спохватился. Пестряковцы умаялись, а художник тот и говорит – знаю способ уменьшения снега и как сделаем в один день Пестряково приятным для гостей что глянуть. И начали мы баб снежных катать. Тут дело нехитрое – снежок пустил по улице, и в конце, на кресте с другой – уже ком! Так и покатили пестряковцы туды-сюды, и налепили баб – чисто батальон! Ужас скоко. А куды ставить? Поставили в ряд, вроде военного строя. Кастрюлев притащили, снутри пометили, как жа! Морковку завместо носов, а уж у кого дальше как придумки хватило. Есть кто ланпочку негодную ввернул, а кто и с озорства топорище сломано втыкнул, на. Художник глянул, охнул – это ж чисто остров Пасха! Истуканы там каменны, тут снежны! И давай друзьям звонить-писать. И что? У нас теперь на скоко хошь ланпочек денех есть, и дров полно. А еще художников наехало, еще баб налепили – аж до Москвы, говорят. Но врут, поди? В Москве и без того – светло… да и снег у них разве белый?

Мост

Как доподлинно известно, Пестряково наше само в себе разделено, но волею судеб, потому устояло. Речка протекат наскрозь, точнее, ручей. А и широкий. И выходит – Верхнее Пестряково. И Нижнее. Речка тьфу, кличка ей Фалалейка. Ничтожная в летние месяцы, когда она нужнее грома с грозою и вредная, как баба без мужука, когда лёд на ей не встал. Вот нету льда, хошь ныряй плавать. И как? Лодки все вытащены – высушены, вёслы убраты, черпаки в бане лежат баб окачивать. Всё. Конец – делу венец. Моста нету. Районное начальство все ездют, все репки чешут под пыжиковым шапкам, курют, дым пускат – а никак им в Нижнее. Помнут навоз в снег в Верхнем Пестряково, да уедут. А семьи разделены на почве воды. Какие давно сросши, те, понятно – в одной избы дым Отечества глотат, как в учебнике сказано. А у кого посёстра, как? Ну к ей обмочивши зипун приплывешь, у избы лягешь и будет твоей бабе дед мороз. Так и на чучелу негоден, оттаешь к лету, поди. А и бабы, какие языкаты – погомонить? Ой, те ужас! Белью наберут полны лохани полоскат, встанут подружка против дружки, тереть простыни на досках, и орут – те, а, Милка-т слыхала -т! К Дашкиному Сашке подрядивши? А? – с того берегу, – к Пашке? Пашка у Машки, – отвечат, – это у Дашки Сашка! Та, что глухая, орёт, аж слова в речку падат и текуть ниже, к большому городу с электрической станцией. Там слова тают и сразу скачок выходит напряжения, вона. Которая уже полощет, коленкам на берегу – а слыхали??? Тут бабы со всей реки – не-а! Нам, – кричит, – бабы, скоро газ по трубе течь зачнет! А ну те к лешему, – кричат бабы в десять глоток, от газу вонь болотная, чертов цвет и денех не меряно. Но, то бабьи байки. А как перевоз осуществить путем продуктового снабжения? Пробовали булки кидать через Фалалейку, но булка свежей выпечки тонет, а сухая обземь, что для хлебу грех. Зато сильно рыбы наплыло. У, жирует, хлебом объевши. И колбасу схарчила. И еще, Надька завмаг божилася, четыре ящику портвейнового вина рыба выпила, вот. А в Нижнем Пестряково дед жил бобылем. Потому как был сильно до баб охочий. Все на гармонике играл, песни частушками пел. Вот ему прям – как? У него в Нижнем Валентина, в Верхнем – Алевтина. В Нижнем – Верка, в Верхнем – Любка. Набегаисси. Он как встал, как воздуху набрал, кулачищам по себе как начал стучать, пыль выбивать, мол, как-то так при нонешней власти, когда мы в космосе считай не слазим с луны, нету мостка? И вырос. Дед-то! Ой, надулси! Пошел ногам стоять крепко, а вверх расти. Потом одумался, встал тихохонько на коленки на левом берегу, а ладоням оперси о правый. И навроде моста. Без свету со столбами правда. И поезд не пустишь, куды по живому рельсы со шпалам ложить? А так и ничё. Мужики лестниц с домов посымали, приладили, так уж, непрытко, но идти-то идешь. Ой, токо по спине как опасно, в плане одежа на ём, как сугробы. Заиндевевши. Нипочем. Песочком присыпали, да. Конечно, мужуки баб поддерживат. Те, кто помоложе. Старых и подпихнут, шоб ходчее лезла. Так и наладились, один месяц, другой. Но вот, не додумались – деда Ваньки Пряжкина кобыла наотрез не хочет по деду взбираться. Она с норовом, и всегда така вреднюча была. Кобылу в объезд пускают, там все-то верст пятьсот, ниче по нашей Сибири т. А вот деду, скажу вам бабы, вышел полный афронт. Он жа к бабам как? Ни туды, ни сюды. Смекнули? Да еще размером с еростат какой. Ну, бабы и ходют – по ему, ногам разминат затекшие места, а в очередь ухой кормят, с пельменями. А на такой рот и рюмашку не поднесть, ведрами тащут! А куды денесся? Служение человечеству – подвиг! Это у нас в Пестряково каждое дитё разумеет.

Голубь деда Федюшкина

Дед Федюшкин любил всякую птицу относительно ее полезности. Полезность определялась просто, как калибр орудия – крупностью птицы. Вот, скажем, – дед листал привезенную внуками книгу с картинками, – индейская птица, в просторечии сельского обихода – индюк. Стало быть, пойдет за нумером раз. Баба Стеша, усыпанная мукой по самый нос, подходила глянуть на диковину. Какой-то у яво убор неладный, болтается все. Урод, чистое слово. И болбочет не по-нашему. Ну его, к лешему-то. Ты, Степанида, умствуй в определенной тебе Богом плоскости, – злился дед, – щи закисли? А не, – баба принюхивалась ноздреватым носом к чугунку, – не. Маленько. Ступай заводи новые, – и Федюшкин, поплевав на палец и обтерев его скатеркой, листал далее. Во! Это страус. Все прописано. Тут царь, а не птица. 100 кило весу! Стеш, твоих кролей в ём поди штук двадцать? И яйцы, поди, с кроля будут… Два кило яйцо, опть… кур порежу на фиг, всю деревню уснащу страусами. Гля! На них и ездют? Так лошадь продам, ага, запрягем страуса – и в район! За комбикормом, – Стеша ласково постучала деда половником, – сдурел. Эта порхнет на крышу – все. Почитай новую делать. А яичню с двух кило поперхнешься. НЕ ДАМ КУР трогать, а книгу пожгу!

Дед сидел до глубокой ночи, листая благоговейно книгу. Задержался на гусях, извлек очки, нащелкал что-то на счетах, погрыз карандаш. Отверг он перепелок по мелкости яиц и летучести, на бентамок фыркнул, полный презрения, пригляделся к мохнатым курам, плюнул, решив, что бабка этот пух прясть не станет, да так и уснул… Снилось ему курлыканье, схожее с журавлиным, и сам он себе снился, босой, в портах, перешитых из отцовских галифе, стоял он на берегу пруда, задрав голову, и глядел, как летят на юг гуси, и вдруг услышал, как их, домашние, начали перекликаться с дикими, тянуться, сбиваться в стаю, как вожаки загоготали, вытягивая шеи, созывая подросший молодняк и гусынь, и дикие, сделав круг, плавно сели на гладь пруда …во сне вспомнилось зачем-то, что ждали их несколько дней, вся деревня приходила дивиться, но домашние тяжелы, так и остались ждать – Рождества. И ни у кого рука не поднялась стрельнуть по легкой добыче. Дед проснулся в слезах, пошел, наступая на завязки подштанников к бабке, послюнил ее щеку поцелуем и спросил сырых семечек. Да я уж нажарю пощелкать-то, – умилилась баба, – чегой-ты вдруг? А Федюшкин вышел на двор и стал голубей кормить, тех, что возле хлева топчутся. Голубь, – пояснил он Стеше, – птица мира, во, как. Голубей буду разводить… они и гадють пристойно, а не то что, эти страусы – то…

Полёты над Пестряково

У нас, в Пестряково, круглым годом как весело. А уж зимой от смеха животики надорвешь. Выйдешь из избы на двор, в небо глянешь, вдох сделаешь, да тут же морозный воздух в тебя заползет, чисто веселящий газ какой. И сразу, главное дело, во всем теле ловкость и легкость, и тянет вверх. В самую, что ни на есть, неба макушку. Валенками еще потопаешь, подпрыгнешь чутельку – и всё. Ух, ты! – летишь! Наши деды так и летают над Пестряково – стаями. Чисто птицы. Сорок, правда, пугают. Синицы со снегирями, те нет, те привычные, что по небу крупные птицы навроде самолетов шастают, потому сами ближе к хлеву, где сытно. А деды летят себе, рукам машут, ногам не дрыгают – потому как влияние есть на аэродинамические свойства. Во, как! Праву руку вбок отвел – вправо лети, леву – влево. А ногам тормозить удачно. Бывали конфузы положения, что галоши слетали, и могли кому по маковке сыграть, и для порядку стали галоши снутри подписывать. Это чтобы и не попер кто, мало ли… так вот и глядишь – вон, Вихровы полетели – Мишка с Генькой. Братаны. Обы сивые аж, но годами к полёту годные. А вон – Михальков Петр Савельевич, староста бывший – ватник в дырку, борода в растопырку, тоже летит, канцелярская голова, сверху приглядывает за порядком. Кузовлев Игнат тоже летит, как жа! Хоша тверезый денек побудет, полетает в чистом воздухе, не? В небесах не глонуть, не курнуть – руки заняты завместо крыльев. Парамонов дед вдовый, тоже летат. Невесту ищет. А как? Деду одному худо, мыша с тоски в чулане песни жалостливые поет, сухой корки не сыскать. Дед Петр Петрович Фонарев осматриват окрестность на предмет браконьерского лова рыбы. Ну, наши-то знают, что Фонарь летит, сразу от лунок – прысь-брысь, пересидят, а кто чужой, то да. Со штрафом разрешите поздравить. А Мазаев Илья с Ильиным Антохой те просто летают. Им пузо холодит, чисто из бани в прорубь, как хорошо. Дружбаны они, старинных лет, с военной армии, во как. Летят, кричат песни и частушки неприличные. Мальцы тоже летать стали, куда как веселее в небе, чем в клубе, опять же фигуры высшего пилотажа отрабатыват, бочку и эту петлю Нестерова, во. Так и летают над Пестряково и чуть дальше, заодно и тучки разгоняют – а то самим же снег лопатой грести, не? А детей малых да мужиков не берут. Рано ищо. И баб нету. Бабы они, для воздуха подъемные, но секрет есть. Баба, она ж чего? В юпке! От-то. А ловко ли? Сам посуди, сплошное непотребство будет, а не небо полетов. Потому бабы по крышам сидят, шыпять, завидують! А деды – вона, понесло их, сердешных! Должно за ёлками, к Новому году, не?

ЗАГС на дубе том

У нас, в Пестряково-то, строй один – колхозный. А насчет как по домам – другой. Домострой. Дома строят, живут дружно, сызмальства себе приглядит кто жонку на всю будущую жизнь, так потом, либо запечалится, если баба стрекавая воспитается в неверных условиях трудового энтузиазма, либо будет радоваться на добрую жонку, чисто дитё малое, при виде петушка сахарного. Вот, и дед Миша бабу Машу приметил аж в первом классе. Она дробненькая такая была, налепыш, все болячки на ней висли, как уж мамка с папкой то убивались, по врачам в район ездили. Ой, а Машка ножки замочит, всё – полчетверти отлежит. Куда пойдет – на нее что упадет, а если по району чихают – всё, пропажа. Машку кутают, на печке держат. А Мишка нет! Ох, малец, какой был! Его бабка Тося рОстила. Как фыкнет на него! Так он без валенков босый до школы все восемь километров пробежит, а пяток не видать, что высверкивают, потому грязные. И никака его болесть не брала, хоть под лёд уходил, хоть обчихай его со всех сторон света. Така разница меж ними была в измерении здоровья. А дружбу они повели, как лесхоз первоклашек на ёлочки отправил. Тогда правило такое было. Взрослые дядьки лес пилят, а мальцы с девчатами елочки содють для дальнейшего роста. Чтоб уж другие дядьки пилили. Машка т млявая, поторкает-поторкает ёлочки, да на пенечек – воздушку глонуть. И Мишка стал за ей, чисто за своей сестренкой глаз держать. Там за шкирочку подымет, где лужа, а где и на хребет возьмет. И всегда бабашкой, хлебцом – поделится. Такой вот. Ну, Машка т и прилипла – чего еще девчонке надоть? Тот и других пацанов поколачивал, что Машку дразнили, и даже в район ее к дохтуру возил. Так и привыкли – Мишка-Машка их звать. А тут армия пришла. Машка в слезы, ну и они лучше того не удумали, как дубок заприметить на опушке, да имена вырезать, кору попортили. А все – отметка. Чисто ЗАГС. Прям в лесу. Ну, три года Мишка границу все берег от чужих китайцев, а потом они обженились, стали детей рожать. И Машка т про млявость и оставила думать. Выздоровела на глазах. Так у ней ладно выходило! Особенно девки. Носик бубочкой, глазки синенькие, волосики пухлявые. И щеки чисто маков цвет. И мальцы тоже ничего, грех жаловаться, но вот носы длинноваты, скушные такие. А роди – не роди, в пожилые годы уж и по сусекам не наскрести, но еще мальчонку, последыша организовали. Тот при их и оставши, старость скрашивать. Остальные на должностях везде в стране, где города и стройки на будущие годы в радости уехали. А тут им бумажка с сельсовета пришла, бабе с дедом, мол, у вас юбилей, как полвека вы друг друга терпите. В любви, в смысле живете. Дед-то не пьющий, но курящий. А баба рюмочку пузатеньку мимо рта не пронесет. Но – в праздник души. И они пошли на лисапеде поехали до того дубу искать. На! Полвека прошодши! Прусняги кругом наросши! А дуба нету. Ну, поблукали-поблукали – Батюшки святы! Стоит! Макушкой в небо, корням на другой стороны земли пророс. Великан. А где, баба спрашивает, наши подписи-то? Тю, – дед малого Мишку подсадил – ищи, говорит, в самой верхотуре. Пока тот ёрзал молодыми глазами по коре, баба Маша с дедом Мишей дуб обхватили, кругом ходят, песни кричат. И обхват дуба ровно на их два раза как обнять. Во как! А малой с ветки свесивши, говорит – где вы дереву царапали, только крестик какой и оставши. А дед и говорит – то не крестик, а плюс! Потому как – ЛЮБОВЬ!

Приметы

Наши-то, пестряковские, сказать чистую правду, хитрецы, каких свет мало и видывал! Ни шагу сделать, чтобы какую примету этому шагу не обозначить! Что там, какие зайцы по дорогам скачут – и то в примету. Уж и трактор фырчит, заправлен бороновать, и Федятка трезвый, и флажок полощется, все бабы в тележке стоят, чисто матрешки – ан нет. Заяц – скок-поскок, все. Федятка назад – не будет сегодня плана. И не будет, коли он на МТС будет вино пить да болтами греметь! Или юпка у бабы завернется к замужеству. Так юпок не носют, а штаны-то как завернешь? Во. Полдеревни чисто незамужних девок. Ну? Примета? А еще – брови свербят – на потную лошадь глядеть. А ты где найдешь не потную? Она ж работает, лошадь-то. Борозды наезжает, либо карасин везет с лавки. Потная и есть. И всё Пестряково вызревши на её и бровьми сильно страдает до чего расчесано. И пауков никто не убиват – тенета даже в кошелечек ложут, на денежку, Потому все богатые, у кого пауки-то. А где видать, чтоб паука не было? А Фетяшкины дед Селиван с бабкой Лукерьей, напротив пошли. Они чего удумали? Примету самим делать. У их котов много всегда обживалось в силу незлобивости деда. Главно, кошка то одна, Дуська Мышкина, таких старых годов, что бабка думала, что еще и довоенная, а вот с до-какой войны, не помнил никто. А все котенилась да котенилась. Хорошо, невзабольшными партиями – по одному -два. И так они и шелыгаются по избы, под ноги норовят. Пока спотыкнешься, что и обронишь. А кроме котов, были у бабы с дедом сын с невесткой. Невестка бабе была противна до полной оконечности, потому наглая, крашена и руки в боки, а деду, напротив, в невестке все было любо, особо рыжий волос и грудь колесом. А баба сыночку любила, Дениску-то. Ой, ну все зачнет причитать, как сыночку повидать жарко хочеца, а дед напротив, потому как Дениска балбес и дедов мотоциклет утопил. Во! Конфликт любви! А примета пестряковская верная – нож упал – мужик приедет. Вилка – злая баба. Ложка – добрая баба. Все. Коли ж ухват упадет, это ни к чему. Даже ни к пенсии. Вот, они и норовят – Селиван ложку уронит, насчет невестки, а бабка Лукерья – тут же ножа бросит. Ага. И как быть тому, кто приметы сполняет? Так и делалось – наезжал сын и с невесткой. Мы, говорил, прям страх как совместно не могли ехать, а прям неведомая сила тянет в ваше Пестряково, пропади оно с кошками совсем. А сночуют, в баньке попарятся, отмякнут, и недельку побудут, а еще и какую лишнюю кощенку в город увезут. Во как! Это хорошо вышло, что Пестряково с другими деревнями в малом сообщении по разливу реки, а то, что там за приметы, Бог весть. Можа, и ни к чему вилками-т кидаться, проще письмом обозначить.

Как деды изобрели колесо

У нас в Пестряково, правду что сказать, не солгавши – кажный дед, что твой Кулибин. Такие напридумщики, ужас восторга. И больше всех братья Козодоевы, Федор да Филипп. Уж деды какие бороды сивые, а все мыслят умственно и приближают человечество к светлому будущему вдалеке. Они, братья-то, погодки, потому не сильно различны на глаз. Но внутреннесть у их разная. Дед Федор тяготел на дерево, а дед Филипп к железу был приимчивей. Ну, пестряковцы и приспособились – коли шкап либо поставец ладить, или баню там, – то к Федору в валенки падали, а ежели подковать лошадёнку, засовы подправить и вообще насчет огненного кузнечного дела – к Филиппу, в сапоги подкованы. Деды так семьями-то и не обросли – то одна война, то другая, куда там баб за собой таскать, не? Так, похаживали к одной. Но вразумительно чётные – нечётные блюли, да. И баба так и говорила, у ей либо «день лесника», «либо день кузнеца». А тут учителка новая прислана была с района и образованная. Такое всем в клубе порассказала, как колесо изобрели. Эка важная невидаль? Колес в Пестряково прям никто не видал! Телеги, лисапеды, даже аист, на что птица, и тот в колесе гнездо облюбовал вить. А еще, посчитай, прялки? Ну? То! А деды наслушались, и порешили свои ремеслы соединить – дерево сказать, обженить с железом. Головы ломали, палочкой на песочке чертили, и удумали! Дед Филя колесы из металлического железа изготовил, спицы, ободья – все честь честью, испытания провел. Катал по деревне, бабок стращал, они ему все кричат – куды ты такие аграмадные колесы изделал? А дед усы распушил – катает. А в то время же дед Федор телегу соорудил, навроде ладьи, цельную, и красоты как корабль. Ну, колесы приделали, что ты! Хоть сейчас в космос как красиво. А насчет одного не подумали – кака така лошадь таку махину вздымет? Но деды недаром мастеровитые, баб со всего Пестряково скликнули, те и парусов нашили льняных. И всё. Укатили деды куда не сказали. Уж год как пестряковцы сиротеют, и лошаденки не подкованы, и дети без качелев, и бани набок, беда, короче. Вот, до какого доведет любовь к знанию. Все училка виновата. Но бабы точно упомнили, куда дедов понесло ветром, и ждут их с противуположной стороны. А как? Земля-то чисто колесо? Круглая, на…

Жи-ши

Так и не вышло даром закрытие Пестряковской-то школы! Боком оно вышло. Во, как! Ранее по избам деды с внуками сидели, и те, обучаясь книжной грамоте через дедов, и тех подтягивали. Конешна, – говаривали деды, – оно, конешна! Нонешние не в пример давешним! Опять ум остро отточен об телевизор, слова разные другие, не как у нас! Мы что? Мох в ушах, да пакля под кепкою, кто еще не облысевши от перемен состояния. Вот они, времена светлого прошлого, и взошли неожиданной темнотою настоящего. Нет тебе больше лампочки Ильича, да и Ильича – ф-р-р-р, даже статую забросили белить каждый год к Троице. Ну, и как быть, раз школы нет? Где кадры ковать для будущих космонавтов? Где врачей набрать, чтобы читали бегло да не путали в человеке болезни? Дед Никаноров, Евсей Евсеевич, из староверов, мужчина степенных лет и округлой наружности, стал забывать, как писать слова, нужные в употреблении. Казалось, зачем теперь-то писать? Внуки на кнопки потычут – вот, буковки на экране в рядок стройно встанут, только формой мысль облеки – и радуйся. А читать, спросите вы? Так написано-то грамотно! Проверено, печать стоит. Тут ошибки быть не должно! А у Никанорова был друг закадычный, с которым они за кадык и заливали, и был он кровей не совсем русских, по носу навроде как и грузин, но кепку носил нашу, не «еродромом». Звали его Гоча в паспорте, или по-нашему, Гоша. Гоша Кутаиси. Хороший был дед. Виноград все выращивал. Они с Никаноровым хотели благородно жить, а без вина, на самогоне, жизнь выходила какая-то несоблазная. Гоша, сворачивая самокрутку из посаженного на огороде табаку, все рассказывал Никанорову про солнечную Грузию, где жизнь, не в пример не менее солнечной Сибири, выходила уж вовсе благоуханная и щедрая. И решились они ехать в Кутаиси, потому как город красивый. А им председатель колхоза бывшего и говорит – бумагу, мол, пишите. Так просто нельзя шататься. Теперь правила не как в СССР – лети сюда, лети туда. Повсюду разделены разные страны на государства. Деды опечалились, но Евсей Евсеевич у внучки тетрадку отнял, а Гоша – у внука ручку. Написали, как могли, а их бывший председатель на смех и поднял. Вы, говорит, дедушки-аксакалы, грамоте не обучены, ступайте в школу. А школа где? Вопрос. Ну, разыскали бабешку грамотную, она учетчицей была, буквы знала. Оторвали лист железа с ничейной крыши, купили мелу кусок, и пошла учеба, долой неграмотность! И, хотя и уверял Гоша, что «мужики» через «ы» писать надо, потому как тут слух обостряется и гордо звучит слово мужЫк, а мужИк меленько, навроде счетовода, баба им учебник обтерханный под нос совала. Ох, она им наговорила с семь коробов, про «жи-ши пиши через и», тьфу. Весь разум остатный ушел на науку. Гоша ей и сказал – жэнщына! Мне сколько осталось на земле Сибири, хотя я и горный орел, но грамоту вашу русскую постичь желания не хочу. И Никаноров, главное, с ним согласился. А бабе за науку они кота подарили. В рыжую полоску. Кот все одно ничейный был, а тоже – к грамоте прибивался. Так и пошли к председателю, а тот в отпуск уехал на заслуженной пенсии. Забросили деды учебу, а тут внуки уже и школу пошли оканчивать, так мудровали, так не жалели себя, и слово нехорошее из трех букв вспоминали, что деды напрочь забыли и про «жи», и про «ши», и стали серьезнее к рыбалке относится. Там что? Рыба в речке, крючок на леске, удочка в руке. Просто,

и мелом пальцы пачкать не надо…

Сон деда Ильи

Дед Илья уж в годах был почетных, дай Бог каждому! А ведь и войной зацепило, батя его, Степан, с подо-Ржева в госпиталь попал, да там и помер, а мамка, Любовь Игнатьевна, братьев всех потеряла, только и шли похоронки-то. Дед родился – а кругом война полыхает, только до их сибирской деревеньки не дошло – так, лизнуло огнем по ногам, хоть и без мужиков, но живы остались. По нынешнему деду Илье к восьмидесяти годам колеса повозку жизни подкатили, а дед ничего, крепкий! Прям лиственница сибирская, а не дед! Слышать худо стал на оба уха, но это ничего, по телевизору картинки – и так ясно. Главное дело – войны нету, и ладно. Дед Илья жену свою давно схоронил, уж в таком прошлом, что и не помнит, от чего тогда бабка Таисья его померла? В больницу свез до района, там руками развели, все, мол. Старший сынок-то, с ним, с дедом жил долго! А тоже – утонул, да по дури, хоть не спьяну – пошел на болотину вешки ставить, егерем был, да оступился, а кто знает? Может, и помогли – оступиться-то. Лихие годы были. Две дочки, погодки, как школу окончили – все, вылетели по лету, так и не вернулись. Теперь хоть звонят деду, детей к трубке подносят – скажи «деда», «де-да». А ему бы, деду – по головкам погладить, прижать к груди, может, и поучить какому делу умному, как лошадь запрячь, как телегу поправить… эх, кому теперь этот труд нужен? Сам дед Илья уж корову не держал, на покос сил не было, так – мелочь глупую, козу Дуньку завел, лупоглазую да вредную. Но разговоры с ней вел. О жизни, скажем. Дунька тянется вверх, куст объедает, дед сидит, объясняет ей про жизнь куста, как тот малой был, а вымахал. Дунька блеет, вроде как согласна. Собачку держал, так, одно наименование – собачка. Кошка на ножках. Фунтиком звал. Тоже уж слепенький, но компанейский пес. Куда в клюкву, или в морошку – всегда с дедом. В трудных местах Илья его в торбу сажал, да так и нес. Вот – и всех жителей у деда. А! Коты – ну это народец приходящий – какой с них спрос? Шебаршат по чердаку, топочут…

Весна выдалась доброй, и уже к майским дед Илья с картошкой покончил, и свеклу, и морковку – все поторкал – земля рыхлая, аж сладкая – только обихаживай, только кланяйся! Наработался, ополоснулся, сел за круглый стол в саду, хотел снасти к рыбалке разобрать, да и не заметил, как приснул. И снилось ему – что он вроде бы как он, только мальчишкою. Лобастый, стрижен под бокс, до чуба, сидит под яблоней. И игрушки с ним – лошадка деревянная, каталочка, с колесиками деревянными – батя смастерил, еще Ильи-то и в задумке не было. А стулья от бабки, добрые такие были, спинка резная, затейливая. И стол от нее, с приданого, стало быть. А на столе глечик с молоком – с дневной дойки. Мамка тряпицею накрыла от мух, а молоком пахнет, да еще ватрушки – только из печки, а к ним сморода в мисочке. А маленький Илья все ватрушку крутит, греет ладошки, и хочет молоком запить – а подняться во сне и не может. Слышит, как мамка корову в стадо гонит, слышит, как куры квохчут – одна, любимица мамкина, Снежинка – по столу ходит, глазом косит. И надо бы согнать ее – непорядок, а опять сил как нет. Все видит дед себя – пацаном, и такая вдруг жалость его взяла, так к мамке захотелось – чтоб в подол-то уткнуться, чтобы выплакать всю обиду на Гришку фулюгана с соседней улицы, да все страхи рассказать, а чтобы мамка по голове гладила, приговаривала, не бойся, Илюшенька, не серчай, маленький, все наладится, все утрясется, Господь, он все видит, в обиду сыночку мою не даст! И так пахнет от мамки – печкою, тестом, молоком парным, что не выдержал дед, да и проснулся. Эх, ма, – подумал старый, – всех-то потерял, всех-то обронил в дороге, а мамку-то больше всех жальчее! Надо бы в церкву дойти, помянуть, как положено, да и на могилку сходить, оградку поправить… смахнул дед Илья слезы, и смотрит – а мальчонка-то – на месте. Как сидел, так и сидит. Глазенками глядит, ватрушку держит… Дед уж и глаза тёр, а нет – сидит. И вдруг откуда курочка взялась? беленькая, та самая, курочка, и стопочка граненая образовалась, всклень вином налитая? И вдруг услыхал дед, как кукушка из часов выскочила, да прокуковала, а уж ходики-то ржавые, сколько им годов? А тут мамка идет! Счастливая такая, руки о передник вытирает, и говорит ему – выпей Илюшенька, не зазорно-то выпить, уж до таких годов дожив… а он все стесняется, как при мамке-то – да и вино? И все к молочку присматривается.

Долго так спал дед, разморенный солнцем и работой, и проснулся оттого, что солнце ушло за тучи, потянуло сыростью с речки, да заблеяла вредная Дунька, просясь на дойку. Стол, уже подъеденный временем, чиненый-перечиненный, так и стоял под яблоней, разложены были дедовы снасти, только – откуда взялась стопочка граненая, так дед и не вспомнил…

Яблоко Ньютона

Дед Петров, пришедший в негодность для работ в личном подсобном хозяйстве по причине погружения в пучины науки, совсем отошел от дел. Уж на что теща-то его, женщина по сю пору смирная в одобрении зятя, взбеленилась и даже решила написать письмо, куда-либо в город Кремль. Там, как справедливо полагала теща, быстро разберутся. И ведь резонно – на что школу Пестряковскую закрыли? Опять же и знания в виде книг получили свое распространение не во все головы, а в одну! Кто ж будет борозды под картоху наезжать? Кто кролям клетки чистить будет? Да и стыдно сказать! Про другие работы, коих в быту деревни неперечетно. А что Петрову? Он из той, заветно отделенной стопочки, спас от сожжения в печах Пестряковской пекарни такую прорву книг, что читать века не хватит. Сначала дед все мировое устройство через политику вождя Ленина пытался постичь, но, споткнувшись об неведомый РАБКРИН, утих и решил познавать окружающий мир. Мира было довольно. В мире была погода в виде климата, климат состоял из осадков, ветра и засухи, осадки состояли из воды и снега в кристаллах! Дойдя до снега, дед перекинулся на физику. Стал опыты проводить. Зимой еще ладно – нанесет воды с колодезя, заморозит на крыльце до полной потери ведра, затем размораживат. Ну, тёща тому не препятствовала – для сугрева воды зять печку топил, а тёща на ней, печке, грела суставы, обиженные ревматизьмом. Носки плести было несподручно, потому тёща молча дремала. Пока дед с водой забавлялся, пришла весна, а с нею оттепель. Самый заработок! Лошаденку он в другое имя обозначил. Была Дымка, стала, прости, Господи! Мари Склодовская-Кюри, или, попросту – Машка. Машка на конюшне стоит, хвостом стены обмахиват – работы просит. Тёща и схитрила. Подсунула ему книгу про почвоведение. И что? Как изучишь? Пошел почву с земли поднимать. Да так увлекся, что лишь за Пестряково словили. Борозду ведет ровно, хоша сам в книжку уткнувши носом. Чуть Машку бедную не уморил. Вот, тёща хитрый ход и стала внедрять. Картоху содить – в книжечке – главка «откуда на Руси картофля». Баба хоша худо видела, но сквозь три пары очков наладилась. А дальше легко пошло. На сено – художественна литература в изобилии рассказов. Опять Некрасов поэт. Телегу чинить – опять учебник есть. Как колесо изобретено было. Если деда спроворить надо печку соседке чинить – не задарма! – и о печном деле брошюра имеет место быть. Главное, тёща и сама вчиталася! Даже стала у зятя книжки таскать! Что ты! Аглицкий язык уж больно ей люб оказался. Говорит – читаю, глазы липнут, и сладкие сны прям. Ни от чего такого приятного удовольствия не было. Во, как. А тут, на-ко, осень. Ранняя. Яблок наспело! Что ты! На Яблочный Спас ведрам носили-раздавали еще по лету. А тут хлоп да шлеп – собирать надо! Продавать! Деньги прятать. А этот лежит себе, порты белые надеваны, борода в бане чисто промыта – и читат! Физику опять. Потому закорючек полно. Ты, говорит, баба неученая, а есть законы разные! К примеру, ученый Ньютон был ошеломлен падением яблока в голову. И я хочу открытие человечеству сделать. Давай, говорит тёще – помогай. И что? Сидит баба бедная на дереве яблоне и все яблоки ему на башку ронят. Третьи сутки не отходит. А он все не придумат никак чего полезного. Осерчала она и потрясла ему всю яблоню зараз! Так, что весь он в синяках домой и побег. А все ж открытие совершил – от удара, говорит яблоком, вмятина в яблоке выходит. И уж неторговое оно, а только на сидр какой… вот те и наука! Виноделие называется…

Кузькина башня

Живал у нас в Пестряково дед Опилкин Кузьма Гордеич. А либо и не Гордеич вовсе-то? А кто упомнит, деду годов было – сколько чернил в сельсовете не хватит написать. С виду был дед, как дед, но сильно влекомый. Все на разные его разности тащщит. И ведь, что? В Пестряково нашем, окромя магазина РАЙПО, ничего и не было. А там, в РАЙПО что? Огурец мариноватый, валенки по талонам, да кукла «баба Дуся не смотри – удавлюся». Нащот метизов прям вообще. Ну, так, по избам ходил дед вприглядку – навроде чайку сел попить, и хвать – гвоздь из стены аж зубами-то и вытащил. Наперечотные были, гвозди. В хозяйстве кажному делу гвоздь к голове-то. А Гордеич все к мастерству руки прикладывал. Зинке Полоумной изделал таку машинку, что сама шерстку чешет, сама прядет, сама мотат. Баба сидит, токо пятками по полу сучит до того удобство. А молодой Катьке и вовсе удовольствию навел – той на ферму затемно, а полы выстывши, так у ей валенки стоят, греются, а р-раз – как будильник выстрелит – прям с потолка ей на кровать – пожалте, теплую обувку. Дитям опять всякое чего – тележки, саночки резны-расписны, до того умудрил ум опытом и золотыми руками, так и коньки деревянны сточил! И главно, звук приятный, и природе не больно. Очень деда председатель любил. Ты говорит, сукин кот, – ну, в плане, у кота ж одно мамка-то? Ну, не в обиду, – механизируй мне погрущик навозу. А Гордеич тут обиду понес – я чистай плотник! Хоша и столяр. А механизьмы они все от лукавого сатаны, не к ночи буде он помянут ваш зять. Во, ответил. А надо знать, умильное поважение Гордеич испытывал к учителке географических открытий мира. Та ему про башню и ляпни. Мол, в Париже собрал инженер Ефель башню протяженную в небо, с одних клепок-заклепок и теперича по ей все лазают. И много казне денег. Иностранной валютой. А я бы, – Гордеич валенками в галошах поерзал, и чище вашего Ефелю такую изготовлю красоту – творение рук. Дайте мне, говорит, для пригляда каку картинку. И? Вот те – «и»! Ему дровы были навезены на колоть для, да еще баба отослала половики трясть -колотить, пока морозность воздуха принимала домашню пыль. А дед – хлоп-те-хлоп, и за утро денное уколошматился до поту, но собрал тую башню высотой длиннее как дом. Без гвоздя, потому как во всей деревне обреудить уж не кого было. А потому русский мастер в уверенности красоты и силы. Так и собака ево, которая хвост бублом, прятавши от мороза и по кличке Лобзик, была ошеломлена. Дед потом будочку ейную пододвинул, собачка и охраняла. А с городу опять, как у нас, в Пестряково, чудеса, они вмиг бабу с билетами пришлют. Ага. Так и сидит баба, на морозе, сушки щелкает, а над ей табличка чернилам «Гордеичева башня» надпись, а дед пошел в школу узнать насчет еще чего великого можно сделать. Такие люди, сказала географичка, потому как Россия-мать. Не Франция какая.

Витька Луков

А Витька Луков, пропащий человечишко, потому как плотницкое дело пропил и занялся шелухой всякой – навроде заборчик дачнику подправить, как-то деду Громову и говорит – ты, дед, у нас… огромный прям человечище. Я тебе это, дед, из уважения твоей мужской несгибаемости к бурям говорю. Опять же ты в армии как след был, не чета кто помалу. Войну захватил. Опять же. И борода у тебя седа, окладиста, чисто у попа нашего. И содержишь себя чисто, – Витька махнул «севастопольскую», опустил свой бугристый нос в крупную соль, красиво прикрывавшую портрет главного по партии в газете, – хоша и бабы нету… Громов глаза из-под косматых бровей на волю выпустил, синевой мартовской блеснул, – чёй-то ты, Витька, разошедши, словно меня уж как в последний путь определил? У меня еще за Носовой горкой распахано с той осени под горох, и три полосы под ячмень, стало быть… опять же вскорости жду прибавки в виде телка от Ночки. А ты заупокойничаешь тута. Брысь мою водку пить! Весь запал души на тебя истратил, и дед умокнул набежавшую на щеку слезу. Я не к концу! Чево ты! Да мне живи! Скрипи! Мне в тебе интересу довольно! Я тобой навроде башни Останкинской в восхищение пришел, – Луков замутился. Деды чокнулись, – я вона что? Давай башню залудим, нет? Чтобы красоту рассейской земли было видать, как с ветролета? Тот по ветру молотит, лётает, а все обозреват. И обалдевши потом – вона как! А мы все в заграницы смотрим? А там тьфу. Шаг ногой, шаг еще. Забор. А у нас – пошел и не придешь. Вона. Выпили по третьей, Луков сбегал за портвешком, потом Громов пошуршал насчет самогонки на хрене…

И вот – идет дед Громов по деревне. И вроде он это, и не он. Вырос дед под небеса. Самолеты и ветролеты его деликатно обскакиват, пассажиры руками машут, радуются. Космонавты те – не, им в запрет такие орбиты. Ну, идет Громов, как Останкинская башня какая, но одет по-нашему. Валенки подшиты, галоши чищены от навозу, штаны чисты-стираны, латаны. А ватник еще батьки его, Кузьмича. Там малька вата свалявши и дух густой, но мягкость удобная тем, кто по рукам деда обсел. Поначалу он из Нижнего Пестряково народцу взял – там они одичавши, без электричества, да. На одной руке сидят – тута Сурепкины, на левой, а на правой – Степашовы. Те даже собачонку взяли – ей тоже интерес. По карманам набралось – но там места для начальствов. Бывший председатель стоит, как на балконе, обозреват нащот озимых. И того – вырубки незаконной. Сказал, милицьонеров в следующий раз катать будут. На задание розыска. А внизу сколько народа обозначилось! Что ты! Автобус рейсовый в валенок торкнулся – стоит. Все в такое удовольствие пришли, платками машут, а Люська сельсоветская уже в район звонит, как билеты продавать? Или детям за так? Но собак не пущать? Смущение вышло. Так походил дед Громов, покатал всех, насчет равновесия нигде не обшибся, и в аккурат всех пассажиров на горушку и опустил. А и то! Сесть махом нельзя – подавишь?! Так, ссыпались, горохом. Такую вот сердечность дед людям оказал. А уж потом плакал – бабка-то, евойная, Евдокея не застала такого праздника, прям именины сердца! Одно неважнецки – теперича дед такой великий, что в избу не входит. Гора ж человек. Надежа только на Витьку Лукова – наваляют леса, срубят ему домишко. Ангар, по-научному.

Тёщины огурцы

Дед Завьялов сидел у окна, наблюдая вялое течение заоконной жизни. Течение никого не несло, и оттого дед был печален. В годы прошлые, жадный до работы люд бегал, сломя шею – то на покос, то на толоку, то бидон мелассы с фермы обреудить – на самогонку, то с коровами гонялись трижды в день, то телега громыхала в сельпо за хлебом – жизнь! Сегодня пронесло мимо соседку Вальку Обабкину в медпункт, да прошли четыре разного формата кобеля – на свадьбу, в Малые Лаптухи. От несоответствия интереса к жизни к многообразию ее проявления, Завьялов решил выпить. Пил он редко, четко установив себе, как он говорил «регламент». Отмечались дни праздников как гражданских, так и церковных (для чего тёщею был куплен толстый по январю численник), отмечались дни рождения тёщи, жены-покойницы, товарищей по освоению колхозных земель и отдельно – Ленина, как фигуры загадочной для истории. Ознаменование банных дней выпивкой Завьялов допускал, но тёща не приветствовала. Ссылки на Суворова – после бани портки продай, но выпей – считала личным сочинением зятя. Завьялов еще позыркал в окно, отметил, что соседский малец сливает бензин у дачника, записал событие меленько на обоях и решил-таки выпить без повода. Тёща колготилась около печки, роняя попеременно муку, постное масло и ухват – ставила опару. Отвлечь её не представлялось возможным. Мамаша! – радостно возопил Завьялов, – а чесалку сёдни запустили! Вы бы сходили? Овцы не стрижены! – напустилась тёща, – только сидишь, дымы по избе пускашь! Ножни взял, да пошёл, токо убыток жизни от тебя, ирод! Ай, чиста леший! Завьялов задумался. – Мамаша! А лавка приехадши, вона, баб Дуся мается, не? Чего Дуське не маяться-т? У ей денех много. А у меня нет, я сижу, не шелыгаюсь, как кто не знаю. Завьялов загрустил окончательно. Солнце за окном постепенно углублялось в закат, а пить на ночь Завьялов остерегался. Расчесав бороду пятерней, поддернув резинку на шароварах, подошел тихохонько к тёще, утопавшей по локоть в китайском эмалированном тазу – тесто она заводила только в нём, ёмком, списанном с бани за ненадобностью. Китайская лохань победила отечественную по причине мягкого мышиного цвета и фиолетовых роз по кромке. Как я, мамаша, вас сильно непосредственно уважаю в плане любви как тещу, разумеется. Выстрелив длинной фразой, Завьялов умолк. Добавить было нечего. Любит! Как жа! – заквохтала умиленно тёща, – ждёшь, как я помру, всю избу по ветру пустишь! Я бы и сей секунд мог, в плане помереть единолично, – Завьялов сделал вид, что оскорблен, – а вот, терплю от вас притеснения, голод и нужду! Уйду я от вас, уйду! – и Завьялов скосил глаз на тёщу. Та, отерев о полотенце руки, сладко сморкалась в передник. Казня ты ебипетская, – с чувством сказала она и пошла в сенцы, предварительно показав Завьялову глазированный подсохшей опарой кулак.

За накрытым обыденной скатеркой столом сидели Завьялов и тёща. Трехлитровый баллон огурцов придавал застолью солидную мягкость. Тёща, запустив руку в банку, пыталась протащить сквозь горловину гигантские, как цеппелины, огурцы. Зачем вы мамаша, таких достигаете размеров? – покачиваясь в тумане, спросил Завьялов. – Не удобнее ли мелкими наполнять? Чу! – сказала тёща, – на чё тебе тощай да мелкий? Небось, бабу себе упитану выбирал, а не с пупырями… Да уж скажете, когда я бабу-т? – обиженно сопел Завьялов, наливая себе всклень. И беседа текла плавно, в обсуждении насущных проблем и достижений.

Тёща в сугробе

Дед Шатров снег любил в плане увлажнения природы, а так – нет. Это, – говорил он, зряшное дело воду превращать в эту белую бюллетень какую-то. Чего он все валится да валится? Ходи, страдай поясницею, рой туда, рой сюда – а заново все по колено. Особенно, где крыша. Просто страдания какие от упорства небесных стихий. Ежели воду нужно по разумности существования – лей себе сырым дождем. И в бочку хорошо входит, кстати, и грибы растут. Тёща размышлений насчет воды не придерживалась. Как и все романтические женские особи, она все ручками всплескивала, ой-ай, шалипа прям когда отмяча так и валит. Иной раз возьмет у Шатрова карандаш, бумаги нарвет из тетрадок – и ну узоры оконные обводить на предмет восторга будущих кружев. Носки плети, дура, – ворчал про себя Шатров, – страдая в драных и натирая валенком пятки. А тут навалило так, что и не отрыться. Ну, Шатров-то тёщу вперед выслал – через фортку. Ну, она что? В сугроб легла. Головою вниз. Хорошо, – подумал Шатров, – пущай оттаиват. Как до земли протает, вытащу. А та все дрыг-дрыг, и глубже уходит. Шаттров обождал полного погружения, отодвинул висящую на гвозде свадебную фотку под стеклом, прикрывавшую тайник, сунул руку в прохладу, извлек чекушку, выдохнул, выпил, подумал о бренности бытия и о политическом курсе на сегодняшний день, пробку навернул, фотку оправил, глянул на свою Зойку с укоризной – вот, мол, померла, а мне мамашу твою теперь терпеть, – и пошел валенки домашние на уличные, с калошами, сменить. В сенцах попрыгал, тулуп отдышал, встопорщил ушанку, вытащил из бороды фантик от ириски «кис-кис» и пошел работу работать. Лопата была фанерная, с жестяной окантовкой, работалось споро, и уже у калитки Шатров огляделся – чего же тёща-то не бежит на радостях в сельпо когда хлебный день сегодня и среда. Ах ты опть, – тёща-то в сугробе. Главное дело – морозно! Свежо! А над сугробом – дымок, как навроде медведь спит. Шатров залюбовался картиной жизни, но откопал тёщу. Та затекла малешко, приморозилась, но даже похорошела щеками. Хотела стукнуть Шатрова, но взвесив силы, усовестилась. Шатров дал ей санки, гнутые, легонькие, три рубля, и услал за хлебом. Нет, – подумал Шатров, обозревая двор, – это я верно её у окна запустил. Теперь там прям малька подровнять – будет на всю зиму погребок. Прям у окна. Удобственно для чекушечки, а то фото пообтрепалось, ежели так кажный день в тайник лазать.

А тут заново снег и пошел.

У Степаныча бабка была натуры приятной, хотя и внешности заурядной. Степаныч, в иные дни, исподволь поглядывая на шмыгающих за молоком дачниц в обтянутых штанами попах, грустил изрядно. Верткие они были, глазастые, и – главное – носы пимпочкой. А у бабы Фени нос был как бы родня дедову. Крупный был. Унюхливый, как говорил Степаныч. Солидный, короче, нос. Да и глаза как-то к старости у бабы потускнели, накрылись веками, как мягкими ладошками, и стала баба – точно дед. Тебе, мать, еще бороду с усами, – говорил Степаныч, – нас с тобой в один пачпорт можно клеить, да. Баба не обижалась – не всем лицами сиять, как в кино, кому-то и картошку надо сажать, кому и за коровой ходить. Красота – работе помеха. А вот, взять Зойку? Такая пава была – по селу идет, мужики всякую хозяйственную прыть бросают и столбами стоят. А что? И свезли её, куда знает никто, и там все любовь с одним, любовь с другим, а потом и вовсе пропала. Как не было. А баба тут. Прочная, как табуретка, и верная, как заветы Ильича. Она ж с малолетства Степаныча прям пасла, хуже козы. Он в армию, она туда. Он с армии в совхоз – пожалте радоваться! Он на трактор – она в бригаду. Аж до ветру не мог индивидуально уединиться. Осерчал он, чо уж. А планов имел. На Машку с почты. Все с синей сумкой, на лисапеде, и попа круглая. Но баба Феня деду не подкачала, родила трех мальцев, одну девку, всех в люди вытолкала, и остались они вдвоем с дедом радоваться внезапно наставшей старости с пенсией. Собака у них была, невзабольшная, пород неопределенных, характеру спокойного, ума ясного. Звали ее Шпуля. Только очень она насчет кобелей была неспокойна. Прям корриды какие у дома были. Бой быков. А потом ничего, унялась, поседела мордой, усами пообвисла, поскучнела. А как? Всем селом любили – и нетути никого! Жизнь! А дед-то рыбак был знатный. На речку Фалалейку ходил сызмальства, все пороги-омуты знал, где в какое время на какого червя и что ловить – не, равного не было. С области начальство ездило – научите, Филипп Семёныч, мы такого и в телевизоре богатства знаний не почерпнем. Ну, он ихние все заморские снасти повыкидает, орешину подточит, и только таскай. Уважали сильно в плане премии денег. А тут в осень – баба Феня – навроде женщина, и туда же. Причипла, хуже пиявки, обучи, да обучи. А в ней, в бабе – вес. Лодка тебе не корабль, но сдюжила. Еще и Шпуля влезла – хвоста мочить. Дед бабу схитрил – зимнюю уду дал, а то махнет – ищи уду в камышах. Мотыля купил, полную коробку, и вывез своих баб. А Феня-то цветет, щеки ветер ей румянит! Как, я – говорит, – тебя, дед, люблю по мере сил! Не вышло промашки в жизни нашей про любовь. И чего? Лещ и сорвался. Мотыль, он первое дело по осени-то на леща, эх… ну, плотвички натягали, ёршиков да уклейкина ушицу – серебрится мелочишка в ведре, Шпулька вдаль проглядывает тишину радости, дед учит бабу мотыля сквозь зубы пускать – ну, насчет пол определить, самец, либо девка? Вот вам приятность пенсионных утех, когда картошка убрана. Ну, после баба Феня так приохотилась, что уж и деда на реку не пускала – королевишной сядет, веслами махает, плывет-песни поет. А дед корову доит. Так-то!

Птички-невелички

Вот, по чести, если сказать, чтобы не приврать, не сыскать на матушке России такой чуднОй деревни, как Пестряково. Но токо наше Пестряково. Потому как еще с полсотни воображат себя «пестряковцами»! Не думайте даже на ум брать – врут. Те – обнокновенности самой невзрачной. А наши, истинные пестряковцы, те – да. Они и есть. Потому как воздух неба, вода реки, трава земли – все способствует. Так, с высоты птичьего ветролета глянешь – и что? Березки-осинки колками, пашня где пахана, где брошена, домики, сараюшки, скотинка пестрядевая, чисто ситцевая. А снизишь высоту – батюшки-матушки. И главно дело, с такой невзабольшной высоты весь домострой и уясним. Бабы прям с дедами живут в такой приязни, что неловко о таких вещах писать. И почти все смолоду, да еще переживши трудную любовь. Нет, измены бывали, а как же? Посиди, на, со своей Дунькой сорок лет бок о бок? Посидел? Правильно – на соседскую Дуньку потянет. Потому как любовь расширяет сердце и учащает пульс, отчего в лехкие набирается воздух. А воздух настоян на сибирских травах, как медовуха. Потому периодически вспыхивает, как карасин какой, любовь. И полыхает деревня наша – с конца в конец. Начнут жаниться-прежениваться, бегать по всей деревни с конца в конец, самоварами меняться, одеялы трясти, чугунки драить. А к зиме утихнет, все назад. Ага. Потому любовь на холоде стынет. Как таракан. Вот, жили, как говорится, беды не знали, баба Полина Игнатьевна и дед Прокопий Филиппович. У бабы Поли был другой муж, имя тут ни к чему, и у деда Прокопа тоже была баба шипуча и завидуща до денег в огромной несказанной жадности. А баба Поля всяку пичужку привечала. Другие бабы курей по курятникам рассунут, гусей хворостиной на реку гонют, еще индюков блы-блы разведут страшнее фининспектора какие гадкие. А наша баба все сЕменок насыплет, коноплюшки, репешку – ой, к ней кто не летит! То жаворонки, то сизоворонки, то витютни, то сороки-воровки, зеленушки-краснушки, синички-пуговки в жилетках, вся эта крылата братия и щебечет. Гадють, сказать честно, непристойно много. А для пения хорошо. А Прокопий в отместку жене того хуже воробьев приманиват. У нас, в Пестрякове, воробей птица ненужная. Токо под застреху забьется, чирикат, котов смущат. Скажи, мил человек, на что в деревне воробей? Правильно – на худое дело зерна спереть. Горобец, одно ему имя. Ну, и по семейному баба Прокопия стала с этими воробьями в поле гонять, навроде как с коровой – иди, грит, выводи их с дому, один убыток. А и бабу Полю подприжали, потому как расход от птиц путем поклёвки на ягоду, опять же вишня если. Ой, погорюют они, и пойдут на Цаплин луг, там всяка птичка невеличка. Встанут, и давай птичков кормить с хлебушка. Стоят, вокруг них чисто ветролеты какие летат разны птицы, щебетат и уважение показыват. Как тут искры любви не высечь? Вот, горит пожар души, туши не туши. Так и ходют с разных концов Пестряково – Полина с Прокопием, за пазушкой хлебушка несут, и птичку кормят для радости бытия. А иди куру на лугу корми? Дураки, скажут…

Зонт

Мы, пестряковские, ко всему приученные и закаленные в непогодных условиях сложного климата. Оно тут не Африка какая, чтобы без порток скакать и дров на зиму не запасать. У нас бывало, и лето – хуже зимы. А что напишешь, кому пожалишься? А то. Работы иди работай, хошь, не хошь, а требовательность от земли идёт великая. Ну, подгадывали, чтобы с сенокосом в вёдро управиться, или когда как картоху в снег не содють, тоже обжидали к теплу. А что в крестьянском деле главно? Правильно! Чтоб руки были свободны, потому как к рукам придано ихнее продолжение, что грабли, что косы, что серп с лопатою. Смекаешь? Пословицы все туда – насчет труда. Спустя рукава, засучив рукава – все намек к одежде. Потому и городских глупостев в Пестряково никто не принимал и в душе над городскими потешались. Мы как? Положим, сентябрем? Оборыши уж все собравши, что свекла, что баркан, по лехам лазам, тут что дождь, что другой дождь, свово не бросишь потому как богатство от пота трудом. И вот на, скажи те на милость, как по огороду с городским зонтом ползать? Это кто удумал такое? Ты стал быть, за ботву баркан тянешь правой рукой, а левой над собою зонт растрепетал по ветру? Смех! Даже без греха. Или вот, по надобности пошла баба корову доить. В правой руке дойка, в левой подойник, ага. А зонт-те над ею парит, чистый ворон с крылам? Куда в пестряковском деле нос не сунь, нету зонту места! Хошь дровы коли, хошь горох лущи, хошь картоху перебирай, даже по лесу шастать в обабки – и куда? Под каким елашкам? Так что нам этого городского не надо в век. А вот. Гостил профессор дачный у положительной семьи пестряковцев на предмет занесения в тетрадь всякой взабыли никому не нужной. Понатыкал буквок, а подарков о себе оставил зонт в силу рассеянности. А дед Севастьян к тому зонту прикипевши, не оторвать. Аж в баню ходит, на? По двору шастат важный, галоши помыл, в позем не вступат – городской. И аж перестал с бабкой говорить. Ты, – говорит, – Милка, дярёвня дярёвней какая некультурная неграмотность. И платок у тебя вечно сырой псиной запах имеет, хошь ты его кудёром вяжи, хошь на плечи кидай. Мне с тобой не с руки теперь как стыдно. Баба Мила характеру была чистый андел, прямо вся наскрозь добротой пронизана, и отвечат, – а ты не кори, а возьми и меня под свою крышу, будет мне сухо, а тебе приятно! И что? Так и шастат вслед за дедом, а дед как царицке какой над ей зонт и держит. Хотя, по честности, и себя прикрыват. Потому – двойная радость удовольствия выходит…

Пестряковская Венера

У нас, в Пестряково, чего только не быват, на удивление всему остатному миру. Пестряковцы до того рвутся душою к красоте, что попросили им из района дать в украшение скульптуру в виде женщины к 8 марта. В районе затылки расчесали, стали предлагать разное, да откуда у нас красота кака? У нас все больше вожди, те с бородами, еще было много героев труда, но те уж больно нехороши. Доярки крупные на лицо, а трактористы сильно неказистые и даже от бюста соляркой несет. Хорошо, был заезжий художник, отстегнул от щедрот. Он бабу изваял, в Дом культуры. Но длинновата оказалась, а двери разбирать дорого и зимой дуть будет. Ну, что, художник на весь мир тех баб налепил, не грех и с родиной поделиться. Установили бабу в самом душепрекрасном месте – рядом с речкою. У нас там и молодожены гуляют, и сельский сход, ежели чего и маевки когда тепло. Прижилась баба. Удобная оказалась. Кто женится надумал, бабе руку жмут, хотели и замков ей навесить, как в городе, да баба к тому не годная вышла. Мужики у бабы выпивать начали, и ловко так яйцы чокать об коленку, что вовсе бабу замызгали. Бабы лавок навтыкали, сплетни плетут. Городские зёрны ей сыплють, чтобы птицы малые щебетали, в результате таких действий привели скульптурную бабу в полную негодность. А баба она те памятник в виде изображения какой древней красоты женщины. Председатель в печаль, сход скликали, постановили, бабу помыть. Такое было горячее понимание в народе, что начисто вернули бабе белизну хлоркой. Табличку сделали за нарушение штрафа и надумали обнесть забором, но лучше рабицей, скрозь какую видно, но не чётко. Но сильно баба была голая, чем вызывала смущение у пестряковских дедов, которые даже в баню ходят в темных очках чтобы не углядеть лишнего. И председатель сказал – бабу одеть! Грозно так и постучал кулаком. Вот, Федюковых и озадачили на этот предмет. Потому как баба Тося очень рукам много чего способна. А и как бабу одеть? Она повезде неудобна! Баба свой лифчик на такое дело отрядила, на где! Нет такой бабы, чтобы сравнить с Тосей-то в размерах красоты. Ну, билися, билися и чего? А шапку с понпоном и шарф баба сплела, и дед Илья бабе присовокупил. В комплекте и испотки были, той же шерсти, а баба никак рукам воли не дала обрядить. Председатель опять решил насчет кулаком, а дед и говорит – а шапка бабе нужнее. У нас, в Пестряково, куда как зимы суровые, так пусть она хоша головой не смерзнет. А летом еще че учудим, соломкой укроем, ежели прикажут. А в газете пропечатли – «Пестряковская Венера». А председатель нащот Венеры вы говорит погорячились, и назвали «Пестряковская Незнакомка». Вона как!

Золотая свадьба

У нас, в Пестряково, народ в плане еды поесть очень домашнего направления. Так, чтобы шелыгаться по столовкам – в заводе нет. Бывает, конечно, придет какая бабка к соседке спросить нащот лишних дровишек ли нет, а либо иголку применить к нитке по слабости глаз, а та шаньги затевала и уж затеяла. С грешневой кашею. А и ушица затомлена стоит в печке. Баба бы и рада в одну калитку отобедать, а неловко. Так и сядут обе две. Ну, и смажут поверх наливочкой, а там чаи давай гонять взад-вперед. А рука и на кедровые орешки ляжет, как отнять? А медку извольте? А клюковку? А мурмеладку черничну? Мурмеладку брусничну? Всё. Дню конец, бабы объевшись до полного сумления, а чё соседка спрашивала? И кто упомнит? Ну, бывают и складчины. Как толоку оттопчут, либо по картофельному делу, либо печку раскатать, а и что всей деревней положено совместно ладить, так тут стол. Как жа?! Оленина быват, строганина рыбна быват, всяки примочки – запарки, даже городское взято на оружие под словом «оливье». Не лаптем хлебаем, маинезы и сами можем, в смятанку яички, маслица постненького, сольцы, хренку, чесночку, травы какой есть, намнем, ой! Но не к столу про еду-то! Это навроде присказки-обсказки. Дескать, сидят наши бабки-старички по избам, бабки в чугунах щтей наварят с кислым духом, кашу запарят, рыбку обжарят и еще хлеба не в пример торговому напекут. Полно всего, по избам-то! Ой-я, котлетки-т щучья? Макало сделают, солью-перцем. Хрен с горчицей! А еще либо щучьи головы на разбор к столу …а чё столовка-т? Битки да муха дохлая в конпоте. Но надо отметить благотворное влияние мест общественной еды, там все чинно, все обуты-одеты в праздничное. Для увесистости придана буфетчица большого бюста с кружавчикам по всему телу. Она как башня прям стоит, боязно спросить вопрос. А в столовой у нас всякие дела обсуждаются, впереди нащот свадеб или культурного досуга если из колхоза кто в город. Ну, дед Фадей бабку Шуру позвал с хитринкою. Борща, мол. Бабка т в слезы! Я ль тебе не стряпаю? Ты во мне нужды когда знал? Несытым ходил? А дед гнёт линию на общепит, насчет культуры быта. Пошли. Галоши на крыльце сняли. Но не оставили – обреудят. Так, с галошами и сели. Дед борща принес, гуляш в пюре, все заморское. Хлеб наш. Ну, по ложке глонули, перцу насыпали, еще глонули. А дед бабе лимонаду, себе пива. И вынат из-за пазухи кулон дивной красоты. С драгоценной каменью. Аж свет по углам запрыгал. Шофера стаканы отставили – любуются. Буфетчица аж забыла водку разбавлять как красиво. А дед говорит, мы с тобою, баба полвека отжили в полной радости, а ты у печки. Потому праздник и тебе подарок. Баба аж борщ-то и присолила. Слезою. Во, как. Любовь…

Куколка

Наши, пестряковские, очень к семейной жизни способные. Любовь там, мороз, потоп, кто в космос полетел – все побоку перед прочной семьей. А семья есть что? Каждый знает – дерево с корнями. Одна ветка бабка, другая – дедка. Веточки помельче – сыны с дочками. К ним еще невестки с зятьями. Потом, опять же, внуки. Короче, шелести себе листвой, опадешь, так опять в корень уйдешь. Потому дед Трофим с бабой Лёлей радовались, когда веточки в разные стороны отрастали. Поди приятно! Если всю родню собрать, так то дерево Пестряково покроет, навроде парашюта какого. А тут им сынок любимый, Егорка, дочурку прислал. В плане молока попить и яблок и чего с огорода пожевать. А в городе какое молоко? Тьфу. Ну, Настёна в довольствии детства у бабы, вся на оладушках, пельмешках. Опять пряженики баба затеет, да маслицем зальет, да варенья банку опрокинет – кушай, внучечка, кушай, родненька! А внуча шаньги просит, да с пшенной кашей, ну? А то! А как наелася, ей надо развлечение приискать. Кота потискать, козу погладить, поросенку бант навязать. А всё скушно. А на, робяты в школу. Ей в рань по малости лет. Ну и канючит – куколку мне смастери, деда. Трофим ей избу проще б срубил, на? Либо телегу. Ну хоша лавку! А те куколку. Мелочь для глаза. А внуча слезьми прям и шаньги с варенцом в сторону. Дай да купи. Вот, каку власть ветки имеют над деревом-то? И поехали в район. В автобусе, как благородные. Теперь такие условия, что для детей чего хочешь как есть. Ну, зашли в лавку, обгляделись. Баба говорит, давай медведя возьмем, он, как есть шерстяной зверь на меху. Дед отвечает, что моль съест, надо что деревянное, как малец с длинным носом. А на нос можно квитки за свет вешать удобно. Баба опять заход насчет заяца – говорит, уши мяхкие, спать легко будет, подоткнула, все. Либо лису взять? Потом в курятник можно посадить, для острастки петуху. Нет, ну внуча городская, балованная, сопит носом, щеки дует – куколку мне. А те куколки цены немалой. С волосам. И в платье на концерт либо если в клуб. И еще на столике, а снизу пимпочка. Жмешь, а кукла туды – сюды. Вона, механика электрическая! Дед жмется, а баба уже бумажки нащупала и в ладонь внуче – на мол, бяри. У той глазы горят, а дед глянул на куклу, потом на бабу Лёлю и в такую пришел благодать! Это ж, – говорит, – чисто ты моя, Лёлюшка в молодые невестные года! Краса моя ненаглядная, брови скибочкой, глазоньки голубеньки, ручки-ножки… прям чисто невеста какая. А внуча и брякни – ты деда, путаешь, рази баба такая тоненькая была? Рази у ей волосики были коричневые в локон кучерявые? Баба старая родившись, седая да толстая. Во как, веточки – то… Купили дитю куколку, пусть ей детство в радость будет. Как сама заневестится, а потом и посравнит с внучкою насчет стройности-то… ага, поживи, как баба с дедом! А то фр-р-р, поразлетелися, веток наломали. Ты давай, живи, в добре да любви, будет и что вспомнить…

Подкидной дурачок

У нас в Пестряково, деревня расподелена – на четыре части, вроде как по концам свету. Токо не север-юг, а хитрее. Среднее Пестряково, два Нижних, и Малое Пестряково. Наши думают, это в древности лет было задумано, чтобы потельработников умственности лишать. Иди на, неси либо письма с газетам в два Нижних! Потому есть Нижнее Новое и Нижнее Старое. Вот, в Старом Нижнем, аккурат на берегу полноводной реки Шеломы и живут в довольствии пенсией дед Авдей и баба Маланья. Дед Авдей по всему грузинского вида-племени, потому как нос у его не утицей, как у наших, а каким ни есть орлом-сапсаном. Дед Авдей для привлечения того орла даже клетицу построил, и подвязал к шестку. Можа где летает, так на посадку придет, носы и сравнят. А пока тот не летит, дед все рыбу из Шеломы вымат. И коптит. Рыба у нас в Пестряково така – с одного конца деревни хвост, а с другого еще глазы пучит, кака огромность. Одну вынул – вся деревня сыта, включая собак и вычитая котов. Потому даже земледелие оказалось в забросе на таких харчах. Дома себе с лиственницы отгрохали, аж трубой печной небо шкрябат, во, как! У деда Авдея поветка пристроена ладная. Ажурного рисунку и прочности в скамейках необычайной. Дворец, как хорошо. Они с бабой после бани сядут, рубахи стираны-глажены, утюг дымком с сосновой шишкой попахиват, а у бабы еще и плат в ягодах земляники. Диво, как Маланья живительно хорошеет, а то в буднях у ей плат малиновый, никак ни к лицу. Дед Авдей грамотей, и пустого досугу не приемлет. Оно, конечно, без вина какой отдых? Севастопольску стопку изволь опрокидонтом для подогрева изнутренности, а уж потом хорошо и трубку. Авдей табак сам ростил, потому как грузин, видать. Ну, они с бабой трубочки набьют, у деда вишневая, у бабы из сельпо, попроще. Дымы пускат, от дымов тучи, от тучи дождь, от дождя картошка прёт. Такая цепь событиев. А для интересу в «дурачка» кидаются. Карты трепаны, заласаны, пальцами лица у королей с королевами да валетами притерты, но знаки масти обозначены. И главно дело, что? Баба Маланья мухлюет! Я, говорит, тебе в пики уже ходила, на? Авдей нервничат, не было, говорит, в пиках, было в бубнах, давай подымай считай сброс! А Маланья та карту и подменит. Дед ей-те-ей грузин благородства кровей. Наш, коренной пестряковский, посадил бы бабе сливово варенье под глаз, а тот усмехнется, стопочку внутрь, глазом на рыбу зырк, и по новой сдает. Да так до осени и сидят. Ну, када баню топят. А баню, как все честные люди, непременно – по субботам. Потому как Нижние Новые пестряковцы все норовят по пятницам топить, леший их разбери, до чего народ пришлый обычаи не чтит. Да и в «дурачка» мало кто с них способен. Тут умственность нужна!

Пестряковское застолье

Вот, имеются в наличии пространства люди недобрые, куда без них? Я так мыслю, по причине зависти. Пишут оне, дескать, что за жизнь в вашем Пестряково? Сплошная тягота да серость буднев, лишенная праздничного салюта. Токо, оне пишут – согбенный труд, и борьба с насекомыми-вредителями и расхитителями частной собственности. И воопче, одне у вас бабки с дедкам и никакого прогрессу в горизонте молодежи. А мы им ответим! По-нашему, по-пестряковски, – исполать вам, гости дорогие, вроде как велкам по-нынешнему. К примеру, на Троицу завсегда в нашем Пестряково стечение разнообразного по полу и возрасту населения страны большой. Едет, едет, молодежь! С внуками-правнуками, потому как кругом дороговизна, а у нас – на тебе задаром речка, на тебе задарма ягоды, и даже медведь лесной гыркнет в малиннике а не обидит. А уж как на Родительску субботу все дружно на погост-то сходят, все приберут, оградочки накрасют, цветов посодют, и даже семенки сыплют с конфектами, чтобы, стал быть, птички там прилетали, гнезды вили, щебетом песни обозначали покой. А уж я как мыслю? погост – от того, что «погостить», мол – и лежат там те, кто гостями на земле был, а сейчас, окончив привременную жизнь, и отошел с миром. А уж в церкву всегда идем, а как же! И поплачем, и повспоминаем, а уж как не помянуть? Добрым словом? Все ж наши деды-прадеды, корни наши! Столы ставим, так, чтобы все Пестряково было вместивши. Тут от кажной хозяйки предполагается участие ни в чем не похожее с соседкой. Ой, бабки стараются, парют-варют, в избу не войти! А городские-то, аж в слезы, бауш, бауш, я вот помню, малая была… ну, перво-наперво, шаньги! Ох, тут скоко бабок, стоко секретов. У одной с пшенной кашей, у второй с горохом мятым, у третьей с морошкою, у четвертой гречка с грибам, что ты! Дух стоит, ой… на шаньгу-т начинка мажется, тут особо дело. А пельменев – уй, скоко! И тоже, ох, изобилие внутреннего содержания, я тебе скажу… а сметанку-т мешают с зеленью, и чесночку могут, всякой скусности, навроде соку брусничного, ага. Уха?! Уха, такая есть – на петушьем бульоне, а вовнутри рыба скусная, – то юрма. Есть чисто с разных рыб-сортов, есть с одной рыбы, как нельма – она сама в себе ценность! А грибков-то… и рыжик царский, и масленок, и боровой гриб белый, и опенка даже. С грибам мы любого побьем, так. А уж что за такую глупость, как огурец? Этого жевать, не переживать! А еще кисели различны, тут простору ограничения нет! А уж наливки – это к дедам. Гоним, что грех таить? Оно ж народный промысел, а не пьянства для. И каждый дед особу методу выскажет, своего «ерофеича» предложит-поставит, и что? А голова нипочем с утра не стрельнет! Городские, те пытаются – шаНпанского навести, коньяков каких. Ну, мы это выливаем, по чести-то, а бутылки да, красивые. Бережем. Так, я к чему? Жалеть нас не надо! Мы какие песни за столом поем, какие частушки скликиваем, какие плясульки-танцульки показываем! да еще какой дед и молодушку приобнимет – у той костки хрустнут. Ну, скажет, борода! Какие, мол, у тебя года? А тот в ответ – а ты вернись в Пестряково, узнаш!

Саночки для бабы

Бабка Неонила щеками румяна, нос имеет обширный для проникновения ароматов, и даже зуб с золотой коронкой – подарок деда Тимофея на долгую счастливую жизнь начало которой кто знает где. Дед Тимофей сусчественно уступая в округлости объемов, выдающуюся носит бороду. Если сказать по совести, наши, пестряковские, до того эти бороды холют, что готовы с люльки в бороде ходить до лысины прикрываться заместо шапки. Потому признак ума и долгой жизни. Дед Тимофей, как и все деды, любил иной раз обреудить чего неясно к чему и приспособить – пущай лежит, мышь не поист, зубы поломаит. Жалезо копил. Оно, говорил, как есть деньги. Что лес? Тьфу? Шашель напал, труха и разорение. А тут стали край на пятилетку соображать и проводить ЛЭП. По ей, по ЛЭПе, стал быть, побежал веселым огоньком електросвет в удивленные сельские деревни, да. А електрики – кто? Люди, да. Хоша суровые от выпитого на ветру спирту. Немного поделились излишностью. Парамонов Петька столбов спер бетонных, буду, говорит, пилить и дитям кубики сделаю. Весом в полтонны, ага. Бабка Капа цельну тачку езоляторов приволокла, спотемши. Зеленые, белые. Вазы, сказала будут. Под герань. А деду Тимофею чисто проволока доставши. Ну, никчемный предмет роскоши. Ни упряжь не сделать, ни громоотвод. Разве корову навязать? Тьфу. А вот ведь зимой дед всему Пестряково концерт дал! Изогнули они с Косым Митькой проволочину, и на тебе – санки-самокаты! Чук и Гек, в одной упряжке… Бабу он вперед укрепил, для красоты щёк, а сам позади пристроился, валенками от снегу – шурх-шурх, и катют! На, гля! Катют! И всю деревню прокативши наскрозь, еще в сельпе булок взяли, на. Бензину не на, сена не на, катись – на! Собаки лають, ветер носит! Мальцы побежали слизнуть идею – куда там… проволоку-то летом еще обреудили. Отсюда в Пестряково закрепилось народное выражение – «готовь сани летом», во, как!

Из зимы в лето

Лукерья баба простая была, хоша язык имела с колючкой, как у кактуса, что в правлении колхоза обретался у печки. Злющий был, хуже хлорки едливый, собаки не надо – кто мимо пройдет, за штаны цапнет. И баба такая ж – скажет, вроде б мягко, щёчки на глазки напустит, человек и в радости. Уважила. А потом хлоп по лбу. Она ж меня обидевши, стрекава негожая! Тьфу, а не баба. Чистая соль в сахарном виде. Но работящая была, юбку носила и чулки простые на резинке. В смысле трат удобно. И дед был ей под стать. Никифоров. Имя не помнил и сам. Никифор, да Никифор. Не хуже какого Роберта. А дед был был распускной на язык. Ляпнет, не обдумавши, пока мысль дойдет до мозга головы. Мысль она с пяток идет, потому как от ходьбы. Ну, либо коленки сработают, либо руки, либо язык. Такая мудрость философии строения человека. Никифор с Лукерьей жили на отрубе, за горушкою. У них там и козочки, и всяка друга живность, которая производится к пользе человека. А и котов было изрядно. Так это – народятся, а кому топить? Никифор не. Он плотник был. Ему низя. А баба всех кормила, поила, с соски бывало даже. И собаки три было. Туз, Валет и Бублик. Мужескаго полу. Потому охрана в лесу. Шелыгаются все, кому не лень! Баба иной раз присядет в кустки, когда по ягоду, а сзаду хвать её кто, и все. Испуг сознания. Вот и обзавелись. У деда захмычка была нехороша, он пришлых совсем не любил. А плотничать ходил на зиму вниз, в деревню – а и что? Сиди на бревне, топориком тюкай, дятлу подсвистывай. Так и жили что при коммунизме светлого будущего. Но тут новые власти пришли и начали всех сгонять в одно село, дабы наблюдение иметь. И пришел мильиционер до них с указанием в бумаге переехать. Ни в какую. В ихнем Верхнем Пестряково климат исключительной податливости. Все время ровно стоит прям июнь. Ночью дожжик омочит, днем солнышко нагреет. Потому урожайность. А на зиму любоваться дед ходил в Нижнее Пестряково. Там порядку не видать. То град, то млявость общая. Не, не тот коленкор. Ну, власть она, что дышло – повернула, повозка и за ею. Пригрозили, свет откусили, ужасти нагнали нащот Магадану. Тьфу, – сказал дед бабе. Кто за тот Магадан знает? Что там за почвы – суглинок, али песок со льдом? Такое дело. Ну, хотули т собрали, дед как носилки изготовил, погрузили свой отруб Верхнее Пестряково прям с огородами – домом да гусями – коровой, и пошли себе пёхом ладненько. Нову жизнь устраивать. Туз с Валетом приказ не сполнили, а Бублик послушливый был. Пошел, куда велят хвостом вилять. Лукерья идет, костерит власти почем зря, а дед и ляпни! Ноги-т натрудил, мимо колен и в язык! Вона, говорит, как ладно, мы лучше Нижнего будем жить! Мы как с собою все окружение природы взяли, нам за то почёт. И, правда – на всей деревне зима, у бабы с дедом – июнь да июль. Во, как. А на том месте, где хутор стоял, карьер сделали. Оттудова целебна глина добывается и продается в разные дома лечения недужных больных. Вот, бабка глаза в небо полощет, обхитрили мы их, а, дед? А тому калыму привалило так, что и дед трахтор купил. Деньгам шумаркать уму не надо. Для удобства грибов собирать, поясняет. Ноги т не те… да и в район хорошо, дымок с трубы, весело! По всему – плюс.

Здоровый образ жизни

Народец нынче проживает в сумнительных радостях от излишка благополучия, по три машины имеет, дома во сколько этажей где раньше всею деревнею ютились без обиды, а что уж всяких платьев не сосчитать когда и бабы нынче в штанах ходят. А питание в такой сладости, что кругом валит всех диабетическая болезнь по причине избытку сахара, так-то. Пестряковцы, кто крепче умом от старой закалки, те пенсию сберегают в предвкушении будущих тягот жизни, ибо черные дни всегда висят над Отечеством нашим. А как пронесет, так можно от излишка денег совершить революцию в избе – обои сменить на веселые или суриком обновить крышу у кого краденое железо не приведи Бог узнают. Молодые пестряковцы, впав в соблазн, набивают рот согласно таблице бородатого деда, что висит в пестряковской школе, скрывая дыру в стене, и едят что не попадя пребывая в несварении желудка и душевной смуте. Эта неправильная еда ведет к брожению ума, вызывая непокой в ногах и отказ держать коров. Занедуговав, впрочем, ходят к бабке Марфе, старого обряда и строгого нрава, и, взирая на благообразие ее жизни, претерпевают изменения. Марфа, отвергая современность во всем, кроме лампочки Ильича и балобановских спичек, проживает за сто лет неизвестно куда, а все почему? Тюря да чеснок, да воды кипяченой в банке под карамельную конфетку, да и мысли добрые, и характер незлобивый и в окне вид для глаза и полное отсутствие говорящего ящика телевизора. Приезжали, правда, в рваных штанах и по рукам изрисованные из района звать бабу выступать за деньги, но она им ложкой люминевой пропечатала по лбу и в лес пошла – за княженикой – карамель-то денег стоит, не?

Куриная вилочка

Наши-то, пестряковские, сильно в любви друг к дружке живут. Потому и не торкаются, как нонешние – два дня в телевизор поглядели, без росписи год прожили, и фьють! Она к своей мамке, он – к другой юбке. Потому дети нервные, урожай худой и погоды вообще не сказать какие. А вот, у нас, что не семья, всё сердцу лобызание! Поршнёвы, к примеру, дед Селиван с бабой Любой. Внутри избы обои поклеены, в узор приятный, на подоконнике герань цветёт, подзоры на кровати крахмальные, подушки взбитые, половички домотканые. Сядут баба с дедом в борщ обеднишний ложки опустить, смятанку разболтать-побелить, так и радуются, будто не видевши цельный день! И так друг дружке с почтением – откушайте, мол, борща, – это баба Люба, значит, а ей Селиван в ответ – а позвольте хлебца вам предложить, с солью. Что ты! У нас токо на «вы», как баре городские, ну? Ага. И киселю непременно, брусничного. А баба Люба у нас знатно разную кухню разумеет преподать на стол, и борща на куре сварила. Кура была лет долгих и повидала всяко разного и опочила, тут уж одна дорога – в суп. К чему я? А вот, есть в наших краях поверье, по поводу куриной костки. Зовут ее у нас вилочка, и тот, кому она достанется, выходит счастливчиком. А еще можно её на двоих потянуть, в противуположные стороны. У кого костка с основанием в руках окажется, ох, тому везение! Кто проиграл – посуду моет. А либо кто загадает нащот главного в доме! У-у-у, полезная та вилочка будет. Вот, баба Люба и вынь, и говорит деду – будем вилочку держать? Станем вилочку ломать? А дед на нее глядит, глаза – чистый василёк в поле, и говорит ей – Любушка моя, ты у меня главная, потому как любимая! А посуду я помою, мне токо в радость! Во, как! Даром у них куколки сидят – дед на подоконнике, а баба – на кровати. Это им их друг Леонид смастерил, во, как! А те, что нонешние, те бы в драку! Как жа! тарелку помыть, им вся жисть в тягость. Потому как без любви живут…

Кузнец Илья

Хороша деревня наша, Пестряково, кому сказать, не поверят, потому как народ токмо в телевизор верит, а что вокруг не видит по причине внутреннего ожесточения. Оно и понятно – стоко милиционеров по всей Руси не собрать, скоко их по экранам скачет. Вот, народ и забывает, как береза выглядит, или где у дома крыша, такое неразумение окружающего быт сюжета. Но наши, пестряковцы, те цену знают и земле и дому, и с поклоном, как говорится, льют пот трудовых будней. Селиверстов Илья, самый наидревнейший дед, заслужил уважение без грамоты и орденов благодаря годам положенным на труд и пользу. Очень почитали деда, просто как какого подвижника благодаря щедрости души и незлобивости сердца. Такой дед был, никакого другого не надо, ежели в наличии хоша один такой есть. Кузнецом был. Сильно в плечах был широк, потому лошадь мог подковать аж на весу. Ага, такой исполинской силы был. Как мехи для горна пойдет раздувать, что ты! Над всей деревней горячие ветры дуют, сшибают народ. Бабки ухитрялись, кто побойчее, ветра зараз в самовары набрать, али в печки, а мужички, те в баню париться, впрок. А Илье и не жалко, он рад – радёхонек! Подхватит волосы ремешком кожаным, бороду в косицы сплетет, и ну давай, молотом по куйне, ать-два, ать-два, железо с красна добела раскалит, и такие чудеса выделыват, аж мог цветок розовый с шипами создать, не отличишь какая красота разве запаха нет. Кочерёжки ковал, да не простые, с витыми ручками, гвозди со шляпками вбекрень, скобы, всякую нужную в жизни хозяйства производил вещь. Народ тёк в почтении, стоял молча, платил щедро, потому как кузнец самому чёрту брат. Так вот. А бабы у его не было, потому как баба вещь пугливая, она дрожит раскаленного металла в опаске. Так бобылем он и ковал радость деревенским пестряковцам, а потом пришел технический прогресс и гвозди стали продавать в магазине. Дед Илья кузню закрыл на висячий замок торговый, да пошел свататься к любой бабе, где чугун щей дадут, а бабы все разобраны оказались в силу возраста жизни. Дед думал, и постирушки ему будут, и бельишко гладкое, а бабы смеются – что ж ты, старый, даж допреж утюгом не обзавелся, раз с железом на «ты» был? Дед недоумевает, как глупым курицам разъяснить, что утюг есть вещь чугунного литья, а не как подкова. А утюг дед раздобыл, есть хорошие бабы кто гладить не горазд. Теперь угольев набьет, да ставит себе на спину – радикулит гонять, нажитый в тяжелом кузнечном ремесле. Так и живет дед Илья, коротает остававшееся время среди приведенного в упадок хозяйства. Хорошо, верный дедов пёс Молоток, хоша и неприятной в плане облезлости хвоста наружности, деда не покинул. Впрочем, есть дачник со Свердловска, обещавый деду сварочный аппарат раздобыть, для продолжения радости и осознания веса в обществе.

х х х

Автор выражает благодарность замечательному художнику Леониду Баранову за безвозмездно предоставленные картины для книги «Бузина».

Примечания

1

фыкать – сердиться.

2

«дрожалочка» – майонезная баночка.

3

хрущок – недоваренные овощи.

4

оборыши – последние овощи с огорода.

5

драчены – толстые блины.

6

кумка – чайная чашка.

7

несоблазный – безобразный, некрасивый.

8

прохартался – проголодался.

9

шумаркать – расходовать деньги.

10

обреудить – украсть.

11

кыршина – тыльная сторона шеи.

12

скройки – ломти хлеба.

13

несоблазный – безобразный.

14

опунивши – тяжело, тепло одеться.

15

нагдысь – позавчера.

16

обуденком – обернуться за один день.

17

просмагать – промочить (горло).

18

испотки – варежки.

19

невковыра – недотёпа.

20

прим. авт. СВЕРБИГУЗ – казак из цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки» Н. В. Гоголя.

Content

Бузина, или Сто рассказов про деревню
Дарья Гребенщикова

Бузина, или Сто рассказов о деревне

Анна Никитична

Дед Мишка Ахромеев

Почта

Лена и Илья

Клюква

Геша Калюжный

Зима в Шешурино

Игорь и Наташа

Прощание

Пашка Голованов и Леньчик

Смотрины

Курочка Ряба

Баба Меля

Фролов

Август

Баба Люся и яблоки

Тимоня Ионин

Громов

Дед и Кутузов

Лиза

Нина Спиридонова

Дед Ефим Соломатин

Ольга Францевна

Герка Вертушкин, как Дед Мороз

Герка Вертушкин и наука химия

Герка Вертушкин на своих поминках

Ульяна

Дед Гришка и Чапай

Федятка Хроменков

Сергей Беклемишев

Баба Зоя

Борис Аркадьевич и уроки деревенской жизни

Никита Паншин

Маечка

Утопленница

Дакота

Танкист и моряк

Баба Стеша

Измена

Баня

Никола Вешний

Дед Шурка Андреев

Блины

Дед Костя Шаньгин

Антон Щербаков

Пикалёв

Баба Шура Анфёрова

Вадим Быков

Перегудиха

Федька Картузов

Устинья Кормилицына

Максим Андреевич

По грибы

Алевтина

Травница

Петька на крыше

Баба Гаша и Колька

Лида

Картошка

Соседушки

Сергей Данилов

На дворе дрова

Курочка Ряба

Агафья Лыкова

Васятка

Капуста

Дед Гришка и дрова

Наташа и братка

Будильник

Мякотинские мужики

Петух

Дед Пашка – тимуровец

Учитель

Борис Евсеевич

Замятин

Ноябрьские

Коля Бутурлин

Дед Леня Карташов

Колодец

Гаранин

Наташа

Сенокос

Гадания

Петр Васильевич

Танечка

Мурии и сикахи

Веники

Шурка-Повалиха

В храме

Как топить печку

Митька Масленкин и самогон

Котлетная

Валенки

Чужая бабка

Никитична

Прежние времена

Бабка Пелагея

Жигариха

У Бога все живы…

Кусемец

Бузина

Тётя Дуся

Осень в Пехорино

Матвей Пряхин

Васька Спиров

Больничные листки

Колядки

Ловите рыбку, большую, и малую!

Как меня занесло в деревню

Дедушки-соседушки

Жизнеописание Бородулина

Пестряково, как живописный объект жизни

Книга как источник знаний

Подсолнушки

Качели в небо

Пестряковские резервы

Помидорки

В гостях хорошо

Снежный заяц

Семёныч и Петровна

Пестряковские снеговики

Мост

Голубь деда Федюшкина

Полёты над Пестряково

ЗАГС на дубе том

Приметы

Как деды изобрели колесо

Жи-ши

Сон деда Ильи

Яблоко Ньютона

Кузькина башня

Витька Луков

Тёщины огурцы

Тёща в сугробе

Птички-невелички

Зонт

Пестряковская Венера

Золотая свадьба

Куколка

Подкидной дурачок

Пестряковское застолье

Саночки для бабы

Из зимы в лето

Здоровый образ жизни

Куриная вилочка

Кузнец Илья

Примечания