Мона Ли

Часть первая

Дарья Гребенщикова

Иллюстратор Марина Дайковская

© Дарья Гребенщикова, 2022

© Марина Дайковская, иллюстрации, 2022

ISBN 978-5-0056-7548-4 (т. 1)

ISBN 978-5-0056-7547-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все персонажи произведения являются вымышленными, любое совпадение с реальными людьми — случайно.

Памяти моей подруги Ольги Галицкой, которая верила в меня больше, чем я сама.

«Помните, тишина — иногда самый лучший ответ на вопросы»

Далай-лама XIV

«Порой сердце видит то, что невидимо глазу»

Г. Джексон Браун

Глава 1

Отцом ее был кореец Зихао Ли, из депортированных с Дальнего Востока. Работал поваром в вагоне ресторана поезда «Москва-Ташкент», всегда подсаживаясь в Актюбинске, где жил в грязном пригороде в рабочем общежитии завода ферросплавов. Жить там не мог никто, но выхода все равно не было. Поваром Захар — Зихао сменил имя сразу же, как началась война — кличка «Зиг хайль», впрочем так и осталась несмываемой, как запах прогорклого масла и дрянной водки, был первоклассным, ухитряясь из тех продуктов, что не смогли вынести и продать, сочинять блюда достойные столичных ресторанов. Захар был бы миловиден, с точки зрения кореянки, но Машка Куницкая, проводница 4 вагона класса «плацкарта», не разбиралась в мужчинах. Судьба ее была не просто туманна — судьбы не было вовсе. Мамаша ее, красотка в тугих буклях, в фетровой шляпке, проколотой булавкой-пером, в летнем файдешиновом платьишке, была высажена на перроне без названия, в лютую осень Тувы, среди пакгаузов с десятком таких же — бабочек. С 1937 года в СССР профилактории для жертв общественного темперамента были отданы в ласковые руки ГУЛАГа. Смерти она избежала чудом — сманила конвойного за колечко, не отобранное при шмоне, и понесла дочь. Машка родилась на удивление крепкой, снесла положенные ей тяготы больнички и была отправлена в детский дом. Детский дом развратил и озлобил ее, и выбросил вон — шестнадцатилетней, со справкой об окончании курсов швей-мотористок. Строчить ватники желания не было, а железные дороги были повсюду. Переспав, с кем указали, она получила место в самом аду железных дорог, но свыклась, обрела устойчивость в кочевой жизни и так и моталась, не имея ни дома, ни семьи.

Машка Куницкая сошлась с Захаром Ли в силу необходимости производственной — для личного счастья имелись красавцы-безбилетники с бутылочкой, а вот закуску они, как обычно — забывали. Захарка не жмотничал, уступал Машке колбасу и даже маринованные венгерские огурчики в баночках, а уж Машка не отказывала ему — ответно. Бригады проводников и ресторанная обслуга сменялись, но Захарка с Машкой попадали как раз по случайности вместе, а уж через год — по взаимной симпатии. Захар был смугл, темноволос той особой, элегантной чернотой — как синичья головка, и глаза у него были такие — как будто полоснули ножом по туго натянутой коже, хищные. Машка была обыкновенная, видать, в папку-конвойного — так, то ли рязанская, то ли мордовская, как она сама шутила о себе. Глаза её цвета лягушачьей спинки, когда в настроении да в легком подпитии, вдруг синели неожиданным мартовским небом, если разозлить или испугать. Кряжистая, с круглыми коленками и маленькими ступнями, никакой красавицей не назвать — только вот косы носила — ниже пояса, и не резала. Это мне от маменьки досталось, такой видать, красоты была женщина, хвасталась Машка. Забеременев, даже не поняла этого, как раз летний сезон был, беготня да запарка, самые шальные деньги летели, она все рублики-то расправляла, складывала цифирьку-к-цифирьке, а потом меняла на «Ильича», сотенную, давилась — а пятерку за обмен на сотенную купюру платила. Жадной не была, но мерещилась ей непременно кооперативная квартирка в Подмосковье, в тихом домике в два этажа, из тех, которые строили пленные немцы после войны. И чтобы непременно эркер был и балкончик для цветов. Захарка в её планы не входил да и не вникал, он свое, быстротекущее меж пальцев в Астану слал, сестренке, больной полиомиелитом на лекарства, да полуслепой матери, да еще гражданской жене своей, с которой и переспал-то всего ничего, а двоих мальчишек сообразил. Не сходились их — Машки с Захаркой пути. Машино положение открылось на профосмотре, врачиха прям зашлась криком, да куда ты смотрела, у тебя вон, срок какой! Мне аборт, угрюмо бубнила Маша, мне дите некуда и незачем. И не вздумай, кричала врач в ответ, ты в уме совсем, и ребенка убьешь, и сама покалечишься! Маша на своем стояла — впереди было время перед Новым годом, а это по деньгам и вовсе золотое… так и не было бы на свете Моны Ли, как бы не несчастный случай. В толкотне осаждавших вагон, Машка бежала с подносом, на котором стояли стаканы с кипятком и чаем, заваренным с содой, да тут возьми кто-то спьяну, да дерни стоп-кран, она на себя и опрокинула все, обварилась — чего на ней и было, под кительком-то рубашечка серенькая, да галстучек. Ссадили ее на 51 километре, между Узловой-бис и Цементзаводом, оттуда, не спеша, свезли в районную больничку, а не в железнодорожную, а уж там, раньше всякого срока, и появилась она, Мона Ли.

Рожденная нежеланной, обреченная быть нелюбимой, Мона с первым глотком воздуха впустила в себя спасительную жестокость мира и тут же… улыбнулась. Это-то и спасло её. Роды принимала старая акушерка, равнодушная к детям, роженицам и чужой боли, отчасти справедливо считавшая, что нечего выпускать в мир новых убогих да несчастных — а какие еще могли родиться в косом, силикатного кирпича здании, выходившим окнами на отвалы пустой породы, до того унылые, что даже бурьян брезговал расти на них. На счастье Моны, на роды заглянул интерн, сосланный сюда из Москвы за излишнее любопытство к тонким, папиросной бумаги, книжкам. Илья Гигель, который эмигрирует в 90-е в Израиль и станет там основоположником новых методов родовспоможения, наклонился над девочкой, которую держала на руках акушерка, и поразился — смотрите, она улыбается! Лучше бы кричала, сказала мрачно акушерка, и будущая Мона — не крикнула, нет, а будто мяукнула громко. Странная девочка, опять сказал интерн — на Маугли похожа. И тут новорожденная стала задыхаться и синеть, и акушерка всем видом показала — ну, не судьба, а Илья вдруг вспомнил весь курс неотложной перинатальной помощи, и все следующие дни и ночи не выходил из отделения, совершив буквально чудо — вытащив Мону — с того света на этот. Маша лежала в тесной обшарпанной палате среди самого разного женского люда — от порядочных домохозяек, получавших авоськи с апельсинами и бульон в банках до юных девчонок, получивших свой первый опыт любви с прыщавыми одноклассниками, а то и того хуже — с «химиками», селившимися в бараках неподалеку.

Провалялась Маша с девочкой, которую назвала Нонной в честь Мордюковой, больше трех месяцев, потому как ожоги ее оказались сильнее, чем она ощутила в первые минуты, и болезни начали цепляться к ней одна за другой, составляя непрерывную цепочку.

Когда Машу выписали, и вручили ей кулек в казенном конверте, перевязанный не положенными розовыми, а и вовсе алыми лентами — других не было, она шагнула через порог в город, где ни её, ни Нонну — никто не ждал.

В управлении железных дорог Марию Куницкую выслушали, справками пошелестели, приняли бюллетень к оплате и назначили послеродовой отпуск. Завкадрами, мужик из отставников, хамоватый и грубый, к матерям относился с неожиданным участием, особенно — к одиночкам.

— Эх, безотцовщина горькая, подумал он про себя, — а вслух сказал, — куды ж тебя теперь?

— А верните меня проводницей, — взмолилась Маша, нам с дочкой и жить негде, на вокзале разве что — ночевать…

— Да какие проводницы, Куницкая, ты б хоть о ребенке подумала, куда ж пеленки-распашонки?

— Эх, давай хоть в почтовый тебя определю, там служебка есть, хоть как зиму в тепле проездишь, только мешки тяжелые — справишься?

— Ой, да конечно, конечно, — Маша чуть не целовать была его готова, я в лучшем виде! Будьте уверены!

— Только, — кадровик свел брови в линию, — гляди, насчет пьянства и распутства — забудь. Сама знаешь, нам, кадрам, известно всё!

Не залило стыдом щеки — а чего стыдиться, Маша вид виноватый все-таки сделала — чего такого? Все пьют, и как отказать — если пристают? Повела плечами, получила помощь от профкома, даже пеленок и детской одежонки ей собрали, — и стала в почтовом ездить, сопровождать.

Нонна так если что и помнит из младенчества, так это вечный перестук, гудки маневровых, ураган и грохот товарняка, идущего по встречному пути, стылый тамбур да мешки брезентовые с сургучными блямбами. До двух лет не было у нее других игрушек, кроме свистка да грязного желтого полотнища флажка. На Нонну, впрочем, поглазеть ходил весь состав. Она сидела на вагонной койке, как принцесса, с поразительным достоинством, смуглая, с не младенчески узким лицом и высокими скулами, и — улыбалась. Тихонько так, будто что-то внутри себя — видела. Она и не плакала совсем, только подскуливала, как зверек, когда что болело или было голодно — хотя молока у Машки Куницкой было аж на троих.

Какие в почтовом вагоне заработки? Правильно, никакие. Да лихие люди везде есть. Подговорили мешок вскрыть, под руку подбили, соблазнили, я не виновата, я ж мать, мне ребеночка кормить, — причитала Куницкая у следователя, — пожалейте меня, куда мне — на зону, как я кровиночку брошу, на кого? Государство позаботится, — холодно отвечала следователь, женщина бездетная и незамужняя, — а вот вы, гражданка, государству в самую душу плюнули, в карман залезли. Да я же не казенную вскрыла-то, я ж такую, простую. Я думала, раз с Абхазии, мандаринки вдруг — для дочки? Вы, гражданка, меня не жалобьте, мандаринки… вы бутылку коньяку оттуда украли, а вот мандарины-то и не тронули. Долго они так сидели, пока допросы, пока эта посылка чертова, и как попалась-то глупо, Куницкая грызла себя без жалости, как попалась! Если бы одна выпила — сошло бы, а я этого позвала, из ВОХРы, он и донес.

На суд явилась Машка с Нонной на руках. Той едва третий год пошел, а она говорила совсем мало, улыбалась только. Кривая дорога, а вот ведь — вывозит! Судья оказался мужиком неглупым, кровожадности в нем не было, да еще кое-какие справочки навел, как Маша-то сама на свет появилась — тут тебе и детдом, и вся жизнь исковерканная. А как на Нонну глянул — обомлел. Та сидела тихохонько, только глядела на него во все глаза. Глаза у нее в том возрасте были точно фиалковые, но с блестками золотыми по радужке, и уже открывался этот, редкой красоты восточный разрез, сужался к вискам, и брови уже наметкой шли — на будущее великолепие. Судья даже головой потряс, будто морок отгоняя, и изменил резолютивную — дал год условно с запретом занимать должности, связанные с деньгами или ценностями.

И снова вышла Маша Куницкая с Нонной — в никуда. И мела сухая метель, и стегала по ногам, и забиралась под подол старенького пальтеца, и студила самое нутро. Взяв почти невесомую Нонну на руки, Маша пошла по городской улице, свернула в прилегавшие, сплошь в деревянных постройках, переулочки, и стукнула в первую же попавшуюся дверь.

На стук зажглась лампочка над крыльцом, и отворилась дверь. В ее проеме стоял лысоватый сухощавый мужчина, в домашнем, и только поэтому Маша сразу и не признала в нем сегодняшнего судью.

— Пал Палыч, — сказал мужчина, только не Знаменский, а Коломийцев. Проходите, Маша, я знал, что вы придете. — Маше было всё равно, ей хотелось одного — тепла и еды, а Нонна просто оттягивала руки. В сенях было светло и чисто, так же чисто было и в доме, и круглый стол стоял в центре комнаты, и журчал телевизор в углу, и пахло едой, чистым бельем и почему-то можжевельником. Вышла женщина, с убранными в пучок седыми волосами, такая же сухощавая и неулыбчивая.

— Мама моя, — представил женщину Пал Палыч, — Инга Львовна, вот, сдаю ей вас с дочкой на поруки. И тут же закашлялся — на попечение. Простите — профессиональное.

— У Павла высшее юридическое образование, — значительно сказала Инга Львовна и повела Машу мыть руки.

Проваливаясь в сон, Маша подумала — опять повезло, повезло… как же мне повезло… Маленькая Нонна лежала на разложенной раскладушке, придвинутой к стене и загороженной креслом — чтобы не упала во сне, и рассматривала тени, бегающие по потолку. Непривычная сытость от пшенной каши и сладкого молока прогнала сон, и девочка слушала незнакомую тишину и никак не могла уснуть без перестука колес. Откуда-то вышла теплая полосатая кошка, и, мурлыча, свернулась в ногах девочки.

На крохотной кухоньке седая женщина с прямой спиной, в цветастом переднике, ополаскивала в тазу посуду, насухо вытирала её и ставила в шкафчик с резными дверцами. Она хмурилась, губы ее шевелились, со стороны показалось бы — говорит сама с собой. Так оно и было — Инга Львовна убеждала себя в том, что Павел знает, что делает. Но она совершенно была уверена в обратном.

Глава 2

Вечером следующего дня, за тем же круглым столом, Пал Палыч, накрыв изящной кистью руки Машины — грубой лепки, привыкшие к работе, говорил внятно и убедительно, как в зале суда:

— Маша, я немолод, вдовец уже три года, у меня взрослая дочь, тут он вздохнул — в трудном возрасте, я небогат, не беру взяток, но я физически здоров и крепок, и буду вам, Маша, достойным мужем и заботливым отцом вашей дочери. У меня есть своя жилплощадь, и, хотя город наш небольшой и имеются некоторые — … он вновь закашлялся, — трудности с вашим трудоустройством, я подыщу вам работу. Дочь может пойти в сад, а пока моя мама вполне способна присмотреть за ней. Решайте. Слово за вами.

Маша все хотела убрать руки из-под его ладони, она физически ощущала темную кайму под ногтями от въевшегося угля титана, цыпки от ледяной воды, которой приходилось мыть полы в вагоне. Ей было стыдно себя, дурно одетую, некрасивую тетку, изработавшуюся, как лошадь и уставшую до того, что жить не хотелось вовсе. К тому же ей хотелось выпить, как никогда. Маша, к своим неполным двадцати семи годам была уже алкоголичкой.

Нонна все это время просидела в соседней комнатке, выгороженной большим шкафом и со скукой рассматривала огромный, в тисненой коже альбом с золотыми пряжками, который разложила перед ней Инга Львовна.

— Смотри, девочка, говорила она, какие красивые платья! А вот — какие красивые бантики, шляпки! — Нонна улыбалась, как обычно, и трогала пальчиком морозные на ощупь листы пергаментной бумаги, перестилавшие тяжелые, плотные листы картона.

— Я согласна, — сказала Маша, — только мы вам обузой будем, зачем вам? Вы же на молодой можете жениться, да и без ребенка взять, да порядочную…

— Вы, Маша, глупости говорите, — Пал Палыч ладонь отнял, побарабанил пальцами по столу. — Я надеюсь, вы позже поймете меня, что есть чувство, которое возникает спонтанно… он закашлялся, и эту привычку — кашлять, когда он говорил что-то неясное собеседнику, отчетливо запомнит именно Нонна. — Но одно условие — вы сначала должны начать работать, это необходимо. Сплетен не слушайте, а открыто обидеть не решится никто.

Машу Куницкую устроили нормировщицей на трикотажную фабрику. Место не сказать — почетное, но тихое, уважаемое, на фабрике почти одни женщины, соблазна опять же — поменьше, рассуждал в себе Пал Палыч. Нонна высиживала долгий, тягучий день в доме, который плотно стоял на земле, а не был веселым, как поезд, и не мелькало за окном ничего — ни вокзалов, ни полустанков, а только старая липа шевелила голыми ветками да редкие прохожие бежали, точно их нес ветер.

Свадьбу не играли, расписались в ЗАГСе, Маше Пал Палыч купил светлого бежа кримпленовый костюм с пуговками, зажатыми золотым ободком, а Нонне настоящее платье, как у принцессы, с оборками и рукавчиками-буф.

— Ой, ну до чего дочка ваша хороша, — сказала регистраторша, прекрасно зная, чья это дочка, — просто как невеста! Обменялись кольцами, поцеловались — щеками, не губами, выпили положенного Шампанского, да и переехали к Пал Палычу — жизнь ладить. Маша как увидала дом — двухэтажный, цвета топленого молока, под крашеной шоколадной крышей, да еще Пал Палыч ей на улице, эдак рукой — вон, смотри, это НАШ теперь балкончик, будешь цветочки разводить, так и задохнулась от счастья, будто мечта сбылась. Поднялись на второй этаж, лестница деревянная, гладкая, перила скругляются завитками, а у порога даже коврик лежит, а на коврике надпись «Добро пожаловать». Вещей у Маши с Нонной было всего — чемодан да баул, с постельным бельем, даже одежки толком не было.

В четырехкомнатной квартире Маша растерялась и потерялась. Как же богато, все обставлено, мебель в чехлах и сияющий бок пианино, а уж занавески тюлевые, а портьеры вишневого цвета! Даже ванная комната была, в прохладе белого с синим кафеля и туалет — отдельный, с чугунным бачком и белой фаянсовой ручкой, завершающей тяжелую цепь.

— А что же, Маша, вещичек так немного, — спросил Пал Палыч, и закашлялся — глупо вопрос прозвучал, и неуместно. Тут Машке Куницкой как гвоздем в сердце — а заначка-то! Нычка её… с «Ильичами» — так в вагоне почтовом и колесит, в надрезанном дерматине верхней полки… Куницкая точно помнила запах купюр, явственно видела белую резинку, перехватившую тугой рулон, но тайник, куда она спрятала деньги, в её голове странным образом кочевал по почтовому вагону, и она сама понимала, что точного места не вспомнит. Даже под угрозой расстрела.

Глава 3

Дочь Пал Палыча Таня мачеху возненавидела пылко и на всю жизнь. Даже к столу не выходила, если та дома была. Маша, привыкшая ко всему, в матери к падчерице не лезла, так, здоровалась, обед готовила, да бельишко стирать не отказывалась, а по хозяйству помочь не просила. Таня жила в бывшей родительской спальне, куда не пускала никого, кроме маленькой сводной сестрички. Нонну Таня полюбила так, что уехав из дома учиться в Москву, приезжала только ради нее, одной.

Нонне сравнялось три года, и Маша заговорила о детском садике, но тут и Танечка, и Инга Львовна, да и сам Пал Палыч — нет, и все тут. — Ну, как избалуете, — защищалась Маша, — и так уже девчонке всю голову задурили — ох, красавица-раскрасавица, это ж белоручка вырастет и тунеядка, каких свет не видывал! Да она ж во двор выйдет, встанет, улыбочку свою выдаст — ей даже подзатыльник никакой хулиган не отвесит! Как ей жить-то потом?

Ни в какую не убедила. Пал Палыч, до того доходило — если Инга Львовна заболеет, а Танечка на свидание собирается, даже в суд с собой Нонну брал. Там все вокруг Нонночки чуть не на цыпочках, да кто с конфеткой, кто с яблочком, до того девочку избаловали, она уже и с матерью через губу начала говорить. А записали-то Нонну — Нонна Захаровна Ли, без прочерка — где отец, для того Пал Палыч ведомыми ему путями Захарку нашел, через милицию, правда, пришлось. Ну, он, Захар, сразу ушки-то поджал, какие, мол, возражения — достаточно глянуть, не спутаешь. Насчет алиментов, конечно, запинка вышла, но договорились полюбовно, мол, на сберкнижку, а уж — на восемнадцатилетие-то — и как раз существенно будет. А как время пошло-побежало, прикипел Пал Палыч к своей приемной, к младшенькой, да так, что вопрос ребром — пусть Коломийцева будет, и все дела! И по отчеству Павловна, а то, что это — Захаровна, да еще и «Ли» какая-то. Тут-то Таня и скажи:

— Ну, наша девочка и не Коломийцева, и не Нонна — глядите, как улыбается, а? Это ж вылитая Мона Лиза с картины художника Леонардо да Винчи, — и журнал «Огонёк» открыла.

— И чего общего, — Маша плечами пожала, — наша чисто Чингисхан какой, смуглая да узкоглазая, а тут женщина дородная, видно, что знатного рода, раз в журнале печатают.

— Темнота ты, — Пал Палыч потрепал жену по спине, — эта улыбка такая таинственная, что уж какой век отгадать загадку не могут.

— Вечно народ дурью мается, — Маша поставила утюг на ворот рубашки, — улыбается, как придурошная, я и не таких видала.

Посмеялись, а так и осталось — Мона Лиза, да Мона Лиза. И маленькая Нонна, которую Маша с криком — «я мать, мне виднее», все-таки уговорила отдать в детский садик, так всем и отвечала, знакомясь — Мона Лиза. И даже сама Маша, как-то забывшись, вывела на метке, пришитой к сарафанчику — «МОНА ЛИ».

Глава 4

Когда все хорошо, тогда и не живется. Уж как мотала жизнь Машку, как терла да мяла, как била наотмашь — а ничего опыту не прибавило. Выла она от тоски, про себя выла — так, скулила тишком, и как уж сама себе руки готова была оторвать — а хотелось выпить, хотелось так, что ночью, на огромной двуспальной кровати, на резной спинке которой целовались два ангелочка, она вертелась под атласным стеганым одеялом ужом, а не выдержав, шлепала, босая, на кухню, и пила ледяную воду из-под крана до тех пор, пока зубы не сводило. Вся квартира, уставленная вывезенной из Германии мебелью, давила на нее. Страшилась она огромного буфета, в готическом стиле, с островерхими башенками наверху, с гранеными стеклами в дверцах и с выезжающей из пазов доскою для резки хлеба. Такими же были и стулья, и полукресла, и даже огромное, лишенное ножек, зеркало, стоявшее в простенке между окнами — туда Маша и заглядывать боялась. Так и мерила она шагами комнаты, и чудилось ей, что все эти единороги и звери, все эти странные люди, вырезанные из темного вишневого дерева — скалятся, хохочут и пугают её, крича — пошла вон, самозванка, не место тебе в таких хоромах! Пал Палыч, привыкший к её ночным страхам, находил Машу, сидевшую на простой табуретке на кухне, и, обняв, вел спать — ну, не совсем — спать, а исполнять супружеский долг.

Сорвалась Маша случайно, Танечка с Ингой Львовной отправились вечером на спектакль гастролирующей труппы из Ленинграда и взяли с собой Нонночку, а её, мать родную — забыли. Нонночке уже исполнилось пять лет, и отмечали пышно, и был настоящий торт со свечками, и пришли три тихие девочки-подружки из детского садика, с робкими мамами, которым, после коммунального ада бараков, в которых жил почти весь разбомбленный войной город, казалось, что они попали если не на Небо, то уж точно — в Кремль. Маша, стыдясь, прошагала три квартала от дома, и там, встав в очередь с дурно пахнущими мужиками, шедшими со смены, выхватила бутылку дорогого портвейна, на который не нашлось покупателей, тут же, зайдя в арку, между мусорных баков, свернула тяжелую свинцовую обертку, вытащила пробку зубами и сделала первый, спасительный глоток. Портвейн был сладкий, Маша привыкла к водке, которая не валит сразу, а дает иллюзию светлой головы и твердых ног. Маша сделала еще глоток, и тут потеплело, зажглось в солнечном сплетении, размягчило сердце, и даже крыса, бросившаяся под ноги, не напугала Машу Куницкую.

В тот вечер никто ничего не заметил. Говорили про спектакль, про известных актеров, особенно Инга Львовна — вот уж, кто видимо, по театрам всю жизнь шастал, — с ненавистью думала Маша. Хмель вышел, навалилась злость, все раздражало, особенно «принцесса», как про себя называла Нонну Маша. Нонна говорить начала поздно, говорила мало, Инга Львовна, волнуясь, возила девочку к самому известному логопеду, но тот не нашел никаких пороков развития и списал всё на то, что с девочкой занимаются мало и посоветовал расширять кругозор, купить конструктор и непременно читать книжки. Инга Львовна купила конструктор — веселые деревянные кубики — но Мона Ли, улыбнулась и разрушила собранный домик. Читали вслух — Мона засыпала, просили пересказать прочитанное — пустяк — зайки-мишки, но девочка вздыхала и скучала. Покупали карандаши, краски, пластилин — Мона катала шарики, сцепляла их — выходили бусы, и вновь скатывала все в бурую массу.

— Странная девочка, — наконец сказала Инга Львовна Пал Палычу, — ты знаешь, Паша, что-то с ней не так.

У Пал Палыча, как назло, заседания шли одно за другим, он сидел ночами в кабинете, перебирая бумаги, чиркая карандашом, курил до того много, что сам начинал задыхаться — ему было не странностей дочери.

— Здорова? — буркнул он.

— Здорова, — ответила Инга Львовна.

— Вот и ладно, само пройдет, — и уткнулся в свои скучные папки, звеня железной скобкой скоросшивателя.

Глава 5

Почему никто не догадался купить девочке куклу — так и осталось загадкой. Покупали машинки, калейдоскопы, музыкальные шкатулочки, самокат, лошадку-качалку, плюшевых зверей, похожих друг на друга, но куклу! Танечка давно выросла, и все ее детство уместилось в коробке на антресолях. Маша вообще росла без игрушек, Инга Львовна так давно перешагнула свое детство, что вряд ли бы вспомнила томных красавиц с фарфоровыми головками и светлыми букольками у висков, с наведенным нежным румянцем и полуоткрытыми губками. Те, дореволюционные, носили белые панталончики, отделанные кружавчиками, нитяные чулочки и настоящие прюнелевые башмачки. А платья… о! платья к ним хранились в отельном, кукольном гардеробе, шуршали шелком, терлись о ладошки мягким бархатом или скрипели белоснежным атласом …шляпки, капоры, береты — все это жило в своих коробочках, с подлинными гвоздиками и кожаными ремешками.

Оживилась Мона Ли только в театре. Давали водевиль, было много визга и громкой музыки, сверкали духовые инструменты в оркестре, восхитительные, одинаковые, как солдатики, танцовщицы выкидывали ножки в канкане, цвели неправдоподобные бумажные розы и посылали в зал лучи фальшивые бриллианты. Мона Ли была в восторге. Впервые в тот вечер она говорила, буквально, захлебываясь от впечатлений. Жаль, Маша, желавшая только одно — допить спрятанный в ванной портвейн, не слышала дочери.

— Она хочет стать актрисой, умилилась Инга Львовна, когда Пал Палыч подавал ей пальто, — Паша! Её нужно записать в театральный кружок!

— Мама, — устало щуря глаза, говорил Пал Палыч, — ей всего пять лет, о чем ты?

— Ей нужен театр! — Инга Львовна уже надела боты, — я куплю ей кукол! пусть она играет — в театр! Выбор был сделан.

Получив в подарок первую куклу, Мона Ли недоверчиво посмотрела на Ингу Львовну, спросила глазами — можно? и вынула куклу из коробки. Она, кукла, была ГДР-овская, в клетчатом коротком платьишке с галстучком, и в пластиковых туфельках. Светлые, почти белые волосы были подобраны резинкой с бантом, а глаза закрывались и открывались. Мона Ли была поражена. Схватив куклу, она подошла к зеркалу:

— Две девочки, — сказала она. Помолчав, она посмотрела на Ингу Львовну, — бабушка, а она — живая?

Инга Львовна, совершив первую свою педагогическую ошибку, сказала:

— Да.

И навсегда иллюзорный мир стал реальностью для маленькой Моны Ли, знавшей о жизни так много такого, отчего взрослый человек пришел бы в ужас. С этого дня куклы, мультфильмы, книжки с картинками, на которых были нарисованы куклы, сказки о куклах и о девочках, превращенных в куклы — все это стало ее, собственным миром. Маленькая комната, в которой раньше была Танина детская, стала принимать очертания фантастические. Всюду сидели, лежали, стояли — самые разнообразные куклы, но непременно красивые, одетые в самые прихотливые наряды, которые сочиняла Танечка. Почти все свободное от садика время Мона Ли проводила на полу, где, по настоящему, пушистому и толстому ковру гуляли ее куклы. Слышанное на улице, в магазине, в детском саду, прочитанное или придуманное — все тут же разыгрывалось «в лицах».

Никто этому не мешал. Счастье, что девочка здорова, послушна и тихо себя ведет. Жаль, маловато бывает на улице — но там такие ужасные, невоспитанные дворовые девочки и мальчики! Инга Львовна, водившая девочку в сад, с ужасом ждала надвигающуюся школу и понимала, что упорное нежелание Моны Ли читать, писать и считать станет вскоре чудовищной проблемой.

Глава 6

То, что у трезвого человека появляется назойливая мысль — случается. Человек или отгоняет мысль от себя, или совершает поступок. Или мысль так и витает, неотступно, поворачивая человека на тот путь, которым он идти и не собирался. Человек пьющий, к своей мысли относится иначе. Мысль занимает его, разбухая до размеров невероятных, заполняя сознание, вызывая нетерпеливую дрожь, и тогда уж и совершается то, что в трезвом виде показалось бы постыдным и невозможным. Маша Куницкая, вновь обретшая радость пития, совершенно переменилась. Повадки ее стали увереннее, исчезла предательская трусость перед Пал Палычем — мужем и судьей, стало плевать на мнение какой-то там Инги Львовны, а уж эта Таня — и вовсе перестала браться в расчет. Стирать я еще на нее буду, — говорила себе Маша, наливая крошечную стопочку, найденную в чудовищном готическом буфете, — готовить еще на нее, тоже мне! Я — работаю! Я ребенка поднимаю! Да я… я ее папаше-зануде отдала свою молодость, и невинность … — тут даже Маша запиналась — насчет невинности-то. И, выпив стопочку, ставила она бутылку на заветное место — ровно под огромной чугунной ванной, справа, туда, где в стеклянной бутыли хранилась какая-то отрава для чистки туалета, ершики, вантуз, какое-то тряпье и обмылки. Рюмочку она ставила в аптечный шкафчик, висевший в ванной, там рюмка не вызывала подозрения, прикидываясь мензуркой — но от водки из-за этого всегда пахло сердечными каплями. Выпив, она тщательно чистила зубы, полоскала рот, внимательно разглядывала себя в зеркало — нет, вид трезвый, глаз ясный — и шла себе спокойно на кухню, где не было этой ужасной, давящей на нее мебели.

Мысль, которая сверлила Машку изнутри, была одна-единственная — заначка в почтовом вагоне. Маша силилась вспомнить, куда она спрятала деньги, и не могла. То ей казалось, что деньги зашиты под дерматиновую обивку полки, то вдруг она вспоминала, что успела их вынуть и перепрятать, а то вдруг казалось и вовсе странное — что деньги лежат в ящике кассы. Важно было одно — деньги в вагоне. Как разыскать вагон среди проходящих через город поездов, Маша не понимала. Хотя, зная прекрасно расположение всех тайных путей, тупиков, ясно видя перед собой хитросплетение линий, она догадывалась, КАК разыскать тот самый вагон, но вопрос был еще и в том — КАК туда проникнуть.

Мысль о поиске вагона и стала навязчивой идеей.

Каждый в доме был занят своим делом. Пал Палыча подсиживали, это было ясно. Скоро должны были быть перевыборы, и шансов остаться на должности было мало — подпирали снизу. Инга Львовна расхворалась внезапно, да еще подвернула ногу, и подскочило давление, да как назло, вылезли и старые, еще военные, болячки и она большей частью смиренно лежала на тахте в своем деревянном домике, не желая переезжать к Павлу. Танечка поступила на юрфак МГУ, отчасти с помощью отцовских связей, и уехала. Маша уволилась с работы под предлогом того, что ей нужно сидеть с дочерью, а дочь… Мона Ли практически не менялась — только шло в рост её худенькое тельце — чем бы её не кормили, она, казалось, брала от пищи ровно столько калорий, сколько нужно для того, чтобы тянуться вверх. Ничего не было в ее фигурке — ни от корейца-отца, ни от рязанской матери. Ничего. Иногда, когда Маша еще только заглушала первой рюмкой утреннее похмелье, она шла к дочке в комнату, и, сев, в углу на пол, внимательно рассматривала её. Мона Ли никогда не смущалась постороннего взгляда — ее чрезвычайная сосредоточенность в себе и в событиях, которые она создавала для себя и вокруг себя — исключали отвлечение на чужой интерес. Маша с изумлением разглядывала ее тонкие запястья, и понимала, что манжеты детского платья со смешной пуговкой совершенно неуместны на ней — так бывает, если одеть человека в костюм с чужого плеча. Под смуглой кожей были видны тонкие кровеносные сосуды, пульсирующие, странно витиеватые, создающие какой-то свой, древний, как письмена, рисунок. Иногда Мона Ли отвлекалась, или уставала, и сбрасывала со лба прядь жестом столь изысканным, что хотелось немедля запомнить этот жест — и повторить. Маша смотрела на свои полноватые в икрах ноги, на коротко стриженые ногти, даже прикладывала свою руку — к руке Моны Ли — сравнить, и не находила сходства. Тогда на Машу нападал какой-то страх, сравнимый со священным ужасом — неужели она родила Мону Ли? Точно ведь, она. А вдруг подменили в роддоме, думала в этот миг другая Маша, звеня в поисках рюмки пузырьками в аптечном шкафу, и, только выпив, говорила себе — ну, Захарка-то все-таки кореец был? Может, у них тоже короли есть? Или принцы корейские? И к мысли о поисках заначки в почтовом вагоне добавилась мысль о поисках Захарки. Слившись, эти мысли обвили бедную Машу, как жгутом, и потащили за собой — как на аркане.

Глава 7

Так и рухнуло все — в одночасье. Пал Палыч уж давно ощущал, что ночная супруга его дышит алкогольным выхлопом, но списывал все на сердечные капли — жаловалась Маша часто, а он, по сердечности своей, все к врачу ее направлял — ну как же, молодая, едва за тридцать перешла, а опухшая, бледненькая, и вся- то какая — то потерянная, а то, наоборот — веселая. То в уголочке сядет, и говорит, — Пашенька, сердце щемит, не могу прям. А он, делами замороченный, погладит ее по голове, сам капелек накапает, поднесет в рюмочке. Да в той же, из которой она полчаса назад водку пила. Он и с работы ей сам насоветовал уйти, денег хватало. Хватало. А потом — перестало хватать. Не переизбрали его. Все припомнили. И приговоры мягкие, тут уж и прокурор свое слово сказал, а потом еще и Машу добавили — мол, чуть не сговор был — он ее на условный срок, а сам женился, да еще на ком? Тогда с транспортными судами очень строго было — а он наперекор пошел.

— Ну, списали подчистую, — сказал он, придя домой, шляпу на рогульки вешалки сбросил, портфель в угол, и прошел, не снимая ботинок — в парадную, с эркером, залу, сел за огромный овальный стол на страшных ногах с грифонами, попросил водки. Маша тут же забегала: — Паша, откуда? — Мол, отродясь, кроме вина «Кокур» ничего дома не было, где взять?

Вздохнул, в кабинет пошел, Маша из-за плеча подглядывала — а у него! Ох! В секретаре потайной шкафчик — он ключик повернул, а там — Маша зажмурилась — чего хочешь! Коньяки-ликеры, наливки, водка — за всю жизнь не выпить.

— Тебе, — сказал, — не предлагаю, ты насчет этого сама знаешь, слаба. Тебе, вон — и коробку конфет вытащил, будто не знал, что Маша сладкого не любила. Сели они, Инга Львовна тут как раз с вечернего променада приковыляла, ну, ей для здоровья коньячку, понятно. А Мона Ли, приоткрыв дверь детской, вышла, нянча на руках куклу, прижалась к материной ноге, постояла, помолчала, спросила конфетку, фольгу развернула, соорудила для куклы ловкий бантик — и ушла.

— Мама, как жить, не знаю, всю жизнь суду отдал, сколько судей толковых выучил, а никто даже слова не сказал в защиту.

— Ах, Павлик, — Инга Львовна еще рюмочку пригубила, — будто бы не знаешь, как люди неблагодарны! Не переживай, проживем. Туго будет, так дом мой продадим, не из таких переделок выходили. Главное — здоровье. — Они опять выпили, прямо назло Маше. У нее аж глаза заслезились. Тут уж и вечер настал — окончательный, Пал Палыч мамашу под руку — проводить до дому, Маша еще им вдогонку весело:

— Вы оба выпивши, до дому дойдете? — И все. И больше Паша — Машу — не видел. Домой вернулся скоро, туда ползком, назад — бегом, хотел сказать Маше, что теперь придется немного скромнее жить, и в Ялту, вот — не выйдет. В дверь позвонил — тихо. Ключ в замок, а дверь сама открылась.

Глава 8

Все эти годы червячок-то ворочался, что скрывать? Думал Пал Палыч — а не потянет ли Машу — назад, на вольную жизнь, на шальные деньги, на приключения? Все надеялся, что не потянет, ведь он окружил ее ласковой заботой, да и опять же — дочка, куда же она Мону — за собой? Заныло в сердце. Где Мона Ли? Неужели… Пал Палыч пробежал через коридор, дверь открыл в детскую — и замер на пороге, выдохнув. Мона Ли сидела на детском стульчике, расписанном цветами да птицами, и рассказывала кукле сказку.

— Мона, — прошептал Пал Палыч, — деточка моя, ты уже кашку съела?

— Нет, покачала Мона Ли головкой, — Моне никто кашу не дал. И молока не дали. Мону забыли? — к привычке говорить о себе в третьем лице Пал Палыч уже привык.

— Иди ко мне, дочка, — он взял девочку на руки и понес на кухню. Ела Мона Ли всегда плохо, и тут уж Пал Палыч и медведя представлял, и волка и лису, и даже Колобка.

— Мона эти сказки не любит, — сказала Мона Ли, допивая молоко, — Мона любит другие сказки.

— Какие же? — читала Моне Ли обычно Инга Львовна или сама Маша, — она любит, где феи, и куколки волшебные. Пусть Моне мама на ночь почитает, — Мона Ли ладошкой стерла молочные усы. — Папа?! Где мама?

Пал Палыч был совершенно растерян. Бежать к Инге Львовне — оставить Мону Ли одну. Да и маму растревожить. В милицию? Да там посмеются над судьей — скажут, вот, выпустил — теперь ищи ветра в поле. Девочку нужно было умыть и уложить спать, и как-то отвлечь от того, что мама — пропала.

Чистить зубы было легко на удивление. Маша внушила дочке, что настоящая красавица должна чистить зубы. Мыть руки. Быть аккуратно причесанной. Ну, и прочие женские необходимости. Кто научил этому Машу — она сама не знала. С гигиеной в поезде дела обстояли так — условно-упрощенно. Подтыкая одеяльце, Пал Палыч уговаривал себя и Мону Ли, — мама сейчас пошла к бабушке, бабушка заболела, сейчас мама вернется, а то уже спать будешь, закрывай глазки, спи, спи…

Утром Пал Палыч, которому не нужно было идти на работу, проснулся привычно рано, но лежал в постели и смотрел на подушку, на которой осталась вмятина от Машиной головы. Так бы он и лежал, но дикий визг, соединенный с кашлем и ревом раздался из детской.

— МАМА — орала Мона Ли, — где МАМА!!! МАМА МОЯ, МАМА…

Истерика, начавшаяся, судя по всему, сразу после того, как Мона Ли проснулась, не прекращалась ни на секунду. Пал Палыч набрал номер «Скорой», потом бросил трубку, позвонил старому другу семьи, семейному врачу Коломийцевых — как говорила Инга Львовна — «наш врач при дворе»! Лева Гиршель примчался буквально через 15 минут, скинул на руки Павлу пальто, и, как был, без халата, вбежал в детскую.

— Уйди, Пашка, — кричал он, уйди, не мешай! — высунул руку в коридор, — иди, шприцы кипяти, умеешь?

— Не разучился, — буркнул Пал Палыч, осторожно неся холодную металлическую коробочку.

После укола Мона Ли уснула, Лёва и Павел сели на кухне.

— Свари кофе, крепчайший, прошу! — попросил Лёва.

— Лёва, я могу выпить, как ты думаешь? — Павел выглядел ужасно.

— Выпить можешь, но в сложившейся ситуации знай — края уже не будет. Я так понимаю, что Марья твоя вернулась на круги своя?

— Похоже, что так, — Павел все-таки выпил.

— Ну, я тебя предупреждал? — Лёва снял пенку с закипевшего в джезве кофе и положил ее в чашечку. — Это, друг мой, генетика, и, как ты сам раскопал, мама ее была правил весьма вольных? Добавь к этому алкоголизм, женскую истеричность и — прости, Паш, вряд ли мог доставить ей столько любовных безумств, как брутальные пассажиры железных дорог Советского Союза? — Павел молчал. — Давай трезво смотреть на вещи, продолжил Лёва, — ты остался один, с больной старой матерью и чужой девочкой дошкольного возраста на руках. Так?

— Так, ответил Павел.

— Ты без работы. Можно сказать, что районное начальство непременно предаст тебя остракизму и потихоньку выдавит, если не из города, так уж из судебной системы — точно. Что ты намерен предпринять? Ты ничего другого не умеешь.

— Я пойду в юридическую консультацию, — Павел закурил дома, чего не делал никогда.

— За три рубля? — Лёва сморщился. — Паша, послушай меня, нужно девочку отдать в детский дом, пока она не пошла в школу. Это — раз. Продать дом Инги Львовны — два. Поменять твои хоромы — три. Желательно на Москву. Ближе к Таньке своей. Там будешь чужой всем и уж консультировать в Москве — есть кого. Решай, Паша. Девочка, скажу тебе честно, сложная. Судя по тому, что я наблюдаю эти три года — у нее, несомненно, родовая травма, или преждевременные роды, добавь к этому два года скитаний в поезде. Тебе это нужно? — Лёва допил кофе и перевернул чашку. — Привычка, — он наморщил нос, — когда-то, в благословенной Армении, мне всегда гадали на кофе.

— И что — говорили правду?

— Да кто его знает, — Лёва поднялся. — Думай, Коломийцев, думай. Времени на это нет. — И, накинув пальто, Лёва Гиршель вышел в утренний городской час.

Глава 9

Совет можно принять полностью, а выполнить — лишь отчасти. Ангел, стоящий над кувезом новорожденной Моны, грустно улыбался, но не отступал. Ангел мерз на сквозняках, гуляющих в вагоне, но берег девочку — от пьяных, злых, чумных и больных, от ножа и от веревки, отводя все те страшные беды, которые подстерегают даже благополучных деток. И сейчас, Ангел, склонившийся над кроваткой Моны Ли, дул на тонкий прокол, оставшийся от иголки шприца и навевал сон — спокойный и чудный. Когда Пал Палыч, на цыпочках, чтобы не разбудить, зашел в детскую, Мона уже проснулась, глянула на него черными после пережитого глазами, и вдруг сказала:

— Папочка, подойди, посиди со мной. Папочка, мне было так страшно-страшно! А теперь все хорошо, правда?

Расчувствовавшийся Пал Палыч присел на стул рядом с кроваткой, и вдруг, уткнувшись в матрасик, обтянутый веселой простынкой с утятами, зарыдал, уже не боясь испугать Мону Ли.

— Папочка, ты что? — Мона присела в кроватке, стала на колени и погладила Пал Палыча. — Папочка, ты не только не плачь, я тебя никогда не брошу!

Павел был настолько подавлен, что не обратил внимание на то, что Мона стала говорить связно, и произнесла несколько предложений подряд, и сказала о себе в первом лице и пожалела — впервые в жизни — кого-то! кроме себя. Он обнял девочку, вытер рукавом рубашки ее легкие слёзки, и сказал:

— И я тебя не отдам! Ты же — моя дочь?

— Ну да, — уверенно сказала Мона Ли, — а чья же?

Дом Инги Львовны они все-таки продали. Бабушка, пытаясь осознать новый миропорядок, совершенно сбила весь детский режим, и Мону Ли попытались отдать в детский садик — но не тут-то было. Теперь связи Пал Палыча — не работали. Стали жить скудно, не трогая деньги, вырученные за дом — впрочем, и они были невелики. От Маши не приходило никаких известий. Было, правда, одно странное письмецо — но ей, Маше, адресованное. От Захарки Ли. Пал Палыч письмо не вскрыл по внутреннему благородству, хотя жгло желание узнать хоть что-то о Маше, пусть и самое страшное.

Глава 10

С переездом в Москву не заладилось с самой первой попытки — никто не хотел ехать в Орск, пусть и в четырехкомнатную квартиру. С эркером и с балкончиком, на котором Маша так и не развела цветы. Предлагались комнаты в густых коммуналках, но сама мысль о том, как втроем оказаться в одной комнатушке, отдавалась такой мучительной болью, что Пал Палыч просто опускал руки. За этими хлопотами подоспела школа. После того злополучного утра Мона проявила если не интерес, то хотя бы примитивную сообразительность, и написала несколько раз в тетради кривое слово ПАПА и — вполне ровное — МОНАЛИ — одним росчерком, так сказать. Инга Львовна, руководившая процессом, каждые 15 минут выходила из детской и сосала лепешечку валидола.

— Павлик, — слёзно просила она, — освободи меня! Может быть, в школе с этим справятся легче?

Пал Палыч, найдя работу (по иронии судьбы, разумеется, куда же ему было теперь деться от железных дорог?), на Орском вагоностроительном заводе, пропадал там целыми днями, потому как его неожиданно избрали и в профком, да и так — в частном порядке к нему вновь стали обращаться с просьбами, и он уже помогал — но отнюдь не бескорыстно, как раньше.

Собирали Мону в школу тщательнее, чем корабль — в дальнее плавание. Тут уж не поскупились, хотя в СССР трудно было одеть девочку с вызывающим зависть шиком. Но все же, все же. За платьем ездили в Оренбург, соблазнив дальнюю родственницу, женщину энергичную и деловую, посещением Универмага. Там бедную Мону Ли заставили стоять в очередях, напоминавших стекающую по лестнице змею, завертели в душных залах, примеряя одно за другим платья — все, впрочем, одного практически фасона и цвета. В городе на девочку глазели все — от продавщиц до мужчин возраста столь почтенного, который предполагает интерес скорее к шашкам, чем к первоклассницам.

— Что вы пялитесь, папаша, — рявкнула родственница в трамвае остолбеневшему пенсионеру, — о Боге пора думать, а он на девочку уставился! Постыдился бы, старый черт!

Пенсионер, благообразный мужчина при бородке и баках, похожий на екатерининского вельможу, смущенно пробормотал:

— Да вы не подумайте ничего дурного, что вы! Она просто — произведение искусства, редчайшей прелести редчайший образец… картины с нее писать, да-с! — окончил он неожиданно резко и тут же вышел на остановке.

— Хм, картины, — родственница оглядела Мону Ли, одетую в летний сарафанчик темного вельвета, и в сбитые на мысках ботиночки, — картины?

Инга Львовна крахмалила белый фартучек, любовно разглаживая гармошку плиссированных крылышек, утюжила кружевные манжеты и воротничок, наматывала на карандаш нейлоновые банты, а Мона Ли, улыбаясь так же задумчиво, как раньше, гладила пальчиком вкусно пахнущие лимонные и салатовые тетрадки, таящие в себе косую линейку и розовые промокашки, перебирала палочки в коробочке, трогала разноцветные карандаши, и прислушивалась к чему-то — внутри себя. Пенал Пал Палыч достал особенный, из Эстонии — он был кожаный, и раскрывался, раскладываясь на четыре стороны, и каждая вмещала все, необходимое для письма — от карандашей, с окольцованным ластиком, до набора ручек, от точилки — до странного предмета, который Пал Палыч назвал «козьей ногой». К школе Мона Ли отнеслась, как к новой игре. Накануне 1 сентября Пал Палыч, выпив для храбрости рюмочку коньяку, попытался объяснить Моне Ли, что теперь в ее жизнь будут вмешиваться совершенно чужие люди, и правила игры с ними совсем иные, чем в детском садике, или дома. Мона Ли слушала, полузакрыв глаза и ее длинные ресницы подрагивали. Предстоял сложнейший вопрос — мама. Себя Пал Палыч давно считал отцом маленькой Моны, но документально он не был даже отчимом. Где находится его жена, мама Моны Ли, он не знал. Юридически все было очень запутано, но девочка как-то должна отвечать на вопрос, который ей будут задавать ежедневно, хотя ответ знали все.

— Мона, детка, — Пал Палыч обнял ее за плечики, — тебя все будут спрашивать, где наша, — он закашлялся, — где твоя мама.

— А где моя мама? — спросила Мона Ли. — Она умерла?

— Почему ты так решила, не говори так! — Пал Палыч всплеснул руками, мама просто уехала, но мы ждем, она приедет, и вот… она вернется, она обещала! — и он закашлялся, и Мона Ли поняла, что он врёт. Маленькие дети взрослеют слишком быстро, когда горе приходит в их маленький дом. Мона Ли потерлась щекой о щеку Пал Палыча и сказала совершенно взрослым тоном:

— Пап, ты бы побрился? У тебя такая щетина колючая! — Пал Палыч встал и пошел в ванную, где можно было плакать, не стесняясь — главное, не смотреть на себя в зеркало.

Соседка принесла разноцветные астры, втиснутые в целлофановый конус, и поздравила с началом школьной жизни, Инга Львовна завела будильник, который с тех пор будет разделять жизнь — на будни и на праздники.

Глава 11

В школе Мону Ли приняли восхищенно. Удивительная девочка, прошептала учительница 1 «А» класса, какая-то поразительная красота! А вслух сказала:

— Садитесь, дети. С сегодняшнего дня мы будем учиться вставать бесшумно, когда учитель входит в класс, будем учиться отвечать на уроках, писать, читать, считать и любить нашу дорогую Родину. Итак, посмотрим, кто же у нас учится в классе, — и она открыла классный журнал. Дойдя до буквы «Л», — Ли, Нонна, — она жестом показала девочке, что нужно подняться. Мона Ли поднялась.

— Я не Нонна, я — Мона. Мона Ли.

— Это так тебя зовут дома, — мягко сказала Наталья Ивановна, а в школе мы тебя будем звать Нонна.

— Нет, сказала Мона Ли, я не буду даже обращать на вас внимание, если вы меня так назовете.

Класс, который еще не понял правил существования коллектива под единым началом, стал выходить из-под контроля. Крикнуть, выгнать ученицу — было бы верхом глупости.

— Наверное, мама тебя так научила говорить, начала Наталья Ивановна и осеклась — директриса особо оговорила тяжесть положения девочки. Мона Ли, которой не разрешили сесть, села сама за парту и сжала губы. Класс молчал.

— «Малюта Нина», — прочла учительница, и перекличка продолжилась.

В это же время Мона Ли посмотрела в окно на серый ствол тополя и ясно увидела перед собою мамино лицо. Оно было будто прорисовано на коре черным углем. Мона, сказала мама, Мона моя. Поднялся ветер, и лицо исчезло.

— Достаньте ручки, — сказала Наталья Ивановна, — первые прописи мы будем писать пером. Мона Ли обмакнула перо в чернильницу и огромная клякса упала на первую же страницу.

В это же самое время Инга Львовна, протиравшая старинное зеркало в тусклой позолоченной раме, осторожно провела по нему скомканным газетным листом и услышала странный звук — такой бывает, когда вырывают больной зуб — зеркало треснуло посередине, верхняя часть некоторое время постояла, и с грохотом обрушилась вниз.

В это же самое время Пал Палыч, пробегая по цеху завода к себе в кабинет, увидел, как сорвалось с огромных крюков тельфера железное тулово вагона и шумно ухнуло вниз, на проложенные рельсы.

В это же самое время Коломийцева Мария, замужняя, имеющая дочь, временно безработная по уходу за ребенком, прописанная по адресу г. Орск, Центральная, 13, пытавшаяся вскрыть перочинным ножом ящик кассы в служебном помещении почтового вагона поезда Москва-Ташкент, была убита ударом тяжелого предмета в затылочную часть головы неизвестным, которого будут разыскивать по приметам, переданным позднее всем отделениям милиции города Орска.

Пал Палыча вызвали на опознание телефонным звонком. Ничего не сказав ни матери, ни Моне, теплым ласковым сентябрьским утром, поднимая заплетающимися ногами вороха неуместно ярких в этот день листьев, он, нагнув голову, вошел в старое здание морга. Милицейские почти все были ему знакомы, пожимали сочувствующе руку, хлопали по плечу, держитесь, Пал Палыч, такое горе, кто бы мог подумать. Я бы мог, сказал сам себе Пал Палыч, я бы давно хоть в розыск мог объявить. Я все мог. Вопрос в том — почему не захотел… Формальности были соблюдены, оставался неприятный и опасный разговор со следователем, как раз с тем, который и направил в суд дело Марии Куницкой. К следователю вызвали повесткой, Пал Палыч явился вовремя, его промариновали в коридоре — стоя, ждал. Чтобы был в курсе, чем грозит… Следователь был молод, держал себя развязно, хамил в открытую, пугал — и, увы, сам Пал Палыч сознавал, насколько шатко было сейчас его положение.

— Так, — следователь пододвинул листок к Коломийцеву, — прошу описать, с первого дня знакомства и до того момента, как вы не обнаружили гражданку… а, ну уже Коломийцеву — дома. — Пал Палыч начал писать торопливо, путаясь в датах, да и как вызволить из памяти эти годы жизни с Машей, если они были заполнены если не благополучием и счастьем, то хотя бы размеренным, общим бытом, иллюзией покоя, и, главное — в этих трех годах была и росла маленькая Мона Ли. — Да, кстати, — следователь повертел карандаш в пальцах, — необходимо вызвать свидетелей — вашу мать, Ингу Львовну Вершинину, и дочь… Татьяну Коломийцеву, и приемную дочь…

— Оставьте ребенка в покое, — резко сказал Пал Палыч, — Нонне семь лет! Вы лучше меня знаете законодательство и процессуальный кодекс!

— А ты мне тут не указывай, кого звать, а кого не звать, не на именинах твоих, слышишь? — заорал следователь, — сейчас в предвариловку как миленький загремишь! Когда исчезла твоя жена, что же ты не побежал в милицию, а? Не побежал… Значит? Да что угодно — значит! Конфликт, а еще что хуже может быть? Сбежала! С другим! А ты из ревности ее преследовал, так? И нарочно устроился на вагонозавод, так? Я тебя прижму, сукин сын! Ты у меня под вышку пойдешь!

Пал Палыч молчал. Он прекрасно понимал, что хватит щелчка пальца, чтобы его, бывшего судью, сына осужденного врага народа, мужа осужденной условно гражданки — запереть на срок, который он сам, колеблясь, все же выносил в приговоре суда.

Под подписку о невыезде отпустили неохотно, и Пал Палыч едва живой добрался до дома. Инга Львовна уже привела Мону Ли из школы и кормила ее обедом, как обычно — со стонами:

— Бабушка, я не буду эту гадость!

— Это не гадость, а молочная лапша!

— А я ненавижу молочную лапшу!

— Выйди из-за стола и отправляйся учить уроки!

— Не буду!

— В угол!

— Не буду-у-у-у-у-у!

— Паша, прошу тебя, я не могу с ней справится! — Пал Палыч, собравшись с духом, вышел на кухню.

— Оставь её, мама, пусть идет учить уроки. Мона, я прошу тебя! — что-то в его тоне было такое, что Мона Ли свела брови в четкую линию — будто два темных зверька сцепились на переносице, а глаза её, становившиеся в плаче совсем светлыми, будто ограненными радужкой, наполнились слезами. — Ну, что ты, что ты, Мона, деточка, не надо, Пал Палыч прижал девочку к себе.

— Папа, — спросила Мона Ли, почему от тебя так ужасно пахнет?

— Чем? — изумился Пал Палыч.

— Горем, — сказала Мона Ли и ушла к себе в комнату.

— Мама, — Пал Палыч выпил воды из тонкого стакана с тремя красными кольцами, — мама, мужайся. У нас не просто горе, у нас огромное горе. Убита Маша. Меня подозревают. Мне грозит или огромный срок, или что-то еще, более страшное. — Инга Львовна окаменела, и стояла так долго, и так же прямо, как в ту ночь, когда арестовали ее мужа, Пашиного отца.

— Ты знаешь, — наконец она заговорила, — нужно быть готовым ко всему, но я, кажется, знаю выход. Возьми себя в руки, и не раскисай, прошу. Сейчас времена немного не те.

— Мама, в нашей стране времена всегда — «те», уж кто-кто, а ты-то это знаешь.

— Ты помнишь Войтенко? — спросила Инга Львовна.

— Еще бы, — ответил Пал Палыч, — редкостный мерзавец. Мы в Москву из-за него не смогли вернуться, даже после того, как реабилитировали отца.

— Сейчас Войтенко очень высоко, настолько высоко, что он нам и поможет.

— Мама, — Пал Палыч налил коньяку в стакан, — не смеши меня. Я прекрасно знаю, где он сейчас и кто он сейчас.

— Паша, — Инга Львовна жестом попросила папиросу, — достань мне билеты на самолет. В Москву. На завтра. Возьми больничный лист по уходу за Моной — Лёва все сделает, позвонишь ему. На работу не выходи, вообще лучше — никуда не выходи и не отвечай на телефонные звонки. Жаль Машу, жаль. Я была против этого брака, но твое своеволие неоднократно … — и Инга Львовна сказала все, что в этих случаях говорят матери. Пал Палыч молчал и прислушивался к пульсу. Сердце постепенно успокаивалось.

Вечером следующего дня Инга Львовна Вершинина уже летела рейсом Орск-Москва. Номер для нее был забронирован в гостинице Москва. Пал Палыч сидел с Моной Ли и читал ей рассказ про Серую шейку. Мона — плакала.

Глава 12

Вернулась из Москвы Инга Львовна вместе с Танечкой. Радости Пал Палыча не было предела — он не видел дочь почти целый год. Танечка подурнела, как это иногда бывает с беременными, ходила тяжело, растирая поясницу, капризничала, тискала обалдевшую от радости Мону, позволяла ей «слушать животик», расчесывала ее волосы на ночь, заплетала Моне тридцать шесть косичек, и та кружилась на одном месте, превращаясь в какую-то фантастическую карусель.

— Монька, сядь, у меня голова от тебя кружится, — хохотала Танечка. Мона Ли, захлебываясь словами, горячо и быстро шептала Танечке на ухо, как мальчик из соседнего класса признался ей в любви, а двое третьеклассников — представляешь? подрались портфелями и вылились чернила, а еще один мальчик написал краской «Мона дура» и она пожаловалась учительнице… Таня целовала пунцовые от бега и кружения Монины щечки и говорила:

— Вот у меня будет такая скоро-скоро, такую девочку хочу!

— А давай я буду твоей дочкой, — предлагала великодушно Мона Ли, папа же не обидится, правда?

В кабинете было чудовищно накурено, даже открытая створка окна не в силах была протолкнуть сквозь себя дым. Курили оба — Инга Львовна свой «Беломор», а Пал Палыч — привезенную матерью из столицы «Яву».

— Паша, я позвонила ему сразу же, как приехала, — Инга Львовна стряхнула пепел в блюдце, — он принял меня на следующий день, на Старой площади. Не перебивай, я и так до сих пор… сидит такой, грузный, тяжелый, бронзовый… над ним — портрет, в углу знамена. Как они это любят, нынешние… и часы с запястья отстегнул — поставил перед собой, мол — партийное время, а я с ходу — не буду тебя задерживать, и — документы ему на стол.

— Какие, мам? Документы — какие? — Пал Палыч, прошедший за эти три дня, казалось, все круги ада, сделал растерянное лицо. — Что ты ему повезла? — Инга Львовна погладили Пал Палыча по голове, как в детстве.

— Войтенко, друг мой, потому и посадил твоего отца, что тот хранил на него компромат — так это у вас называется?

— У нас? — переспросил Коломийцев.

— Ну, у судейских… а компромат был со мной все эти годы, все эти листочки и фотографии. Я, честно говоря, порывалась все это сжечь — не дай Бог, попало бы в чужие руки, а тут этот переезд, и я — забыла! Так что, друг мой, я тебя — обменяла на эти страшные бумаги. Завтра этот мерзавец следователь будет тебе ручки целовать, только бы простил. Но, Паша — Лёва был прав. Нам нужно уезжать из Орска. А, кстати — что за письмецо было от папочки корейского нашей Моны? спросила Инга Львовна.

— А ты откуда знаешь? изумился Павел.

— Эх, мой мальчик, я так много знаю, что иногда становится страшно. А теперь — спать-спать-спать…

Следователь смотрел на стол, говорил, не поднимая глаз, сообщил Пал Палычу, что органы внутренних дел напали на след преступника, выразил глубокое сочувствие горю товарища Коломийцева, выдал разрешение на похороны Марии Коломийцевой, и обтекаемо высказался в том плане, что у и органов дознания бывают трудности в раскрытии преступлений, когда все силы, брошены на установление истины… Пал Палыч молча протянул пропуск на подпись, и вышел из кабинета.

Похороны были слишком тяжелы, чтобы думать о них дальше. Пал Палычу еще до начала следствия пришлось пройти страшный путь — он опознал Машу в морге Орска, куда ту привезли с далёкой железнодорожной станции. Провожали Машу в последний путь Пал Палыч и Инга Львовна, Мону Ли оставили дома. Бросив по горсти песка, смешанного с медяками, мать и сын, не сговариваясь, зашли в кладбищенскую церковь, где поставили восковые свечи на канун, а на вопрос сидевшей у свечного ящика старухи, не хотят ли они заказать панихидку, Пал Палыч пожал недоуменно плечами, — не знаю, даже — была ли она крещена?

— Да, кстати, — он обернулся к матери, — а я? — Инга Львовна утвердительно кивнула головой.

— Был, был, Павлик, ты и назван Павлом — родился, помнишь, когда? Еще бы. 12 июля. Ну вот — на Петра и Павла. Отец настаивал на Петре, но я сказала, что Петр Павлович — это слишком! Как Петропавловская крепость…

— Да уж, — согласился Павел, — вышло бы забавно.

Дома напекли блинов, Инга Львовна сделала настоящую кутью — не из этого, вашего, «сарацинского пшена» — все норовят из риса варить, фу, гадость какая! Варила пшеницу, долго перетирала ее с мёдом, грецкими орехами и вышло диво, как вкусно, и пили кисель, и водку.

— Пап, у нас чего, праздник? — спросила Мона Ли, и Инга Львовна, промокнув глаза, сказала строго и скорбно:

— Держись, моя хорошая. Тебе сейчас придется повзрослеть. Твоя мама умерла. У тебя теперь есть мы — папа, сестра Танечка, и я.

— Это поэтому блины? — спросила Мона Ли серьезно.

— Да.

— Значит, если едят блины, кто-то умер?

— Ох, ну нет, конечно, — Пал Палыч был в замешательстве, — это обычай такой. Давний-давний.

— Я поняла, — сказала Мона Ли безо всякого выражения, — я поняла. Мама никогда не делала мне блинов, потому, что все были живы. Папочка, бабушка, можно я пойду к себе?

— Иди, иди, конечно — Инга Львовна смотрела на Павла, — иди.

— Мама, разве нужно было ей говорить это сейчас? — Павел волновался, и опять сердце сжалось, — можно было потом?

— Паша, о чем ты? Она не сегодня-завтра придет в школу и первый же попавшийся одноклассник выложит ей все то же самое, только куда как более жестоко! И оградить ее от этого невозможно.

— Да, — согласился Павел, — пора всерьез думать об обмене.

— Ой, папка! — Танечка поцеловала его в щеку, — наконец-то! Да хоть в Подмосковье, и ты, и бабуля будете рядом! Я ж там одна, а у Володьки такая родня — ужас просто! Меня свекруха сожрала просто!

— Таня! — одернула ее Инга Львовна, — как ты выражаешься? Кто тебя воспитывал?

— Советская власть, бабуль! — Танечка поднялась и вышла из-за стола, — тебе помочь с посудой?

— Я справлюсь, — отрезала Инга Львовна.

Ночь спустилась на дом. Сквозь тюлевые морозные цветы падал холодный лунный свет, мешаясь с теплым, от уличного фонаря, тлела папироса в пепельнице, Пал Палыч сидел и смотрел на единственную фотографию, сделанную в фотоателье Орска — он, в новом костюме и в дурацкой шляпе, по просьбе Маши — городской, шикарно! И сама Маша, плотненькая, улыбчивая, в крепдешиновом платьице с белым воротничком и в летней шляпке, пронзенной заколкой-стрелкой, и маленькая еще Мона — на ее коленях. Все были на месте, но — Мона… Она казалась странной вставкой, будто кто-то вырезал ее фото с другого снимка и приклеил к Маше.

Не спала Инга Львовна, лежала прямо, вытянувшись, на спине, измученной перелетом и хождением на каблуках. Скрыла она от Павла почти все, рассказала поверхностно, да он выдохнул облегченно — зачем ему лишние знания, многие скорби от них. Не сказала Инга Львовна главное, что вовсе не Павел Коломийцев, человек исключительной биографии, дворянин, из военных, перешедший на сторону Красной Армии, был отцом Павла, а мерзавец Войтенко, потребовавшей от нее стать его любовницей в обмен на освобождение Павла. Всплыла та стыдная давняя боль, которую Инга Львовна усердно забывала всю жизнь. Как сказать Павлу об этом? Пусть остается в неведении, чтит память отца, получившего «10 лет без права переписки» — расстрел. Инга Львовна давно уже отучила себя плакать, и сейчас сухими глазами смотрела на еле видный в полутьме комнаты портрет Павла Коломийцева — красавца, блестящего военспеца, кавалериста… Ей казалось, что он отворачивается от нее, отводит глаза. Грех, грех… принесла себя, понимаешь, в жертву — за мужа, а не спасла ни его, ни Павла. Сон не шел. Инга Львовна села на кровати, нашарила домашние туфли, с трудом разогнула спину, пошла на кухню. Павел недавно ушел, еще было накурено, Инга Львовна открыла форточку, постояла, прислушалась к спящему городу, выпила заварки из носика чайника, чего не позволяла себе никогда, и села у стола. Спать не хотелось. Ничего не хотелось. Пустота. Подумала про Танечку, про Москву, про переезд — все вызывало беспокойство. Подумала про Мону — как теперь с ней справляться, такая непростая девочка, такая чужая. и такая родная. Нужно зайти, посмотреть — спит? Никто и не уложил ее, вспомнила Инга Львовна, и, старчески шаркая, держась за стенку коридора, отправилась в темноте к комнате Моны Ли. Дверь была закрыта. Никаких задвижек и запоров, никаких замков в детской не было — дома ничего не закрывали, кроме уборной и ванной комнаты. Инга Львовна надавила плечом на дверь. Что-то мешало. Дверь подалась, но не намного. Инга Львовна разбудила Павла — Паша, Паша, иди, посмотри, почему у Моны заложена дверь? Я не могу войти! Павел, не проснувшийся, да еще слегка пьяный с вечера, бежал к детской, зажигая по дороге свет. С силой толкнул дверь комнаты — к двери изнутри был придвинут столик, стулья, все завалено игрушками и книгами. Посредине комнаты, на толстом мягком ковре, лежала Мона Ли. При свете ночника она казалась абсолютно голубого цвета, какого-то мерцающего, будто присыпанная алмазной пыльцой. Пал Палыч замер, Инга Львовна осела на пол.

Павел поднял Мону Ли на руки, она дышала ровно, как будто спала. Личико стало остреньким, но пульс был ровный, хотя и тихий — почти ниточка, губы бледные.

— Боже мой, — Павел помотал головой, стараясь отогнать ужас этой тихой комнаты и какого-то хрустального звона. — Такое бывает в сказках. Это морок. Немедля звонить Леве. Немедля. Лева, — кричал он в трубку так, что разбудил Танечку, — Лева, опять — с Моной, будто летаргический сон! И маме плохо, и еще… о, Боже! Таня! Таня! Лева, Таня! Таня схватилась за живот и спокойно сказала, — папа, отошли воды. Спокойно, папа. Я справлюсь. Просто вызови «Скорую», и все. Документы и вещи в клетчатой сумке в моей комнате. Папа! Прекрати нервничать. Положи бабушке под голову подушку. Расстегни верхнюю пуговицу. Папа, перестань дрожать. Пал Палыч, испуганный происшедшим до состояния обморока, смотрел на трех дорогих ему женщин и не знал, что делать. Потом очнулся, услышал, что ему говорит Танечка, побежал за ее вещами, Таня смогла открыть дверь, приехал Лёва, и две кареты «Скорой помощи». В доме стало шумно, светло и жарко. Первой увезли Танечку, Пал Палыч порывался ехать с ней, но его отстранили властным жестом, велели звонить в Москву мужу, он судорожно начал искать телефон, потом бросился к маме, лежащей на полу, — около нее уже сидел врач, на корточках — делали кардиограмму. Лева сидел рядом с Моной.

— Павел, — крикнул он ему, — пойди и выпей водки, и мне, кстати, принеси. Все живы. У Моны что-то странное — как кома. Мы везем ее и Ингу Львовну в больницу, едешь с нами. Оденься, Павел. Документы, документы где? на ходу поставили диагноз Инге Львовне — инфаркт, побежали за носилками. Вызвали детскую реанимацию. Пока Танечка, помещенная в трубу больничного коридора, переживала начало того невероятного пути, в конце которого на свет появляется маленький человек, Инга Львовна уже лежала в отделении реанимации городской клинической больницы, выстроенной еще до революции на средства купца 1 гильдии Мамаева. Положение было серьезное, но не смертельное, как сказал зав. отделением, дежуривший в ту ночь, подменяя заболевшего кардиолога. Павел тупо кивал, пытался пожать врачу руку, но тот посоветовал ему немедля ехать в детскую, расположенную на другом конце города. С Моной Ли был Лёва. Сделали промывание желудка, подключили к аппарату искусственного дыхания, ввели все то, что полагается в таких случаях — ничего не изменило картины. Она по-прежнему лежала, как спящая красавица — с пульсом, означавшим только одно — она жива.

— Преагональное, — сказал Лева. Держись, Паш. Если сейчас не вытащим — всё.

Глава 13

Пал Палыч уснул в ординаторской на чьем-то халате. Собирались врачи, звонил телефон, бегали медсестры, в кабинете зав. отделением собиралась пятиминутка — Павел спал. Он проспал 16 часов, буквально упал в пропасть, спасался в своем сне, и не было сновидений, был только легкий хрустальный звон и какое-то серебристое свечение, как будто дрожал воздух. Лёва сел рядом, пощупал пульс, потянул вниз веки;

— Пашка, давай, вставай. Все живы, все здоровы.

— Мона как? — это был первый и главный вопрос.

— Мона-Мона… у тебя внук родился, Коломийцев. Мальчик. Ты понял? Зять летит из Москвы. Хороший мальчик.

— Зять ужасный, — сказал Коломийцев, — хиппи какой-то. Волосатый. Стихи пишет.

— Да при чем тут зять? Мальчик, Паша, это твой внук. Сын Таньки. Немного не доносила, но вес пристойный, рефлексы — все в порядке, без патологий.

— Мама? — Пал Палыч уже возвращался в жизнь, — мама???

— Да не ори ты! — Лёва крикнул в дверь — Наташечка! Кошечка моя! А два кофеечка нам?

— А за что вам, Лев Иосифович, такие привилегии? — Наташечка оказалась брюнеткой с достойной грудью и приличной талией, перехваченной пояском крахмального халатика.

— Ну, так вот … — Лёва помолчал, — Паш, мама нормально, инфаркт есть. хорошо, не обширный, и еще много чего заодно выцепили — мама молоток. Просто героическая наша Инга Львовна… а вот Мона. Мона. Паш, я не знаю, что с ней. Она — как тебе сказать — не жива, и не мертва. То есть она жива. Все процессы идут, но дико замедленны. Если бы, прости, ну — ты понимаешь, было бы совсем худо — она бы уже умерла. И нет клинической, понимаешь? Нет. Я не понимаю. Вот, — Лёва встал, — и я не понимаю. Будем держать здесь. Она спит, но с открытыми глазами. Бред, Паш. Держись.

— Да-да, — сказал Павел, — я могу ее увидеть?

Последующий месяц Пал Палыч держался исключительно на каком-то внутреннем резерве, который открывается внезапно у многих, попавших в подобную ситуацию. Чтобы не сойти с ума и не спится, он четким почерком много пишущего человека написал план-расписание. С 7.00 до 23.00. Тяжелее всего давалась зарядка, легче всего — контрастный душ. Дочь с зятем и новорожденным сыном заняли собою день, ночь и квартиру, и это было — облегчением. Мальчика назвали Кириллом.

— В честь кого? — спросил Пал Палыч.

— А зачем в честь? — ответил волосатый зять, который с собой приволок еще и гитару из Москвы и лежал на диване, позвякивая струнами, — просто Кирилл, и все. Мне нравится.

— Ну, этого вполне достаточно, — ответил Пал Палыч, — главное, чтобы мальчик был здоровый. А чего ему болеть? — меланхолично спросил зять, — у нас медицина хорошая. На этом все разговоры с зятем Вовой закончились. Танечка кормила сама, Пал Палыч заходил на цыпочках и в марлевой повязке — смотрел на крошечное существо, в котором, как он думал, текла кровь Коломийцевых. Весь в прадеда — Пал Палыч пытался вытащить из шкафа пыльный кожаный альбом с двумя пряжками из бронзы, на что Таня отчаянно махала руками — ни-ни-ни-пыль-пыль! — смотри, такой же взгляд, те же брови!

— Хорошо бы, и характером в него! — Пал Палыч ошибался. Впрочем, лицо Войтенко он помнил плохо.

К 10 утра Пал Палыч был у Инги Львовны, ее уже перевели в отдельную палату, все-таки, судья, даже и бывший, имел какие-то привилегии — много кому он помог совершенно бескорыстно. Инга Львовна тяготилась больницей, скучала, хотела страстно видеть правнука, и беспокоилась, поливает ли кто-нибудь ее драгоценный лимон, выращенный из косточки. Про Мону говорить избегали. От мамы Пал Палыч ехал на работу, с работы — к Моне. Девочка лежала в состоянии «каталептического ступора», иного объяснения Лева найти не мог. На дурацкие вопросы — какой прогноз? — Лёва не отвечал.

— Не знаю, Паш. Понятно одно — такая реакция на смерть матери. Видимо, она внутри противилась этому известию, и именно блины, какая-то очень реальная вещь, какая-то зацепка — и стала спусковым крючком. Я ведь решил, что она наглоталась чего-то, ну — как истерические девицы, но в 7 лет, откуда…

— Она станет прежней? — спрашивал Пал Палыч, сидя в ногах Моны Ли, — как ты думаешь?

— Паш, не изводи меня.

— Давай, я заберу её домой, а?

— Паш, — Лёва скрыл, что наблюдая девочку, накропал статейку «Кататонический синдром у детей школьного возраста» в реферативный журнал «Медицина» и теперь ждал приглашения на конференцию, — не советую, вот, как хочешь, но — не советую, и всё.

— Все-таки, я заберу её. Как мама сможет обходиться без медицинской помощи, возьму Мону. Сам буду ухаживать, — решил Пал Палыч.

Ингу Львовну привезли на такси, Пал Палыч, поддерживая ее под ручку, буквально поднял на второй этаж. За шоколадной дверью, оббитой дерматином, было шумно, пахло вкусно и, перекрывая бренчанье гитары и свист чайника, орал младенец. Инга Львовна сразу похорошела, помолодела, сказала:

— Нет, нет, сначала я приму ванну! — И там, поддерживаемая Танечкой, смыла с себя больничный запах и грязь, переоделась в шелковую пижаму, которую она называла — мои японские дракончики — и, посвежевшая, в облачке одеколона и пудры, вплыла в комнату, где в глубоком ящике комода надрывался розовый младенец. — Боже мой! — всплеснула руками Инга Львовна, — это же вылитый Пашенькин… папа! В этой фразе никакого вранья не было, и Инга Львовна повторила её дважды.

— Ба, ну почему не Вовкины гены-то? Вовка считает, что его? — Танечка прислушалась к гитаре.

— Ну, — прохладно заметила бабушка, — ВЛАДИМИРУ никто не мешает иметь СВОЁ мнение. А мы останемся при своём, правда, Николка?

— Мама, Пал Палыч взял Ингу Львовну под локоток, — это — Кирилл.

— Кирюша? — нет, я не хочу никакого Кирюшу! — В двери материализовался Вова.

— Тань, давай уже пакуйся, мои предки тоже жаждут, не? А меня отпуск кончился. Господа товарищи, — зять взял блатной аккорд, — «я родился, не в муках, не в злобе …девять месяцев — это не лет…»

— Шпана, — только и сказала Инга Львовна.

Вечером Лёва и Пал Палыч привезли Мону. Её внесли на носилках, укутанную больничным одеялом. Мона спала. Глаза её были открыты. На минуту все смолкли, даже младенец Кирилл.

— Фига се, красава какая, — присвистнул зять, — Танька, а на тебя ваще не похожа.

— Я что, некрасивая? — сказала Танечка тоном, после которого получают или удар сковородкой или свидетельство о разводе.

— Да нет, ты че, — Вова смотрел на Мону Ли, — просто — другая. Космическая какая девочка. А че с ней?

— Спит, — сказал Пал Палыч. Мону отнесли в детскую.

Еле светил ночник. Голубоватые тени плясали по потолку, жарко грели батареи. Все толкались в дверях. Мону уложили на кровать. Снова заплакал Кирилл, отчаянно и горько, как будто ему стало страшно.

— Папа, — сказала Мона, — а кто там плачет?

— Танечка, — почти не шевеля губами, — сказал Лёва, — принеси сына. Только тихо. И быстро. Таня незаметно отделилась от притолоки, взяла на руки Кирюшу — только распеленала, готовились купать, передала на руки Лёве.

— Осторожно!!! — Лёва на цыпочках подошел к кроватке Моны Ли. Она лежала с открытыми глазами, посмотрела на Лёву с ребенком, улыбнулась:

— Какая большая кукла!

— Он — твой племянник, — сказал Пал Палыч, — это сын Танечки. И Володи.

— Можно, я его поглажу? — Лёва поднес ребенка еще ближе, — мальчик. Я всегда хотела братика. Мальчик, какой маленький мальчик! Все молчали. — Папа, — Мона Ли приподнялась, — я очень хочу есть. Очень хочу есть.

Тут же Инга Львовна с Таней бросились на кухню, а Вова забрал сына, и, уходя, бросил Пал Палычу:

— Совсем с ума сошли! Она ж ненормальная! А уронит…

— Вон пошел, мерзавец, — так же тихо сказал Пал Палыч.

— Да завтра же уедем, психушка, а не семейка, — Вова шел и говорил на ходу. — Ребенка в ящике держат, сумасшедшую какую-то привезли, Мона Ли, видишь ли? Мона! Офигеть… Орск — город контрастов. Таня! Я на вокзал, за билетами. — Стихло, на кухне Танечка резала колбасу, нож сорвался, она порезала палец, и сунула в рот:

— Ба, отнеси ей. Она без хлеба ест. — Инга Львовна села рядом с кроватью. Пал Палыч так и стоял в дверях, а Лёва уже раскладывал на маленьком столике порошки в пакетиках:

— Будем пробовать гомеопатию, теперь сильные препараты отменим. — Мона взяла кусок колбасы, надкусила и вернула бабушке:

— Кровью пахнет. Не буду.

— Обостренное обоняние, — отметил Лёва в блокноте, — это возможно, такая реакция — она была на искусственном питании. Очень-очень любопытно. Прибежала Танечка;

— Вот, Мона, смотри — твои любимые, — открытая баночка крабов, переложенных плотной бумагой, стояла на тарелочке.

— Дай, дай! — как в детстве зачастила Мона, и Таня, разворачивая полоски, кормила Мону — с руки. — Пить, дайте пить, дайте мне пить, — Мона стала повторять слова, будто не надеясь, что их звучание услышат.

Спали беспокойно. Зять никаких билетов на Москву не купил, решил завтра пробовать договориться с проводницей, Танечка кричала, что он дурак — с грудным ребенком мерзнуть на вокзале, тогда Вова разозлился и сказал, что уедет один. Гитару не забудь, папаша, — Таня укачивала Кирилла, — приеду — разведемся!

Инга Львовна прислушивалась к своему сердцу, будто теперь оно, сердце, стало жить отдельной от нее жизнью, — подвело ты меня как! жаловалась она сама себе, — вот уж, не ожидала! Инфаркт! И теперь курить запретили! Видишь, до чего ты меня довело? И пить — только красное вино, и только на ночь, и только рюмочку! Какая ж теперь жизнь, скажи мне на милость?

Пал Палыч ворочался с боку на бок, от сбитых простынь было несвеже, болела голова, чудились чьи-то крики, хлопки дверей, звук спускаемой воды. Поймал себя на мысли о том, что неплохо было бы сейчас оказаться одному, или вместе с матерью, в их стареньком доме на окраине Орска, куда мама бежала из Харбина. Все семейные альбомы, книги, милые безделушки и даже сервиз — все так и стояло не распакованным, после продажи дома. Кому я все это отдам, горько перебирал в уме семейные реликвии Павел, — кому? Танечке — в Москву? Моне? А как теперь с ней, с Моной? Школа? Как? Не было ответа на вопросы. Нужно было спать и дожидаться, когда наступит утро.

Утром завтракали на кухне, раздвинули круглый стол, Танечка вытащила парадную белую скатерть.

— Без спроса! Это же на большие праздники! — ворчала Инга Львовна, — вы сейчас все испоганите, зальете чаем, обязательно опрокинете какую-нибудь кашу…

— Ба, да ладно тебе, — Танечка поцеловала бабушкину щеку, — ты, как курить запретили, готова всех на табак порубить! Пусть Лёва тебе выпишет какое-нибудь успокоительное, правда Лев Иосифович?

— Н-у-у-у, — протянул Лёва, — я сторонник натуральных релаксантов. Баня, немного водки, пешие прогулки, хорошие книги… зачем мучить организм химией? Если водка натуральная, хлебная — прекрасно. Даже медицинский спирт, — он нырнул в карман халата, — разведенный в разумной концентрации, способствует уменьшению агрегации тромбоцитов, повышает общий иммунитет, и даже затягивает язвы при остром гастрите!

— Лева, умоляю, — Пал Палыч сделал кислое лицо, — так мы дойдем до клизм — я прошу прощения у дам! Разлей, а? Невзирая на утро?

Мона за время болезни превратилась буквально в щепочку, обугленную спичечку — ее прекрасные волосы сбились, а ручки были так худы, что, когда Мона подняла чашечку с какао, все буквально бросились — поддержать.

— Вы не пугайтесь, — сказала Мона Ли спокойно и разумно, — все в прошлом. Я ведь слышала всё, что вы говорили, когда сидели у меня в больнице. Особенно Лев Иосифович… по ночам рассказывал палатной сестре. Лёва густо зарделся:

— Я думал, что она в коме? В таких случаях никак не реагируют на внешние раздражители!

— Ох, Левушка, — Инга Львовна тоже не отказалась от рюмочки. — Ваши внешние раздражители приводят в состояние вибрации весь город Орск!

— Скажете тоже, — Лёва был окончательно смущен, — ну, вас послушать, я таки просто — Казанова! — Рассмеялись, расходились из-за стола неожиданно мирно расположенные, даже Вова не отправился на вокзал, а ограничился тем, что заказал межгород с Москвой.

В комнате Моны Ли раздернули шторы, открыли форточку, и Мона с наслаждением нюхала воздух, пахнущий первым снегом. Осторожно поднявшись, она подошла к окну и выставила в форточку руку — на ладонь садились снежинки, она подносила их ко рту, глотала растаявшую воду — и улыбалась.

Ни в какую школу, Мона Ли, конечно, не пошла. Пал Палыч в субботу был вызван к директрисе. Обширная толстая тетка с громовым голосом, бывшая надзирательница женской тюрьмы под Оренбургом (пару лет назад она была ранена на утренней поверке зечкой — заточенная ложка вошла ей в левый бок. Зечка пошла под вышку, а Анфиса Николаевна, потеряв селезенку, была направлена в народное образование. Дисциплина везде нужна, — сказали в райкоме партии, — а в школе даже больше, чем в тюрьме). В принципе, бабой она оказалась неплохой, выбила хорошие школьные обеды, организовала кружковую работу и подняла дисциплину на уровень недосягаемый.

— Пал Палыч, — директриса вертела на столе папку с синими тесемками, — вы нас-то поймите? На прошлых уроках, как учительница начнет читать, ну — текст любой, будь там слова «мама», «поезд», «вагон» — все. Истерика. И у всех девочек начиналась тут же. — Анфиса вздохнула, между зубов застряло мясное волокно из щей и теперь досаждало ей, — а потом это… кровь носом, обмороки. Такое горе. Я разве не понимаю? — Пал Палыч сидел на самом краешке казенного стула и теребил в руках шляпу — ту, свадебную.

— Но как же образование? — спросил он робко, — она же отстанет? Мы только две четверти смогли пройти…

— Прошли, прошли, — директриса развязала тесемки — вот. Неуд, уд, неуд, неуд — только по поведению «хорошо». Я её формально перевести не могу.

— Так что делать-то? — Пал Палыч слушал шум от беготни десятков пар ног в коридоре, — я же не могу ее сам учить?

— А мы на дому тоже не можем, — резко сказала Анфиса Николаевна, — у нас только к инвалидам ходят. Кто лежачий. Давайте я вам правду скажу — отправляйте вы её в «Лесную школу». Они там умеют работать с ущербными… простите, с больными, простите… ну, с психикой у нее не в порядке, — едва не плача сказала она, — вот, анам-нез, — прочла она по слогам.

— Вы её отчисляете? — Пал Палыч был не в силах терпеть эту муку.

— Да — твердо сказала директриса.

Дома, в парадной комнате, сидели за большим столом под старой лампой со стеклянными гранеными подвесками. Подвески были молочно-белые, а абажур лампы — зеленый, пупырчатый квадрат, подвешенный на цепях. Свет от лампы лился призрачный, как в майском лесу. По одну сторону стола сидел Пал Палыч с Ингой Львовной, по другую — Лёва с Танечкой. Вова был отправлен в магазин, Мона смотрела книжку в детской, узнавая картинки, будто здороваясь с ними.

— Я её в «Лесную школу» не отдам, — сказал Пал Палыч.

— Пашенька, — Инга Львовна вертела обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки, — а может быть, это не такая плохая мысль? Это же в лесу? Там воздух, наверняка там медицинский персонал, и учителя со специальным образованием, и все детки как бы проблемные, нет?

— Нет, — это уже Лёва сказал, — нет. Если бы вы знали, Инга Львовна! Я просто не хочу делать больно вашему сердцу. Скажу кратко — нет. Наблюдать Мону буду я, и чудесная новая докторша, педиатр чуткий, редкая умница.

— И красавица? — поддела Инга Львовна.

— Да, если хотите, и — красавица! — Лёва тут же вскинулся, — почему женщина непременно должна быть страшнее смертного греха? Возьмем, к примеру … — но Пал Палыч не дал Лёве продолжить:

— Давай по делу. Нужен кто-то в РайОНО, чтобы разрешили обучение на дому. До 4 класса программа не ахти, какая сложная, ну — наймем ей учительницу, мама обеспечит порядок, я имею в виду — режим, и прочее. Дома, среди своих, ее никто не посмеет обидеть, сказать дурное слово, да просто — толкнуть ненароком.

— Но, пап, — Танечка прислушивалась к дыханию спящего Кирюши, — ей же надо с детьми общаться, как она будет одна расти? В кружки, может быть?

— Да, вот, кстати, — поддержал Таню Лёва, — кружки — чудесно. Там другая атмосфера, и можно выбрать ей что-то музыкальное, или рисование? Обе стороны стола согласились.

Перешли на кухню. Пили чай, пришел подмороженный Вова, уехавший из Москвы в легкой куртке, принес торт. Позвали Мону Ли, за чаем сообщили решение семейного совета. К их великому удивлению, Мона Ли расплакалась.

— А как же мои подружки? А я люблю ходить в школу! Там вкусные булочки с маком! Я даже на продленку оставалась, ну, пап?

— Ты сейчас болеешь, — Пал Палыч шлепнул Мону Ли по спинке — сиди ровно! Нагоним потихоньку, а девочки к тебе в гости могут ходить.

— И чай пить? — Мона ловко усадила кремовую розу на ложечку.

— Конечно! и чай! и лимонад! И книжки читать! И в кино на мультики куплю тебе абонемент! И елку нарядим!

— Здорово, — сказала Танечка, — даже уезжать не хочется. Заплакал Кирюша.

— Иди, корми, — Вова зевнул, — лимонада ей. В Москву поедешь, будет тебе лимонад, и кофе с какавой!

В эту ночь спали все. Даже Лёва, которому постелили в детской, на раскладушке — спал.

Мона Ли видела во сне пологие холмы, поросшие светлым, прозрачным лесом. Упругие ручьи, сбегающие с них, сливались в широкую, полноводную реку. Слышался звон дальнего колокола, блеяли овечки, а женщина, в просторных одеждах, сидевшая у окна, смотрела вдаль, прислушиваясь к жизни, которая начиналась под ее сердцем.

А что жизнь? А жизнь, как поезд — идет себе, постукивая на стыках рельс, и вдруг кто-то неведомый рванет ручку «стоп-крана», и встанет поезд. И будет стоять — не дойдя даже до полустанка или разъезда, и будут беспокоиться пассажиры, и разбежится бригада, заболеет машинист, кончится уголь — и покажется, что и жизнь кончилась. А мимо будут проноситься поезда, мелькать лица пассажиров, а ветер будет поднимать пыль и песок… и вот, когда уже отчаянье охватит всех, подвезут уголь, вернется машинист, и поезд выпустит пар, и разбежится, и пойдет все веселее и веселее, и уже протянется за окном лента с деревнями, перелесками, и выйдет к переезду ошалевшая корова с бабкой, и проедет автобус, переваливаясь через ухабы, и почтальонша на велосипеде сунет письмо в почтовый ящик, висящий на заборе… С той ночи всё пошло неожиданно правильно, встало на свои места, и без запинки-задоринки выправилось то, что казалось, и исправить невозможно. Пал Палыч, оказав случайной посетительнице юридической консультации услугу по получению безвозвратно уходящего из рук наследства, вдруг получил выход на заведующую РайОНО — дама оказалась племянницей той, от которой зависела судьба Моны Ли. Дело было улажено буквально за пару дней, девочка получила разрешение учиться на дому, сдавать «экзамены» за четверть экстерном, и всего один звонок по бакелитовому телефону — номер был набран секретаршей из приемной, — и директриса школы, приседая так, что это ощущалось в кабинете высокого начальства, лепетала, отвечая на мягкое сопрано заведующей:

— Конечно! Марина Иванна! Да разве мы деточке не поможем?! Мариночка Иванна! Конечно! Разумеется! А вас с Егором Сергеевичем ждем! Ждем непременно! Утренник к Новому году! Деточки так готовились… Моночку? Конечно! Снегурочкой! По её желанию? Конечно, разумеется, будем счастливы … — положив трубку осторожно, двумя пальчиками, директриса бросила в сторону портрета основоположника воспитания советских школяров — Макаренко — вот ведь, … … — вышел на главную! Без мыла пролез! Попробуй её тронь теперь, — и закурила, пуская дым в лицо Макаренко.

А Пал Палыч, обретя защиту, расширил круг клиентуры, потому как в таких кругах услуги хорошего юриста всегда ценились дорого.

Глава 14

Танечку с Володей и новорожденным провожали всей семьей. Старый вокзал Орска, выстроенный в стиле русского модерна, с чешуйчато-серебристой крышей, башенками со шпилями, заметало метелью и бумажным сором. Пассажиры толпились на перроне, провожающие обнимали отъезжающих, кто-то плакал, кто-то, выпивший в привокзальном ресторанчике, отплясывал тут же, оскальзываясь на накатанном ледке. Лузгали семечки, играла гармонь, из репродуктора невнятно доносились объявления, на какой путь прибывает, с какого пути убывает, пассажира, потерявшего чемодан, ждут в помещении камеры хранения. Репродуктор похрюкивал, потом замолчал, бахнуло «Прощание славянки», все стали целоваться и плакать, как перед отправлением на фронт, и скорый «Ташкент-Москва», стоять которому было отпущено 15 минут, затормозил у перрона в облаках снежной пыли. Пока подсаживали Танечку, передавали ей сверток с Кирюшей, упакованным в ватное одеяльце и еще в плед — для верности, пока передавали Володе сумки, ахали, что оставили дома коробку с книгами, искали чехол с гитарой, а гитара уже была в купе, время вышло, и Танечка, дышала в заиндевевшее окошко, и показывала пальцем — пишите, пишите, а Володя уже дергал ее за рукав — заплакал от волнения и суеты Кирилл, и — поезд дернулся, будто от удара, зашипел, прорезал светом тьму, идущую до Уральских гор, и пошел-пошел работать, придавливая шпалы. Мона Ли, приехавшая на вокзал проводить Танечку, была просто зачарована — знакомый с детства запах паровозных дымков, смазки, угля, крики проводниц, обходчики с фонарями, снующие под колесами, как гномы в штольнях — Мона Ли стояла и вдыхала родной ветер странствий, приключений, тоски по дому, бесприютья. Пал Палыч держал её за плечи, она вертела головой, провожая набирающий скорость поезд, как вдруг мимо них проплыл вагон — ресторан, и там, в прямоугольном окне со скругленными краями, в пространстве, образованном сдвинутой вбок занавеской, они увидели человека в белом поварском колпаке, в форменной куртке, наброшенной на плече. Он что-то писал и вдруг резко повернулся на огни убегающего назад вокзала. Мона Ли ойкнула. Это был он — её отец. Захарка Ли. Поезд зачастил, словно опаздывая, и в последних звуках марша мерцали его огни.

— Пап, — сказала Мона Ли, — я его знаю.

— Ты спутала, — Пал Палыч прекрасно узнал корейца, — много схожих лиц, а тут еще на скорости — тебе показалось.

— Нет, — Мона Ли крепко взяла за руку Пал Палыча, — он. Он хочет меня забрать. Папочка, не отдавай меня ему, я так боюсь. Я ужасно боюсь его! Он приходил к маме, он бил маму, мама из-за него пила водку, и она очень боялась его!

Вопрос с установлением отцовства Пал Палыч со свойственной ему педантичностью решил давно, сразу же после свадьбы. Паша, — слабо протестовала Маша, — ты же сам еще недавно разыскивал Захара, чтобы он признал, что он отец Нонны, а теперь мы опять будем все переделывать? Как же без его согласия? Предоставь это мне, — жестко сказал тогда Пал Палыч, — в документах порядок необходим. Представь себе, что он явится через несколько лет и будет предъявлять права на Нонну? Представила? Вот, поэтому она будет — Коломийцева. Так Нонна была вписана в паспорт Пал Палыча, как Нонна Павловна Коломийцева, но в свидетельстве о рождении она осталась Нонной Захаровной Ли. Свидетельство просто не успели выправить новое — уход Маши из дома, и все последующие беды вычеркнули из памяти эту небольшую формальность. Пал Палыч не придал значения промелькнувшему лицу с вислыми усиками и глазами, будто прорезанными на туго натянутой шафрановой коже. Но сама Мона Ли почувствовала тяжелое беспокойство и опасность, исходившую от этого человека. В свои 8 лет она не могла совместить того, что кореец был ее биологическим отцом, а Пал Палыч — приемным. Для нее весь мир, свет и покой были заключены только в одном человеке — в Коломийцеве.

Дома Инга Львовна раскутала свежую, снежную Мону Ли, порадовалась тонкому румянцу, проступившему, наконец-то на щеках, выбранила Павла, что забыл половину Танечкиных вещей, погрустила, что увезли правнука и внучку, и порадовалась благословенной тишине, наступившей, наконец-то, в квартире.

Воздух дрожал от жары, над радиаторами центрального отопления поднимались вверх токи сухого тепла, колыхались цветы на тюлевых занавесках, и легонько осыпалась пыль с тяжелых плюшевых портьер. Мона Ли смотрела тот же сон. Женщина, со спокойным лицом, одетая совсем не так, как одеваются сейчас, в накидки, ниспадающие волнами, смотрела на неё, на Мону Ли, и улыбалась, прижав к губам палец.

Глава 15

В драмтеатре им. Пушкина давали оперетту, приехавшую из Москвы.

— Пашенька, — пропела Инга Львовна, вытряхивая нафталин из бархатного лилового платья, — ты с нами?

— Упаси Бог, — прокричал Пал Палыч из кабинета, — терпеть не могу эти канканы и чудовищные по глупости диалоги! «Там всех свиней я господин», — промурлыкал он, — избавь! Я люблю Вампилова, Арбузова… но что-то наши их ставят редко.

— А мы с Моной пойдем! И я даже нашла Моне платье, вот! — Инга Львовна, чихая от нафталина, вытащила свое, дореволюционное, сохранившееся каким-то волшебным образом — платье. Лиф с короткими крылышками, а из под них — газовые рукавчики, оканчивающиеся манжетами с пуговками-бусинками. Присборенная юбочка — верхняя, тяжелая, белого атласа, была посажена на нижнюю, которую Инга Львовна намерена была жестко крахмалить. Проблема был с чулочками и туфельками, но Пал Палыч тут же вынул из бумажника деньги — купи ей, все, что нужно принцессам!

Сидели в седьмом ряду партера, Мона Ли не дыша, завороженно глядела на приму, лица которой сквозь грим было не различить. Прима смешно круглила рот, делала кукольные жесты полноватыми руками в длинных перчатках и все время теряла плохо пришпиленную шляпку.

— Ярон, — тихо сказала Инга Львовна, — гробовщик оперетты! Видела бы ты, Мона, — говорила она в антракте, угощая девочку эклерами и лимонадом «Буратино», — какими были примы оперетты ДО революции! В театр нельзя было придти даме одной! Это считалось неприличным… только, — она откусила от воздушного безе, — только с кавалером!

— Бабушка, почему? — Мона Ли подняла глаза и облизнула пальчик, — почему неприлично? Они были голые?

— Ох, Мона, прости меня, детка, м-м-м, это все глупости. — Инга Львовна закашлялась также, как Пал Палыч, — забудь-забудь, я уже совсем в маразме…

Сказать, что на Мону Ли смотрели — это не сказать ничего. Густые темные волосы были уложены замысловато и закреплены изящным белым бантиком. Сама она, тоненькая, в платье, больше подходящем для того, чтобы играть в нем на сцене, среди сверстниц в простеньких шерстяных юбочках и кофточках казалась созданием неземным. Глаза, ставшие после болезни будто еще больше, становились все более прозрачными, так бывает, когда темная вода покрывается хрупким льдом.

— Ваша внучка — просто произведение искусства! Ах, ну до чего прелестна, это что-то совершенно «несоветское» — это уже на ушко, чтобы никто не слышал, — шептали бабушке ее подружки. Мона Ли, видя такое внимание, нисколько не смущалась, она улыбалась, правда, слегка виновато.

Мужчина в ложе, разглядывающий партер в бинокль, замер, подкрутил колесико, приблизил Мону Ли. Профиль. Затылок. Рука с тонким запястьем. Вот — улыбается. Склонила головку — слушает сидящую рядом женщину. Смотрит на сцену. Пошел занавес. Пошел занавес. Он убрал бинокль, потер глаза, и сказал самому себе — нашёл.

Эдика Аграновского, плотного, лысеющего мужчину неопределенных лет, с полными ляжками, легко потеющего в духоте зала, привела в Орск нелегкая, по его собственному выражению.

— Сибирь, кругом Сибирь, — стонал он в номере единственно приличной гостиницы «Орск», — как меня сюда занесло?

— Эдик, в СССР Сибирь везде. После Москвы — в России — везде Сибирь, — хохотал его нежный друг, танцор кордебалета Женечка Шехман, — смотри на карту — вот Москва. Слева — Европа. Справа — Сибирь. Эдька, это аксиома. Нас сослали. Впрочем, — Женечка чокнулся стаканом, в котором полагалась держать зубные щетки, — театр может выжить везде. А вот я! Я, окончивший хореографическое училище Перми, я, гордость нашего выпуска! Ты знаешь, как я делаю револьтад? А? А батри? Бизе? — Женечка сыпал терминами и поддевал, играя ногой, лаковый ботинок. — Они меня запихнули в этот гадюшник. Меня? Приму! Интриги, они двигают своего Ваньку Ригерта, который бездарь! Он им уронит когда-нибудь Жизель в оркестровую яму! Ты видел его в «Спартаке»? — Эдик полулежал в кресле, тянул Шампанское из бутылки и уныло думал о том, что Шехман, с его антраша, такой же мерзавец, и бросит его, Эдика, при первой же возможности. Уехать бы … — вяло думал Эдик, — через Израиль, в Штаты… стать продюсером, купить виллу, непременно с бирюзовым бассейном, подсвеченным изнутри … — Женечка обиженно надул губы:

— Ты меня не слушаешь! Эдька! Я тебя брошу! Ты такой же бесчувственный, как наш хореограф! Ах, ну разве в оперетке может быть хореография? Ты помнишь меня в «Марице»? Это было волшебно!

Эдик, второй режиссер по актерам столичной киностудии «Госфильм», выбил себе командировку во всеми чертями забытый Орск, пообещав, что отсюда он привезет бриллиант чистой красоты, дивную девочку, которая сыграет царевну в «Арабских сказках».

— Езжай, Эдик, — сказал главный, — там Казахская ССР рядом. Супер. На каток Медео сходи. Без царевны не возвращайся. Иначе сам ее будешь играть, — главный заржал, и уже, надрываясь, хохотала вся съемочная группа. Уроды, — сказал про себя Эдик, — что бы вы понимали… и — поехал. За три дня он обошел четыре средние школы города Орска, два профтехучилища и филиал Оренбургского университета. У него рябило в глазах от лиц восточных девиц всех возрастов и наружности, слившихся в одно лицо и тошнило от местной водки, которую в качестве попутного товара производили в филиале нефтекомбината. Меня скоро можно будет использовать, как газовую горелку, — стонал он по утрам. Женечка мучил его еще сильнее своей холодностью, а подходящей девочки — не было.

Актеры выходили на поклоны, прима, жеманно поводя плечами, принимала гвоздики, упакованные в целлофан, мужской хор успел пригубить за кулисами сухого, женский сцепился с костюмершей, потерявшей нитку с иголкой — зашить расползающуюся юбку солистки хора, кордебалет уже ругался с гримерами, зажавшими лигнин — но у рампы все выглядело чудесно. Эдик быстро вывинтился из ложи, выхватил у соседки букетик, со словами:

— Миль пардон, мадемуазель! Мне — позарез, — и сунул ей трешку в руку. — Пардон, пардон! — кричал он, двигаясь наперерез толпе, спешащей в гардероб, очень нужно! Пустите режиссера! Пресса! Пустите, девушка, целую ручки! О! тыща извинений, — и Эдик был уже около бархатного барьера перед оркестровой ложей. Развернувшись к сцене спиной, он мгновенно выцепил взглядом белоснежную Мону Ли и Ингу Львовну в строгом костюме, с шелковым легкомысленным шарфиком. Оказавшись рядом, он локтем отодвинул рукоплескавших зрителей, кричавших — «Горынин! Браво! Михайлова! Браво!», и ухватил Ингу Львовну за сухонькую легкую руку и припал к ней губами, подняв глаза вверх.

— ВЫ КТО? — завопила Инга Львовна от ужаса. — Вы что делаете? Отпустите немедленно мою руку!

— Дорогая, — застонал Эдик, — не гоните меня! Не отвергайте! Нам просто необходимо поговорить, прошу вас, — и он потянул ошеломленную Ингу Львовну, державшую Мону Ли за руку, вперед, влево и к заветной двери, на которой было написано кратко «только для работников театра». Фойе шумело, крутило номерки на пальцах, морским прибоем шли волны зрителей штурмовать гардероб. За дверью служебного входа было тихо. Мона Ли раскрыла рот от изумления. Шли балетные, натянув шерстяные чулки, отчего воздушность и легкость исчезла, а походка на стопу делала фигуры приземистыми. Яркий грим вблизи выглядел фантастически странно, будто все надели карнавальные маски. Пахло сладковатым гримом, потом, дешевыми духами, пылью и краской.

Эдик распахнул дверь с табличкой «Дежурный администратор», втолкнул туда Ингу Львовну и Мону Ли, жестом показал на диван, сам уселся в вертящееся кресло, хлопнул полноватой ладошкой по выключателю лампы, сложил руки под подбородком, и сказал:

— Меня зовут Эдуард. Михайлович. Аграновский. Я — режиссер киностудии «Госфильм». Я командирован в ваш прекрасный город с тем, чтобы сделать предложение… Простите, ваше имя-отчество? Запамятовал!

— Инга Львовна, — строго произнесла пожилая дама и потеребила шарфик у горла.

— Чудесно! Ингочка Львовна! Чудесно! Вот — вы, как я догадываюсь, мама этой крошки?

— Я — бабушка Моны Ли, — с достоинством сказала Инга Львовна, разгадав грубую лесть, — незачем убавлять мне мои годы. Я прожила их так, что мне не стыдно!

— Конечно, что вы? Кто бы усомнился? Но вы так молоды, так обворожительны! И кто наша внучка? Как вы сказали — Мона Лиза? Это кличка? М-м-м-м, я дико извиняюсь, это — шутка?

— Так меня зовут дома, — сказала Мона Ли, — а вообще я — Нонна. Нонна Коломийцева.

— А-а-а-а, — ну, это меняет дело! — Эдик вытащил из-за спины коробку конфет «Красный Октябрь», сдернул ленту, щелчком сбил крышку — угощайтесь, разговор будет долгим…

Мона Ли взглянула на бабушку.

— Можно конфетку?

— Да-да, бери, — Инга Львовна была растеряна. — Прошу вас, Эдуард… Михайлович — не задерживайте нас. Папа всегда волнуется, если мы запаздываем.

— Я буду краток, если вы настаиваете, — Эдик вытащил из кармана тесного пиджака записную книжку в дорогом кожаном переплете и ручку «Паркер», с золотым пером, разумеется, — мы предлагаем вашей внучке сыграть одну из главных ролей в двухсерийном кинофильме «Арабские сказки» по мотивам «1000 и одной ночи». — Довольный произведенным эффектом, Эдик откинулся на спинку кресла. — Ваша внучка станет всесоюзной знаменитостью. Вы — отдаете себе в этом отчет? Такая яркая внешность, такие данные — это находка для кино… прошу вас, деточка, встаньте. — Мона Ли покорно встала. — Повернитесь! Чудненько! Ручки — вверх, и — так плавно — левую опустим… великолепно! Грация! Ах! Все будут просто в восторге… а какие партнеры по фильму! Вы слышали такие имена — Лариса Борисовна Марченко? Петр Петрович Смоленский? Аркадий Аркадьевич Финкель? Ольга Олеговна Гарбузова? А? Сердечко ёкнуло?

— А клоуны там будут? — прошептала Мона Ли, — я очень люблю, и еще, когда слоны. Вот.

— Будут! Слоны будут, верблюды, ослы, все — как положено. Восточный колорит. И, к тому же — он интимно перевесился через стол, подманив указательным пальцем Ингу Львовну, — немалые. НЕМАЛЫЕ! Деньги. Да-с! Очень и очень приличные деньги. И гостиница. И суточные. И сопровождающему лицу. Обогатитесь — сказочно. И на всех афишах — в главной роли — Нонна Коломийцева! А? Нет. Длинновато. В главной роли — Нонна Ли! Эффектно, — и Эдик, уставший от собственного красноречия, поковырял в зубах спичкой, — соглашайтесь, девушки. Да, и подписать бумаги необходимо. Мама у нас где? — Инга Львовна не успела приложить ладонь к губам. Эдик сморгнул, понял, что совершил грубейшую ошибку, глазки его забегали, но Мона Ли абсолютно спокойно сказала:

— Моя мама умерла. Теперь за меня отвечает папа. Павел Павлович Коломийцев.

Дверь приоткрылась. В гриме, с подведенными черным глазами стоял Женечка Шехман.

— Эдька?! Тебя ждать? Автобус стоит еще пять минут! — и, осклабившись в сторону Инги Львовны и Моны Ли, — добрый вечер, простите, если помешал?! Девушки здесь? такая нелепость…

— Телефончик оставьте, Инга Львовна? Созвонимся завтра же, как вам будет удобно? Если возможно, то переговоры я буду вести с отцом Монночки, правда, крошка? — и, постучав по наручным часам, Эдик сделал страшную мину, — ой, дела, сами понимаете! — и выставил Ингу Львовну и Мону Ли в коридор. — Гардеробчик — прямо-прямо, налево — направо! — он помахал ладонью и исчез.

— Мама! Мама! — Пал Палыч бегал по кабинету, отражаясь в граненых стеклах книжных шкафов, и тома «Римского права» краснели от возмущения, — ты! ты, человек, прошедший… проживший… живущий… мама! с твоим опытом — и такая наивность! Бог мой! Эдик! Кто он такой? Ты видела его документы? Паспорт? Удостоверение? Как так можно! Девочке — 8 лет. Каких мужчин интересуют ТАКИЕ девочки, мне, как судье, известно — более чем! И тебе известно! А ты… Разнюнилась! Доверилась! Надеюсь, ты не дала нашего адреса?

— Дала, Пашенька, — пролепетала она, — Паша! Что я наделала… ты думаешь, он хотел… наша девочка… Боже мой, Боже мой! Прости меня, Пашенька!

— Ну-ну, — Павел накинул на мамины плечи индийскую мохеровую шаль, — не переживай. Прости, и я вспылил. Знаешь, тут Моне показалось, что она видела этого корейца, папашу своего — все сходится, и поезд тот, и вагон-ресторан, я гоню от себя эту мысль — но он может придти за Моной.

— Паша, что ты! А документы? Паша? — Инга Львовна покраснела, — Пал Палыч тут же бросился за нитроглицерином, — мамочка, мамочка — все хорошо, и все прекрасно. Приляг, дружочек, мне нужно привести в порядок бумаги.

— Куда? Куда я мог деть это чертово письмо? — Пал Палыч методично выдвигал один за другим длинные, глубокие ящики письменного стола, сработанного с истинно немецкой тщательностью. Здесь были предусмотрены места для бюваров, отделения для карандашей, даже осталась жива почти новая, огромная готовальня, открывавшаяся нажатием потайной кнопочки. Все бумаги были разложены строго по нужным папкам, пронумерованы, документы подшиты, даты проставлены. А письма, адресованного Маше — не было. Пал Палыч видел перед собой, как сейчас — этот обычный конверт, с казенной маркой, расплывшимся штемпелем, адресом, написанным мелким, кривоватым почерком. Где это письмо? Пал Палыч принялся за коробки из-под обуви, наполненные старыми документами, дубликатами бумаг и прочим, хранимым так — «на всякий случай». Письма не было. Зато попалось на глаза «Свидетельство о рождении», и пал Палыч автоматически распахнул его, прочел в сотый раз знакомые строчки, написанные фиолетовыми чернилами, и хлопнул себя по лбу. Нонна Захаровна Ли! Волнуясь, Пал Палыч пролистал все бумаги об усыновлении Моны Ли — все было на месте, оставалось немедленно выправить новое Свидетельство, чтобы права Пал Палыча были признаны официально, и никакой Захарка не смог отобрать у него дочь, а маленькая полукореянка Мона Ли стала Нонной Павловной Коломийцевой.

Мона Ли, высадив в ряд свои игрушки, села напротив них на ковер и строго сказала:

— Я буду теперь актрисой в кино. Я с папой и бабушкой уеду в большой город. И там я буду настоящей принцессой. Царевной. Помните? Я вам читала сказки? Вот, про Аладдина. Я буду царевной Будур. Вот. И меня будут все любить и никто не будет обижать. И не будут дразнить Мона-Лимона! Никогда, потому, что я — красавица.

Куклы молча соглашались — неужели что-то можно возразить?

Пришла бабушка, Мона покорно пошла чистить зубы и заплетать косу на ночь. Она могла заплетать только кончик — а бабушка расчесывала ее чудесные волосы, и начинала плести — ниже затылка, чтобы спать было — удобно.

— А теперь зайди, скажи папе — спокойной ночи! — Инга Львовна поцеловала Мону в прохладную щечку.

Эдик Аграновский, хорошо поужинав в ресторане гостиницы, утирал платком лоснящиеся губы и кричал в трубку:

— Москва? Москва? Ну, и что? Разница во времени! Слушайте, девушка, мне срочно! Киностудия «Госфильм», шутите? Быстро, лапуля, быстро. Соединяй… ага… Дим Димыч? Все. Ага, нашел. Да, обалдеть. Просто наш размер и с перламутровыми пуговицами. Гарантирую. Какой ей гонорар, о чем ты? Какие деньги… гостинцу — да. Суточные. Пусть руки тебе целует, что ты взял его дочку снимать! Не говори… ага… так и будет в Сибири своей… фотки — да. Завтра. Обнимашки-целовашки. Вольдемару нашему, Псоу, доложь. И мне премию. Привет столице!

Глава 16

Остановить Эдика Аграновского? Бесполезное занятие. Ровно в 19.30 следующего дня он уже стоял на коврике у двери квартиры Коломийцевых. Пал Палыч впустил его, сухо предложил раздеться и пройти в комнату.

— Обувь можете не снимать, — добавил он очень кстати, — в носке Эдика большим пальцем правой ноги была пробита дыра. Эдик держал за спиной картонную коробку с бисквитным тортом, пластикового пупса с голубым бантом и бутылку Шампанского. — У нас не Новый год, — еще суше заметил Пал Палыч, — прошу вас, садитесь.

Мона Ли была отправлена с бабушкой в детскую — писать прописи. Карандашом.

— Итак? — Пал Палыч был в темно-сером костюме, при белой рубашке и ленинском, в горох, галстуке. Роговая оправа придавала ему несвойственную серьезность — так суров он был только при чтении приговоров, — прошу ваши документы, молодой человек.

— А ваши? — попробовал схамить Эдик, — давайте будем открыты друг перед другом?

— Я полагаю, — Пал Палыч расстегнул верхнюю пуговицу пиджака так, чтобы стал виден жилет и тяжелая золотая цепь от часов, — вам удобнее будет выйти через дверь. Обычным манером, так сказать. Или вас спускают с лестницы? — Эдик бросил на стол книжицу паспорта и «госфильмовское» удостоверение. Пал Палыч прочел, не торопясь. Отметил про себя, что на фото Аграновский выглядит моложе и респектабельнее.

— Убедились? — Эдик улыбнулся, обнажив розовые, детские десны, — я не проходимец, как вам бы хотелось думать. Ну, даете согласие на съемку дочери? — Эдик покосился на старые фотографии, стоявшие в вычурных серебряных рамках. Какие лица, — подумал он, — таких сейчас не делают. Аристократия, черт бы их побрал. Ломается, а сам только и думает, как его дочурка будет красоваться на премьере в Доме фильма. Двуличная личность. Орел двуглавый. — Эдик стал думать, что бы еще обидное сочинить про этого немолодого человека, в котором ощущалось непоколебимая уверенность в себе и презрение к нему, Эдику. Эдик качнулся на стуле, протянул руку к люстре и постучал двухцветной шариковой ручкой по подвеске, — шикарная вещь!

— Что? — переспросил Пал Палыч.

— Люстра, — говорю, — шикарная…

— Вы хотите люстру? Купить? — Пал Палыч чувствовал, как дергается жилка на виске — так бывало всегда, когда он ясно ощущал опасность. — Эдуард?

— Можно просто Эдик, — Аграновский еще раз прошелся ручкой по подвескам — они запели нежно, буквально ангельски, — какая слащавая гадость, — подумал про себя Эдик, — итак? Ваши условия? Нонну необходимо будет привезти, — Эдик достал блокнот, зачирикал ручкой, — вот, тут необходимые телефоны и адреса. Как только вы с дочерью будете готовы выехать, или — вылететь, сообщите ЛИЧНО мне. Вам будут оплачены билеты, разумеется, в разумном пределе. Так, у меня с собой фотоаппарат, — Эдик нагнулся за портфелем, — сейчас сделаем снимки — фас-профиль, непринужденную фотку дома, хорошо бы в костюме историческом… ну, это я договорюсь с театром, кстати! Неплохие костюмерные, удивительно даже — для такой дыры.

— Вы, вероятно, не можете знать, — Пал Палыч сцепил челюсти, отчего стал похож на бульдога, — что Орск еще ДО революции был одним из крупнейших городов — и! Заметьте! Богатейших! Добавьте к этому эвакуированных в войну, театры…

— Да-да, я просто потрясен! — Эдик переигрывал, но старался держаться на равных, — итак? Зовите дочь, начнем снимать, пожалуй…

Пал Палыч встал, подошел к одноногому столику, на котором стоял трофейный «Telefunken», нажал клавишу цвета бильярдного шара — послышался неясный треск, будто где-то говорили все разом, мешая друг другу. Пал Палыч обернулся:

— Уходите, Эдуард. Моя дочь ни при каких условиях не будет сниматься в кино. По той простой и очевидной причине — она слишком мала для этого. Объяснять вам, человеку, как я понимаю, достаточно циничному, на чем основано моё решение — я не считаю нужным. Никаких фотографий. И вообще — советую вам держаться как можно дальше от моей дочери и моей семьи. Честь имею! — Пал Палыч даже прищелкнул каблуками — он не знал, что его отцом был не бравый штабс-ротмистр Коломийцев, а весьма далекий от Белой Армии комбриг Войтенко.

Эдик записал себе счет «ноль — один», засунул Шампанское в портфель, пупса посадил на стол, а торт, подумав, захватил с собой — в гостиницу.

Дверь хлопнула. Наступила тишина. Пал Палыч освободил кадык от узла галстука, снял очки, аккуратно повесил в гардероб пиджак, и открыл окно настежь. Снежинки робкой толпой заглянули в комнату, осмелели, снежный вихрь прошелся по квартире, оставив на ковре мокрые маленькие следы.

Записка с адресами и телефонами, вырванная из блокнота, полежав на столе, поднялась порывом сквозняка и спланировала на пол. Под стол.

Эдик не был бы Эдиком, если бы его остановил чей-то отказ. Он счел это досадным препятствием, не более. Напротив того — Аграновский весь подобрался, сосредоточился, выработал план действий, и тут же отправился в школу — ближайшую к дому Моны Ли. Обаять какую-то дуру-секретаршу при помощи флакончика «Ша нуар» было делом плевым. В беседе — а Эдик был мастером тонкого обольщения — он похвалил вкус Лерочки, намекнув, что Москва еще задумывается над тем, рискнуть ли носить белые шерстяные чулки под черный кримпленовый костюм, а Лерочка — уже впереди планеты всей! И лак на ногтях — ах! какая бездна вкуса! Смешиваете с чернилами? Да что вы! Вам нужно бросать эту школу — и вперед, в Москву! Такие перспективы… а что эта — ваша директриса? Как она? Кто-кто-кто? Из женской колонии? Б-р-р-р… она, наверное, запирает учеников в карцер? С крысами? Ах, как вы очаровательно смеетесь! А помада? С чем мешаете? А контур? Карандаш «Искусство»? Ах, с вазелином! Ну-ну… и что директриса? Выпивает? А любовник? Ну, не смущайтесь! Любовники есть у всех… У вас — нет? Не верю! А я подойду? Я милый! — Эдик уже уселся на стол, Лерочка хохотала, как ненормальная, и, обнажая полные коленки, пододвигалась к Эдику. Тут хлопнула одна дверь, вторая, третья распахнулась резко — директриса вернулась из РайОНО.

— Вы ко мне? Зайдите в кабинет. — В кабинете Эдик действовал иначе. Из вальяжного волокиты он стал серьезным сотрудником киностудии, раскрывая перед директрисой алые, бордовые, коричневые книжечки. Не давая, впрочем, вчитаться. Это были пропуска в ЦДРИ, ВТО, ресторан ЦДЛ, и прочие необходимые в Москве корочки. Ошеломленная таким вниманием важной персоны, директриса только кивала головой.

— Вы поймите, — Эдик сидел прямо, сцепив пальцы, — на кону стоит судьба вашей школы. Ученица 2 класса сыграет роль в кинофильме, выпущенном столичной киностудией. Режиссера я вам назвал? Так-то. Успех гарантирован. А это значит — что? Внимание к руководимой вами школе. Финансирование. Ремонт, простите — это тоже важно. Фестивали. Конкурсы. И лично к вам — особое внимание. А могут и фильм снять. Документальный.

— Вот этого не надо, — директриса очнулась, — фильма не надо. Крышу — хорошо. Полы покрасить, парты поменять… Но, уважаемый Эдуард — девочка-то в школе не учится.

— Как? — Эдик дернул щекой, — как это — не учится?

— Да вы поймите, она у нас немного того, с «приветом». У нее мать убили, а она потом в психушке лежала. Сейчас на дому образование получает. Зачем вам такая девочка? У нас такие есть, кто и в самодеятельности, и отличницы… Что вам эта Коломийцева? Она улыбается, да в одну точку смотрит. Рёхнутая, точно вам говорю. — Эдик улыбнулся ослепительно:

— Вы правы, правы … — списав со счета директрису, он тут же стал думать, как найти подход к Коломийцевым. Найти учительницу, которая ходит заниматься с Нонной на дому, было плевым делом.

Учительнице начальных классов, у которой мать лежала после инсульта семь лет, парализованная, а муж давно сбежал в Свердловск с сотрудницей окончательно, после периода сомнительных командировок, небольшая сумма денег, скользнувшая в карман обтерханного пальтеца — оказалась не лишней. А всего услуга-то! Выйти с Моной Ли — после занятий — погулять. Скажем, до Дома пионеров. А ему-то, Эдику — всего и нужно — несколько снимков! Он художник, да — художник. Ищет подходящую натуру — на картину «Первый раз в первый класс», а девочка просто подходит. Просто идеально подходит.

— А почему снимать тайно? — недоумевала Валентина Федоровна.

— О! Ну что вы, голубушка! Это же не парадный портрет! Тут нужно словить движение, улыбку, поворот головы — это ведь живопись, а она, живопись — требует! А уж потом, после того, как эскизы будут готовы, вот, тогда будем писать, что называется, маслом! — бедная Валентина Федоровна, доверчивая, как девочка, вывела из подъезда Мону Ли. Встала. Показала Моне Ли на небо, — смотри, какие облачка! Потом — на дом, ой! Мона! А какая собачка! — Мона Ли посмотрела на дом, на собачку, села на скамейку, улыбнулась, помахала рукой невидимому Эдику, скатилась с горки. Эдик щелкал «Зенитом», а потом, для верности — когда Мона Ли встала напротив него, не видя Эдика за киоском Союзпечати, тот «Полароидом» сделал пару четких, цветных и убедительных снимков.

Все это, вместе с проявленной пленкой и отпечатанными фотографиями, Эдик вез с собой в портфеле. Самолет от Орска до Оренбурга Эдик перенес с трудом, была болтанка, и железное тулово Як-40 содрогалось от порывов ветра. Ресторан в Оренбурге был приветливо гостеприимен, цены были сумасшедшие, но рыба — бесподобна. А филейчики дополнила уха, а уху дополнила паюсная икорка, и маслины свежо чернели, и даже венгерский «Токай» — был к десерту. Швырнув мятые бумажки официанту, Эдик подхватил портфель, позволил услужливому гардеробщику помочь с пальто, замотал шею кашне, вспомнил о Женечке, оставшемся в Орске, и вылетел в Москву.

— Ну, что, Мона? — спросила Инга Львовна, — не пора ли нам начать готовиться к Новогоднему балу?

— К балу? — Мона Ли запрыгала, — я буду на балу? Как Золушка?

— Хрустальных башмачков я тебе не обещаю, — бабушка пыталась повернуть ключ в замке тяжелого сундука, стоявшего в прихожей, — но мы, пожалуй, сделаем из тебя… Чио-Чио-Сан!

— А это кто? — спросила Мона Ли, — принцесса?

— Не совсем, — Инга Львовна чихнула — крышка сундука подалась, — но японку корейскую или китайскую — сделаем! — закончила она торжествующе, и вытащила на свет что-то, напоминающее кимоно. — Харбин! — сказала бабушка, — вот, ты нам и пригодился. — Инга Львовна извлекла из сундука какое-то шелковое волшебство, встряхнула его, и сказала, — Мона Ли! Я предлагаю тебе исполнить танец из балета «Щелкунчик»!

— Танец? — Мона Ли подняла бровки, — бабушка, мы ходим на ритмику, но танцы…

— Тебе не нужно будет ничего делать! Мы тебя загримируем, ты будешь у нас настоящая китаянка. Я не уверена, что кимоно будет уместно, но… тебе пойдет. У меня остались даже альбомы японской живописи! Я всегда говорила — не нужно ничего выбрасывать… Чайковский — думаю, в школе есть его пластинка, и ты будешь просто звездою!

Инга Львовна, так же, как и Пал Палыч, оттягивала разговор с Моной Ли о том, что на съемки та не поедет. Мона Ли жила ожиданием чуда, растрепала всем подружкам, что скоро ее будут снимать в настоящем кино, и она поедет в Москву, и — ой, девочки! Я буду играть принцессу! Девочки давили в себе зависть, выходило плохо, но в детстве неискренность легко спрятать за милой улыбкой и поцелуями, — чмок-чмок — в щечку, ой, Моночка, ну конечно-конечно! Кому, как не тебе? Ты же у нас самая красивая (со вздохом), и в сторону — подружкам — ой, вся из себя выпендривается! И чего в ней нашли? Глазищи в пол-лица, разве это красиво, правда, девочки? И девочки, хором, — ой, ну Наташ! лучше бы тебя пригласили, ты у нас самая красивая! А вообще она все врет! — говорила самая близкая подружка Моны Ли, Галочка Белозерцева, бледная дева с унылым носом, на котором вечно висела мутная капелька — насморк, насморк, — она все-все выдумывает! И мама её жива, просто папу бросила, вот. Да ты что? — и девичий кружок смыкался, и самые фантастические слухи рождались — из ничего. Из зависти.

Костюм вышел такой, будто Инга Львовна обучалась искусству шитья кимоно с детства. Мону Ли пришлось ставить на каблучки, что еще более удлинило ее фигурку. Волосы, забранные в самую замысловатую прическу, украсили гребешками, лицо сделали белым, а глаза подвели. Даже Пал Палыч, призванный сопровождать падчерицу на школьный бал, ахнул.

— Мд-а-а, — сказал он про себя, — советское кино потеряло много!

Впрочем, Эдик так не считал. Неделю киностудия гудела, рассматривая фотографии Моны Ли. В комнату съемочной группы «1000 и 1 ночь» заглядывали все, кому не лень — от костюмеров до народных артистов. Ахали. Итальянка? Француженка? Нет-нет, что-то неуловимо восточное — кто она? — Аграновский, сознавайся! Что-то от Одри Хэпберн? Скорее, молодая Джина?

— Не знаю, откуда ты её выкопал? … но тут бриллиант чистой воды, — сказал режиссер фильма Вольдемар Псоу. — Эдик, она нам нужна. Мы отснимем ее сейчас, и потом — через пару лет. Или сделаем заявочку на сериал? Ради одной этой девчонки… Мона Ли… Лети, и без нее не возвращайся.

— Там папаша ни в какую. — Эдик вертелся в кресле-рюмке вишневого цвета. — Папаша судейский, к тому же.

— Мама? — Вольдемар перебирал фото.

— Мама… убили маму. — Эдик сделал еще оборот.

— Очень хорошо! — сказал Псоу, — то есть плохо, конечно. Ну, а с папой мы справимся. Начни пока атаковать местное руководство, а там мы поддавим.

— Йес, — ответил Эдик, и, отлепившись от кресла, нехотя пошел к телефону.

Глава 17

Актовый зал школы был украшен с истинно советской фантазией — пучки шариков, ленты серпантина, вечная вата — (ах, хлопок-хлопок!), нанизанная на нитку, гирлянды из цветной гофрированной бумаги, зайцы, Деды-Морозы, космонавты — яркий картон тускнел год от года… на сцене стояла елка, увенчанная алой звездой, серебряным дождиком и крупными шарами. Нарядные детки — младшеклассники — сплошь Коты в Сапогах, Мушкетеры и Факиры в колпаках, и младшеклассницы — Снежинки, Зайчики и просто девочки в кокошниках, склеенных из картона, обтянутых накрахмаленной марлей и расшитых блестками. Старшие мальчики — это костюмчики, почти все — в школьном, разве рубашечки белые, а девочки — в белых фартучках. Актеры, участвующие в новогоднем представлении, толпились в кабинете биологии, к ужасу учительницы, — ой! Цветы! Ой! Кролик! Ой! Пробирки!!! Не трогайте микроскоп! — Все волновались, толклись бестолково, девочки постарше красили ресницы и держали бигуди на голове — под газовым платочком.

И вот, стихло все, погас в зале свет, и под звуки музыки начался монтаж, посвященный Новому году. Советские поэты немало потрудились, и уж стихов и песен — хватило бы на месяц. Пели. Плясали. Показывали фокусы. Декламировали свои стихи. Зрители хлопали, смеялись — и весь зал празднично переливался и дышал радостью. Мона Ли не волновалась совершенно. Она сидела так спокойно, что ее номер вообще забыли объявить. Когда спохватились, ведущая концерт девочка вылетела на сцену и прокричала в зал:

— А сейчас ученица второго класса «Б» исполнит танец. На музыку. А! Китайский? Ну, да — китайский танец! Чайковский, вот.

— Да кто исполнит-то? — крикнули из зала.

— Нонна Коломийцева! — добавила ведущая, — вот. — Опять погас свет. И, когда зажегся вновь — на сцене стояла Мона Ли, в бледно-сиреневом кимоно, перехваченная замысловато завязанным бантом под мышками, с лицом, подбеленным до неузнаваемости и подведенными глазами. Кружилась, тихонько переступая на каблучках, приседала, поворачивалась, играла — то с веером, то с бумажным расписанным зонтиком. Звучал чудесный «Китайский танец» Чайковского — из «Щелкунчика». Зал дышал напряженно и завороженно, и молчал. Мона Ли поклонилась и мелкими шажочками уплыла за кулисы. Зрители ахнули, аплодисменты, крики — «Мона! Браво!», «Мона! еще!» «Это наша Мона!» И Мона Ли вышла еще дважды — чего не случалось за всю историю школьных концертов. Директриса, сидящая в первом ряду, посверкивала золотым зубом и фальшиво улыбалась заведующей РайОНО. Заведующая, с глазами злыми и острыми, в ответ улыбалась так же — фальшиво, и зловеще.

— Это недопустимо! — кричала на педсовете директриса, — какая-то девчонка! Так даже стихотворению про Ленина!!! Не хлопали! Даже хороводу! Танцу «Яблочко» — а танцевал-то сам Пилипенко! Сын директора Горкома, между прочим… Прекратить! — А прекратить — не удалось. Кружок хореографии Дворца пионеров города Орска включил номер Моны Ли в праздничную программу.

Замелькали актовые залы школ, научно-исследовательских институтов, холлы больниц, сцены Домов Культуры… последний, перед Новым годом, концерт, должен был пройти в Доме Культуры железнодорожников. Одно из самых богатых министерств отмечало наступление Нового года с размахом. Прекрасные показатели, перевыполнение плана и все прочее, отчего бывают просто премии, банкеты и премии квартальные. Дом железнодорожников находился неподалеку от депо, был переделан из огромного пакгауза еще перед войной. Холодноватый и просторный, благодаря умно решенной планировке, он был любимой танцплощадкой горожан. Прекрасный буфет, зрительный зал с тяжелыми вишневыми портьерами, желтый паркет холла с вечнозелеными растениями в кадках — чего еще желать? Где еще блистать хоть пару раз в году проводницам, машинистам, путевым обходчикам, диспетчерам и прочему железнодорожному люду, несущему ежедневно тяжкий и опасный труд?

Занимали зал, рассаживались по билетам, здоровались, махали друг другу, — ой! Мариночка! Ты сейчас на каком направлении? Да ты что? А нас расформировывают… да, жаль, бригада такая! Эй! Николай Степанович! Садись ближе! Ну, подвинутся, не товарняк, поди! Мы с тобой видимся только мельком! Ага — ты летишь, я стою! Не говори — зато шлагбаум — главная штука после семафора-то! А что супруга? А детки? Шуршали фантиками, их кидали под кресла, кое-где и отваживались хлебнуть из фляжки. Уже смешки порхали над залом, усиливалось нетерпение. Кино давай! — громко крикнул кто-то, на него шикнули, захлопали, и занавес горделиво разошелся. Приглашенный из Оренбургской филармонии конферансье полоскал горло в гримерке, подчеркивал карандашом бровки, круглил губы, — о-о-ы-ы-и-и-у-у-у… начинаем, начинаем, — пронеслось за кулисами.

— С Новым годом, товар-рищи! — гаркнул конферансье, — наши славные «Железные Дороги» в этом году перевезли… и понеслись цифры — цифры — километры — тонны… концерт пошел по накатанной, пели солистки филармонии, исполняли балетные па залетные гастролеры из Новосибирска, — публика жарко хлопала. Чечёточник бил степ, фокусник рвал бумажку, вытаскивал шарики пинг-понга из уха подставного в третьем ряду, куплетисты пели осторожные куплеты о недостатках в сфере бытового обслуживания — словом, все шло строго по разрешенному маршруту. Публика утомилась, артистов-школьников приветствовала вяло, и все уже тянулись к буфету, но тут погас свет. И, когда он зажегся вновь — посредине сцены стояла Мона Ли. В кимоно. С бумажным зонтиком. С веером. Даже под белой маской грима была видна удивительная, нежная красота девочки, а изящная плавность движений завораживала тех, кто в силу грубоватой профессии был далек от любования полутанцем хрупкой фигурки. Следили завороженно — многие, из Орска, местные, прекрасно знали историю Моны Ли, а женщины постарше, те и вовсе — всплакнули. Был один, который не плакал. Не хлопал. Напряженно вглядываясь в кружение девочки, он щурил и без того узкие глаза, и зрачки бегали, словно растревоженные стрелки часов. Темные волосы сидящего поредели, и были собраны аптечной резинкой в хвост, отчего человек становился похож на стареющего хиппи. Шафрановая кожа, сжавшаяся на лице, обтянула выступающие скулы и приподняла верхнюю губу — казалось, что Захарка Ли улыбается. Он постарел внезапно, чувствуя, как разъедает его изнутри болезнь, которой еще нет названия и от которой нет лечения — ни здесь, в России, нигде. Только в Корее, удивительной стране, в той части, что носит имя Чосон, толкут в ступках пахучие, горькие, вяжущие язык или безвкусные снадобья, и жрец, с лицом, лишенным глаз, взяв сухими, черепашьими руками запястье Захарки, скажет что-то на языке, которого сам Захарка уже не помнит, и хворь выйдет из него — уползет отравленной змеей и сгинет бесследно меж старых статуй монастыря.

Захарка облизнул губы, подышал на свою ладонь, вновь услышал тошнотворный запах больного чрева, и, вынув из кармана щепотку чая, положил ее под язык. На сцене крутилась девочка, выросшая из его, Захаркиного, семени, и она не желала знать о том, что есть он, Захар, и он немолод, и родня, все еще живущая вопреки смыслу, в Актюбинске, тянет и тянет из него деньги и соки. Почему бы ей, этой девочке, не помочь ему, Захарке, не отплатить малую дань за то, что она сейчас так бесстыдно прекрасна и соблазняет собою сидящих в зале мужчин? Боль опять жгутом хлестнула его, Захарка ощутил пот, бегущий в узкую ложбину спины, и заплакал без слез.

Мона Ли раскланялась. Вышла на «бис», раскланялась. Опять вышла на «бис», и вдруг, словно ведомая каким-то магнитом, сделала несколько шагов по направлению к залу. Её глаза узнали Захарку — того корейца, который сидел в вагоне-ресторане, того корейца, который приходил к её матери, того, кто…

Вечером Мону Ли привезли домой — она дрожала, была бледна и просила пить. Пал Палыч ругал Ингу Львовну за то, что девочку замучили самодеятельностью, а везде сквозняки, и простуда! И теперь Мона Ли сляжет — в канун Нового Года, в самый праздник! Инга Львовна бессмысленно хлопотала у кровати, а Мона Ли — уже спала.

Женщина в ее сне, отойдя от итальянского окна, подошла к столику, на котором стоял кувшин — стекло его переливалось опалово, а металлический носик был изогнут в форме птичьего клюва. Женщина, положив руку на живот, другой рукой налила воды в стакан и пошла вглубь комнаты — туда, где лежала на кровати девочка. Мона Ли узнала в ней себя.

Глава 18

Плотный квадратик с эмблемой «Госфильма», поднятый сквозняком, совершил плавную глиссаду под готическое кресло, где любил сидеть Пал Палыч. Инга Львовна, стараясь не греметь мебелью, гудела пылесосом. Под кресло было неловко забираться шлангом, она слегка отодвинула кресло, увидела квадратик, повертела в руках, ничего не разобрав без очков, и — сунула в карман передника. Пылесос ехал за ней на колесиках, покряхтывая, и шнур тянулся из одного угла комнаты — в другой.

Мона Ли схватила простуду, не мудрено, кругом все болеют, — тараторила участковый врач, ополаскивая в ванной руки, — девочка слабенькая, но страшного ничего нет. В коридоре она протянула Инге Львовне рецепты, и, набросив пальто, заспешила — этажом ниже болел мальчик. Инга Львовна зашла к Моне — та спала, и даже белый грим был не до конца смыт с ее личика.

— Бедная, бедная моя девочка, — бабушка протерла Мону Ли полотенцем, смоченным в уксусе, — спи, я сейчас в аптеку, и в магазин — мигом.

Пал Палыч сидел за конторским столом, заваленным бумагами, и тер уставшие от чтения глаза. К концу года дела наваливались — на сон оставались считанные часы. В коридорчике стучала на машинке секретарша, табунчиком толпилась очередь, и, совсем отдельно сидел на стуле немолодой мужчина, в шинели, без знаков различия, а кепка скрывала его пучок, минсангту. Со стороны было видно, что ему плохо. Когда подошла его очередь, рабочий день закончился, но Пал Палыч крикнул секретарше:

— Пусть войдет, кто еще остался?

Захар Ли сел напротив Пал Палыча. Свет от настольной лампы образовывал круг. В этот круг Захар положил свой паспорт.

— Я — отец Нонны, — произнес он бесстрастно, — я хочу забрать свою дочь.

Пал Палыч помедлил.

— Насколько я помню, вы отказались от неё? Теперь я, по документам, во всяком случае, являюсь отцом Нонны. Она носит мою фамилию.

— Ты ошибаешься, судейский, — Захар говорил тяжело, с присвистом, — вот, — он ткнул желтым пальцем в штамп, — Нонна Ли. Это — моя дочь.

— Я могу показать вам свой паспорт, — и Пал Палыч сделал движение рукой.

— Будь у тебя миллион документов, судейский, ты лучше меня знаешь, чья дочь — Нонна. — И тут Пал Палыч сделал хороший ход, который иногда мы делаем бессознательно, от отчаянья:

— Я храню ВАШЕ письмо, Захар. Мне достаточно передать его куда следует, и вопрос с Нонной больше не возникнет. Равно, впрочем, как и с вашей свободой. Убирайтесь вон. Вам плохо?

Захар поднялся. Змея внутри него ожила и скрутилась в солнечном сплетении. Опять пот и озноб, и ощущение, что его, Захарку Ли, кидают в котел с кипящей водой.

— Берегись, судейский, — только и смог выговорить Захарка, и вышел.

— Мама, мама! — Пал Палыч задыхался от бега, — мама! где у нас тут этот чертов режиссер московский оставил свою визитку?

— Паша! — Инга Львовна вышла из кухни с чашкой в руках — она взбивала Моне гоголь-моголь, — почему ты так кричишь? Почему у тебя расстегнуто пальто? Где твоя шляпа? Портфель? Что бы сейчас сказала твоя бабушка? Ты помнишь, что она была фрейлиной Александры Федоровны!? Так вот, она никогда не позволила бы себе выйти без перчаток! А ты!

— Мама, минуту, — Пал Палыч тяжко сел на винтовой табурет в прихожей, — беда. Теперь даже не знаю, какая беда. Сегодня ко мне в консультацию приходил этот кореец.

— Так, значит, Моне не привиделось? — ахнула Инга Львовна.

— Да нет, похоже, что она к своей красоте еще и обладает какими-то магнетическими способностями. Срочно нужно разыскать эту визитку! Или ты выбросила её? — крикнул он в каком-то отчаянии, — тогда? ехать, бежать, бежать — немедля!

— Подожди, Павел, — Инга Львовна обмакнула мутовку в гоголь-моголь, облизнула её, — дай мне подумать! У меня такое ощущение, что я где-то видела сегодня именно то, что тебе надо! Так. Я пылесосила. Потом я встретила нашу участковую. Пошла в аптеку. Апельсины на улицы. Нет, раньше. Пылесос! — Пал Палыч бросился в кладовую.

— Павличек, я его вытряхнула! Старая дура! — Инга Львовна хлопнула себя по бокам. Еще раз хлопнула — и, сияя, вынула из кармашка визитку. Павел, не снимая пальто, принялся крутить диск телефона. Междугородняя обещала срочный вызов Москвы в течение трех часов.

Когда Пал Палыч дозвонился, Эдик еще спал. Он долго пытался спросонья вспомнить, что такое — ОРСК? Он расшифровывал аббревиатуру, выходило — Общество Русских Советских Композиторов. Это пугало Эдика. Продираясь сквозь коньячные пары, возвращалось сознание.

— О! Пал Палыч! Фамилию на Знаменский не сменили? Узнал! Как же! Не забыл, нет. Собирался вновь лететь — уговаривать. Да, полно, да не стоит. Согласны? Умничка, уже слова не мальчика, но мужа. — Пал Палыч терпел эту чудовищную, хамскую речь, ради одного — жизни Моны Ли.

— Дочь сейчас больна, знаете — простуда. Но как станет лучше, мы вылетаем немедля.

— А что случилось? — Эдик был чуток и осторожен, — какие проблемы?

— Никаких, — равнодушно ответил Коломийцев, — просто так складываются жизненные обстоятельства — школа, знаете ли. Бабушка прихворнула. А я как раз взял отпуск — сразу, с 3 января.

— Чудненько, — зевнул Эдик, — я бронирую вам с дочерью гостиницу. До созвона, передайте Моне мои пожелания выздоровления. Да, кстати — лекарства-таблетки? Нет? Ну, звоните, вышлю немедля, — и Эдик натянул одеяло на голову. В ногах его спал такой же упитанный и наглый кот.

Ветер хлестал снегом, сек по лицу, поземка кидалась под ноги, а Захарка все брел, держась руками за обледеневшие вагонные бока, и кружилась голова, и вспыхивали огненные молнии, похожие на праздничных змеев.

Глава 19

Мона поправлялась медленнее, чем обычно. Дома нервничали. Уже известили Танечку в Москве, та ахала, охала, — пап, ну девчонка же совсем? Как, кто будет за ней смотреть? Я от Кирилла ни на шаг! Инге Львовне лететь в Москву врач запретил категорически — ну, милая моя! Мы вас с того света вытащили, а вы — опять! Туда же! Инга Львовна скорбно поджимала губы, говорила, — ну, вы уж не преувеличивайте, прошу вас! — Но понимала сама — ехать, а тем более, лететь — опасно. Пал Палычу — бросить работу? Оставить семью без средств. Остаться — опаснее многажды, настолько опасно, что и говорить об этом не стоило. Решили, что и правда — нужно брать отпуск на январь, а там уж — как Бог даст. Собирали Мону Ли тщательно — столица!

— Ох, Павлик, это здесь все кажется блестящим и модным, а там! На фоне московских девочек — наша будет совсем серенькой мышкой.

— Мамочка моя дорогая, — Пал Палыч поцеловал её в щеку, пахнущую ванилью и корвалолом, — наша будет, в чем хочешь — лучше всех. Она покорит не только Москву, уверяю тебя!

Новый год справляли нешумно, елка, правда, была необыкновенная — Ты знаешь, Павлик, — Инга Львовна расчувствовалась — у нас такие были только в имении, я хоть и по рассказам мамы помню, но так явственно представляю! — Впопыхах не украшали даже, так — принес с работы Пал Палыч волшебную коробку со стеклянными игрушками из ГДР — чего там только не было! Мона Ли пришла в совершеннейший восторг от колокольчиков, связанных пурпурными, розовыми, голубыми ленточками — по три. Колокольчики были словно обмакнуты в пудру, а ночью светились — как живые. Были там и шары, отороченные поверху как бы елочной мишурой, и барабанчики, и зайцы, и даже пряничный домик. Мона Ли все вылезала, не спросясь, по ночам — заходила в комнату, и утыкалась лицом в колючую еловую хвою, все вдыхала запах, будораживший её предчувствием необыкновенного, волшебного, что ждет ее в Москве — в городе, невиданном прежде, знакомым только по открыткам и фильмам.

Под «ёлочку» она получила куклу необыкновенной красоты — японскую. В кимоно. У куклы открывались и закрывались глаза.

Вылетали 2-го января. Была пурга, Инга Львовна осталась дома, прощались со слезами, вскакивали — пора! Такси пришло! Забывали паспорт, деньги, чемодан, сумку — предотъездное волнение достигло своего пика и продолжалось в аэропорту, где долго ждали вылета, и все отменяли по метеоусловиям рейс, и Мона Ли капризничала, а Пал Палыч устал до того, что засыпал стоя. Наконец, посадку дали, и, толпясь, торопились к чреву огромной белой машины, которая должна была, пробежав по взлётной полосе, подогнуть лапки-шасси — и взмыть в воздух. Мона Ли радовалась новизне впечатлений, просила то водички, то конфетку, смотрела в иллюминатор, кричала, — папочка! смотри! Огонечки! — и была до того мила и непринужденна, что сидящие рядом пассажиры угощали ее мандаринами, шоколадными конфетами и в один голос говорили, — ах, ну что за чудо, эта славная девочка!

Кореец, покинув свой вагон-ресторан, каждый вечер выходил на платформу, с которой отправлялись поезда на Москву, разлеплял гноящиеся глаза, превозмогал боль — и все искал в толпе — невысокого мужчину в барашковой шапке и тоненькую девочку с глазами цвета ночи.

Всё, с самого отлёта из Орска, пошло не так. В Москву прилетели с опозданием, Домодедово гудело, как улей. Не могли дождаться багажа, потом, растерявшись, заблудились вовсе и меланхоличная девица из «Госфильма» ждала их, куря, у другого выхода. На такси была огромная, нескончаемая очередь. В Москве тоже мело, хотя и не так зло, как в Орске. В конце концов, пожалев Мону, Пал Палыч взял частника. Девица, назвавшаяся администратором, определила их в ужасную гостинцу, чуть лучше Дома колхозника. Никаких номеров «люкс» — и общий туалет в коридоре.

Утром — «Госфильм», пропуска на служебном, на фамилию Коломийцев, не опаздывать, к десяти, — она окинула Мону Ли злым, женским взглядом, и ушла. Промерзшие, разочарованные, уставшие бесконечно, они наскоро перекусили и уснули.

С половины десятого на служебном входе «Госфильма» было столпотворение. Мамы и бабушки, держа за ручки своих нарядных, причесанных, дерганых девочек, сами визжали, скандалили, требовали вызвать директора Госфильма, мчались жаловаться кому-то. Пал Палыч и Мона Ли стояли в холле служебного входа.

— Папа, — сказала Мона, — мне очень не нравится здесь.

— Мне тоже, — ответил Пал Палыч. Мона Ли была простенько одета, ей было жарко, она стянула с головы вязаную шапочку, расстегнула пальто с песцовым воротничком. И тут она поняла, что на неё — смотрят. Оценивающе. Завистливо. Даже — с неприкрытой ненавистью. От этого она сразу выпрямила спинку — так учила Инга Львовна, сделала лицо по-восточному непроницаемым, и чуть-чуть — улыбнулась. Самыми уголками рта.

Вылетевший откуда-то сбоку, через турникет, Эдик Аграновский, уже махал руками и кричал:

— Мона! Пал Палыч, сюда-сюда, — и делал подгребающий жест. Пройдя через двор, через множество запутанных лестничных пролетов и коридоров — им казалось, что они стоят на одном месте или движутся по кругу, — они дошли до обшарпанной двери с прикнопленным листом бумаги «1000 и 1 ночь», Эдик распахнул дверь, — прошу! — Вольдемар Псоу, режиссер фильма, полулежал на продавленном диване, положив ноги на журнальный столик, заваленный папками.

— Ну? — спросил он неприятно высоким голосом, почти фальцетом, — это и есть ваша Орская красотка? Алтайская принцесса? Ну да, я что-то такое и предполагал. Пальтишко снимем? Так. Пройдись. Хорошо. Прочти нам стишок, девочка.

— Меня зовут — Мона Ли, — подняв подбородок, сказала Мона.

— Прекрасно, девочка Мона Ли, читай, — Вольдемар щелкнул пальцами, что означало — кофе. Пал Палыч стоял — никто не предложил ему присесть.

Мона Ли вдруг отвернулась, расплела косу, отчего стала взрослее и тоньше, и — запела. Она пела на незнакомом языке, помогая себе руками, будто показывая что-то, понятное только ей. Вольдемар сел на диван, отмахнулся от чашки кофе — мешаешь. Все, кто были в комнате — начиная от издерганного сценариста до исполнителя главной роли, молодой восходящей звезды, Сашки Архарова — буквально открыли рты. Мона Ли допела, и последнюю ноту взяла неожиданно высоко, и оборвала — будто лопнуло стекло.

— Ты что пела? — спросил режиссер.

— Не знаю, — Мона Ли подняла плечико, — кто-то так пел, в детстве. Не знаю. Я не помню.

— Какой-то язык чудной — китайский, наверное, — встрял Эдик.

— Шикарно, — пропел Вольдемар, — так, Эдичка, организуй нам пробы — завтра? — Какой зал?

— Ну, не какой дадут, а третий! Давай — с принцем Ахмедом, колорит восточный, и вторую — с матерью, идет? Все, свободны все, кроме — как? А! Моны и — как? А! Пал Палыча. Ну-с, дорогие мои, — Псоу прикрыл глаза, размышляя, — я не гарантирую, что девочка пройдет. Не гарантирую! Если камера ее будет любить, то — да. Талант на данной стадии не нужен — только выносливость, воля к победе и дикая работоспособность. Ни о славе, ни о гонорарах — не думать. Снимать будем долго и тяжело. Основные съемки — Самарканд, Бухара. Что-то будет — павильон, но — мало. То есть? Условия буквально боевые. Я вам так скажу — такого темпа мужики взрослые не выдерживают. Тут — девочка. Щадить не буду. Думайте. Завтра — пробы, звучок послушаем, посмотрим, короче. Так, — детка, — он поманил пальцем длинноволосого юнца в кожаной куртке. Под курткой читалась грязная майка без рукавов.

— Как тебя?

— Валя, — ответил волосатый.

— Ты — мальчик? девочка?

— Когда как. — Валя заерзал взглядом.

— Болван, — Вольдемар вытащил из груды папок и журналов блокнот, нацарапал что-то, сказал — отведешь в бухгалтерию, пусть оформят суточные. Девочка, он, видите ли… бантик завяжи!

Пал Палыч с Моной пошли обратным путем, но, выйдя из здания, нырнули в другое.

— Пройдем по Москве? — предложил Пал Палыч Моне, когда они выбрались с Госфильмовской на Киевский вокзал.

— Пойдем! А мороженое? — Мона захлопала в ладоши.

— А горло? — сказал Пал Палыч.

— А мы ему не скажем, правда, пап?

В Орске тоскующая Инга Львовна сидела у телевизора, смотрела в серо-голубой экран, видела торжествующего диктора, докладывающего о зимних успехах СССР на Олимпиаде, и о том, что на крупнейшей студии страны, «Госфильме», приступили к съемкам «1000 и 1 ночи». Вольдемар Псоу, укутав горло кашне, давал интервью и обещал невиданное по красоте зрелище. Ни сына, ни Моны Ли Инга Львовна не увидела. В городе сплетни расходятся быстро, и уже через день Захарка Ли знал, что его дочь вылетела в Москву, чтобы сниматься в кино.

Глава 20

Ветер гнал Захарку в спину, он перепрыгивал через занесенные снегом рельсы запасных путей, ветер гудел в ушах, шли с грохотом товарняки, обдавая Захарку мазутной вонью и чем-то химическим, аммиачным. Мелькало в глазах, просвечивали огни семафоров, свистели паровозные гудки. Захарка шел четко на восток, в Старый город, называемый местными — азиатским, туда, где еще в далеком 18 веке Абулхаир Хан просил присоединения к Российской империи у Анны Иоановны. Сейчас эта старая часть Орска состояла из бараков, в которых жили когда-то золотодобытчики, да скорняки, да салотопы, да рабочие с рудников. Все обветшало, запустенье хуже любой мерзости — то там, то тут еще виднелись землянки, саманные домишки. Лаяли собаки, навзрыд, будто оплакивая свою долю. В снежном крошеве не видать было фонарей, Захарка шел наугад — по слепым пятнам света. С силой дернул на себя дверь косого барака, растерявшего половину окон нижнего этажа, еле держась на ногах, поднялся — мимо второго, на лестничную клетку которого выходили двери, будто вспоротые ножом — жалко торчала пакля из щелей, чернели проемы выбитых дверей. На третьем, чердачном, этаже была всего одна дверь, спрятавшаяся за деревянной лестницей. Захарка стукнул — условным стуком, подождал, и буквально упал в коридор.

В комнате было так темно и так накурено, что ело дымом больные глаза.

— Монгол? — спросил чей-то сиплый голос.

— Я это, Пак, — ответил Захарка.

— Тебе плохо, Монгол? Подойди ближе. — Захарка приблизился к центру комнаты. За низким столом сидели два корейца и играли в падук. Плетеные корзиночки с шашками были полупусты — игра только началась. — Сядь рядом, — приказал тот, кого звали Пак. — Я слышал, что ты ищешь свою дочь, Монгол?

— Да, — ответил Захарка.

— Ты знаешь, кто убил твою русскую жену, Монгол? — Пак двинул белую шашку.

— Нет, — ответил Захарка, — я бы убил её сам. Она ушла к русскому.

— Справедливо, ты всегда был сильным, Зихао. Убить ты ее не смог, но ты можешь убить судью?

— Я болен, — Захар сел на пол. Пак сделал движение рукой, будто поднял вверх воздух, и Захарке принесли трубку:

— Кури, — Пак погладил свой ватный халат, — ты убьешь судейского и вернешь свою дочь, Зихао Ли. Захар затянулся, дым, проникая в легкие, наполнял все тело блаженным успокоением.

— У судейского есть моё письмо. Если его найдут, они покончат со мной легко, — возразил Захарка. Пак задумался — он окружал черную фишку — белыми:

— Убей того, у кого письмо, что проще?

— У меня больше нет сил, ты же знаешь, Пак. Ты отнял мои силы.

— Когда выбирают забвение, теряют волю, — Пак сбросил фишку на прожженную циновку.

— А кто убил мою Машу? — спросил Захарка, когда боль отлетела вверх, под потолок, — ты убил её, Пак?

Вечером, лежа в неуютном гостиничном номере, Мона Ли, приподнявшись на локтях, взахлеб рассказывала Пал Палычу:

— Пап! Ты представляешь! Ой! Нас водили потом павильоны смотреть! Там так интересно! Там идешь — улица, дома, двери открываются, окошки… а в дверь войдешь, а там ничего, представляешь? Ну, тряпки, ящики какие-то. И свет прямо сверху — как на катке! Ой, а там столько девчонок было! И всех фотографировали, и в костюм одевали! И такие они злые, мне одна вообще сказала — ты чего сюда приехала из своей Сибири, ты… из этой… а! про-вин-ции, это что, пап? А почему Сибирь? У нас река Урал? Ой, а потом вышел этот, со смешным именем, Вольдемар Иосифович, представляешь? Я на бумажке записала! Никто не выговорит! Ой, ты знаешь, он так кричал потом, такой грубый… пап! Я домой хочу. Ну, поехали, — Пал Палыч протянул руку и взъерошил волосы Моны Ли, — поехали? Бабушка ждет? Ой, ну да. — Мона Ли вздохнула. — А в кино тоже хочется, пап?

— Спи, — Пал Палыч старался казаться спокойным, но Захарка Ли не выходил из головы, — спи, утро вечера — что?

— УМНЕЕ! — завопила Мона Ли и прижала ладошку ко рту. — Папочка! как я тебя люблю, — прошептала она и уснула, сидя.

На следующий день почти половина претенденток отсеялась, было тише, работали в третьей студии, где все было по-настоящему. Саша Архаров, загримированный под принца, в каких-то чудных шароварах с блестками и в белом тюрбане на голове, одуревший от бесчисленных дублей, с Моной Ли был отменно вежлив и даже ухаживал. Восходящей звезде, сыгравшей партизана в фильме «Огненный лес», было всего 18 лет, он был студентом театрального училища им. Ермоловой, красавец и жуткий позер. Прекрасно сознавая свою привлекательность, вовсю кокетничал даже с взрослыми актрисами, с гримершами, с костюмершами, вел себя раскованно и вызывал восхищение у девочек, девушек и женщин.

— Мона, — прошептала на ухо пожилая гримерша, накладывавшая тон на дивную кожу Моны Ли, — будь с ним поаккуратнее! Ты еще ребенок совсем! — Мона Ли улыбнулась, как обычно — и ничего не сказала. Гримерша потрогала ее щечку тыльной стороной ладони, — Нин, ты посмотри, какая кожа! Одуреть просто! — Молоденькая Нина, в джинсах и клетчатой рубашке, в кокетливом фартучке с оборками, погладила щеку.

— Фантастика! Такой даже у Марченко нет! А уж там миллионы вбуханы… Деточка, ты чем умываешься? — спросили они хором.

— Детским мылом, — просто сказала Мона Ли.

— А крем?

— Ой, что Вы! — мне бабушка не разрешает!

— Сирота, — перемигнулись гримерши и стали наводить Моне и без того соболиные бровки.

Вольдемар, или, как его звали за глаза, Вольдемарш, отсматривал пробы. Сгрудились рядом все, кто был свободен от смены — камера не просто полюбила Мону Ли. Камера её — обожала.

— Ты не находишь, — Вольдемар ткнул карандашом в экран, — она чуть старше, чем на натуре, нет? — Эдик пожал плечами:

— Пожалуй, да.

— Но это лучше, — Псоу крикнул, чтобы промотали на сцену с Архаровым. — Сашка! ты ее чуть не изнасиловал на пробах!

— Ну, скажете тоже, — развязно протянул Архаров, прикуривая вторую сигарету, — но скажу честно — от нее какая-то магическая сила идет, я просто ощущал, что меня к ней буквально притягивает.

— Ой, Сашечка, — это уже вторая режиссер, пожилая, коротко стриженая брюнетка, вечная сподвижница и бывшая любовница Псоу, сказала, закашлявшись, — есть хоть одна баба, которая тебя не притянула?

— Ты, Эллочка, — Архаров показал ей язык, — ты меня отталкиваешь, дорогая.

— Ага, — Элла сказала в микрофон, чтобы дали свет, — или я мужик, или ты — баба.

— Брэк-брэк, — Псоу уже сидел за столом, — так, тащите сценариста, будем кроить его писанину, — а, простите, вы здесь, да, ну дивный сценарий, новое слово, не иначе. Нам нужно будет снизить восточный колорит.

— Да как же? — Илья Аркадьевич Шумман скривился, — это все-таки тысяча и одна ночь, а не сказка «Репка», знаете ли. Тут смысл в Шахразаде, если вы вообще с текстом знакомы!

— Ну-ну, не надо нервов, — Вольдемар потряс сценарием, — мы просто сделаем Дарьябар чуть старше, Шахразаду моложе, Будур совсем юной.

— Да-да, — Шумман расхохотался, — и Джинна загоним в бутылку с виски?

— Я люблю остроумных людей, — заметил Псоу, — но хороших сценаристов больше, чем знаменитых режиссеров. — Сценарист умолк и делал пометки на полях.

— Мона! — Вольдемар скрестил руки под подбородком, отчего стал виден перстень с гагатом на мизинце, — мы — я и худсовет, отсмотрели твои пробы, и, в общем, вполне прилично. Ну, не блеск, нет профессионализма, безусловно. Есть непосредственность. Манкость есть, да. Еще руководство студии посмотрит, а я — утверждаю. Сейчас начнем решать технические работы, а ты пока с папой можешь ехать в свой Алтайск.

— Орск, — поправил Пал Палыч.

— Не вижу существенной разницы, — отбрил Псоу, — не Париж же? Пока будем решать здесь, составлять график съемок, вы утрясайте вопрос с руководством школы, если заминки — тут же мне лично, — он широким, почти детским почерком, исписал лист бумаги. Командировочные получите в бухгалтерии.

Глава 21

С каждой затяжкой Зихао Ли поднимался над землей, переносясь в страну Чосан. Цвели розовые лотосы, и небо, забирая себе их цвет, становилось таким же. Щебетали птицы, такие, какие и бывают в раю — то с длинными хвостами и с гребнями, украшенными дрожащими капельками влаги, то маленькие, хрупкие, невесомые — размером с ноготь. И все это щебетало, пело, переливалось, и спадали ручьи с гор, и море качало рыбацкие лодки, и не было грязных, заплеванных вагонов, и уши больше не слышали лязга и скрежета, и курились благовония, и огромные статуи улыбались и утешали, кивая головами. Когда Захарка вынырнул из спасительного, чудесного места — он увидел, что комната полупуста, и только у стены, на грудах полусгнившего тряпья валяются какие-то фигуры, стонут, мечутся в бреду. Партия в шашки была сыграна, Пак укладывал свои белые фишки в плетеную коробочку, щурился, и кончики усов подрагивали от удовольствия, — выиграл.

— Скажи мне, Пак, — Захарка поднялся и встал, держась за стену. Рука ощущала шероховатую штукатурку, — это ты убил Машу?

— Сядь, Монгол, — Пак закурил, — неважно, кто её убил. Её покарали те, кто смог выполнить то, на что не хватило сил у тебя. Ты — слабый воин. И ты не нужен никому. Ты готовил русским еду в своем ресторане — а должен был отравить — хотя бы одного. Ты бесполезен, Монгол.

— Кто забрал Машины деньги, — губы Захарки не слушались, — кто, Пак?

— Это не были её деньги. Это — наши деньги. Она не платила нам дань, Монгол. — Кури еще, — он протянул Захарке новую трубку. — Твои дни сочтены. Пойди, и убей судейского.

— Он в Москве, — Захарка затянулся, хотя и не хотел этого, — и дочь моя — с ним.

— Дождись, — приказал Пак, и встал, задев полой халата доску для падука, — разве есть у тебя иной выход?

— Я не смогу убить дочь, — Захарка помотал головой.

Войдя в другую комнату, Пак сделал еле заметный жест пальцами — будто расправил веер. Сидевший там в полной темноте на корточках, мужчина кивнул в ответ.

Зихао Ли, Захар Ли по паспорту, гражданин СССР, кореец по национальности, был убит ударом ножа в спину. Лезвие вспороло плотное сукно шинели и прошло сквозь форменный китель.

Около барака, согнувшись, как в утробе матери, лежал кореец, по кличке Монгол, и снег засыпал его, нанося грязно-белый сугроб. Безжизненная рука была откинута в сторону, и кто-то, прошмыгнувший мимо, снял с нее наручные часы.

— Ты сделал все, о чем я тебя просил? — Пак стоял у двери на чердак, ожидая, когда маленький, юркий некто поднимется по лестнице, лишенной половины ступенек, — сделал? Он жив?

— Не знаю, Пак, — сказал темный, — по-моему, он не дышит. Он был не жилец, Пак.

— Это мне решать, — Пак дернул щекой, — Монгол был правильный человек. Мне не жаль его, он забыл свою игру, и теперь ты — Пак ткнул пальцем в темного, — сделаешь его дело. Но ты будешь беречь его дочь. Пока мы не решим иначе…

— Хорошо, — темный потрогал голенище сапога, где лежал нож, — только дай мне еще трубку, Пак?

Возвращаться домой Пал Палычу с Моной Ли хотелось нестерпимо. Всего неделя в Москве, но они оба были напуганы большим городом, «Госфильмом», множеством самого разнообразного киношного люда. Пал Палыч сводил Мону Ли в «Детский Мир», но она отказалась от куклы, чем удивила Пал Палыча.

— Папа, — сказала Мона Ли, — купи мне красивое платье, можно? И туфли. И мне нужен грим. И еще мне нужно… а дальше последовал список, на выполнение которого потребовалось бы пару часов в Париже и полжизни в СССР.

Когда пробы утвердили, и еще тасовали колоду карт исполнителей главных ролей, на пробы приходили артистки и артисты, лица которых Моне Ли были более знакомы, чем лица Толстого или Лермонтова. Их — красивых, необыкновенных, она вырезала из журнала «Советский фильм» и «Советский экран», это им она рассказывала, как хочет тоже сниматься в кино — как они! И тут те, кого простому человеку не увидеть ни за что — ходили по коридорам, курили, болтали, смеялись, одалживали деньги, просили, говорили по телефону, плакали.

На пробы с главной героиней Мону Ли привели еще с утра, и она, готовая к съемке, читала свой кусочек сценария. Там и слов почти не было — нет, мамочка, да, мамочка, он такой красивый, мамочка. Дверь в гримерную распахнули ногой. Нога была обута в умопомрачительные белые сапоги на высокой шпильке, с острым носком. Сапоги принадлежали самой Марченко, Ларисе Борисовне Марченко — несомненной звезде советского экрана. Как она была одета! Как причесана! Какие серьги, кольца! Яркие, пухлые губы, тугой перманент — Мона Ли открыла рот.

— Закрой рот, девчонка! — Марченко говорила хрипловато, — что уставилась? Новенькая?

— Это на принцессу Будур, — зашептала старшая гримерша, — Вольдемарш еще не решил.

— Он ничего и не решает, это Я решаю, — Марченко выбросила руку вбок и в ее пальцы вложили сигарету, — куришь? — спросила она Мону Ли.

— Ой, да что Вы! Нет, конечно!

— Напрасно! Я начала курить в семь лет! Мой папа меня учил — кури, дочка! Женщина должна быть шикарной! О! Мой папа был самый лучший! Да ты что такая унылая? Улыбаешься косо, — Лариса Борисовна двумя пальчиками повернула к себе Монино лицо, — кто сделал этот идиотский грим? Смыть немедля. Я САМА сделаю так, как надо.

На пробах удивленная Мона Ли увидела вместо шикарной женщины скромную, укутанную в темные одежды — почти старуху, и от волнения не могла даже вспомнить текст.

Марченко смотрела на нее, щурилась, и что-то про себя — решала.

Лариса Борисовна Марченко, которой досталась слишком скромная по ее таланту и темпераменту роль, выговаривала после съемок Вольдемару Псоу:

— Вольдик! Мне не стыдно играть старуху. Но мне стыдно — что меня мало. Где сценарист? — Нашли сценариста. Перед Марченко он приседал, впрочем, как и все на студии. Актриса изящным жестом устроила подбородок на скрещенные пальцы рук — так, что яркий маникюр ногтей напомнил оперение птицы, собрала губы в розовый бутон и прошептала, — голу-у-у-б-чик! Сделайте так, как бывает в восточных сказках! Дайте мне чудо! Давайте-ка я превращусь в пери? — А? Пери? — переспросил сценарист, — ну, как скажете, я разве против? Текст сказок дает такую возможность, а ваша красота, ваш талант…

— Ну-у-у-у, — Марченко подмигнула Моне Ли, — запел! Я дифирамбы люблю только в журналах. Здесь — работа. Короче, пишите, я думаю, пары дней вам хватит? — И, накинув на плечи сиреневое пальто с белейшим воротником-шалькой, удалилась.

— Богиня, — сказал сам себе Вольдемар, — богиня, и все тут.

И все согласились с ним.

Глава 22

Все это Мона Ли рассказывала девчонкам, собравшимся у нее на кухне. Она была бесподобна — на ней были — джинсы! Вещь, невиданная в Орске. Джинсы облегали то, что еще рано было подчеркивать, были расклешены книзу и даже стучали при ходьбе. Коттон, — поясняла Мона Ли, — цвет индиго. Фирма «Wrangler». Это мне второй режиссер купил. На чеки. И еще косметики — вот, — Мона Ли высыпала на стол горку из французской туши, крем-пудры, духов, подводки для глаз, помады, лаков для ногтей, карандашиков, кисточек и еще всего того, что уж совсем не нужно девятилетней девочке, но Мона Ли уже была — актрисой. Одетые в простенькие школьные платьица девочки ахали, пробовали помаду на вкус, мазали ногти лаком, и завидовали-завидовали-завидовали.

Пал Палыч принял метаморфозы с Моной болезненно.

— Мама, — говорил он Инге Львовне, — это кино развратит её, у неё в голове не осталось ничего! Только сплетни, только это неподобающее по годам кокетство, я понимаю, что я не в силах удержать её в рамках! — Ой, Пашенька, — Инга Львовна сама чуть не плакала, — она перестала меня слушать! Она дерзит! Она стала сбегать из дома, и, ты знаешь — ей стали звонить из Москвы! Мужчины! Может быть, её можно вернуть хотя бы в школу?

— Вернуть можно, — Пал Палыч теперь чуть не ежедневно выслушивал дам из РайОНО и директрису, и учительниц, и просто — местных дамочек, возраста вполне боевого, чтобы разделить с таким заметным мужчиной, да еще и вдовцом — проблемы воспитания Моны Ли. Загвоздка была в одном — Мона Ли не собиралась никого слушать.

В Орск весна приходит поздно, если приходит вообще. В тот год было особенно, невыносимо печально, и все дул норд-ост, и все швырялся горстями сухого, колкого снега, и даже в домах казалось, что метет по полу позёмка. Старались выходить реже, пробегая от магазина до дома, жались в очередях на автобусных остановках, и, войдя в тепло, долго грели иззябшие, красные руки. В тот вечер Мона Ли вяло перебирала клавиши «Blüthner», привезенного по заказу из Лейпцига еще до революции — в 1908 году. Звук был чистый, хоть и немного надтреснутый, Мона Ли просто гладила клавиши, потому что Лариса Марченко сказала — фортепиано — освой, хоть сдохни! Монины уроки закончились после смерти матери, и возобновлять сейчас занятия не хотелось ей самой. Инга Львовна, обиженная на Мону, сидела в своей комнате, раскладывала пасьянс «Косынка», который не сходился — просто потому, что дама треф упала под кресло. Пал Палыч, разложив на столе бумаги, готовился к скучнейшему процессу между матерью и дочерью, желающей отобрать у матери жалкий то ли сарай, то ли барак.

Звук пожарной сирены поднял всех, сбежались к окну — полыхало в «азиатской старой деревне», или попросту — в Шанхае. Там горело часто, особенно в холодные зимы, когда высушенное морозом дерево буквально вспыхивало от пролитого керосина или бычка, упавшего в гнилое нутро продавленного матраса. Инга Львовна сказала тихо — пожар. Пал Палыч сказал — когда уже снесут к чертовой матери этот Шанхай? А Мона Ли опять застыла, растянула в улыбке губы и сказала — папа. Что, папа? — Пал Палыч не понял, — я здесь, ты же видишь. Папа, — повторила Мона Ли, — и затряслась, и опять начался озноб, и срочно звонили Леньке, которому надоело ездить на эти приступы, начинавшиеся и кончавшиеся так — внезапно.

Пока пожарные разматывали рукава шланга, пока искали пожарный кран, пока ездили за бочкой… в ход уже пошли багры, растаскивали бревна, на черной копоти которых виднелась багровое ожерелье горящего дерева, били закопченные стекла, которые и так — лопались сами от чудовищного жара, пока… толпа, стоявшая кольцом, причитала, ахала — все то были жильцы соседних жилых бараков, привыкших к таким пожарам. Из окон выбрасывали тлеющие матрасы, комки одеял — имущества не было. Спасать было — нечего. В толпе то и дело выныривал маленького роста, темный человечек, юркий, незаметный, в телогрейке да кепчонке, с хабариком на нижней губе. Он все выспрашивал баб да мужиков, глазеющих на пожар — давно ли, мол? а что за дела? поджог, или как? Случай какой? Да ты, часом не шпиён ли, — спросил рослый, в накинутом на плечи бушлате, — ты чё тут вынюхиваешь? В органы сдам! И темного сдуло, занесло пургой. Ждали, как понесут покойников — уж догорел весь второй этаж, рухнули перекрытия, и чадно пахло самым страшным — горелым телом. Милиция ждала прокурорских, ждали экспертов, зачем-то притащили собаку, которая начала рыть ближний сугроб, а участковым было приказано разогнать зевак, чтобы не мешали следствию и не мародерствовали. Еще пару дней ждали, пока завалы остынут, а там уж фургон грузили теми, кто еще недавно курил странные трубки на чердаке у Пака. Нашли и его самого — опознали по сжатой в руке белой шашке от игры в падук. Собака, вывшая все это время, наконец, была спущена с поводка. Покрутившись на месте полусгоревшего крыльца, она принялась разрывать сугроб, тихо рыча и поскуливая, там и нашли тело Зихао Ли, почти неповрежденное из-за морозов. Не разбираясь, сгрузили в тот же фургон со всеми, и бросили за городом — в безымянную могилу.

Когда Мона Ли вынырнула из своего полусна — полу- обморока, она будто бы повзрослела, или постарела, как человек переживший чудовищную боль. Она опять молчала.

Её восстановили в школе, даже без положенной переэкзаменовки — и вот, подходила к концу 3-я четверть, и в школе ей было скучно, и дома она сидела вблизи телефонного аппарата, кидаясь на каждый звонок. Когда, наконец, позвонил Аграновский, трубку взял Пал Палыч, размотал шнур и перенес телефон к себе в кабинет. Мона пыталась подслушивать, но Инга Львовна встала у дверей, скрестив на груди руки. Фыркнув — все равно узнаю, — Мона Ли ушла к себе в комнату.

Пал Палыч отвечал, заметно нервничая, что он не может именно сейчас! ехать с Моной в Москву, у него — ПРОЦЕСС, вам, Эдуард, знакомо это слово? Эдуард орал, не стесняясь, что у них тут, на минутку — тоже ПРОЦЕСС, и Пал Палыч должен знать, что он подписал договор, и что ему, Пал Палычу, платят вообще по ставке заслуженного артиста (тут Эдик врал, конечно. Пал Палычу платили — как дрессировщику, 18 рублей, но это было выше ставки заслуженного артиста), и что он, Пал Палыч, по суду ответит за срыв съемок. Кончилось дело брошенной трубкой, Пал Палыч схватился за сердце, Инга Львовна примчалась с нитроглицерином, а Мона, распахнув дверь, заорала:

— Ты что? Ты что делаешь? Ты меня на съемки не пускаешь?

— Я не могу сейчас ехать, Мона, — Пал Палыч чувствовал, как пульсирует боль в затылке, — ты же не можешь ехать одна? Это дурацкая затея с кино, поверь мне. Будет лучше, если ты забудешь об этом, нужно учиться, нужно вырасти, в конце концов!

— Так? Я что? Не еду? — Мона свела брови в одну линию, — ты мне хочешь сказать — что Я не буду сниматься в кино?

— Мона, — Пал Палыч старался не закричать в ответ, — я, как твой отец, решил…

— Ты? ТЫ? — Мона уже кричала так громко, что Инга Львовна закрыла уши, — ты — мой отец? Ой, да не смеши! Не делай из меня дурочку! Я теперь все знаю! Я все документы давно нашла! Я нашла письмо моего настоящего отца! Он был кореец, ты посмотри на себя-то? Ты кто? Ты полное ничтожество, жалкий тип, ты… ты… ты убил мою мать! Тебя должны были судить! Убийца! А теперь ты убил и моего отца! Я все знаю, ты гад, гад … — Пал Палыч встал и отвесил ей пощечину.

— Вырастил, вот — мама, — посмотри! Это я виноват! Ты предупреждала меня, а я… старый дурак! — Он буквально упал в кресло, Инга Львовна бросилась вызывать «Скорую», а Мона Ли, накинув модную алую нейлоновую курточку, сгребла все со стола в спортивную сумку, и, хлопнув дверью, сбежала по лестнице — в самую снежную, воющую жуть.

До вокзала она добралась легко, и, волею судьбы, на платформе № 1 стоял пассажирский поезд «Орск-Москва». Мона забегала вдоль состава, пытаясь цепкой памятью узнать номер вагона, в котором ездила мама, и спросила наугад у проводницы, протиравшей от наледи поручни:

— Ой, а вы, случаем, тетю Машу Куницкую не знали?

— Знала, а что, — угрюмо отозвалась немолодая тётка в форменном кителе и фуражке. Она уже достала флажок — поезд вот-вот тронется, — тебе — что?

— Я дочка её, тетенька, я дочка Маши Куницкой и повара с этого поезда, Захара Ли.

— Похожа на папку-то, — улыбнулась тетка и помолодела, — правда, косая, как Захарка! Нин, — крикнула она проводнице из соседнего вагона, — гляди, Машки и Захарки дочка!

— Захарка-то пропал давно, — отозвалась невидимая Нина.

— Так тебе чего, дочка?

— Мне в Москву надо, а то отчим меня убить хочет! Спасите меня, тетеньки!

— Вот горе-то кругом, сирота ты моя, — проводница втянула Мону Ли в вагон, — иди, чаю сейчас дам. Замерзла, эх, сироты-сироты…

Укачивало вагон, потряхивало на стыках, и Мона вдруг ощутила себя по-настоящему дома, и все тянуло запахом уголька из титана, и дзинькала ложечка о край тонкого стакана, стоявшего в МПС-овском подстаканнике, а Мона Ли в каком-то неземном блаженстве лежала на верхней полке служебного купе и щелкала выключателем ночника. Из-за спущенной коленкоровой шторы все равно дуло, и сразу ощущалось, что вокруг холод и ветер, безлюдье, и такое одиночество… а здесь тепло, и проводницы, сидящие внизу, пьют портвейн из стаканов, вставленных в подстаканники, и вкусно пахнет лимоном, и сквозняк шевелит конфетные обертки.

— Нин, ну ты представляешь? — хозяйка служебного купе, Валя, шептала товарке из соседнего вагона, — этот-то, кто Ноннку нашу удочерил, Машку зарезал, а потом и Захарку нашего, ну, изверг чистый. А еще в суде работает, ну что за времена!

— Да надо написать, куда следует, — говорила шепелявая Нинка, держа за щекой кусок лимона и прихлебывая портвейн, — небось (она понизила голос) и еще мог к девчонке приставать.

— А то! — мигом согласилась Валя, — девка уж больно хороша! Машка-то так была — деревня рязанская, нос картохой, ни фигуры, ни лица, да и этот кореец уж на что страшон был, черт косоглазый, а вот-те девка прям уродилась. Актрисой, говорит, будет.

— А чего нет? Ой! — Нинка оглянулась, достала из-за спины бутылку, сковырнула пластмассовую пробку, разлила. — Я водку больше уважаю, чем это вино. Его пей-пей, пока заберет-то. Актрисы да, все ими любуются, платья у них красивые, только мне один командировочный рассказывал, что всем актрисам приходится с начальством спать, так-то вот.

— А кому не приходится-то? — отозвалась хозяйка, — а нам? Уж в кино спят, наверное, с народными артистами, а не с начальником состава, ну его, рожа прям козлиная. И попробуй не дай, снимет с рейса, сиди, кукуй дома… Вагоны мотало, проводницы задремали, но ровно за 10 минут до Оренбурга пошли по вагону, выкрикивая:

— Оренбург! Прибываем без опоздания, стоянка поезда пятнадцать минут, просим не оставлять вещи, кому билеты надо, забирайте.

После приезда «Скорой» Пал Палыч, которому сделали укол, так как он отказался ехать в больницу, уснул. И проспал он аж до пяти утра. Чтобы не будить маму и Мону Ли, которая должна была сладко спать в это время, он встал вскипятить себе чаю и наткнулся на кухне на Ингу Львовну, сидящую у окна.

— Мама? Ты почему не спишь? — он поцеловал ее в пробор в седых волосах.

— Моны нет дома, — тихо ответила она, как будто боясь разбудить девочку — она ушла. И я не знаю — куда. Что делать, Пашенька?

Ахнув, Пал Палыч засобирался.

— Куда ты? — Инга Львовна схватила его за рукав, — куда? Ночь на дворе!

— В милицию, мам, — другого выхода нет.

— Да она могла к подружкам пойти, чего ты людей засветло будешь поднимать, она нарочно, чтобы мы понервничали. Девочка еще.

— О, нет! — Пал Палыч похлопал себя по карманам, проверяя документы, — она уже не девочка. Она уже состоялась как человек, и человек стал эгоистичным и жестоким. Наверное, она всегда была такой? И эта ее улыбка — была не улыбка, а насмешка? А?

Полусонный дежурный в отделении милиции долго вникал в сбивчивую речь Пал Палыча, потом, закурив и пустив дым ему в лицо, ответил:

— Ты бы, папаша, за девочкой лучше смотрел. Сам из юстиции, а допускашь. Уже ведь и самого чуть не привлекли по известному делу. А потом и папаша ихний пропал. Где пропал? Никто не знает. А теперь и девочка? Подозрительно все это, а? — Пал Палыч, заикаясь, возразил, что осведомленность в его делах удивительна, но тем более, нужно срочно меры принять!

— А и приму, — сказал милиционер и крикнул в коридор, — Полипчук! Проводи гражданина в предвариловку.

— А на каком основании? — закричал Пал Палыч, — в чем меня обвиняют?

— Ты не ори тут, — дежурный вышел со связкой ключей, — тут адвокатов нету. Здесь я тебе — адвокат. Понял? — Пал Палыч, стараясь отогнать от себя повторяющийся кошмар, спросил:

— Я могу позвонить домой?

— Нет, — отрезал дежурный, — в камере телефонов нету!

На сонный перрон Казанского вокзала, полупустой в этот час, выскользнула из вагона поезда худенькая девочка — алая курточка не по погоде, черные распущенные волосы. Ежась, спросила, где метро. Порывшись в спортивной сумке, нашла мелочь, разменяла на пятачки и уверенно поехала по кольцевой линии — до Киевской. Оттуда она дорогу знала наизусть. Продрогшая, позвонила со служебного входа в группу. Там никого не было. Вахтерша, милая девушка, румяная, в черном берете, пододвинула Моне телефон — куда тебе, девочка, звони. Но в Москве все еще спят в такое время!

Звонок выдернул Эдика из кровати. Матерясь, с трудом нашарив шлепанцы, он подошел к тумбочке, промяукал в трубку «алло-у», и заснул стоя. Мона Ли, извиняясь перед вахтершей, перезвонила Вольдемару — тот не брал трубку, потому что, поссорившись с женой, спал в гостиной и не слышал звонок. Проходная «Госфильма» начинала заполняться людьми — шел рабочий киношный люд — осветители, гримеры, монтажеры, уборщицы, секретарши, архитекторы, бутафоры, рабочие, столяра — всех не перечислить. Известных публике лиц среди них не было. Тогда Мона, в порыве отчаяния, раскрыла подаренную Пал Палычем кожаную книжечку и, найдя номер Ларисы Борисовны Марченко, принялась крутить диск.

Глава 23

— Алло? — твердо произнесла трубка, — я слушаю. Кто говорит?

— Лариса Борисовна, — пролепетала Мона Ли, — это я.

— Я — это кто? Кто? Леонид Ильич Брежнев? Катя Фурцева? Кто?

— Я — это Мона Ли. Из Орска. — Моне Ли казалось, что она теряет сознание от ужаса.

— Ах, Мона Ли! Да из самого Орска? Батюшки мои! И что — это причина поднимать меня в 9 утра? Деточка? Да я знать не знаю ни тебя, ни твой Хоперск!

— Орск…

— Тем более, — Марченко начала смягчаться, — я помню прекрасно тебя, детка. Мона Ли, Дарьябар, принцесса. Ну, и?

— Вы знаете, я в Москву приехала, а тут никого нет, а я… ну мне хотя бы… у меня тут нет совсем никого.

— Боже мой! Никого нет! Миллионы человек — и никого! Фрося Бурлакова собственной персоной! Чемодан, поди, фибровый?

— Я Мона, Коломийцева. А у меня сумка.

— Я поняла тебя. Ты сбежала от родителей, потому, что хочешь сниматься в кино. Я поняла. Так вот, знай, детка, на будущее. Ты в Москве никому не нужна, тем более — мне. Но я закажу такси, и оно за тобой приедет. И тебя привезут ко мне домой. Я тебя накормлю, но выставлю вон, потому, как заниматься беглыми девицами у меня нет ни времени, ни сил.

— Марченко? — кивнув на телефон, спросила вахтерша, слышавшая весь разговор. — Ох, крутая она! Но актриса какая! У нас ее все обожают. И боятся. Так она скромная, но дать по шее может. А вообще жалеет всех, хоть и кричит, а жалеет.

Такси привезло Мону Ли на одну из парадных улиц Москвы, застроенную сталинскими домами. Мона Ли, мысленно подталкивая себя в спину, добралась до нужного этажа. В лифте она пялилась на себя в зеркало и думала — надо же! Зеркала в лифте! Какая я чумазая и нечесаная, это кошмар. Бабушка бы сейчас… тут Моне Ли стало страшно по-настоящему.

— Что за вид? Ты шла пешком из Оршанска своего? — Лариса Борисовна открыла дверь сама. Она была в розовом нейлоновом халатике, бигуди на голове были прикрыты яркой косынкой, на лице лежал утренний крем, — в ванную, немедленно! Пока Мона Ли, погрузившись в горячую воду, пахнувшую «Бадузаном», взбивала пену и ощущала, как тепло пронизывает всю ее, Марченко звонила Эдику.

— Эдуард, — сухо сказала она Аграновскому, в момент протрезвевшему от ее голоса, — немедля свяжись с Орском. Разыщи и сообщи родителям этой идиотки, что она сбежала в Москву. Она у меня. Я могу просидеть с ней до двух дня. До двух? Осознал? Значит, приедешь и повезешь на студию. Никаких милиций, дурак! Ты понял? Эдик? И прекращай пить на ночь. С утра пей.

Дверь ванной комнаты приоткрылась, рука Ларисы Борисовны бросила на стиральную машинку халат, — оденься, и иди завтракать.

Конечно, Эдик Аграновский забыл о том, что Марченко велела ему позвонить в Орск, и не вспомнил бы об этом никогда, если бы Марченко не перезвонила.

— Э-дэк! — сказала она, отчетливо разделяя буквы в слоге, — ты сообщил?

— Куда? — Эдик размазывал по тарелке глазунью, — сообщать в смысле о чем? Ларочка, у нас съемки начнутся через неделю, вылет Ташкент, рейс 414, аэропорт… ты о чем, лапа?

— Эдэк! — голос Марченко раскалился, — ты что, му… к полный? — Эдик тут же всё вспомнил, покрылся ледяной сыпью и бросил трубку.

К тому моменту, когда Эдик Аграновский дозвонился до Орска, прошло больше трех суток. Пал Палыч находился в камере предварительного заключения. Увидев в нем жертву, милицейские не стали с ним церемонится. Списанный подчистую…

Инга Львовна, сдавшая за эти три дня так, что еле передвигала ноги, смогла только обзвонить больницы и морг, и общих знакомых. Общие знакомые, нюхом учуяв неладное и опасное, тут же оказались заняты, больны, или проще, — скажи, скажи ей — я уехал в командировку! — шептали они женам, взявшим трубку. Ленька, единственный, обошел все, что возможно, но даже в районном отделении милиции ему легко соврали, сказав, что понятия не имеют, где гражданин Коломийцев изволит пребывать в данный момент.

Поднимать Москву Инга Львовна больше не могла. Настоящий отец Павла лежал, разбитый инсультом после разноса в ЦК партии. Положение было просто чудовищным. Звонок Эдика поднял Ингу Львовну, она еле нашла силы снять трубку.

— Ингочка Львовна? Голубушка моя, — замурлыкал Эдик, — вы знаете, душа моя, тут такое обстоятельство случилось… ммм… а Пал Палыч дома-с?

— Нет, нет никого, — Инга Львовна рыдала в трубку, — Эдик, добрый человек, помогите! Я не могу понять, что случилось, нет Моны, пропал Павлик, я умираю…

— Ну-ну, — ласково прожурчал Эдик, — ну, зачем такие страсти-мордасти? Моночка тут, вот, на съемочках, просто мы ее вызвали, срочненько, а она записочку не написала. Ну, знаете, девочка, — Эдик закурил и сделал круглые глаза, — забыла. А что с Пал Палычем?

— Я не знаю! — Инга Львовна почти теряла сознание, — он исчез. Найдите его, умоляю, найдите его… было слышно, как упала трубка. Эдик помедлил и отзвонился Марченко.

— Ларочка? все, позвонил-предупредил, волновались ужасно, просто все глаза проглядели. Ну, теперь все чудненько и дивненько. Голуба моя, не забудь про самолетик и билетики. Целую твои пальчики, ножки-ручки!

— Пошляк, — Марченко скроила жуткую гримасу, — ненавижу пошлость! Ненавижу! Мона? Слышала? Папа-бабушка в курсе. Позвонить не хочешь? Боишься? Как знаешь. Останешься тут, дома. Руками ничего не трогай. Вот журналы — сядь, смотри. Когда вернусь — не знаю. — И ушла.

Жизнь Коломийцеву спасла женщина. Точнее, не женщина, а завкадрами «Госфильма», готовившая документы по отлету съемочной группы в Ташкент. Тетка умная, ушлая, из ГэБэ в прошлом. Она, просматривая листы в папке, ткнула красным карандашом в фамилию-имя-отчество, — Коломийцева Нонна Павловна, — и сказала, — а где данные паспорта? И понеслось. Паспорта у Нонны не было, и быть не могло. Зацепилось, разгорелся скандал, куда смотрели? Кто с ребенком, как это оформлено, да что вообще в этой группе творится, вызвали Псоу, тот — всех администраторов-помощников — куда смотрели? За что вам деньги платят? Всех уволю к чертовой матери. Стали названивать в Орск, там тишина, гудки в трубке, тут уж подключили директора киностудии, он — Орскому начальству, в комитет компартии, облисполком, райисполком, где папа нашей еще не прославленной, но в перспективе — актрисы, гордости Оренбуржья? Отцы города, натурально, в штаны со страху — ГДЕ? А подать! Прокурорские забегали, дома дверь взломали — поздно. Не успели. Не спасли Ингу Львовну. И вышло — Инга Львовна — в морге, а Пал Палыч в отделении милиции, где его мигом нашли. Там, конечно, не из пугливых менты, но уж больно уровень высокий, хотели по-тихому прикончить и вывезти, но не успели. Повезло. Вот, повезло просто. Сразу в больницу, даже побои зафиксировали, реанимация, лучшие врачи из Оренбурга — выходили, вытащили с того света. С перебитыми ребрами, с отбитыми почками, с сотрясением мозга, истощенного, надломленного, изуродованного…

В таком состоянии просить человека в Москву лететь — преступление, даже у Эдика ума хватило — не беспокоить. Моне Ли ничего не сказали, но она опять впала в чудовищный озноб и горячку и загремела в Морозовскую.

Отлет в Ташкент отложили, снимали в Москве, в павильоне.

Глава 24

Пал Палыч и не понимал, рад ли он, что остался жить — или не рад? Черная дыра внутри, появившаяся после гибели Маши, все ширилась и грозилась поглотить его самого. В милиции, когда его избивали, он молчал и терпел, пока не впадал в забытье. Потом, в камере, он думал о том, что скольких людей ему, судье, пришлось отправить за решетку, а он никогда даже представить не мог себе всей глубины и ужаса страданий, которые им выпадут неминуемо. Наверное, в эти дни он поверил в Бога, хотя всю жизнь прожил, не задумываясь даже о том — есть Бог, нет Его? В повседневной советской толкотне, наполненной бессмысленными соревнованиями, съездами, планами, свершениями — до вечного ли было? Инга Львовна, когда Моне Ли исполнилось 5 лет, попробовала отвести девочку в церковь, окрестить, но та встала, как вкопанная, перед дверьми, и бабушка не смогла ее не то что уговорить идти, а даже сдвинуть с места. Мона будто окаменела, а при виде батюшки, выходящего после службы, взвыла и бросилась прочь. Одержимая, — с горечью сказал отец Настоятель, — молитесь о ней, и я буду.

О многом думал Пал Палыч на больничной койке, с радостью переживая физическую боль, которая подменяла ему своей настойчивой силой боль душевную. Мать он любил необычайно, с сыновней пронзительностью ощущая её любовь к себе, единственному сыну. Мама наполняла собой свет, мама была миром, крепостью, наградой и защитой. Теперь же сиротство заполнило его собой, как вода — чашу озера. Он понимал, что есть дочь Танечка, внук Кирилл, и — Мона. Отвращение его к ней, приемной дочери, было так сильно, что он отказывался разговаривать с Госфильмом по поводу приезда в Москву.

Когда он смог стоять на ногах без посторонней помощи, его перевели в обычную палату, а, по настоянию главврача, Коломийцеву была оформлена инвалидность. Подходило время возвращения домой, и этот шаг было сделать необходимо.

На похороны Инги Львовны приехала дочь Танечка с сыном, и даже зять, который неожиданно оказался вовсе не так уж плох. Танечка едва не упала в обморок, увидев отца, с наголо обритой головой, с рукой на перевязи. Он еще не мог уверенно ходить, и ходил с палочкой — любимой тросточкой Инги Львовны.

Портрет Инги Львовны, написанный известным в 20-е годы художником, эмигрировавшим из СССР, был перенес из спальни в гостиную, и только маленькая черная ленточка перечеркнула уголок, будто отрезала.

— Ну, вот что, папа, — сказала Танечка после поминок, — довольно этого Орска. Я начинаю заниматься обменом.

— Но я не хочу уезжать отсюда, — Пал Палыч тоскливо оглянулся и представил себя, одного, в огромной квартире. — Впрочем, ты права. Я не в силах сам что-то изменить, помоги мне, прошу тебя! Танечка уткнулась в мужа, хлюпнула носом, и пошла к сыну, спящему в ее, детской комнате.

Кирилл Владимирович, двухлетний внук Пал Палыча Коломийцева, сладко спал, разметавшись во сне. В старом доме топили от души, и вообще — вся эта четырехкомнатная квартира в чудесном доме, уютная, полная милых сердцу вещей — была для Пал Палыча ДОМОМ, настоящим домом, и сама мысль о переезде неведомо куда приводила его в ужас. Он бродил по комнатам, прощаясь — почти сорок лет жизни, шутка ли?

— Только прошу тебя, Танечка, — он обнял дочь, — похорони меня здесь, рядом с мамой, хорошо?

— Ой, папка! опять ты! — дочь чмокнула его в щеку, — прекрати свой пессимизм! Там, в Москве, ты будешь рядом со мной, с внуком хоть сможешь видеться, а то мы еще и внучку задумали, — она подмигнула Володе, а тот пожал плечами, — задумали? ну, задумали.

Неожиданно предложение, устроившее их, пришло буквально через три дня после подачи объявления в «Бюллетень по обмену». Правда, не Москва, но ближнее Подмосковье, Одинцово, деревянный дом с верандой, печным отоплением, даже с баней и сарайчиком — и меньше часа езды от Москвы. Танечка даже запрыгала и захлопала в ладоши:

— Пап! ну, смотри, как чудесно! Мебель можно сохранить почти всю, и архивы дедушки перевезем, вот — займешься! И можно работу найти поблизости! И лес, смотри! Даже пишут — небольшой сад, участок, правда, маленький — но зато есть настоящий лес! Я займусь документами, и помогу тебе с упаковкой и переездом, думаю, к лету все будет в порядке.

Пал Палыч ничего не сказал, но вдруг почувствовал облегчение оттого, что кто-то снял этот тяжкий груз с него. — Да, пап, — Танечка помялась, — а что будем делать с Моной? Мне звонили со студии, мы их задерживаем — ты же ее отец. По документам. Надо что-то решить.

— Я не могу отказаться от отцовства, это будет подло, — сказал Пал Палыч, — нужно нести свой крест до конца. Я подпишу любые бумаги, но кто будет сопровождать её? Это сильнее меня — на это я не способен.

— Ты знаешь, — Танечка шла на кухню ставить чайник, но остановилась и обернулась, — кажется, я знаю, кто нам с этим поможет.

Мона Ли жила у Ларисы Борисовны почти две недели. Та улетела на съемки фильма «Коза и семеро козлят» в Болгарию, и за квартирой следила «домраба Клава, женщина из металла» — так дружески звала ее Марченко. Суровая, властная, с железным характером, Клава ходила за Ларочкой еще с детства. Марченко поручила ей надзор за Моной Ли, и Клава взялась за дело. Гоняла ее, как «сидорову козу», но почтительно умолкала, едва Мона брала в руки сценарий и начинала учить роль. Мона Ли легко свыклась с новой жизнью и играла послушную, домашнюю девочку.

Прошел еще месяц…

Глава 25

Одинцово показалось Пал Палычу уютным, тихим, совсем не похожим на дачные окраины Орска, местом. Макушки сосен качались вверху, под небом, и пахло весной — пришел апрель.

Дом оказался прочным, собранным из пропитанных креозотом шпал, отчего было ощущение «дежа вю» — опять и опять, железная дорога, просто наваждение какое-то. Мебель, пришедшая контейнером, так и стояла, неразобранная, в комнатах нижнего этажа, но Пал Палыч, довольствуясь тахтой в мансарде, был равнодушен к устройству быта. Танечка, наоборот, ахала, бегала по комнатам в восторге:

— Ах, папка! Печь! Смотри! Голландка, ах! кафель какой! Ой, папка! а тут — смотри, тут так все удобно — кухня, и печка, а лесенка! — Танечка бегала — в мансарду, распахивала окно, трогала сосновую ветку, царапавшую стекло, садилась на тахту, щелкала выключателем — вела себя так, будто получила в подарок дворец. Пал Палычу было все равно. С равнодушием он отметил, что нет ванной, а это для него, любившего не изнеженность, но комфорт, это было просто трагедией.

— Где же мыться? — изумился он.

— Ой, пап, — Танечка гремела какими-то банками в кладовой, — летний душ сделаем!

— А зимой? — упавшим голосом спросил Коломийцев.

— Зимой… зимой? — ой, ну ты к нам будешь ездить, тут на электричке всего минут сорок будет! Зато — воздух! и веранда какая, ой, стеклышки цветные… пап, а мы кабинет тебе тут сделаем, да? — Пал Палыч вспоминал свою квартиру в Орске, жар от батарей центрального отопления, дубовый паркет, натертый теплым воском, прохладный кафель ванной, тяжелые шторы и высоченные потолки, и — вздыхал.

С Моной Ли все решилось так же — неожиданно, и просто. На переговоры с Вольдемаром Псоу отправилась Танечка, и, увидев в кабинете бледненькую Мону, с испугом смотревшую на нее, вдруг затормошила, расцеловала девочку, и та, заплакав, стала скороговоркой объяснять, что она не хотела, ну так вышло, и как же она виновата, а как там папочка, ой, бабулечку как жалко… Марченко, в неимоверно элегантной шляпке из лилового плюша, с дымчатой вуалеткой, стояла, опершись о подоконник и щурила свои подведенные глаза — как Багира, подумала Танечка. Держа на отлете руку с сигареткой в мундштуке, Марченко сказала:

— На время съемок я беру Мону на себя. Хотя мне это не нужно. Но ради дела — беру. Пишите бумаги, ставьте свои а-у-тографы, — она вытянула губы трубочкой, — а я буду воспитывать эту маленькую Герду.

— Ну, уж ты-то на Разбойницу из «Снежной Королевы» не тянешь, — Псоу сложил пальцы в рамку и навел на Марченко.

— Это Я — не тяну? — Лариса хохотнула. — Да ты знаешь, мой мальчик, что Пилипчук…

— Знаю-знаю, — Вольдемар потянулся, — мечтал видеть тебя Хозяйкой Медной горы!

— То-то! — Марченко подошла к Танечке и Моне, сделав руки калачиком, — девчонки! Цепляйтесь! Мы идем кутить в рЭсторан!

Перед первым съемочным днем Марченко не спала. Сидела со сценарием, собранным в папку скоросшивателя, листала — то вперед, то назад, шевелила губами, вскрикивала, круглила рот, поднимала брови. Её лицо без макияжа, в косметической маске, было неузнаваемо. Во всей фигуре читалась усталость, размягченность. Она знала за собой эту особенность — полностью «развинтиться» в ночь перед съемкой, чтобы потом, при звуке хлопушки, мгновенно собраться, сжаться и выстрелить так, чтобы вспыхнула искра ее таланта, чтобы побросали свои дела те, кто свободен от смены и стояли, и смотрели — дубль, еще дубль, и еще… Мона Ли, оставленная в квартире Ларисы Борисовны на время съемок, лежала на спине в маленькой комнатке, окнами выходившей в колодец старого московского дома. Она погружалась в сон, и выплывала из него так же стремительно. Та комната, с итальянскими окнами, в которые были видны холмы, покрытые травой, в ее снах всегда была одна и та же. Менялось только освещение — Мона Ли понимала, что утро сменялось днем, а день — вечером. Женщина, поившая ее водой из красивого кувшина опалового стекла с железным, птичьим носиком, менялась. Мона Ли не могла еще понять, что происходит с нею — ей казалось, что она, эта женщина, просто становится толще, и двигается медленнее, и чаще трет поясницу рукой. Женщина больше частью сидела у окна, смотрела на холмы и улыбалась чему-то — внутри себя.

Мона Ли не боялась начала съемок. Все, происходящее с ней на «Госфильме», казалось смешной игрой, делом несерьезным, но могущим принести какое-то странное, несхожее ни с чем — удовольствие. Что-то щекотало сладко под ложечкой, и почему-то становилось жарко, а потом — так холодно, будто ее окатили ледяной водой. Девятилетняя Мона Ли стремительно взрослела, и вот уже будущей женщине становилось тесно в её, Моны Ли, девчоночьем теле. Утром студийная машина ждала их у подъезда. Марченко, нервная, невыспавшаяся, кидалась на всех, и никак не могла выбрать, в каком костюме ехать, хотя вчера еще все было согласовано с Железной Клавой, отглажено, примерено и одобрено.

На улице свежо пахло капелью, и днем ожидалась настоящая весна.

У каждого режиссера свои ритуалы и приметы. Вольдемар Псоу перед началом съемок поливал Шампанским хлопушку, а остаток вина в бутылке пускал по кругу. Кроме Моны Ли, в картине, в массовке, снимались мальчики и девочки — во дворце султана работа нашлась для всех. Пока ассистент держала на вытянутых руках мокрую, липкую, хлопушку, суша ее под прожекторами, Псоу, прохаживаясь перед съемочной группой, говорил речь, стараясь быть оригинальным. Обрисовав в общих чертах необходимость экранизации для детей арабских сказок, он умолчал о том, что они не совсем для детей предназначались, но свел все к великим гуманистическим идеалам. Привычная ко всему группа хмыкала, делала заинтересованные лица и мечтала о том, чтобы отсняли сегодня хотя бы один эпизод. После аплодисментов Вольдемар раскланялся, высоко пропел — «Фильм-фильм-фильм!» и уселся на раскладное кресло, на спинке которого бутафоры отпечатали по трафарету имя «WOLDEMAR». Мягкий знак в латинице не был предусмотрен. Псоу подали рупор, выгородку залило белым светом — снимали сцену «Фонтан». Марченко, в легких шальварах и чадре, призывно качая бедрами, изображала девушку из гарема. Саша Архаров, стараниями гримеров получивший загар цвета дымящегося какао, пробирался на заднем плане, в кустах неизвестных, но явно южных растений. Мона Ли, одетая во что-то, наподобие казакина, сидела у фонтана, извергающего пенные струи, и перебирала струны инструмента, смутно напоминавшего дутар. Восточный колорит был дополнен тенью от верблюда и разбросанными тут и там даргинскими кувшинами. Сделали восемь дублей. Как ни странно, Мона Ли держалась уверенно, слова не путала, камера, приближая ее лицо, передавала тончайшие нюансы переживаний, а вот Саша Архаров, снявшийся уже в шести фильмах, профессионал и природный актер от Бога — сбивался, жевал текст, опрокидывал горшки с цветами и выглядел просто дурак дураком. В конце концов Марченко не выдержала, ушла с площадки и сказала, что в любительском кино она сниматься не будет. Первый день был завален, что, по приметам, не сулило ничего хорошего в дальнейшем. Мона Ли уже научилась сама разгримировываться, и, сидя перед зеркалом, обложенном с трех сторон лампами, чтобы не было теней, аккуратно смазывала личико вазелином и промокала лигнином, и на мятой его поверхности отпечатывалось ее лицо.

— Что с тобой случилось? — орал Псоу на Архарова, — ты что, дурак? Мы с тобой прогнали всю сцену вчера, а что — сегодня?

— Не знаю, не знаю, — Саша теребил ворот рубашки, — я просто, как заколдованный! Я слова забыл! Я ведь — ну вы же знаете, я ведь не мальчик уже, но я абсолютно был в таком зажиме…

— А ты не влюбился, часом? — Псоу взял Архарова за подбородок, — Сашенька? Не влюбился???

— В кого, — Архаров отвел глаза, — в Марченко?

— Да, уж не в Ларочку ли? Если мне не изменяет память, на съемках «Времен странствий» у вас что-то было, нет? А?

— Да ладно вам, — Архаров потянул с вешалки куртку, — я сам не знаю. —

Архаров врал. Лицо Моны Ли, странно трансформируясь, принимало черты взрослой девушки, едва он произносил про себя ее имя. «Мона, Мона. Мона. Мона.» — неотвязно звучало в нем уже третий месяц подряд.

Сидя за комплексным обедом в кафешке «Госфильма», Вольдемар Псоу, задумчиво гоняя разбухший чернослив в стакане с компотом, говорил Нелли Аркадьевне, второму режиссеру:

— Нелька, надо что-то делать с Архаровым. Он нам все завалит.

— Опять Марченко? — Нелли, умная, резкая, безнадежно некрасивая, но имевшая кучу любовных романов в анамнезе, пила минералку. — У них же все сошло на нет? Архаров же завел с дочкой той, из Большого — помнишь? Балеринка?

— Да с ней давно все кончено, — Псоу скривился, — теперь там какая-то народная певица с балалайкой. Архар четко съехал насчет Моны. Конкретно!

— Вольдя, брось, — Нелли содрала целлофан с сигаретной пачки. — Мона — да, она, безусловно — произведение искусства, но она — девочка. Девочка, которой 9 лет. Даже не 12, он что, собирается с ней играть в куклы? Архаров бабник, а не… Нелли выругалась. — И ты, будь любезен, перестань строить такие гипотезы.

— Нелка! Ты не представляешь, что с ним творится! Он будто под гипнозом. Вчера же сорвали съемку фактически. А дальше? дальше, прости меня, натура. Пески там, Самарканд-Бухара-Ташкент. И там появление Моны вызовет, сама понимаешь, что!

— Ты вечно преувеличиваешь, — Нелли поднялась, — давай сейчас отснимем финал, с матерью, но без свадьбы, и весь зоопарк с верблюдами-павлинами. Все утрясется, уверяю тебя.

Марченко ходила по квартире, пиная ногами мебель, хлопая дверьми, — свое неудовольствие она выражала шумно.

— Послушай ТЫ, девочка! — она обернулась к Моне Ли, сидевшей на краешке дивана, — ты сегодня сорвала съемки. Ты сорвала!

— Я ни в чем не виновата, — Мона Ли подалась вперед, — я же не спутала ни слова, и у режиссера ко мне не было вопросов. Он же ругал Архарова…

— А почему он ругал Архарова, ты не знаешь? — Лариса Борисовна впилась в Мону глазами, — не знаешь?

— Нет, не знаю, — Мона Ли покачала головой. — Я тут ни при чем.

— Да? А ты, просто маленькая стерва, как я посмотрю, — Марченко упала в глубокое кресло, — маленькая, а стерва! Ты обладаешь той удивительной силой, название которой тебе знать еще рано. Могу себе только представить, что будет через семь-восемь лет, а то и раньше. Архарова, скорее всего, Вольдермарш заменит, иначе вы взорвете все. Жаль, он хороший партнер. А я его больше не получу… никогда. — Марченко помолчала. — Знаешь, я, наверное не смогу возиться с тобой. Я, в конце концов, не нянька. Вот так, деточка. Как хочешь, так и понимай. Звони папе. Пусть он думает. Вот так, — добавила она еще раз.

Архаров мрачно надирался в баре гостиницы «Столица». Сначала пил коктейли со щебечущими девушками — валютные проститутки так любили его, что обслуживали не за деревянные, а за — бесплатно. Потом подсела золотая молодежь, считавшая шиком выпить в компании известного актера, к ночи уехали на чью-то квартиру на Кутузовском, слушать диски, курить то, что не положено и смотреть на экране видеомагнитофона то, что уж совсем не вязалось с обликом строителя коммунизма.

В Одинцово, при свете уличного фонаря, было видно, как стоит на крыльце дома немолодой мужчина и курит, и смотрит на дорогу, пустынную в этот час.

Глава 26

Мона Ли легла спать, но не спала, а смотрела, по своей привычке с детства, в потолок. Скорость, с которой ей приходилось взрослеть, оставаясь девчонкой, была запредельной. Вот, — думала она, — я — сирота. Я никому не нужна. Не нужна отчиму. Не нужна Ларисе Борисовне. Я не нужна совсем-совсем никому. Из-за меня бабушка умерла, а меня никто не жалел, как она. Сейчас меня отсюда выгонят, и куда я пойду? Папа приехал из Орска, и даже не хочет меня видеть. Я, как котенок — играли-играли, и выбросили назад, на улицу. — В широко раскрытых глазах стояли слезы, не проливаясь. Мона Ли чувствовала страшную усталость, и какой-то нервный гул, будто по всему телу прошел ток — такое всегда бывало с ней перед какими-то страшными или опасными событиями. Она никогда не могла понять — откуда это появляется? Почему возникает перед глазами картина — что-то, похожее на гладь воды, безмятежное, но — такое, как затишье перед бурей, а потом, вдруг — она видит человека, с которым случилось несчастье, или слова, будто написанные кипящей кровью — имя — имя того, кого она, может быть, и не знает.

Около двухэтажного дома в Орске, откуда недавно съехал жилец со второго этажа и где погас теплый свет от желтого абажура, уже который день отирался кто-то мелкий, темный, незаметный, то ли в куртчонке, то ли в ватнике, и в кепчонке по брови. Бродил, засунув руки в карманы, покуривал, поглядывал на окна, замерзнув, решался зайти в подъезд. Что ты бродишь все тут, бедолага? — спросила его сердобольная дворничиха, вышедшая колоть лёд на тротуаре, — ищешь кого? Небось, Коломийцевых? Папу с дочкой? Ну да, — шершавым голосом сказал темный, — должок вернуть хотел. А уехали они! Сменялись. В Москву уехали, уж с пару недель, как. И вещи отправили по железной дороге. А адресок не оставили? — темный стрельнул глазами в сторону подъезда. Да кто мне-то оставит? — удивилась дворничиха, — ты с новых жильцов спроси, они, небось, знают, что сменяли-то.

Когда Мона Ли провалилась в сон, она опять увидела эту гладь, отражающую рассвет, и вдруг все подернулось каким-то туманом, розоватой пеной, и стало страшно, и в водовороте вдруг появилось лицо Ларисы Марченко. Она то открывала, то закрывала рот, силясь что-то сказать. Мона Ли начала задыхаться и вышла из сна.

— Лариса Борисовна! — закричала она и бросилась в комнату Марченко. Лариса спала на боку, причмокивала во сне губами обиженно, а от крика Моны вскочила, села на кровати:

— Что? Что? Что ты меня пугаешь? Ходишь, как привидение! Ты знаешь, который час! Мне лететь утром, у меня съемки в Гаграх! А, да что ты понимаешь! — она досадливо махнула рукой и перевернулась на другой бок. — Мона Ли постояла, приложила палец к губам, покачала головой и ушла на свой диванчик.

Утром студийная машина увезла Мону Ли, ее спортивную сумку и коробку с сапогами, подаренными с королевской ноги Ларисы — на «Госфильм». Мона Ли на вахте показала пропуск, хотя ее и так все узнавали — девочку, с такой необычной внешностью. Как только не звали ее за глаза — «Принцесса Грёза», «Чио-Чио-Сан», «Мона Ли-за Тейлор», даже «Павлиний глаз». Красота её, какая-то восточная, но явно какая-то нездешняя, ее животная, кошачья грация, аристократизм врожденный — все вызывало интерес, к ней тянуло — буквально всех. Сама себя она вела очень просто — но все невольно вытягивались перед ней в струнку. Мона Ли не жаждала повелевать, это получалось само собой. И при всем этом она была поразительно внимательна, послушна и даже предупредительна. Словом, эта девочка с первого дня покорила «Госфильм», как покоряла до этого Орск.

Вольдемар Псоу, окруженный свитой, летел по коридорам «Госфильма», скупо улыбаясь попадавшимся на его пути сотрудникам, скалил мелкие зубки, встречая именитых актеров и картинно раскланивался перед сотрудницами бухгалтерии, дирекции и отдела кадров.

— Так-с, что мы сегодня будем преодолевать? — Псоу ткнул пальцем в Эдика, — Марченко с нами?

— Марченко на съемках в Гаграх.

— Кто сманил? — Вольдемар притормозил так резко, что оператор, читавший на ходу сценарий, уткнулся в его кожаную спину. — Кто? Эдик!!! К тебе вопрос, нет? В разгар съемок? Героиню? Эдик? Ты в уме или тебе тоже в Гагры?

— Там снимают психологическую драму, — пробурчал Эдик, — Петров с Гельфондом.

— Убийственная сила, — Вольдемар дернул ручку кабинета — где уж мне, жалкому сказочнику, другу миллионов советских детей, тягаться с двумя гениями скорбной современности? Фрейда начитаются, и давай, на государственные средства х… ню всякую снимать. Девочка! А ты что тут делаешь? — он увидел Мону Ли, сидящую на корточках в коридоре.

Пал Палыч проснулся неожиданно рано, вышел на балкончик, нависающий над старым садом, вдохнул в себя апрельское утро, и вдруг увидел пичужку, сидящую на ветке березы, услышал крик дальней электрички, почувствовал прикосновение солнечного луча к щеке и понял, — жизнь продолжается. Боже мой, — сказал он сам себе, — я просто распущенный неврастеник. Немедленно найти Мону. Разобрать мебель. Начать новую жизнь! И, да — побриться…

Глава 27

Снимали в выгородке — восточный базар. В павильоне выставили столы — доски, брошенные на козлы, расстелили весь запас студийных ковров, разбросали тут и там нечто, напоминающее арбы — задки каких-то то ли карет, то ли колесниц, бутафоры присыпали пол крашеными опилками, реквизиторы вынесли корзины с искусственными фруктами и зеленью, на переднем плане разместили то, что достали живое — по сезону, кочаны капусты, мытую морковку, яблоки. Мона Ли, в чадре, играла девочку, заблудившуюся среди торговых рядов. Массовка веселилась вовсю, продавцы нахваливали товар, раскатывали ковры, стучали по кувшинам указательным пальцам — гулкий! Дышали на драгоценные камни, вставленные в кольца, словом — все шло замечательно. Мона Ли, едва видной фигуркой мелькала — тут и там, а суровые стражники из дворца султана маршировали по площади, сметая все на пути. В паланкине везли визиря, а сын султана — Сашка Архаров, мучимый похмельем, оттого убедительно бледный, стоял у водопоя, присматривая себе верблюда. Верблюдов было решено снимать завтра, в Зоопарке. Псоу был всем доволен, эпизод выходил живым, и вот, когда уже почти все отсняли, Мона Ли, которая должна была подойти к Архарову и спросить у него дорогу во дворец, дойдя до колодца, вдруг замерла. Архаров дал реплику — Мона Ли молчала. Камера, приблизив их обоих, перешла на Архарова.

— Стоп! Стоп! — закричал Псоу, — что случилось? Стоп! Мона! Сашка, что с ней? Эй, ну кто есть? Что с девочкой? — Подбежали актеры, кто-то скинул чадру, — задохнулась? Мона стояла, глаза ее были закрыты, а к губам был приложен палец. — Воды ей, воды! — Псоу выбежал на площадку, — воды дайте! — Брызнули водой, уложили Мону на пол, но она осталась в таком же положении. Побежали за врачом.

В это же самое время, в Гаграх, Сёма Гельфонд умолял Ларису Борисовну — Ларочка! Один дубль! Ты войдешь в воду и выйдешь из воды! Все! Один, Лара?!

— Семён, ты с ума сошел? Ты видел, сколько градусов в этом море? Сёма? Ты видишь градусник? Ты хочешь, чтобы у меня была инфлюэнца? Сёма, лезь сам.

— Я шире тебя, Ларочка, — Гельфонд похлопал себя по ляжкам, — деточка? Один дублик? Мы снимаем круче Феллини! Ты думаешь, Мазина стала бы просить его входить в воду? Лара! В историю кино войдут твои божественные бедра! Мы стоим с полотенцем! С коньяком!

— А, — Марченко махнула рукой и скинула купальный халат, — лед от берега хоть отгони! — И она пошла в воду.

— Камера, камера! Снимаем-снимаем! Марченко прошла десять метров, а потом вдруг резко ушла под воду.

Пришла дежурная врач «Госфильма», присела над Моной Ли, оттянула нижнее веко, пощупала пульс, послушала сердце:

— Ничего не понимаю. На эпилепсию не похоже, судорог нет, какая-то прекома, не могу понять. Вызывайте «Скорую», я могу только укол сделать. — Вдруг Мона Ли широко открыла глаза, выдохнула и сказала: — Все в порядке. Она жива.

— Кто жива, детка? — врач еще держала ее запястье.

— Лариса Борисовна, — сказала Мона Ли, — с ней все в порядке. Простите, Вольдемар Иосифович. — Псоу жестами разогнал всех:

— По местам, по местам! Снимаем, дубль какой? Где Марго? Собрались! Свет, камера, мотор — поехали. — Эпизод пересняли. — Завтра, семь утра — Зоопарк, всех обзвонить! Эдик! Договорился?

— С верблюдами? — сострил Эдик.

— И с верблюдами тоже, — Псоу не был расположен к шуткам. — Позвони на «Сочи-фильм», спроси, что там Марченко, с ней в Зоопарке три эпизода, мы пока подтянем здесь, и уже в мае у нас — ты помнишь, что?

— Еще бы, — Эдик прикрыл голову ладошкой, как бы защищаясь от солнца, — Бухара, — надо бы в июле, вообще-то, в Бухару-то. Сварились бы наверняка. Прям плов «Госфильм», фирменный.

— Эдик, ты понял, — Псоу уже летел по коридору, — обзвони Марченко и Филлера, ему Звездочета дадим. Без проб, без проб. Действуй.

В кабинете директора «Госфильма», Антона Ивановича Крохаля, сидели люди с неприятными лицами. Псоу надел самую верноподданническую улыбочку и плюхнулся в кресло.

— Вольдемар? — Антон Иванович «сердился». Вообще на студии директора звали только так — по названию старого фильма «Антон Иванович сердится», — Вольдемар! Я в гневе. Что у тебя в группе происходит? Зачем ты взял какую-то полоумную девицу?

— Она абсолютно нормальна! — засвистел фальцетом Вольдемар, — она абсолютно! Нормальна.

— А чего это она в обмороки валится? Несовершеннолетняя. Отчим. Все это как-то … — Антон Иванович потер пухлые пальчики, — и вот, РУКОВОДСТВО не одобряет. Я вас, товарищи, правильно понял? — Руководство, в галстуках и при портфелях, согласно кивнуло.

— Вот, — удовлетворенно заключил Антон Иванович, — давай-ка, заменим ее быстро, пока мало отсняли, зачем НАМ проблемы, а?

— Да вы поймите, — Псоу занервничал, — ведь тут такое дело… мы же многосерийный снимаем, это первый опыт такого детского кино! И дальше у нас с товарищами из братской Болгарии съемочки, и договорчики со студиями союзных республик! Это же стратегически! Это укрепление связей!

— Ну, и крепи ты связи! — Антон Иванович налился багрянцем по щекам, — мы ж тебе не фильм закрываем, правильно, товарищи? — Товарищи покивали — теперь уже поочередно. — Мы тебя просим — пока просим! Замени ты эту Мону Лизу к едрене фене, простите, за крепкое выражение, момент требует… вон — девчонок — только в Вечёрке объявление дадим, не отобьешься!

— Она красива и талантлива, — Псоу говорил на полтона ниже, — она очень киногенична!

— В девять-то лет? — Крохаль хмыкнул, — не смеши меня. До 18 они все талантливы, да, вот. А потом! — он поднял глаза к потолку, на котором дергался неоновый свет в лампе, — а потом… суп с котом, какие стервы…

— Давайте материл просмотрим, а? — схватился за соломинку Псоу, — сами скажете.

— Ну? — Антон Иванович повернулся к сидевшему у стола руководству, — как? — Руководство пожало плечами, и Крохаль кивнул одобрительно.

Тут дверь раскрылась и секретарша Крохаля, в съехавших от ужаса очках, закричала

— Антоша! Марченко утонула!

— ЧТО? Ты что? Что? — Антон Иванович вскочил, потом опустился в кресло, обмяк. Секретарша привычным жестом залезла в нагрудный карман его пиджака, вытащила нитроглицерин, положила таблетку под язык, распустила узел галстука, тихо закричала:

— Окно! Окно откройте! Зовите Галю из медпункта, домой не звонить, Эдик — беги, с зеленого на столе звони на «Сочи-фильм», телефон записан карандашом. Так, товарищи, выходим, освобождаем кабинет, у нас сердечный приступ! — Вся студия знала, что Марченко была любовницей Антона Ивановича до первой жены его и после второй, и даже при третьей, нынешней. Антон Иванович Ларочку Марченко обожал, выбивал фильмам с ее участием первые прокатные категории, сделал ей квартиру и вообще — принимал в ней столь живое участие, что его деятельная любовь ставилась всеми женами и любовницами в пример мужьям и любовникам.

Эдик вертел диск, вызывая Гагры по коду, наконец, на том конце трубки ответили.

— Гагры? Москва, Госфильм вас беспокоит, — Эдик почти орал в трубку, — что там с Ларочкой? С Ларисой Борисовной? Жива? Да скажите толком, что вы там жуете все время? Шашлык, что ли? Что ты там жрешь, Марченко, Мар-чен-ко, говорю тебе по слогам — жива? Дай Петрова! Ну, дай Гельфонда! Дай любого, кто по-русски может, — Эдик вытер лицо платком, — я ничего не понимаю.

— Сейчас Мишу найдут, — сказала трубка.

— Миша? Эдик. Что? В больнице? Серьезное? Утонула? А-а-а, я понял. Средней тяжести? Помощь нужна? Уже вылетел? А что Антону-Ивановичу-Сердится сказать? Ничего? Все в порядке? Давай, давай, перезвоню. Что вы все столпились? — Эдик прикрикнул на группу руководства, замершую в приемной Крохаля, — жива, жива. Положение серьезное, но жива.

Двумя часами раньше Лариса, надев телесного цвета купальник, дававший полную иллюзию обнаженного тела, пробовала воду ногой. — Б-р-р! Холодно же, Миш, давай хоть трессы надену?

— Лара! — Миша наслаждался видом стекленеющего моря. — Ларочка? Давай уже ватные штаны наденем? Это несерьезно, снимаем со спины, а потом — Володя с катера возьмет крупный план, когда ты поплывешь.

— Ну, и я вполне могу в трессах — то зайти! Снимайте, как буду заходить, по пояс, и оттолкнусь! Тебе будет хуже, если я у Псоу сорву съемки!

— А, черт с тобой, — махнул рукой Гельфонд, — Девочки! костюмеры! Трессы нейтральные дайте? Телесные есть? Давай, все, начали. — Трессы и спасли Ларочкину жизнь. Конечно, никто из съемочной группы не удосужился проверить дно, по которому она пройдет, а на дне, на небольшой глубине, лежал, почти вросший в песок, винт от небольшого катера, и Марченко, оттолкнувшись, рассекла себе ногу, да так, что потеряла сознание от болевого шока и начала тонуть. Второй помощник режиссера, Резо Гогоберидзе, моментально схватив ситуацию, бросился в воду, и заплыл со стороны моря, нырнул, ухватил тонущую Ларочку, и вытащил на берег. Кровотечение было такой силы, что мужчины бледнели и падали в обморок. Но уже спешили спасатели со станции, которые дежурят ежегодно, уже выли сирены трех карет «Скорой помощи», и все было сделано удивительно слаженно, спокойно и оперативно. Через час около станции «Скорой помощи» выстроилась очередь — сдавать кровь, и люди несли продукты, вино, деньги — и всю ночь, пока главврач не вышел и не сказал, чтобы все шли домой, и прекратили петь под окнами, никто не расходился.

— Если бы не эти колготки, — сказал хирург, — перерезала бы вены так — не спасли бы.

— Как чувствовала, — похолодел Мишка Гельфонд.

Первое, о чем подумала Ларочка, придя в себя, хотя голова кружилась от слабости, — девчонка все знала, хотела предупредить, — и Лара опять провалилась в сон.

— Что ты сказала про Марченко, что? — Псоу тряс Мону Ли за плечи, — девочка! Что ты знала? Что ты почувствовала? Что? Скажи?

— Я не могу этого объяснить, — Мона Ли плакала, — я не знаю, как я это чувствую, не знаю…

Крохаль, сопровождаемый свитой, вечером того же дня вылетел в Сочи. Псоу, успев ухватить товарищей из Главка, запер их в просмотровом зале, где товарищи посмотрели отснятый материал. Состав Псоу подобрал блестящий.

— Ну, что ж, — пожевал губами самый главный, — неплохо! И, главное, с точки зрения укрепления дружбы народов — убедительно, — я правильно говорю, товарищи? — Товарищи, в темноте похожие на кротов из сказки «Дюймовочка», покивали головами.

— А девчонка хороша-а-а-а, — протянул один из них, — такая, я бы сказал… надежда советского экрана, не меньше. Но ты ее, Вова (выговорить имя «Вольдемар» мало кому удавалось с разбега), по моральной линии следи, стало быть. В каком классе обучение у девочки?

— В четвертом, — не моргнув глазом, соврал Псоу, — десять лет нашей будущей, можно сказать, звезде!

— Хорошо, уже в пятый скоро, — подытожил товарищ, — а там, понимаешь, не за горами и комсомол. Ты это себе учти!

— Ну, добре, добре, сымай, деньжат подкинем, — сказал ответственный за кино, — и эта… дай экзотики побольше, и костюмы им побогаче надо, а то будет неловко перед товарищами из Узбекистана, всякого, понимаешь.

Когда, проводив группу товарищей до поданных им прямо на территорию киностудии черных «Волг», Псоу, вытирая пот со лба, перепрыгивая через лужи, вбежал в здание, к нему подошла Мона Ли.

— Что со мной будет? — спросила она, глядя в глаза режиссера.

— Все будет прекрасно, крошка Ли! Все одобрено, сейчас должны в пару недель уложиться с этими верблюдами, понимаешь, а дальше — как Марченко. От нее зависит. Кстати, Мона? Ты что, ясновидящая? Колдунья? Ты на нас, смотри, порчу не наведи, или как это у вас там?

— Я не виновата, — Мона Ли дергала молнию курточки, — я же не нарочно. Вольдемар Иосифович, а куда мне теперь жить-то идти?

— А ты где жила? — Псоу опять бежал по коридору, — ты же где-то жила? Ну, у па… у отчима с бабушкой, а бабушка умерла.

— Ой, не нужно меня расстраивать, — пробормотал Псоу, — мир полон скорби, детка. Вообще тебе нужно в школу, же?

— Ну, да, — Мона Ли смотрела на Вольдемара и улыбка возвращалась на свое место, — мне нужно в школу, — твердо сказала она. Словно повинуясь приказу, он взял ее за руку, довел до дверей приемной Крохаля, и сказал секретарше: — Вот, наша актриса. Её необходимо устроить в наш интернат. На полную неделю.

Так Мона Ли попала в элитный интернат для детей работников культуры.

Пал Палыч, занявшийся расстановкой мебели, подумал-подумал, и сделал комнату — для Моны Ли, поставив туда ее кровать и не разобранные коробки с куклами.

Глава 28

— Ой-ой, — суетилась заведующая секцией парнокопытных, сама крошечная, гладко причесанная, стоящая на каблучках так изящно, что напоминала грациозную газель, — вы не перепугаете нам наших подопечных? Ой! только вы не включайте сильно свет! Ой! И не шумите!

— Да что вы так переживаете, — спросил оператор, устанавливая аппаратуру, — это ж верблюд, а не тигра какая!

— Ой, не скажите! это подотряд мозоленогих! Они, знаете, какие? Ох, у них характер!

— Вы правы, барышня, — оператор уставился в объектив, — будь у меня такие мозоли, я бы тоже нервничал … — съемка предстояла быть нелегкой, так как пользоваться верблюдами из зоопарка для езды дирекция запретила, пришлось умолять цирковых, но их основная группа гастролировала, а пенсионный верблюд Гера имел скверный характер и облезлый вид.

— Ничего-ничего, — свяжем при монтаже, — успокаивал сам себя Псоу, — Мона?! Ты поняла? Подходишь к Гере, обнимаешь его за шею, так — Вадик! Крупным берешь печальные глаза верблюда, печальные глаза Моны, печальные глаза Архарова, где-то так…

— Короче, все плакали, — сказал оператор Вадим Брюсов, — я понял. Мона Ли, в шальварах и легком казакинчике, расшитым золотыми нитками, вместе с дрессировщиком Гасаном несколько раз повторила сцену. Гера не реагировал на легчайшее тело Моны, да и вообще — он был очень задумчивый верблюд ценной калмыцкой породы. Меж горбов устроили площадку, перехлестнув ремни под животом верблюда. Мона Ли верблюдов не боялась — видела еще в Орске. Соорудили декорацию — зоопарковские паслись как бы на дальнем плане, а на первом плане стоял облезлый Гера, тек ручеек, смутно виднелись камни крепости, а солнце садилось само по себе. При звуке хлопушки Гера как бы очнулся и посмотрел на Мону Ли.

— Хороший, хороший Гера, — шептала Мона ему на ушко, пока Гера меланхолично жевал жвачку, и его слюни, зеленые, как первая травка, спускались на песок. Застрекотала камера, прожектора мощным и ровным светом залили площадку, Мона Ли, танцующей походкой, почти на цыпочках, обошла вокруг верблюда, и мрачный бедуин, укутанный по брови в платок, подставил ладонь под ее маленькую ступню. Что именно не понравилось Гере, непонятно. Бедуином был переодет его хозяин Гасан, номер, подобный этому, исполнялся неоднократно, но Гера вдруг издал звук, который насторожил верблюдов, отдыхавших в стороне. Медленно раскачиваясь, они приблизились к месту съемки. Жар, исходящий от прожекторов, напоминал им солнце пустыни, а незнакомый верблюд, да еще двугорбый среди одногорбых, им показался странным. Все на площадке почувствовали, что верблюды настроены агрессивно. Гасан закричал:

— Отгоняйте верблюдов! Загоняйте их! Выключите прожектора, бегите, бегите … — и сам бежал, бросив Мону Ли на площадке перед разъяренными верблюдами. Псоу схватился за голову и закрыл глаза, и уже звонили директору зоопарка, вызывали пожарных, скорую помощь и милицию. Мона Ли, развернувшись к спешащим в ее сторону огромным животным, протянула им маленькую ладошку и заговорила на языке, которого не знала сама. Слышалось в ее голосе успокоительное «чок-чок» и какое-то пощелкивание, она шла к верблюдам совершенно спокойно, и вожак, подойдя к ней совсем близко, наклонил голову на длинной шее, дал себя погладить, а потом смиренно лег у ног Моны Ли. Пристыженный Гасан увел Геру, а Мона, улыбаясь уголками рта, сказала:

— Вольдемар Иосифович, давайте снимем, только этих, с одним горбиком, ничего?

— Ничего-ничего, — просипел Псоу, потерявший от страха голос, — конечно, Моночка, снимем с одним. Зачем нам столько горбиков… Сцена вышла изумительная. Правда, Сашку Архарова снимали в цирке с Герой, а сшивали при монтаже.

Пока Мона Ли гуляла среди верблюдов, изумленная толпа смотрела за ней, не шелохнувшись. Когда закончили снимать, оператор первым подбежал к Моне, расцеловал в обе щеки и сказал:

— Героическая ты девчонка! Подрастешь — женюсь! Потом, уже врачиха «Скорой» потребовала отвезти девочку в медпункт, с криками — Вы что? Вы что??? Чума! Чесотка! Эхинококки! Ее никто не слушал, все теребили Мону, смеялись, а Гасан звал Мону работать номер в цирке.

Никто даже не обратил внимания на маленького и темного человечка в кепчонке, вертевшегося возле вольеров.

Глава 29

Интернат для детей советской элиты существенно отличался от обычных. Не говоря уже о свободе, одежде, еде и развлечениях — здесь были другие дети. Правда оттого, что они были разлучены со своими родителями, пусть и звездными, они страдали не меньше, если не больше других детей. Этих задаривали подарками, на выходные их забирали персональные шоферы, на лето их отправляли в лучшие пионерлагеря, но там, внутри этого маленького мирка, законы были более суровы, а к обычной жестокости примешивалась зависть и дикая, звериная тоска. Мону Ли поместили в спальню к трем другим девочкам, у которых мамы были из мира кино и театра, а папы занимали высокие должности. Пусть и на пару дней в неделю — но родители у них были. У Моны Ли не было никого, кроме Танечки, сводной сестры по отчиму — строго говоря, она не была родной по крови. В первую же ночь, когда Моне Ли устроили «прописку» по законам, принятым скорее, в колонии, чем в школе, Мона Ли сбежала. Точнее, попыталась сбежать. За непослушание ее отправили — нет-нет, не в карцер, просто — заперли в отдельной комнате. Мона Ли сидела, скрестив ноги, на дурно пахнущем матрасе, застеленным серой простыней, и раскачивалась из стороны в сторону, приложив к губам палец. Мысли о том, что можно было бы сделать с каждой из обидчиц, или с классной руководительницей, обретали форму живую, она как будто видела со стороны их мучения, и ее прекрасные, огромные глаза сужались до щелки, в которой посверкивал холодный и яркий огонь.

На съемки Мону Ли отпускали, снимали спешно, нагоняя вынужденный простой, в интернат её привозили поздно, и она, буквально засыпала над тетрадками в классной комнате. После изолятора, в котором ее продержали трое суток, дивные, воспитанные, интеллигентные девочки попробовали продолжить, но Мона Ли, хотя и была младше, и меньше ростом, сумела отбиться, а одной, самой яростной обидчице, ухитрилась пережать локтем горло, да так, что та захрипела и осела на пол. Мона Ли, отпустив её, тихо-тихо сказала, — не лезьте ко мне никто. Убью. Жаловаться не стали, но разнесли по всей школе, и Мону Ли стали сторониться со страхом, хотя смотрели восхищенно и преданно. Мона Ли завоевала школу.

Марченко поправлялась быстро, швы уже сняли, теперь она училась ходить заново — труднее всего было сгибать ногу в колене, а Ларочка всегда не просто была энергична, но еще танцевала, сама исполняла даже сложные трюки, поэтому травма была для нее сущей мукой. Крохаль поставил «на уши» весь город Сочи, куда перевели Марченко из Гагр, и все буквально тряслись над ней, обеспечивая и лечение, и санаторный режим. Марченко, ковыляя с палочкой по дорожкам, все возвращалась к разговору с Моной Ли, и все думала — что же это за девочка? В присутствие её сама Марченко робела, о чем не за что бы ни созналась самой себе.

Мона попала в интернат почти в конце четвертой четверти, но оценки ей поставили за заслуги перед советским кинематографом, как иронично выразился директор школы, и Мона Ли перешла в 4-й класс. Май был жаркий, удушливо жаркий, то и дело громыхали грозы и дождем смывало тополиный пух по переулкам и улочкам старой Москвы. Интернатские разъезжались, на каникулы, кто куда — кто на дачу, кто в дом отдыха с родителями, кто в пионерлагерь. Моне Ли предстояли съемки в условиях чудовищно сложных — в изнурительной жаре, в пустыне и на высокогорье. Без согласия родителей Мону отказались оформлять в командировку.

Разыскать в Москве человека просто, если подключить соответствующие органы, и на следующий день на столе у Антона Ивановича Крохаля лежала бумажка — Коломийцев, Павел Павлович, проживает Московская обл., г. Одинцово, ул. Железнодорожный тупик, дом 3. В тот же день вечером служебная «госфильмовская» Волга везла Мону Ли, Эдика и Вольдемара Псоу по Можайскому шоссе. Покрутившись между дачных участков, утопавших в цветущей сирени, остановились у крашеной в зеленый цвет калитки. Псоу вышел, попрыгал на одном месте, втянул в себя дачный воздух, и сказал:

— Однако! Благодать! Поди, еще соловьи имеются? — Эдик, разминая затекшие ноги, покачал стоявшую рядом сосну, испачкал руки в смоле, недовольно хмыкнул.

— Нет, я урбанист. Зачем мне соловьи? Тут наверняка комарья полно, — и стукнул в калитку.

Мона Ли сидела в машине, и видела в окно, как открылась калитка, и вышел совершенно седой человек в рубашке с закатанными рукавами и в тренировочных штанах. Он долго говорил о чем-то с режиссером и с Эдиком, все трое махали руками отчаянно, и даже в машину доносились звуки их голосов. Эдик постучал согнутым пальцем в стекло:

— Мона, выйди. — Мона послушно вылезла. Пал Палыч смотрел на нее, и видел, как вытянулась и повзрослела его приемная дочь, как похудела, как изменилась — и какой стала красавицей. Он неловко развел руки в сторону, будто пытаясь обнять её издали, и тут Мона дернулась, завизжала, побежала к нему, споткнулась, едва не упала и не рассадила коленку, и вот уже Пал Палыч бежал к ней навстречу, вот он обнял её, закружил, как в детстве, и она плакала, плакала и лицо его становилось мокрым от ее слез.

— Дочка моя, девочка моя драгоценная, прости меня, старого дурака!

— Папочка, прости ты меня, прости, папка! Я так соскучилась!

Псоу и Эдик отвернулись, подошли к машине и закурили.

— Ненавижу мелодрамы, — сказал Эдик.

— А трагедии? — спросил его Псоу.

— Я комедии люблю, ты же знаешь, — Эдик затянулся, — у меня вся жизнь — смешнее некуда…

— Он тебя бросил? — спросил сочувствующе Псоу.

— А как ты думаешь? Кому нужен старый, толстеющий, лысеющий второй режиссёр? — Эдик растянул пальцами губы и показал язык, — шут гороховый. Даже собаку не могу завести.

— Кошку заведи, — сказал Псоу, — а лучше — женись.

— На кошке? — съязвил Эдик.

— Ну, хотя бы, — Псоу помахал Коломийцеву. Тот стоял, и смотрел, как Мона Ли бежит по дорожке к дому, — поехали, они дальше сами разберутся, — Пал Палыч?! Не забыли? Завтра, к восьми нуль-ноль у Госфильма, на проходной!

— Будем-будем! В восемь ноль-нуль-ноль! — прокричал счастливый Коломийцев и поспешил закрыть калитку.

Глава 30

На Казанском вокзале перрон был забит отъезжающими и провожающими. Целовались, смеялись, пили Шампанское, пили водку из складных стопочек, курили, пели под гитару, плакали девушки — поклонницы Сашки Архарова, надевшего, по случаю отъезда в Ташкент, белую панаму с золотым крабом и с завязками под подбородком. Высоченный, в небесно-голубой рубашке с поднятым воротником и в фирменных джинсах, он курил и осматривал толпу, стараясь, чтобы никто этого не заметил. Поклонницы заметили и вытягивали шеи. Часть группы летела самолетом, но народные и заслуженные, любящие комфорт и долгие беседы за стаканом коньяку в МПСовском подстаканнике, предпочитали тихий уют экспресса, спальные вагоны и ресторан с непременной котлетой по-киевски под разбавленную, хотя и охлажденную, водочку. Реквизит, костюмы, аппаратура — все это, груженное в фуры «Совтрансавто», медленно набирало скорость на трассе, и веселые водители, выставив локоть в открытое боковое окошко, подмигивали переводной картинке на приборной панели — светловолосой, голубоглазой и прекрасно оснащенной бюстом немецкой барышне. Юная и беззаботная часть группы, музыканты и рабочие, обслуга, художники, осветители, пиротехники, реквизиторы, гримеры, костюмеры, звуковики и даже бухгалтерия — летели на два дня позже. Новомодный тонваген, униженно выпрошенный Псоу, стоял во дворе Госфильма и готовился к выезду.

Мона Ли и Пал Палыч опаздывали из-за Мониной привычки собирать с собою все, что можно увезти — а везти было что! От маникюрных наборов до румынского шампуня, от детской ночнушки, с которой она не расставалась — до любимого зайчика и пластикового пупса Шурика. Заглянувший в ее чемодан Пал Палыч поразился — это был багаж ребенка и женщины — одновременно. Сам он, привычный к командировкам, был экипирован скромно, к тому же свободных денег у него не было, как и связей — чтобы достать то, в чем ходила киношная богема. Вдоль состава метались проводницы, бегал взад-вперед начальник состава, администрация, пассажиры, забывшие билеты, зайцы, носильщики и просто — любопытные граждане.

Наконец, появились Мона Ли, сопровождаемая девочками из интерната, Пал Палыч с чемоданами и Танечка, с Кириллом на руках. — Прошу внимания! Внимание! — прокричал Псоу и захлопал в ладоши, — Товарищи! Тысяча и одна ночь! Через десять минут отправление! Целуемся, прощаемся, рассаживаемся по вагонам! Кривицкий с нами? Петрова? Галя-Вова? Березкин? Паскальский? Брюсов, Вадим? Мона Ли? — Псоу выкрикивал имена и фамилии, приводившие в трепет зрительниц, и, дойдя до имени Моны, дождался ее ответа, разгреб толпу, обнял Мону Ли за плечи, потом пожал руку Пал Палычу и крикнул, — товарищи! Коломийцев! Прошу любить! Наш юрисконсульт! Все вопросы к нему!

— Какие, Вольдемар Иосифович, — поинтересовались из актерского кружка, курившего около спального вагона, — у нас будут контракты?

— Прошу не острить! Вопросы будут! Так что, отнесемся серьезно! По вагонам, по вагонам!

Рассаживались, укладывали вещи, махали в окно провожающим, кто-то, конечно, выпивая «стременную», опоздал выйти и сейчас, наступая на ноги, пробирался к выходу — короче, вокзал — всегда вокзал. Кто бы, куда бы не ехал.

Мона Ли села к окну, приложила узенькую ладонь к стеклу и даже заплакала от умиления, видя, как вокзал сменился пакгаузами, и медленно поплыли семафоры, станционные домики, здание депо… и поезд весело побежал, пронзая насквозь подмосковные дачные поселки.

Маленький, темный, в той же кепчонке, и в пиджачке, сплюнув на пути и отстрельнув недокуренную папиросу, вжался мимо проводницы последний вагон, и также — бочком-бочком — растворился в битком набитом плацкартном вагоне.

В купе Моны Ли постоянно заходили, за какой-нибудь мелочью, или просто так, или предложить чаю, или лимонаду, или яблока, или… в конце концов Пал Палыч взмолился — да дайте отдохнуть, в конце-то концов! Мону Ли, напротив, все это страшно веселило, и ее наконец выдернули в соседнее купе, где пели под гитару, а Архаров изображал для Моны Вертинского, грассируя — «Вас нетгудно полюбить…» и смотрел ей в глаза, не мигая. Мона Ли, казалось, совсем не замечала того, что стала звездой экспресса и улыбалась и щурила глаза, когда пролетавший мимо товарный оглушал их свистом и грохотом, а в купе сразу темнело.

Псоу с Эдиком пили кубинский ликер, Эдик пил крохотными глоточками, а Псоу, морщась, доливал в ликер водку:

— Эдик, как ты только можешь пить сироп? Фу…

— Что бы ты понимал, Вольдя, ты же не был на Кубе!

— Да, не был! — Псоу расстегнул пуговку воротничка, — мне говорили, что там такие мулатки! Можно на попу поставить стакан! И он не прольется, представляешь? А, да… это не твоя тема, Эдичка. Но на Кубу мы поедем. И в Японию. И в Австралию!

— Громадье планов, — Эдик закурил вонючую сигаретку, — мечтатель… скажи мне, кой хрен ты снимаешь всю эту детскую муру? Сними нетленку, про войну, к дате, и возни меньше, и на танке поездим, а?

— Про войну снимать может каждый, — Псоу пощупал сероватое влажное белье на постели, — любой дурак тебе снимет! Кровища, бинты, танки-самолеты, любовь лейтенанта к медсестре. Ты сними детскую сказку, а? Ты уломай самого Филлера! Хотя ты-то как раз уломаешь, да. Нет, ну ты сними какую-нибудь Красную шапку так, чтобы ее взрослые смотрели, а? В детском можно сказать сейчас то, о чем не заикнешься во взрослом… налей.

И стучали колеса, и пили коньяк в компаниях, и спорили о Голливуде, Феллини и Никите Михалкове. Шла обычная поездная жизнь. Пал Палыч заглянул в соседнее купе:

— Ребята, уже второй час ночи! Имейте совесть! Я спать не могу от вашего пения. Мона, ты, конечно, актриса, но спать пора давно!

— Пап, ну ты спи, — Мона Ли хотела спеть, и все ждала тишины, — пап? Спи, я тихо приду и лягу.

— Мона, я тебя прошу!

— Хорошо, сейчас-сейчас! — Мона Ли сморщила нос.

Пал Палыч ушел, разозлился, щелкнул замком и провалился в сон.

Маленький, темный, в рубашке защитного цвета, наподобие тех, в которых ходят дембеля, стоявший в тамбуре спального вагона, отлепился от стены, и пошел вразвалочку, хватаясь за двери купе — со стороны казалось, что это пьяный идет из ресторана. Некоторые двери отъезжали в сторону, обнажая темное пространство, в котором слышалось дыхание спящих. Нужная дверь не подалась. Темный поднажал на нее плечом, отталкивая вбок, но тут вышла проводница, зевая, обдернула полотняную дорожку, лежавшую поверх ковровой, стерла локтем пыль с откидного сидения, поправила пруток, на котором весело колыхались занавески, и, окинув профессиональным взглядом темного, сказала, — ты чего тут шляешься? Из какого вагона? Темный назвал номер. Вот, и дуй в свой плацкарт, тут приличные пассажиры, ишь, ошивается… сейчас линейному доложу, быстро тебя ссадим! На этих словах темный вновь растворился в тамбуре.

За трое суток пути все одурели, жара стояла невыносимая, окна открывать воспрещалось — торчали в тамбурах, выходили на станциях, поливали минеральной водой простыни — не спасало ничего. Даже водку никто не пил — а пива в ресторане не было. Самые стойкие играли в преферанс по полкопейки, умные читали, мудрые дремали. Архаров, за которым моталось полгруппы, ходил из ресторана до купе и обратно, совершенно измучив своими появлениями Пал Палыча и разозлив его настолько, что тот, выведя Архарова в прокуренный жаркий тамбур, сказал:

— Александр, как же вам не стыдно! Она ведь девочка совсем, а вы просто преследуете ее. Она — ребенок, а вы? — Архаров молчал. Пал Палыч закурил, предложил сигарету Архарову, — Саша, вы отдаете себе отчет, что ей всего ДЕСЯТЬ лет? — Архаров покраснел, отметил по актерской цепкой привычке, что у Коломийцева дергается жилка в углу глаза, и ответил:

— Я все понимаю. Я взрослый мужик, мне уже двадцать три. За мной полстраны бегает, у меня баб — несчитано. Жена. Я пальцем шевельну — за мной пойдет любая. И вы поймите, я к Моне не как к женщине… не как к девушке, нет. Она меня просто — ну, я не могу вам объяснить. Я живу как под гипнозом — я никого, кроме нее, не вижу. Я с ума схожу. Я хотел от съемок отказаться — и не могу. Поверьте, я дурного ничего не держу даже в мыслях — но мне нужно ее видеть. Кошмар. — Пал Палыч от волнения не заметил маленького и темного, шмыгнувшего мимо них в коридор вагона. Оба молчали. За окном стояла на одном месте степь, не двигаясь, висело в зените солнце и только кружилась вдалеке черная точка вертолета.

— ПАПА! — услышал Коломийцев страшный крик Моны, и они, переглянувшись с Архаровым, бросились к купе, где сидела и смотрела в окно Мона Ли.

— Что, что случилось, — наперебой кричали Архаров и Коломийцев, а Мона Ли, трясясь от ужаса, показывала пальцем — на тоненькую, медного цвета змейку, свисавшую с багажной полки. Змейка быстро выбрасывала раздвоенный на конце язычок и готовилась к прыжку. Архаров, не раздумывая, выхватил из купе Мону Ли, змейка сползла на полку и раздумывала, куда ей двинуться дальше. Все, прибежавшие на крик Моны, оцепенели. Тут кто-то маленький и темный буквально протиснулся между стоящих и неуловимым стремительным движением выбросил вперед руку.

— Отойдите назад, — тихо сказал он, — отойдите. — Держа змею в вытянутой руке, он прошел мимо белой, как лист, проводницы, и, выйдя на скрежещущие листы перехода между вагонами, бросил в отверстие между ними змею.

Когда улеглись волнения, когда все перетряхнули свой багаж после меланхоличного замечания проводницы — а чего вы удивляетесь? стоянка ж была? а там, считай, пустыня, там этих змеюк вечно. Заползают, чо уж. Да никто еще не помер, они ж одуревшие. Кто? — сказала Леночка Нижегородская, красавица с потухшими глазами, играющая любимую жену султана, — кто одуревший? Змеи, ясное дело, — ответила проводница и пошла обтирать поручни мокрой тряпкой. Пал Палыч, перепуганный отчаянно, все успокаивал Мону Ли, Архаров прохаживался по коридору, делая вид, что читает расписание поезда, лениво прикнопленное к доске.

— А что, Пал Палыч, не пройтись ли нам по поезду? — спросил он, наконец.

— На предмет чего? — Пал Палыч вышел из купе, когда Мона уснула. — А поблагодарить спасителя, все-таки герой … — Архаров ждал, что Коломийцев скажет, что именно он, Саша, спас его дочь, но Пал Палыч промолчал и кивнул — мол, пройдем, поищем. Они прошли весь поезд — от головного вагона до хвоста, заглядывая в купе, открытые из-за духоты, проглядывая полки в плацкартном, даже деликатно стучали в вагонные туалеты. Маленького темного не было нигде, будто он сам выпрыгнул из поезда — вслед за брошенной на рельсы змеей.

На вокзал Ташкента прибыли вовремя. Пока пассажиры, выходя из вагона, ужасались тому, что здесь так же жарко, как и в поезде, местные, встречающие московский поезд, сообщали, что нынче июнь просто ужас, какой холодный. Рассаживались по автобусам, чтобы ехать в интуристовскую гостиницу, где разместили народных, заслуженных, дирекцию и особо ценных членов группы.

Вечером Псоу собрал всех в холле, объявил, что дает день на отдых, а он, с оператором и вторым режиссером, если дождутся (в это он вложил столько яда, сколько накопил за дни пути) ХУДОЖНИКА, едут на натуру. На вопрос Леночки Нижегородской, не будет ли змей там, где будут снимать натуру, Псоу со всей серьезностью заявил, что вызвал змеелова, который очистит пустыню от гадов.

— А еще кто, кроме змей будет? — изумилась Леночка.

— Ядовитые пауки, детка, — Леня Северский, играющий визиря, обнял Нижегородскую за талию, — а еще там бедуины, кактусы и контрабандисты.

— Я не поеду никуда! — заверещала Леночка, — снимайте здесь! Насыпьте песку и снимайте!

Разошлись за полночь, время сдвинулось относительно московского, и общая усталость вдруг сковала всех одновременно. Разбрелись по номерам, счастливчики из люксов включили вентиляторы и зоопарк, как ласково называл Псоу свою группу, погрузился в сон.

Маленький, темный, буквально издыхая от жары, поглубже натянул кепчонку и устроился спать на скамейке вокзала.

Первый день неожиданно отсняли замечательно. В Старом городе, где было прохладно, и кричали муэдзины, и торопливо проходили женщины, привычно прикрывая лицо рукавом платья, госфильмовцы будто на ковре-самолете перенеслись в самую настоящую сказу «1000 и 1 ночь». Играли с восторгом, без пересъемки. Найденный накануне художник, вполне пришедший в себя после запоя, быстро чиркал в блокноте карандашом — зарисовывал Город.

В самом же Ташкенте появление Моны Ли вызывало такой живой интерес горожан, что Псоу попросил у руководства республики выделить милиционера — для обеспечения порядка. Над Вольдемаром сначала посмеялись, но, увидев Мону Ли, начальник городского отдела милиции, почмокав губами, выделил аж двоих.

Со дня на день ждали, что прилетит Марченко, нога которой уже зажила, но Лариса Борисовна оттягивала свой приезд — она любила солнце, но совмещенное с купанием в море, а «пустыня, дружочек мой, — говорила она по телефону Псоу, — для верблюдов!» И хохотала своим, пронзительно уходящим вверх, почти в звучание колокольчиков, смехом. Который, впрочем, многие находили вульгарным и неприятным.

Когда палящий дневной зной сменялся вечерним, дрожащим от испарений асфальта, съемочная группа высыпала на лоджии гостиницы, чтобы полюбоваться видом прекрасного города и разглядеть, если повезет, Тянь-Шаньские отроги. Натуру снимали в долине реки Чирчик, и, увидев воду, все вздохнули, как будто увидали океан. Псоу сорвал голос, пока кричал в мегафон, — всем приготовиться к началу съемок! Он задумал снять сцену с тигром, безмятежно дремлющим под чинарой, но, ни местный Зоопарк, ни частные владельцы хищников, переговоры с которыми велись тайно и через посредников, не дали своего согласия.

— Восток — дело тонкое, — не переставал повторять Эдик, который мечтал об одном — скорее вернуться в Москву. Чужая страна, со своими, непонятными законами, с непривычно тяжким климатом, жирная еда, кок-чай, голубая глазурь минаретов, вся роскошь восточных базаров, преувеличенно громкая речь — все это изумляло, восхищало и утомляло.

Мона Ли попросила Пал Палыча купить ей шелковое платье, шальвары по щиколотку и мягкие туфли с узкими носками, а девочки-гримеры заплели ей косички, после чего она стала привлекать к себе еще большее внимание. На базаре ей подарили «киз дуппи» — девичью тюбетейку, и сразу все женщины из съемочной группы надели тюбетейки.

Министерство культуры Республики принимало дорогих гостей из Москвы по высшему разряду. Начиная от бесконечных банкетов в ресторанах, приглашений в гости, на концерты народных ансамблей Узбекистана до вежливого совместного просмотра спектаклей русской классики в Драмтеатре имени Горького. Лёня Северский, изображал на «бис» беседу актеров театра имени Хамзы:

— Э-э-э-! Юсупова, как ты можешь мать Ленин играть? Што-што такой? Пачему не могу? Э-э-э, — с таким усам! Ты только Сталин играть! — Эта сценка, подслушанная Лёней на репетиции в театре, обросла чудовищными подробностями, и зрители просто умирали от смеха, икали и плакали.

Марченко прилетела рейсом из Ленинграда, где она снималась в музыкальной комедии «Сказ про батюшку царя», и группа, в честь ее приезда, устроила грандиозный междусобойчик.

Глава 31

За Марченко в аэропорт отправились Вольдемар, Лёня Северский и Эдик. Ларочка всегда обставляла свое появление в любом месте Советского Союза с шиком, так, чтобы все понимали, кого они имеют честь видеть. С самолетного трапа спускалась изящная дама, в цветастом платье с расклешенной юбкой, перехваченная в тонкой талии алым ремешком в тон босоножкам, в крошечной шляпке, в кружевных перчатках.

— Сама мисс Элегантность, — прошептал игриво Псоу, прикладываясь к ручке, — Лара, детка, мы просто с ума сходили без тебя! Северский, ухаживавший за Ларочкой еще в институте, обмахивался огромным, как клумба, букетом роз.

— Ленечка, ба! — воскликнула Ларочка, и они расцеловались. Эдику Марченко сделала игривое движение пальчиками, будто резала бумагу невидимыми ножницами, но Эдик намёка не понял. В здании аэропорта стояло навытяжку младшее руководство республики, обильно потея в партийных костюмах и галстуках «горошек Ильича». Марченко была знаменитостью всесоюзного масштаба, поэтому ее поселили даже не в «Интуристе», а на даче у председателя обкома. Там журчал фонтан, и ходили по саду горластые павлины. Приставленная к ней прислуга была бесшумна и предупредительна до отвращения.

Междусобойчик в честь встречи Ларочки собрали в просторном двухкомнатном люксе Вольдемара Псоу. Пили холодное Шампанское, закусывали финским сервелатом, шоколадные конфеты плавились в открытых коробках, а апельсины и мандарины соседствовали с поспевшей черешней и абрикосами. Марченко, улыбаясь идеальной улыбкой, рассказывала свои злоключения, начиная с несчастного случая в Гаграх и кончая милым любовным приключением, случившемся в Ленинграде и оборвавшимся из-за разведенного моста. К концу вечеринки почти все надрались, кроме самой Марченко, пьющей всегда исключительно ледяную водку и исключительно крохотными глоточками. Мона Ли, загоревшая на съемках до нежного, молочно-шоколадного цвета, стала еще прекраснее. Она взрослела буквально по часам. Радужка ее глаз светлела, становясь льдисто-голубоватой, что, в сочетании с темными, блестящими волосами делало ее необыкновенно яркой. На Моне Ли даже простенькие вещи смотрелись, как одежда «от кутюр». Каблуков она не носила — не тот возраст, а предпочитала ходить босиком, за что ее все время ругал Пал Палыч. Марченко поманила Мону пальцем:

— Иди, поговорим. — Мона встала, и все сразу посмотрели на нее. Она вежливо поклонилась и вышла на лоджию. — Скажи-ка, Мона, — Лариса Борисовна была серьезна, — скажи, откуда ты знала о том, что со мной случится? — Мона Ли не сказала ничего. Марченко повторила вопрос.

— Ты колдунья? Откуда ты знала, говори мне!

— Я не знаю, — ответила наконец Мона Ли. — Я вообще не могу понять, что со мною происходит в эти минуты. Сначала мне всегда снится сон — один и тот же. А потом, я уже знаю — что будет после сна! Потом я вижу ясно перед собой человека, с которым что-то нехорошее должно случится. Папа говорит, что у меня начинается лихорадка и я даже… ну, как бы засыпаю.

— Потрясающе, — проговорила Марченко, — если ты не врешь, так ты просто чудо природы. А я уж решила, что ты — маленькая лгунья. Поговорим еще. Не рассказывай об этом никому, наверное, можно показать тебя в Москве одной женщине…

В номер вернулись поздно, Пал Палыч, не привыкший к богемной жизни, мгновенно уснул, а Мона вышла подышать воздухом и стояла, облокотившись на перила, и смотрела на неспящий город.

Утром Пал Палыч обнаружил, что Мона Ли исчезла.

Мона смотрела на город, такой не похожий на Орск, такой не похожий на Москву, такой… огоньки обозначали направление улочек в Старом городе, центральные улицы были полны машин, подсвеченный огнями, волшебно изменялся фонтан, все переливалось, играло, дрожало в воздухе. Мона Ли поглубже вдохнула в себя ветерок, прибежавший из долины, и уже развернулась, чтобы идти спать, как услышала тихий-тихий голос, который сказал:

— Нонна. — Она обернулась — никого не было. — Нонна, — опять услышала она, — Нонна, ты хочешь узнать, кто убил твою маму, Машу Куницкую? — Мона Ли замерла. — Нонна? Ты слышишь меня? Ты ведь хочешь узнать это? Ты ведь знаешь, что кто-то убил твоего отца, знаешь?

— Знаю, — наконец отозвалась Мона, — я знаю. Но я не знаю, кто.

— Иди за мной, — сказал голос. — Иди.

— Я боюсь, — Мона сделала шаг назад, к балконной двери, но голос, говорящий по-русски с сильным акцентом, уверенно приказал, — Нонна, если ты сейчас уйдешь, ты никогда не узнаешь — кто ты. Кто ты — на самом деле. Иди за мной.

— Куда? — Мона Ли никого не видела.

— Выйди из номера, пойди по коридору направо, и выйдешь на балкон. Дверь балкона открыта. С балкона есть лестница вниз. Иди по ней, тебя будут ждать. — Мона Ли, не дыша, прошла через номер, открыла дверь в коридор, дошла до балкона на торце здания и спустилась вниз на шесть лестничных пролетов. Огляделась по сторонам. В этой части парка, окружавшего гостиницу, не было фонарей, свет шел только сбоку, от центрального входа. Кто-то крепко взял Мону Ли за руку и потащил за собой через стоянку машин, мимо трансформаторной будки, каких-то темных построек и вывел на слабо освещенную улочку, ведущую в Старый город. Здесь, на перекрестке, Мона Ли сделала попытку рассмотреть своего попутчика, но в этот самый момент двое мужчин, отделившихся от стены дома, подошли к ним. Тот, что повыше, выбросил руку вперед, отчего сопровождавший Мону отпустил ее и тихо охнул. Второй сделал движение ногой, и тот, кто обещал Моне Ли рассказать правду, вдруг повис в воздухе, поддерживаемый с двух сторон. Подъехала машина, неизвестного бросили в багажник, мужчины сели на заднее сидение, и машина уехала. Мона Ли стояла, не зная, что делать и куда бежать. Только она сделала шаг на дорогу, чтобы бежать к гостинице, как другая машина, до того стоявшая за выступом каменной стены, медленно поехала на Мону, и, когда та отпрыгнула на тротуар, открылась задняя дверца Волги, и Мону Ли буквально втянули в машину.

— Сиди тихо, будешь жива, — сказал кто-то, и Моне Ли связали руки и завязали глаза.

Глава 32

После визита к начальнику горотдела милиции Ташкента Псоу вернулся подавленный.

— Товарищ! Дорогой! — стучал пухлым кулаком начальник милиции, — как ты допустил, да? Как? Ты виноват, да! Ты видишь, кругом сколько людей, какие люди есть нехорошие, позор нашей советской республике! Я один разве могу? Я, поверишь, ночами не сплю, думаю, как быть, что делать, да? — Псоу сидел на стуле у длинного полированного стола и смотрел на портрет Феликса Дзержинского, странно неуместного в жарком Ташкенте. Начальник снял трубку телефона, потыкал в кнопки, проговорил что-то по-узбекски, опять постучал кулаком по столу, стал кричать в трубку, потом долго слушал, кивал головой и, наконец, трубку бросил. — Искать будем! Город на ноги поднимем! Иди, дорогой, не волнуйся. Все сделаем. Найдем. Девочка, да! Я сам отец, я тебя понимаю.

— Нужно подключать Москву, — неуверенно сказал Псоу.

— Зачем? Москву зачем? Э-э-э, обидеть хочешь? Что Москва оттуда видит? Это мы тут знаем, кто где, Москва зачем?

Собрались в номере Псоу. Молчали, курили. Боялись даже взглянуть в сторону Пал Палыча. Марченко сказала:

— Так, нюни не распускаем, это, во-первых. Москву на ноги поднимаем, это — во-вторых. Связи есть, и есть там, где надо.

— Лара, что в Ташкенте смогут московские менты, не смеши меня! — Эдик покосился на стоящий в номере телефонный аппарат.

— Эдик, а кто сказал — милиция? — Лара растянула губы в скобочку, — милиция нам не поможет.

— Контора? Лара? Ты в уме?

— Да, — спокойно ответила Марченко, — я соображаю лучше всех вас, мальчики. Только контора, как ты, милый, выразился.

Маленького, темного человечка, уже без кепчонки, в промокшем от пота пиджачке, в наручниках, легко внесли в самолет двое, в одинаковых серых костюмах и рубашках пыльного цвета. Один, белобрысый, был повыше, а тот, что с волосиками пожиже, мышиного цвета, был первому по плечо. Лица их были одинаково неразличимы. Аэродром был военный, но на самолете не было спецномеров. Загудели турбины, ЯК-40 поурчал, и выкатился на взлетную полосу.

Съемок не было, исчезновение Моны переживала вся группа, удивительную девочку любили, и сейчас тревога была настолько сильна, что никто ничего делать не мог. Коломийцев сидел в номере, уткнув голову в ладони, и слышал, как отстукивало сердце — нет-нет-нет-нет. Псоу сидел вместе с Марченко и Эдиком, придумывая все мыслимые и немыслимые объяснения исчезновению Моны Ли. Марченко, связавшаяся с Москвой, говорила из осторожности, с простой почты, и номер дала не рабочий, а домашний — того человека, от которого в Советском Союзе зависело даже больше, чем всё.

В номере Псоу зазвонил телефон. Вольдемар схватил трубку:

— Слушай меня, москвич. Можешь звонить милиция, КаГэБЭ, Брежнев звони, звони, куда хочешь — здесь от меня все зависит. Хочешь, чтобы девочка была жива?

— Да, — просипел Псоу, — да, верните нам Мону!

— Никто твою девочку ПОКА не тронет, а ты сделаешь то, что я скажу тебе. Я скажу, понял? — Акцент был такой сильный, что Псоу половину слов разбирал с трудом.

— Ваши условия? — Вольдемар, держа ухом трубку, дал понять жестами, что речь идет о Моне Ли.

— Завтра узнаешь. — Голос был жирный, как баранина, и очень довольный собой.

До Москвы новости докатились в тот же день. Крохаль орал на Вольдемара, что тот идиот, раз потащил в пустыню гордость советского кино Ларису Борисовну, которую может укусить змея, или унести пыльная буря, и что нечего тратить государственные деньги, выделенные на самое главное и важное из искусств, на экранизацию сомнительных арабских сказок, и вообще, как у нас с арабами, еще непонятно, а сказок полно, вот, скажем, «Колобок», и снимать можно в ВТО в Рузе, и опять-таки об урожае. Вольдемар положил трубку на полированный столик с белесыми следами от стаканов с чаем и угрюмо слушал начальственную речь. Через час Крохаль выдохся, и, убедившись, что лично Ларочке ничего не угрожает, сказал, что связался с Петровкой, которая сама свяжется, с кем надо. А кино снимай, раз гостиница оплачена, командировочные выписаны… и опять завелся на час.

Пал Палыч не выходил из номера, надеясь на звонок, или подсунутую под дверь записку, или — на чудо. Почему бы, и нет? Вот, хлопнет, как обычно ладошкой по двери, распахнет её, и скажет — п-а-а-а-п, прости, а? Я с девочками села просто в автобус, а нас завезли… на слове «завезли», опять сжало сердце, и вскипели слезы отчаянья. Где ты, девочка моя, где?

Ранним утром следующего дня группа выехала на съемки за город, снимали в заброшенном ауле, где еще теплилась жизнь такая же, как и была сотни и сотни лет тому назад. Здесь не было света, и неразговорчивые женщины в ярко выцветших платьях, с покрытыми тюбетейками головами, сидели у очагов во дворе, мужчины пасли овец, брехали огромные белые псы, и стояла седая теплая пыль над дорогой. В сценарии был эпизод с пропажей дочери султана, и Аладдин отправлялся на ее поиски. Архаров был убедителен настолько, что даже Леня Северский пожал ему руку, чего не делал уже давно. Возвращались на автобусах по дороге, прорезавшей хлопковые поля, но ничего не вызывало интереса.

— А может быть, нам домой свалить, а? — спросил оператор, — чего-то мне тут не очень. Как-то стрёмно, сегодня — Мона, а завтра?

— Вадик, разреши мне не считать тебя подлецом, — Сашка Архаров поднял крышку люка и в автобус потянуло пусть жарким, но воздухом. — Хотя, вот без тебя я бы лично — улетел.

— А я бы с тобой в один самолет, — Вадим завелся с пол-оборота, так как находился в состоянии похмелья с момента отъезда из Москвы, — не сел бы, ты, Сашка, сам редкий мудак.

— Мальчики, — грудным голосом сказала Ларочка, — не к месту. Останьтесь мужиками — оба.

В гостинице ополаскивались теплой водой, вяло шедшей из крана, пили чай, который помогал от жажды лучше любой минералки, заказывали межгород с Москвой, читали журналы, кто-то стирал бельишко, заткнув раковину тряпкой, кто-то пил, кто-то кого-то любил — потому, что своя жизнь всегда сильнее чужой беды.

В дверь номера Псоу постучали.

— Войдите, — крикнул Вольдемар из душа, думая, что это Юлечка, молоденькая актриса, взятая им в группу в надежде на легкую связь. — Да войдите, что вы там? — Псоу завернулся в банное полотенце, взъерошил волосы, смочил ладони одеколоном, выглянул из ванной и обмер. В гостиной, на кожаном диване, среди вышитых подушек, сидела… Мона Ли.

— Мона! — Псоу шагнул навстречу, вспомнил про полотенце, пробежал в спальню, моментально переоделся, и в джинсах и футболке, с мокрыми волосами, не помня себя от радости, улыбаясь, плюхнулся на диван рядом с Моной. — Мона? — спросил Вольдемар девочку. — Мона? — Он хотел потрепать ее за щеку, но услышал ровный голос

— Не трогай её. — Псоу присмотрелся, и увидел мужчину, сидящего в глубоком кресле, спиной к окну. Мужчина был молод, темноволос, одет в дорогой европейский костюм, но все в нем, хотя Псоу не видел его лица отчетливо, говорило о том, что он из местной, узбекской элиты. Манера держать себя, говорить, уверенная властность — этого не сыграть.

— Мона? еще раз позвал девочку Псоу, — я могу зажечь свет?

— Нет, — ответил незнакомец, — это лишнее.

Псоу, стараясь не вертеть головой, искоса осматривал Мону. Она была в узбекском шелковом платье, косички были заплетены, головка накрыта тюбетейкой. Это была Мона, и — не Мона. Это была совершенно другая девочка. Она не была прекрасна, как Мона Ли, хотя вроде бы, все черты лица были такими же. Но чуть иной разрез глаз, другая форма носа, не те губы — как будто лицо Моны, нарисованное художником, взяли и собрали заново, немного сместив.

— Её зовут Шахло, — сказал незнакомец, — и ты, москвич, будешь снимать ее в кино. Вместо вашей Моны. Ты понял меня? — Псоу до того был удивлен, что сглотнул и выдавил из себя:

— Нет, я не понял. А где же наша Мона? И почему?

— Ты плохо понимаешь, — незнакомец уселся в кресло, перекинул ногу на ногу, — ты плохо думаешь, москвич. Ты приехал в мою страну, ты делаешь кино из моей жизни и моих сказок, и ты считаешь, что я позволю тебе снимать в роли самой прекрасной девочки Востока чужую русскую? Нет. Не позволю. Шахло красавица, она поет, она танцует, она достойна. Она моя дочь. Её будут охранять. Мои люди будут. Не задавай вопросов. Своим людям скажи, что Мона заболела. Или ничего не говори.

— Да, но как же ее отец? — Псоу пожал плечами, — как объяснить ему, что его дочь пропала?

— Я сам скажу ему. Пусть он уедет. И не торгуйся со мной. И не звони никуда — здесь все принадлежит мне, и милиция тоже.

— Шахло, встань. — Девочка встала. — Пройдись, Шахло. — Девочка походила по комнате. Теперь было ясно окончательно, что она не только не Мона, но она абсолютно не подходит на роль принцессы, она лишена обаяния и грации Моны Ли и, если принять условия незнакомца, съемки можно прекращать.

— Хорошо, — сказал Псоу, — расписание съемок внизу, в холле гостиницы. Завтра снимаем в крепости.

— Шахло, мы уходим, — девочка, не поднимая глаз, покорно вложила свою ручку в руку мужчины, и они ушли. Дверь хлопнула. Псоу зажег свет, налил себе стакан коньяку, выпил и рухнул на диван.

Псоу вытащил блокнот, полистал, набрал номер.

— Лара? — сказал он полушепотом.

— Вольдя, Мона нашлась? — Марченко отвечала тихо, словно боясь кого-то разбудить.

— Ты чего шепчешь? — сказали они почти одновременно. — Ой, Вольдя, ты знаешь, — Лара опять понизила голос, но говорила очень четко, — я тут, на этой даче, как в тюрьме. Мне здесь не просто не нравится, мне здесь страшно. Я, как будто в гареме — у дверей стоит какой-то тип, внизу, под окнами ходят непонятные люди, ужин приносят в комнату… просилась вчера в бассейн — так приставили ко мне дуэнью какую-то, древняя старуха, в парандже, а с ней еще две — помоложе, лиц не видать, сидят, как кульки какие-то. Ох, зря мы это затеяли, нужно было в Сочи все отснять, или в Баку хотя бы. Что слышно о Моне?

— Лара, завтра, на площадке поговорим. Я думаю, дело плохо. Очень плохо. Настолько, что я готов завтра же — собрать всех и уматывать отсюда.

— Ты в уме? А девчонка? Ты что, её бросишь ЗДЕСЬ? Ну, знаешь, даже Эдик крепче тебя, он уже всю Москву обзвонил, сидит с Пашей весь день. Тюфяк ты, Псоу. Б-р-р, не уважаю. До завтра. — Марченко положила трубку на телефонный аппарат, выполненный в стиле ретро — белый корпус с золотым диском, рожки под трубку, витой шнур, и все это еще припудрено стразами. Какая пошлость! — подумала Лара. — Как здесь все пышно, слащаво, знойно — и страшно. Под окнами кричали павлины, напоминая о московском Зоопарке и о фильме «Белое солнце пустыни», пахло чем-то приторным, вроде розового масла, или благовоний. Голоса доносились, как через толстый ковер — приглушенно. Дом, в котором разместили Ларочку, домом назвать было бы ошибкой. Это был настоящий дворец, с башенками, прихотливыми окошечками-бойницами, с внутренним двориком, мощеным плиткой. Журчали фонтанчики, всюду цвели розы невероятной красоты, и еще какие-то белые цветы покрывали вьющиеся стебли растений. Фактически, это была тюрьма. Марченко отдала себе в этом отчет только сейчас. Лживые, слащавые улыбки, поклоны, исполнение любого желания — кроме желания покинуть комнаты, отведенные ей — все это могло измениться в секунду. Она села на низкой тахте, ногам стало неудобно — она снова легла. Встала. Подошла к окну, зарешеченному ажурно, выглянула — по дорожке ходили двое — один навстречу другому, будто маятники. Сторожат… Ого, я, кажется, следующая? Она погасила свет, остался гореть лишь ночник голубоватого цвета. Во дворце все стихло, шуршал гравий под шагами стражи, да стекала вода из чаш фонтана. Лара начала дремать, но вдруг явственно услышала тоненький звук, даже звучок, похожий на тот, который бывает, когда настраивают скрипку. Звук то затихал, то повторялся. Это был плач.

Плач раздражал неизвестностью происхождения и невозможностью помочь. Гарем у него, тут, что ли? — Лара умылась в ванной комнате, отделанной розоватым туфом, отчего цвет лица казался приятно-нежным, вбила крем подушечками пальцев, прополоскала горло травяным настоем, осмотрела себя с тщательностью кинозвезды, задумавшей делать пластику, провела языком по зубам, вздохнула и погасила свет. Не спалось. Бессонница обостряет восприятие звуков, стали слышны шаги, звяканье посуды, какое-то то ли пение, то ли молитва, потом протяжно заскрипели ворота и Лара поняла, что въехала машина. И тут опять какие-то шорохи, звуки, стук, и плач, еле слышимый вечером, усилился.

Снимали в старой мечети. Точнее, около мечети. Бледно голубая, нефритовая, опалово-белая с золотыми прожилками между изразцами, — она уходила густое синее небо, слепила глаза и бросала скупую, карандашную тень на мощеную камнем площадь. Сегодня должны были доснять сцену поиска Аладдина, а уже на следующей неделе Псоу предстояло дело, требующее титанического труда — проход каравана верблюдов и чудеса, совершаемые Джинном. Там одной массовки должно было быть занято около трехсот человек, да еще верблюды, ослики и непременно пантера.

— Снежного барса вам не надо? — язвительно осведомился директор Ташкентского Зоопарка, — а то я могу обеспечить, знаете ли.

— Нет, Псоу был серьезен, — чего-нибудь такое, кошачье нужно, но я в этом не разбираюсь. Еще нужны будут птицы, ловчие, такие — настоящие, с колпачками на голове и соколятники с ними, или как их там называют? А! Лошади, да-да, и не просто лошади — а аргамаки!

— Ну, любезный, — директор скривился, — слонов вам еще добавлю? Аргамаки! …Сейчас еще ахалтекинцев из Туркмении выпишу… он захлопнул гроссбух, куда заносил все, что желал Псоу для съемок. — Верблюдов двух дам, ишаков — хоть сотню, овец могу. Птицу дам, в клетке. Кур могу. Павлин есть. Зебра. Всё. — Псоу пожал плечами и решил обратиться в горком партии.

На сегодняшние съемки собрались только те, кто был задействован, и, хотя Псоу ничего группе не объяснял, ощущение опасности, нависшей не только над Моной Ли, но и над всеми, вызвало панику. Многие были готовы хоть сейчас бросить съемки и улететь в Москву. Подвергать свою жизнь опасности не хотел никто. Только Саша Архаров сказал, — я не уеду, пока Мону не вернут. А Марченко… Лариса Борисовна вообще была не из тех, кто способен предать.

Шахло привезли в черной Волге. Сегодня она была в легком летнем платье, но с прикрытой головой. Сопровождали её двое молодых мужчин. Гримерам запретили прикасаться к лицу Шахло, менять прическу. Костюмера отправили с «Волгой» неизвестно куда, — туда, где выдадут то, в чем, по мнению отца Шахло, будет его дочь выглядеть достойно. Все, что отсняли, Псоу попросил сохранить отдельно, потому что снимать дальше смысла не было. Те кадры, что сняли с участием этой псевдо-Моны, были ужасны.

Глава 33

Безликая комната без окна. Стол и стулья привинчены к полу. У двери — снаружи, прохаживается мужчина в штатском. В комнате накурено, смрадно, въевшаяся в стены, крашеные мерзкой зеленой краской вонь не выветривается отсюда никогда. За столом сидит мужчина, в рубашке, ворот которой расстегнут. Галстук ослаблен, пиджак висит на спинке стула. Мужчина пишет, переворачивает страницу, пишет. От верхнего света люминесцентной лампы режет глаза. Маленький темный, еще более сгорбленный, в ношеных штанах, обмахрившихся по краю и в ботинках без шнурков медленно раскачивается на стуле.

— Хорош ерзать, — одергивает его следователь, — в глазах от тебя рябит. — Тот делает вид, что не слышит. Следователь перевешивается через стол и резко ударяет ладонями по ушам темного. Тот вскрикивает, перестает качаться и начинает ныть на одной ноте. — Убью, гад, — следователь откладывает ручку, — говорить будешь? — Темный молчит. Вызывают переводчика.

— Имя?

— Ли Чхан Хэн, — отвечает маленький темный.

— Год рождения, место рождения, судимости. — Всё это давно известно и лежит в папке с надписью ДЕЛО № 318, «начато — кончено», и давно посерели белые ботиночные шнурки папки и сама папка распухла от бумаг, справок и фотографий. Новотроицкий наркотрафик, работающий почти явно, избравший Орск точкой на осевой линии Афганистан — Северо-запад, давно не давал Москве покоя. «Северным маршрутом», проходящим из Афганистана, героин перевозили и по железной дороге. Корейца Ли Чхан Хэна вели давно, хотя он был так себе фигурой — пешкой. Но налипло на нем и много другого, кроме вербовки курьеров и торговли наркотой — тут были и дикорастущая конопля и опийный мак. На высшие уровни, такие, как руководство Оренбуржьем, мелочь, вроде Ли Чхан Хэна не допускалась, но его использовали для дел столь грязных, что по ним и вышки было бы мало. Его и решили брать в Ташкенте, куда он, по донесениям, должен был ехать для встречи курьера. Никакая девчонка не была нужна комитету, и ее пропажа, о которой сообщила Марченко через своего влиятельного «бывшего», ломала все планы. Когда корейца брали, он должен был идти на железнодорожный вокзал Ташкента, а вместо этого он тащил в Старый город за руку какую-то девчонку. Те, кто брал его, просто «выключили» Ли Чхан Хэна и доставили в Москву. Следователь бился с ним уже третий день, а дело не сдвигалось с мертвой точки. А тут еще звонок сверху — добиться от корейца признания, куда и зачем он вел Нонну Коломийцеву, что знал о ней, почему преследовал, и, главное — где она сейчас. Следователь загасил папиросу, кивнул переводчику:

— Что тебе известно о девочке по имени Мона Ли? — Кореец не шелохнулся. — Откуда ты знаешь девочку по имени Мона Ли? Ты знаком с ее отцом? Ты знаком с ее матерью? Посещал ли ты дом, рядом с котором был убит Монгол? Откуда ты знаешь, что Монгол — это Закхея Ли? Допрос длился и длился. Кореец молчал. — Уводите, — следователь встал, собрал бумаги в портфель, — проще его грохнуть, чем тратить время на разговоры.

— Я скажу, где Мона Ли, начальник, — кореец помотал головой, — но ты отпустишь меня.

Глава 34

Марченко решительным шагом пересекла холл гостиницы «Интурист», успев по дороге оставить подпись на протянутых к ней открытках из киоска «Союзпечать» — она расписывалась всегда поперек своего лица на фотографии, находя в этом особый шик, поднялась на лифте на третий этаж, постучала в дверь номера Коломийцева. Он был небрит, совершенно потерян и так сдал за эти ночи без сна, что Лара разозлилась.

— Знаешь что, друг мой, — она давно перешла с ним на «ты», — прекрати запускать себя! Не в таких ситуациях, знаешь, были — и я была, в том числе. Одно могу сказать — Мона жива. И ничего они ей не сделают по одной простой причине — они с Москвой отношения портить побоятся. — Марченко выражалась грубее, но Пал Палыч понимал, что есть ситуации, в которых мат не просто уместен, а необходим. — Так, — Лара говорила спокойно, — мы не должны показать одного — страха. Они знают наверняка, что я уже связалась с Комитетом, и это хорошо — пусть знают. И еще — я, кажется, начинаю догадываться, где Мона. И еще! Я … — но тут она осеклась и замолчала. Пришедшая ей в голову мысль, что не желание видеть Шахло актрисой было причиной похищения Моны Ли, а что-то другое, куда как более страшное. — Одевайся, мы с тобой идём в ресторан. Я чертовски голодна, и вся на нервах! Пал Палыч покорно побрился, оделся, смог даже изобразить на лице улыбку и подал Марченко руку — вперед?

В одном из лучших ресторанов Ташкента, «Якка-сарай», их встретили, буквально сгибаясь в поясе. Оттолкнув предложенное меню, Лара стала перечислять:

— Лагман, и скажи ошпаз — плов хочу такой, какой он мне готовил, оби-нон — горячих! Зелени, шакароп нам дай к кабоб. И скорее, скорее! Плевать, что я растолстею, как ишак! Плевать! Нужно уметь наслаждаться, а иначе — зачем же жить? — Пал Палыч, отдаленно знакомый с узбекской кухней, понял все, и почувствовал, что голоден, просто не в силах больше терпеть — до чего голоден!

Псоу поднял телефонную трубку неохотно. Хороших вестей сообщить никто не мог, а плохие сообщать самому не хотелось.

— Вова? — в трубке жил густой низкий голос, от звука которого Псоу похолодел мгновенно.

— Да-да, вас слушает Вольдемар Иосифович Псоу, заслуженный работник культуры, — голос Псоу сорвался в фистулу, — Советского…

— Вова, — голос жужжал мерно, — это ты маме своей Вольдемар, для НАС ты Вова Иванович Псов. Или тебе напомнить, как ты бумажки к нам подписываешь? Это ты свою богэму пугай, — голос замолк, стало слышно, как его обладатель глотает что-то, и Псоу сразу представил «Боржоми» и туманный от прохладной минералки стакан, — Вова, как допустил, что девчонку-то из-под носа у тебя скрали да еще в Ташкенте, да еще где? Вопрос. Не все тебе могу сказать, Вова, — похоже было, что голосу приятно произносить «Вова» вместо Вольдемара, — но эта девочка не совсем та девочка, как ты знаешь. Но тебе об этом знать незачем. Слушай меня ровно. Сейчас делаешь все так, как этот бай узбекский тебе сказал, сымай там эту дочку, сымай, не переживай. Пленки хватит. На большое дело выйдем. Вот так. И паники чтобы ни-ни. Так мол надо, и все. Надо.

— Скажите, Сергей Сергеевич, — Псоу приник к трубке, — ну Мона-то? Жива? Жива?

— Да жива она, чего ей. Не те времена. Не капитализьм тебе какой. В СэСэСэРе живешь. Вынем девочку, не шурши. И эта — давно от тебя чего-то насчет настроений там, разговоров каких не было отчета. Тебя вызвать, чтобы на месте написал, а? — голос хохотнул, слышно было, как чиркнула спичка, — понял?

— Да-да, — Псоу был мокрым от затылка до пяток, — напишу. Виноват! Исправлюсь!

— То-то, — сказала трубка и абонент отсоединился. Вольдемар Иосифович допил коньяк из фляжки, упал на диван и стал думать о том, каким же он был идиотом в институте кино, когда принес лучшему другу почитать Солженицына, напечатанного на листах папиросной бумаги, скатанных в трубочку. Впрочем, друг заложил его сразу, но завербовали его совсем на другом, потому как Солженицына вскоре официально напечатали.

Мона Ли не знала, сколько прошло дней и сколько — ночей, потому что в помещении, где ее держали, не было окон. Глаза постепенно привыкли к темноте, и она различала очертания двери, через которую трижды за время, которое она стала считать сутками, приходил кто-то, в темной одежде, ставил ей на пол еду, воду, даже фрукты и выносил ведро. Спала Мона на полу, в углу было что-то вроде помоста, на котором лежал тюфяк и какое-то тряпье. Мона Ли храбро продержалась первое время, есть не хотелось, только очень сильно болела голова — в машине ей сунули под нос платок, пахнущий чем-то холодным и острым, после чего она потеряла сознание. Она все ждала чего-то ужасного — что ее убьют, или будут бить, или сделают что-то такое, о чем не показывают даже в фильмах — но об этом говорили ученицы в интернате, актрисы на съемках, это слово произносил отчим в разговорах с бабушкой. Время шло, и ничего не происходило. Хуже всего была неизвестность. И — темнота. Мона Ли умоляла существо, приходящее к ней — нельзя ли получить какую-то лампочку, или фонарик, здесь так страшно, и могут быть крысы! Но ей ничего не отвечали, и дверь закрывалась со скрежетом, и поворачивался ключ в замке. И в замочную скважину тоже ничего не было видно. Мона Ли ощупывала стены руками — каменные, пол — дощатый, дверь — железная. Выбраться отсюда было невозможно. Лежа на тюфяке, Мона Ли смотрела в потолок, и от напряжения ей казалось, что потолок светлел, как киноэкран, и опять приходила та самая женщина, в коричневом платье, стянутом под грудью, с рукавами, в разрезах которых была видна белая рубашка. Лицо женщины было печально, и она больше не подходила к кровати Моны Ли, а сидела поодаль, грустно качая головой. Мона Ли впадала в забытье, потом просыпалась, и начинала думать про отчима, и в ужасе от того, что он сейчас волнуется и ищет её по всему городу, она начинала плакать. Думала она о том, что подвела группу и Вольдемара Иосифовича, и представляла, как они, под палящим солнцем — сидят и ждут её, а она даже не может им крикнуть — я здесь! Ей казалось странным, что такое количество взрослых, умных и смелых людей не могут сделать ничего для того, чтобы вывести её отсюда, не могут прекратить её страдания и даже не знают — жива ли она. Сама Мона Ли не знала одного — Лариса Борисовна Марченко слышала её плач. Но она не знала, что это плачет она, Мона Ли.

В большом, светлом кабинете, у стола, приставленного к письменному, за которым сидел хозяин кабинета так, что выходила буква «Т», сидели мужчины в строгих костюмах, с такими лицами, будто кто-то нарочно сделал их неприметными. Слышно было, как жужжит огромный вентилятор под потолком, перегоняя спертый воздух. Говорил седой, плотный, с лицом мятым, как непропеченная картошка. Его слушали внимательно — кто чиркал что-то в блокноте, кто-то постукивал пальцами по портсигару. Все то, о чем говорил седой, было в той или иной степени известно каждому из сидящих здесь, но только строго в той части, которая разрабатывалась его подразделением. Теперь тот человек, который сейчас поправлял очки на переносице, и вертел в пальцах карандаш, тот, положивший свои силы на создание мощнейшего аппарата ГэБэ, должен был дать приказ на начало операции, которая впоследствии получит название «Ташкентского дела», объединив усилия всех этих неразговорчивых мужчин с холодными и бесцветными глазами. Мона Ли была песчинкой и никто бы даже не внес ее имени в секретные разработки, не соверши похитители Моны Ли роковой ошибки. И тогда колесики огромной и беспощадной машины зацепили и привели во вращение сложный и жестокий механизм, остановить который уже не было возможности.

Лара Марченко, после чудесного вечера в ресторане, сидела в номере Пал Палыча и рассказывала ему историю своего детства, когда она, еще девчонка, находясь в оккупированной немцами Харьковской области, смогла выполнить задание партизанского штаба и похитить списки тех, кого угоняли работать в Германию. Все это сильно смахивало на кино, и Пал Палыч пытался не улыбаться снисходительно, а кивал, поддакивал и наливал Ларочке брют, от которого горлу становилось прохладно. Телефонный звонок раздался ближе к полуночи, и сладкий, низкий голос хозяина дачи, на которой разместили Марченко, позвал её к телефону.

— Э-э-э, Ларочка, дарагая, ты пропала куда? Ночь-полночь, волнуемся, да? Машина вышла за тобой, Ларочка.

— Я останусь здесь, — Марченко, слегка захмелев, подмигнула Коломийцеву, — не волнуйтесь, дорогой. Я хочу кутить! Я с кавалером, между прочим! Я ночую в гостинице.

— Э-э-э, это ты не поняла, дарагая. Ты будешь ночью здесь, где скажу тебе я, поняла, да? — Марченко мгновенно пришла в себя.

— Лара, я спрячу тебя, — Пал Палыч встал, — или — давай, бежим отсюда?

— Паша, милый Паша, — Лара потрепала его по щеке, провела рукой по лбу, — все будет хорошо, все будет хорошо! Не волнуйся ни о чем! — Она рассмеялась так, как умела это делать только она одна, взяла сумочку на длинном ремне и вышла в холл. — Не провожай меня, прошу! — Пал Палыч видел, как она вышла из подъезда гостиницы, и тут же перед ней распахнулась дверь черной Волги, кто-то услужливо подсадил ее на заднее сиденье, и машина уехала.

Марченко вошла в свою комнату, скинула туфли на высоком каблуке, и только нашарила в полутьме комнатные туфли без задников, как с тихим щелчком повернулся ключ в замочной скважине. Она подергала дверь — заперто. Заперто снаружи.

— Спокойно, Лара, не война, — сказала сама себе Марченко, — не посмеют. Все ж-таки я — народная! Или спишут на сход лавины в горах? В «Вечерке» — петитом — «во время съемок… на тонваген съемочной группы Госфильма обрушился селевой поток…» б-р-р. — Она походила по комнате, потом вдруг, будто очнувшись, стараясь не греметь, упаковала чемодан, сложила в сумочку документы, а «бижу» — так она называла кольца, серьги и брошку с аметистом, уложив в мешочек, подстегнула булавкой к бюстгальтеру. И села ждать.

В кабинете, выходящем окнами на площадь, посередине которой шахматной фигуркой стоял бронзовый Железный Человек, шло совещание. Решение приняли, разрабатывали детали.

— Ну, «Альфа» однозначно — кому еще?

— А жертвы?

— Покажи карту — что тут, в сопредельных улицах? школы? больницы?

— А как выводить будем, женщина, девочка, риск же?

— Камуфляж? Ну, жилетки, да — так вес, нет?

— Самого брать будем? Или — пугнем? Вы как считаете, Георгий Алексеевич?

— Ты еще авиацию задействуй…

Выходили курить в тамбур — хозяин кабинета не выносил табачного дыма на дух — сердце. В тамбуре говорили жестко, мат стоял, но они друг друга без него не понимали.

В комнате без окон, с привинченными к полу столом и стульями, работали, сменяя друг друга, два следователя. Кореец Ли Чхан Хэн, отупевший от бесконечных допросов и не спавший уже которые сутки, едва шевелил разбитыми губами. Переводчик по-прежнему стоял рядом, но кореец говорил по-русски.

— Я скажу, начальник, где Мона, я скажу, — бубнил Ли Чхан Хэн, — я все скажу, я убил Монгола, я. Я все скажу, отпусти меня, начальник.

— Так, под протокол, — следователь перевернул листок бумаги, — фамилия человека, который похитил Мону Ли и Ларису Борисовну Марченко, ну?

— Я Ларису не знаю, помотал головой кореец, — Ларису не знаю. Мону Ли держит … — Он назвал фамилию. Следователь так резко подался вперед, что на листы допроса упали очки, — ты, сука, думай, что лепишь! Ты, сука, что!

— Я сказал правду, начальник. Это Алимджан. Алимджан Шарафов. Проверь, начальник, проверь… и потерял сознание.

— В камеру его, — следователь собрал листки в стопку, — блин, — сказал он сам себе, — это полный п …ц и как с этим идти к Архипову? Самому под вышку…

Глава 35

Аппаратуру расставляли практически ночью — хотя, какие тут ночи? В 5 утра уже рассвело. Решено было двигаться от парка Навои вдоль канала Анхор, и выйти, петляя, к Каракамышу. По пути предполагаемого следования каравана сохранились саманные домишки, серебристые тополя, и дорога оставалась такой, как и многие века назад. Это было настолько достоверно, что и строить декораций не нужно было, и у идущих за караваном было полное ощущение того, что они провалились на несколько веков назад. Туркменистан расщедрился — дали с верблюдами амуницию, да еще подлинную! Передние, фланговые шли гордо, полуприкрыв глаза, в ярких попонах, расшитых червленой нитью, и немыслимой красоты кисти алого, белого и золотого цветов мерно колыхались при каждом шаге. На верблюдах в специальных седлах сидели бедуины в бурнусах, укутанные по самые глаза, в снежно-белых туниках — галабеях, в куфиях — белых головных платках с черными баранками — немые и величественные. На ишачках, серо-пегих, славных, с мягкими розоватыми на просвет ушками трусила массовка, одетая под купцов, мелкий мастеровой люд и стражу. На гордых ахалтекинцах такой красоты, что любой, даже не смыслящий в лошадях, увидев такое чудо, отдал бы все, — проскакали вперед всадники в белом, и их лица тоже были закрыты до глаз. Тащились позади каравана арбы, запряженные волами, и ехали в тех арбах женщины, и были их лица скрыты под паранджой. Плакали дети, звякала медная посуда, притороченная к верблюжьим горбам, ишачки везли бочки с водой, джутовые мешки, полные зерна и дорожной снеди. Шли пешком дервиши, опираясь на посохи, несли в паланкине кого-то неизвестного, и только по руке с тонкими пальцами, на которых сияли драгоценные камни, можно было догадаться об их прекрасной владелице. С боковых улиц выбегала босоногая ребятня, размахивая прутиками, выглядывали, прикрывая лицо рукавом, женщины — все переливалось, дышало, двигалось и жило настолько естественно, что сам Псоу на какое-то мгновение выпал из 20 века.

Все это великолепие снимали и с воздуха, и намеки Северского оказались не шуткой, а правдой. Руководство воинской частью, стоящей у реки Чирчик, не дрогнув, дало вертолет для съемок, и теперь оператор, в полном восторге, перекрывая шум винтов, кричал, — вот тут — ага! Зависни немного! Ой, блеск, мать моя! Прям Коппола, куда там!

Двигаясь медленно и неумолимо, караван вдруг, по знаку того, кто, отстав от отряда всадников, поравнялся с первым верблюдом, свернул влево, будто вливаясь ручейком, в довольно узкую улочку на окраине Ташкента.

Мона Ли, до этого времени сидевшая, скрестив ноги, на топчане, вдруг ощутила глухой удар сердца — будто сердце остановилось, замерло, бухнуло глухо, и пошло стучать быстрее и быстрее, и от этого зашумело в ушах и замелькали разноцветные всполохи перед глазами, и высветилась на стене картина из сна — женщина, сидевшая у окна на странном кресле, напоминавшем ладони со скрещенными пальцами, вдруг поднялась, начала беспокойно вглядываться в окно, и Мона Ли глядела в окно вместе с ней, и видела, как из-за холмов, покрытых выгоревшей травой, показалась цепочка всадников, на конях цвета воронова крыла, в белых арабских одеждах, и стали различимы облачка пыли, вылетающие из-под копыт. Женщина подошла к Моне Ли — Мона Ли видела себя лежащей на низкой тахте, — и протянула ей белый шелковый платок, показав жестом, чтобы Мона укутала им голову.

Когда Мона Ли очнулась, в комнате было темно, Мона Ли встала на пол, на цыпочки, чтобы размять ноги, и что-то соскользнуло с её коленей. Мона Ли подняла — это был белый платок. Она поднесла его к лицу — от платка пахло лавандой, морской солью и чем-то еще, названия чему Мона Ли не знала.

— Ты что, корейца отпустишь? — спросил второй следователь первого. Они вышли на улицу, и шли пешком к метро.

— Ты с ума сошел, отпущу, — первый был зол, он устал, хотел одного — выпить водки с горячими пельменями и лечь спать, — мы всё по «Северному пути» подвесим к нему, там один пожар в Орске чего стоит — семнадцать погибших. Он народа положил на десять «вышек», и еще мало будет.

— А кого он сдал, — второй был молодой и горел азартом, как охотничья собака.

— Я тебе даже фамилий называть не буду, а то помрешь со страху, — первый сунул в лицо контролерше красные корочки, — лишнее это. Не наш уровень. Спи спокойно.

Мона Ли расстелила платок на коленях — даже на ощупь было ясно, что он не гладкий, а точно из тисненной ткани. Он был легкий, а цвета странного — белый, и будто фосфоресцировал в темноте. Мона Ли подбрасывала его вверх, и он опускался точно ей на голову, будто хотел, чтобы она его повязала. Моне это надоело, и она легла, укрыв голову платком, и вдруг села. Опять, с тоской подумала девочка, опять это начинается! Её лихорадило, ужас липкий, как пластырь, будто пеленал ее тело. Она привычно закрыла глаза, чтобы увидеть спокойную воду, нефритово-опаловую, от воды веяло прохладой и спокойствием, но вот, вот, ровно в середине водного пространства вода начала закипать, пузыри становились розоватыми, а потом красными, и в конце — бурыми, и видна была масса людей, сцепившаяся в едином клубке, как в волшебном шаре со снежинками — если его потрясти. Мона Ли приложила палец к губам и улыбнулась.

Глава 36

В одну из улочек Чорсу ю, Старого города, прошел первый верблюд, за ним второй, третий. Они шли медленно, двигаясь цепочкой. Вдоль арыка с засохшим, бурым дном семенили ишачки, а всё основное тело каравана еще разворачивалось, и бегали какие-то люди, останавливая движение волов, отводя в сторону дервишей, поворачивая поток массовки, словно отсекая тело от головы колонны. Вертолет не улетал, кружил над улочкой, и мощные потоки воздуха, шедшие от него, сгибали кроны чинар и шелковицы, и звенели серебристой листвой тополя, будто прощаясь. Поравнявшись с каменным забором одного из домов, караван вдруг замедлил ход. Верблюды поднимали головы, мотали шеями, и их удила, украшенные серебряным набором, тонко и музыкально звякали. Где-то впереди раздался звук, похожий на удар бича, и бедуины, словно только того и ждали, скинув бурнусы и куфеи, перемахнули с верблюжьих спин через высокий забор дома. Первые трое, оказавшись на земле, уже уложили охрану у ворот, и сейчас поднимали железную полосу, служившую засовом. В это пространство уже проходили ишачки, и «массовка», состоявшая из солдат спецназа, бесшумно огибала дворец, приближаясь к главному входу. Всадники на красавцах лошадях, крича невнятные русскому уху приказы «хок-хок, чой, хок», уводили верблюдов с улицы дальше, к скверу Революции, где можно было свободно разместить караван. Все было организовано с такой четкостью, что даже актеры, не подозревавшие о готовящейся операции, не были напуганы, послушно исполняли негромкие приказы тех, кто, загримированный, был затерян в караванной толпе.

Дом-дворец был полон охраны. Хозяин так боялся нападения, что даже велел срубить платаны, которые с давних времен росли у глинобитного дувала, отделявшего сад от большого арыка. Дрались ожесточенно и беззвучно. К моменту начала штурма сам хозяин находился во Дворце пионеров, бывшем Дворце Романовых, где в этот день проходил слет юных хлопкоробов. Туда, ловко прошмыгнув между автобусов, уже подъехали черные служебные «Волги» и неприметные люди заполняли здание.

У Хозяина охрана была серьезная. Вооружены были и ножами, и кинжалами, и огнестрельным оружием — Средняя Азия в этом вопросе мало подчинялась Москве. А уж у главы Республики нукеры были людьми жестокими, со своими понятиями чести и морали, весьма далекими от кодекса строителей коммунизма. Что такое группа «А», которая и проводила операцию по освобождению Марченко и Моны, было хорошо известно, и в Ташкенте тоже. Но тут сошлись — сила одних с желанием умереть за Хозяина — и других, желающих Хозяина убрать, и дело было нешуточным. Марченко давно уже поняла, что заваруха происходит внутри дома, и уселась в кресло, готовая ко всему.

Мона Ли при звуках топота множества ног, гортанных криков, шуме бьющейся посуды и одиночных выстрелов, сжалась в комок на тахте, свернув платок, как куклу, и закрыла голову руками. Дворец имел такое множество комнат, крытых галерей, пристроек, башенок, что вряд ли кто из прислуги знал точное расположение их. Бойцы двигались буквально на ощупь — внутри дома было темно, так как многие комнаты не имели привычных нам окон, а освещались только через окошки-бойницы, или через верхние окна в потолке. Только через час удалось захватить человека, который был кем-то вроде коменданта, и, перехватив ему горло локтем, и уткнув пистолет в спину, командующий подразделением повел его по коридорам с тем, чтобы тот открывал все двери. Место, где держали Мону Ли, было неизвестно. Комната Марченко, по ее рассказам, выходила окнами в сад, где «мяукали» павлины, не давая ей спать, и какие-то ветки все время закрывали свет — значит, второй этаж, или башенка третьего этажа — туда и прорывались. Приказ на поражение должны были дать в случае крайней опасности, грозящей заложницам, а пока бой шел врукопашную. Женщин, находящихся в доме, согнали в помещение, похожее на гарем-общежитие — много низких лежанок, ковры, подушки, журчащие фонтанчики. Там пахло розовым маслом и женским потом. Чтобы было меньше крика и визга, боец, поставленный стеречь «цветник», периодически постреливал в воздух. Грохот от подкованных ботинок был такой, что дрожала тонкая посуда в богато убранных покоях, дзенькали хрустальные подвески в люстрах, а в спальне жены Хозяина даже треснуло зеркало в богатой золоченой раме. Уже осмотрели и кабинет, и столовую, и молельню, и бесконечные чуланчики, и даже винный погреб. В нем, судя по знаку пальцами, которым обменялись бойцы, предполагалось задержаться — но потом. Комендант, грузный, одышливый узбек, одетый в дорогой халат с замасленными полами, испуганный больше тем, что Хозяин прикажет отрубить ему голову, уже явно ловчил, водя бойцов по второму кругу. Старший, взявший штурмом уже не один такой дворец, и знавший устройство подобных домов, слегка обработал коменданта, после чего тот, дрожа и спотыкаясь, подвел их к комнате Марченко. Он все искал ключи от комнаты, перебирая связки, висящие на поясе — как ключница в сказке, — подумал старший. Не дожидаясь, дверь выбили, но, в тот момент, когда она повисла на одной петле, а бойцы уже пробегали вовнутрь, кто-то легкой тенью буквально отделился от стены, на которой висел багровый ковер джульхирс, с длинным и мягким ворсом, и метнулся к Ларе, вставшей навстречу бойцам. В комнате было светло — выбили ставни, мешавшие свету, и тут все сделали шаг назад. Длинный, костистый, с узким, смуглый лицом, держал нож под подбородком Марченко.

— Расступись, — сказал он по-русски и внятно, — один шаг — и я зарежу её. Дайте нам выйти.

Старший сделал незаметный знак — и все, стоявшие в коридоре, опустили автоматы дулом книзу. Мужчина, державший нож у горла Марченко, казался совершенно безумным. Он буквально тащил Лару, ухватив ее левой рукой под грудью, а правая, с ножом, была так близко к горлу, что даже выступила капелька крови. Лара была в состоянии обморочном. Она была в туфлях на высоком каблуке, поэтому переступать ногами не могла. Перед ними расступались, молча, но чуть-чуть замедленно. Старший передавал по цепочке бойцов только им понятные знаки — то он будто прищелкивал в воздухе пальцами, то делал жест человека, выворачивающего лампочку. Тому, кто тащил Лару, было не до этого — впереди была крутая лестница, и спускаться по ней в полутьме было делом сложным. На площадке лестницы он встал, вздохнул коротко, не отпуская руки с ножом, быстро стрельнул глазами по бойцами. Те, одетые в камуфляж и бронежилеты, в масках, напоминали киношных киборгов.

— Не подходить! Зарежу! — еще раз крикнул он, — машину к воротам. Денег. Убрать всех! — вдруг заорал он, — убрать! — он сплюнул комок насвая. Старший по рации сказал намеренно четко:

— Прошу всех очистить площадку перед выходом. Отойти от ворот. Внимание! Отойти от ворот. Выводят заложницу. Машину. Требуют машину. Деньги. Сколько? — спросил он совершенно спокойно.

— Миллион! — мужчина дернул щекой. — Миллион денег в крупных купюрах. В мелких, в мелких! — Лара уже оседала у него на руке, он подтянул её выше.

— Миллион, в мелких, — так же спокойно сказал старший. — Спускайтесь. Лестница в этой части дома была старая, винтовая, но широкая, застеленная ковровой дорожкой. Он начал спускаться, но удерживать Лару становилось все труднее. Остановившись на ступеньке, мужчина решил, видимо, перекинуть её через плечо, чтобы спуститься, и тут кто-то сказал, как выдохнул — «хок, унга» и похититель невольно перевел взгляд вправо. Этого было достаточно, чтобы потерять равновесие. Он уронил Лару и в этот миг снайпер выстрелил ему в голову. Все произошло настолько быстро, что Лара не успела испугаться. Она лежала на лестнице, медленно съезжая по ступенькам. К ней тут же бросились, подняли осторожно.

— Как она? — спросил старший. Боец молча пожал плечами. Старший спустился, поднял Лару на руки:

— Пацаны, да она ж бухая! — Лара действительно, была пьяна. Услышав стрельбу в комнатах гарема, она решила, что конец настал, а уж встретить конец нужно без страха. Её комнату обыскивали, она это знала, поэтому коньяк она хранила в старом кумгане, стоявшим на полированной горке. Собственно, коньяк-то и спас её, в первую очередь. — Ну вот, — сказал старший, я же говорил, что стакан никогда не помешает! — и все засмеялись. — Стоп. — Старший передал Марченко с рук на руки — её выносили во двор. — А где же девочка, а? — Старший выругался, — а где этот, завгар?

— Кто? — переспросил боец, сдвинувший каску на затылок — было жарко.

— Заведующий гаремом, ну, этот — в халате, завхоз ихний, где? Коменданта потеряли, пока освобождали Лару. — Дим, пробегись по этажам, ему далеко не уйти — все оцеплено. Пока старший курил, сидя на корточках и прислонившись к стене, коменданта нашли, и вели, ласково подталкивая прикладами в спину. — Ты, бай, — старший затоптал окурок на полу, мощенном плиткой, — показывай, где у вас тут девочку держат.

— Не знаю — не знаю, — комендант все пытался упасть на колени, — Марыченко знал где, девочк нет тут, какой тут девочк? У нас девочк женска половина, тут нет.

— Скотина ты, похитили ребенка, в тюрьму заперли, эх, что вы за люди! — старший занес руку, чтобы ударить его ребром ладони, — где у вас тут… блин, как у них? зиндан? Зиндан где, рожа козлиная, расстреляю тебя тут на месте, по законам, понимаешь, фронтового времени … — комендант завыл, и на карачках пополз к той же лестнице, по которой вели Лару. Несколько человек, по знаку старшего, цепочкой пошли за ними.

— Зиндан, да, зиндан знаю, да, — комендант, пыхтя, буквально бежал какими-то переходами, лесенками, пока они не уткнулись в оббитую железом дверь, явно ведущую вниз. — Здесь, — провожатый встал и показал на засовы, концами уходящие вглубь стены.

— Бункер, — старший сплюнул. — Надо вам тут зачистку крупную провести, совсем охренели. Ключей у тебя, понятно, нет? — Комендант потряс головой. Старший вызвал кого-то по рации, и через полчаса дверь вырвало взрывной волной.

— Вот, и ладушки, — сказал старший, — на хрена нам ключи, а? — Они вошли в темный подвал. Сводчатый потолок, сложенный не из кирпича, а из местного мягкого камня, был сух, кое-где в трещинах. В коридор выходили железные двери, как в настоящей тюрьме, числом двенадцать. Все они имели глазки, и на некоторых были даже металлические решетки. Бойцы присвистнули.

— Все двери подрывать будем? Ну, если ключи на блюде не принесут, — Старший прошелся взад-вперед. — Мона, Мона, — позвал он громко. Никто не ответил. — Не век нам тут торчать, но все-таки отмычками попробуем?

— Да хрен тут время терять, — сказал взрывотехник, — будем аккуратно действовать, точечно. Кто знает, где девочка?

— Ну, валяй, или по петлям? — спросил старший.

— Посмотрим, — сказал спец, — все будет ласково, мама моя. — В двух камерах нашли совершенно изможденных мужчин, возраст которых определить было невозможно. Дошли практически до последней двери — Моны Ли не было нигде. От дыма взрывов ело глаза, где-то повредили проводку, стало совсем темно. Когда открыли последнюю камеру — то и в ней никого не нашли.

— Пусто, Юр, — сказал спец, — надо уходить, а то еще мы тут малька расшатали камушки-то, завалит же?

— Обожди, — Юра поводил по стенам фонариком, выхватывая лучом какие-то следы — то ли от пуль, то ли от времени. — Давай-ка еще разок, а? — Тут послышался треск, какой бывает, когда рвут плотную ткань, и с потолка тонкой струйкой посыпался песок. — Все, ребята, уходим. Черт. Идите, я еще раз пробегу, девочку ж — жалко. — И Юра, старший, которому уже по каске стучало мелкими камушками, быстро стал заходить в камеры, освещая их мощным лучом фонарика. В четвертой по счету камере валялась груда тряпья в углу, по полу каталось ведро, видимо, отброшенное взрывом. — Опять никого, — Юра прислушался к звукам — ого, вот, и бульнички зашевелились. — Когда он поправлял бронежилет, не выпуская фонарика из руки, луч вдруг выхватил в углу что-то нестерпимо блестящее, белое, будто зажглась яркая лампа. Старший подбежал к этой груде тряпья, ухватился за ткань, потянул на себя. За платок держалась девчонка, насмерть перепуганная, с такими огромными глазами на худеньком, замызганном личике, что у старшего горло перехватило.

— Мона? — Она кивнула. — Бежим, — он подхватил ее, перевесил через плечо, и в этот момент часть свода обрушилась, подняв в воздух густую пыль.

В самом начале коридора выпал камень из свода, и в эту прореху буквально обрушился камнепад с песком. Старший закрыл собой Мону Ли. Когда стихло, он пошевелился, пошарил по карманам в поисках фонарика — нашел. Но луч моргнул, и исчез.

— Блин, — старший отшвырнул бесполезный фонарик, — батарейки. Где рацию искать, ни хрена не видно, Мона, Мона, ты где? — На ощупь он нашел Мону, поднял девочку, пощупал пульс — жива. Оглушена, не реагирует на голос. — Старший говорил все это сам себе, чтобы отогнать страх. Рация лежала под Моной Ли. Юра стал давить на кнопку «вызов» — тишина. Так, — сказал он себе, — и рации нет. Картина Репина. Арест пропагандиста. В дыру на потолке продолжали ссыпаться мелкие камушки, песок, комочки глины. В дыру проникал слабый пучок света. — Вот, — сказал старший сам себе, — и лампочка. Мысли его были тревожны — не за себя, за девчонку. Он попадал в такие передряги, о которых мужики даже в бане под водку не рассказывают. Похлопал себя по карманам жилета — о! сигаретки целы, и спички есть. Он закурил. — М-да, картина, — он лег на груду камней, — замурованы в зиндане, воды нет, связи нет, но есть сопливая девчонка, да еще и контуженная. Наши, если копать начнут, еще больше завалят, а собака в Москве осталась, кто же мог подумать, что тут такое? Он курил, и мерцал красный огонек, и дым вытягивало в дыру. Фляжка со спиртом была в кармане брюк. Старший отхлебнул, потом набрал в рот водки и брызнул на Мону Ли. Подействовало — она вдруг чихнула громко, пошевелилась и пискнула слабенько:

— Мама.

— Жива, — сказал старший, — уже одной проблемой меньше. — В темноте он ощутил, что Мона Ли взяла его за руку:

— Говорите тише, тише, сейчас обрушится потолок, нам нужно уходить! Я прошу вас — туда, туда. — Она сползала с кучи битого камня и тянула Юру за руку, — прошу вас, скорее, скорее.

— Да брось, девочка! — старший еще раз глотнул, — уж я в этих завалах опыт имею. Если там рвануло, сюда не пойдет. Будет расширяться вот та — он махнул рукой в сторону, — дыра. А нас … — тут Мона Ли, державшая его за руку, вцепилась зубами в палец. — Ты офигела, что ли? Сдурела, мать твою! Сейчас тебе врежу, как следует, — и он рванул в темноте за смутно белевшим Мониным платком. Еще раз треснуло, а потом ухнуло — и на то место, где они только что сидели, обрушилась комната первого этажа, вместе с коврами и диванчиками, и послышался отчаянный женский визг и мужской мат. В образовавшийся проем спрыгнул один из бойцов, — эй, командир! Живы? — и высветил фонариком Юру, слизывавшего кровь с руки и дрожащую Мону Ли, все державшую в руках бывшим белый платок.

С улицы давно увели верблюдов, не растерявших своего великолепия; ишачки, сгрудившись, щипали драгоценную газонную травку; во дворе дворца был разбит штаб и госпиталь, хотя раненных, по счастью, было мало. Ножевые раны, сотрясения мозга, переломы — но огнестрельное всего одно, да и то — в нукера. Тот лежал на траве, бледный, глаза делал страшные, но медсестричка перевязала его спокойно, даже без наркоза. Марченко отвезли, на всякий случай, в военный госпиталь, хотя всех потерь у нее было — сломанный каблук. После обвала комнаты первого этажа вывели всех, бывших в доме, включая старух и детей. Пекло немилосердно, бойцы в своих бронежилетах едва не теряли сознание, и, когда наконец, вывели командира Юру с Моной Ли — вздохнули все. Мона Ли почти потеряла зрение, пока ее держали в зиндане, и шла, держась за руку бойца, прикрыв глаза от нестерпимого света, а врач скорой сразу же отвела ее в машину, и тут же, с сиреной — в госпиталь. Юра мотал прокушенным пальцем, и на перевязке, допытывался у кого-то из съемочной группы — не бешеная ли девица-то? А то прививки нужно делать, а вот у него был случай, когда его укусила кошка, так заживало… врач, перевязывая его, все отводила лицо в сторону — вы, товарищ, так хорошо проспиртовались, что гадюка бы сдохла! Постепенно двор пустел — остались только бойцы охраны, криминалист и следователи, начиналась бумажная работа, которой конца и края не бывает.

Пал Палыч, знавший об операции только одно, что она должна состояться, ходил по городу, чтобы не сойти с ума. Он осмотрел экспозицию глиняных черепков с раскопок Старого города, даже потрогал кусок вылинявшего ковра, за что получил замечание от смотрительницы, и застыл перед картиной Верещагина, которого очень любил. Выйдя из спасительной прохлады музея, он увидел зрелище, как раз достойное кисти самого Верещагина. Шли верблюды, а на них сидели не бедуины, как было несколько часов тому назад, а вполне современно экипированные бойцы спецназа. Все это великолепие сопровождала ватага мальчишек, и просто праздных горожан. Над городом летел вертолет, и никто не удивился бы, если бы за караваном пошли танки или БТРы. В толпе все гудело — пересказывали друг другу слухи, уже точно знали, что Хозяин арестован во Дворце пионеров, а его дом разбомбили с воздуха. Число убитых, как подсчитало «сарафанное радио», перевалило за сотни. Ноги у Пал Палыча перестали слушаться и он еле доплелся до гостиницы. В номере надрывался телефон.

— Паша! — орал Псоу, — ты где ходишь? Все, нормально, освободили обеих! И Лару, и Мону! Да живы, ты что! Нет, в госпитале. Так положено. Нет, тебе нельзя. Завтра скажут. Все, давай ко мне, празднуем!

В номер Псоу влезла почти вся съемочная группа. Сидели друг на друге, пили бесконечно много, дошло даже до того, что кого-то из молодых уже тошнило в лоджии, а постояльцы с нижних этажей вызвали милицию. Псоу кричал:

— Ребята! я отсмотрел снятое с вертолета — я вам скажу! Нет, я вам не скажу! Этот Коппола в полной ж… Какие валькирии! Пусть он верблюдов снимет! Даже Федорчук теперь со своими панорамными! Мы их сделали всех! — Как и всякий художник, он на минуточку забыл о том, что испытали все те, кто участвовал в столь эпической съемке. Даже верблюды.

Когда Пал Палыча, перепроверив сто раз документы, в сопровождении хорошенькой, но строгой медсестры, все-таки пустили к Моне Ли, он буквально бежал, чтобы лично убедиться в том, что она жива, здорова, что его не обманывают, но, когда открыли дверь в палату, и он вошел, то не узнал Мону. Вместо красавицы девочки, с глазами сиамской кошки, вместо этой ухоженной, балованной общим вниманием любимицы, он увидел девочку, у которой были глаза взрослой женщины, пережившей такое, о чем она не расскажет никогда в жизни. Куда слетела, как пыльца, вся ее прелесть, все то легковесное, что так привлекало в ней? Та беззаботная роскошь просыпающегося к жизни женского, обаятельного, покоряющего? Она исхудала просто чудовищно. Глаза, обведенные темные кругами, гноились, руки были буквально изодраны в кровь, а около виска появился шрамик, зашитый, заклеенный, но — шрамик. Она смотрел на Пал Палыча исподлобья, будто не желая узнавать его.

— Мона, — Пал Палыч присел на край кровати, — я так волновался, и Танечка звонила из Москвы, мы все просто сходили с ума. Мона отодвинулась от Коломийцева, хотя было видно, что это усилие доставляет ей боль.

— Уйди, — говорила она громко, как будто плохо слышала, — уйди! уходи от меня! Ты меня не спас, ты меня предал, я знаю, ты бросил меня! Почему ты не пришел, папа? Я так ждала, что ты меня спасешь … — Пал Палыч закрыл лицо руками и заплакал.

Сашку Архарова, зная его абсолютно буйный характер, до участия в той съемке не допустили. От него скрывали все так же тщательно, как от Коломийцева. Архаров сходил с ума по-своему, и пил целыми днями в ресторане «Зеравшан», курил противные сигаретки Ташкентской табачной фабрики «Голубые купола» — больше достать было нечего. Зато вдоволь было коньяка, водки и вина. И всего того, что может утешить молодого мужчину, который, как он считал, был убит горем. О том, что Мону Ли спасли, Саша узнал через пару дней, на квартире своей новой приятельницы, актрисы театра Алишера Навои. Их скоротечный роман утешил Архарова до того, что он уже собирался сниматься на студии «Ташкент-фильм» в роли офицера Белой армии, вставшего на сторону басмачей. Впрочем, Зульфия, или Зулейка, как называл ее Архаров, намекала, что при удачно сделанном предложении, её папа, главный режиссер театра, купит им кооператив в Москве. Вот, в тот самый момент, когда они обсуждали, что лучше брать, «Жигули», или «Волгу», Архарова и разыскал Эдик.

— Я виноват, я во всем виноват, — Пал Палыч поднялся, с плеч его упал халат, — тебе что принести, Мона? Что ты хочешь?

— Ничего не хочу! И тебя видеть не хочу! Я домой хочу!

— Куда — домой? — в Орск? в Москву?

— К маме хочу, чтобы опять было, как в детстве, — Мона опять заплакала, — я хочу, чтобы мама была со мной, и мы все ехали, ехали, и поезд бежал, и все были бы добрые, и чтобы сахар такой был, в обертке… пап, ну прости, я не знаю, мне так плохо, так плохо, я там — ты не можешь себе даже представить, я там — как будто умерла, все сидела и ждала, когда меня убьют. — Пал Палыч обернулся, опять сел на кровать, обхватил ее всю, маленькую, худую, дрожащую, и стал приговаривать, как в детстве «у зайки боли, у медведя боли, у волка боли, только у Моны не боли», и все гладил ее по голове, а она плакала сладко, взахлеб, освобождаясь от страха, мучившего ее так долго. Так они и просидели до вечера, пока не пришла палатная сестра — гражданин, как вам не стыдно? Обещали на минуточку, а целый день сидите, но, увидев испуганные глаза Моны, сказала ласково, — да, сидите, сидите. Хотите, я с главным поговорю, мы вас в ординаторской положим? — Пал Палыч кивнул.

В палате Лары Марченко цветы уже ставили в ведра. Она, в стеганом розовом халатике, возлежала на взбитых подушках, смотрела в серо-голубой экран телевизора и отщипывала виноград с кисти.

— Наташа!!! — на звук ее голоса влетела медсестричка, — Наташа! убери ты этот ботанический сад отсюда!

— Так несут, Лариса Борисовна, — девчонка, скрытая под крахмальной шапочкой, лучилась от счастья, — так и вот, а внизу сколько! Там машинами прям! А еще сколько фруктов. Ой, и всякого вина принесли, а из ресторана вам целый ляган плова принесли — впускать?

— Да они сдурели? — Лара сплюнула косточки в ладонь, — ты им скажи, что у меня нога на растяжке! Какой плов? Только сыр, гранаты, виноград, и зелень! Так. Позвони в Москву. Пусть самолетом пришлют — пиши, пиши, ты что мне в рот смотришь? Красивая девка, но бестолковая ж! Ты что мне сегодня вместо но-шпы принесла, а?

— Я не помню, — заалела щеками Наташа, — а что? Я же невредное дала, или как?

— Или как, — передразнила ее Марченко. — Отравить хотела? Меня? Гордость советского кино? — Наташа побелела. — Иди-иди, все женихи в голове, а думать нужно не о мальчиках, а о моей ноге! Список написала? Тапочки мягкие, зубную пасту не нужно, только порошок! Шампунь желтковый, и папину фотографию!

— Я записала, — прошептала сестричка, — я пошла?

— Иди, — Марченко вздохнула и взялась за трубку телефона, — межгород? Москву дайте, диктую номер…

Сашка Архаров, с трудом разлепив заплывшие от ночных похождений глаза, долго пытался сфокусироваться на Эдике, но не смог и побрел умываться. В шикарной шестикомнатной квартире своей новой пассии он ориентировался уверенно. Эдик, страдая от духоты, потащился за ним.

— Ты куда, — Архаров потянул на себя дверь ванной комнаты, — в душ со мной? Я не по этому делу, Эдик.

— Саш, — Эдик ввинтился в щель и сел на унитаз, — валить надо из Ташкента, и срочно.

— Тебе надо, ты и вали, — Саша жевал зубную щетку, — ой, фай фупы пофифтить…

— «Пофифти, пофифти», — передразнил его Эдик, — тут пол-КГБ СССР в Ташкенте.

— А я при чем? Я не при делах! — Архаров прополоскал рот, — ты знаешь, я — ни в чем и никогда. Не был — не участвовал — не привлекался.

— Ты плохо помнишь, Саш. — Эдик вытащил из кармана пиджака любительские фотографии.

— Ну, и че там? Я с голыми тёлками в бассейне?

— Хуже, Саш. Ты вот этого, этого и этого — помнишь?

— Откуда, мы ж пили, я паспортов не спрашивал, — Архаров пытался разглядеть лица на снимках, — нет, я этих не знаю.

— Зато они тебя знают. Они все проходят по делу «Северного пути».

— И что? — Архаров растер лицо полотенцем.

— Они, Саш, показали, что знакомы с тобой и кое-что переправляли через тебя в Москву.

— Ты охренел? — Архаров замер перед зеркалом, подперев языком щеку.

— Я? — Эдик убрал фотографии в карман, я — нет. Но за тобой скоро придут.

— Стоп-стоп-стоп, — Архаров схватил Эдика за воротник рубашки, — а почему, Эдичка, ТЫ в курсе, а?

Совещались с Москвой. Псоу, совершенно придя в себя, начисто забыл о каких-то заложницах — «девочки» были живы и относительно здоровы. Эпизод «Проход каравана» был отснят с многих точек, и, как выяснилось при монтаже — стал, как не странно, действительно шедевром. Крупные планы чудных верблюжьих морд, фантастической красоты сбруя, бедуины, полуспящие, как казалось со стороны, чинары, полощущие листву в выцветшем от зноя небе, нежная женская рука (актриса Самобытько Клара), в перстнях, свесившаяся с паланкина, дервиши, опирающиеся на посохи, ишачки — общий план, тючок на спине, прямая спина ездока — кто бы мог подумать, что это не купец трусит по пыльной дороге, а боец спецназа, да еще в полной экипировке. Даже тот момент, когда спецназовцы перелетали через дувал — жадный до хорошего материала Псоу — оставил. Он хотел переснять те кадры, что были испорчены присутствием в них Шахло — но Мона Ли, как сказал врач, будет приходить в себя еще пару недель, как минимум. После некоторых колебаний, Вольдемар Иосифович махнул рукой на свои планы и нехотя отдел приказ — паковать оборудование и возвращаться в Москву. С Моной Ли оставался Коломийцев, он же вызвался ухаживать за Ларой, чему был весьма недоволен Крохаль.

Архарова вызвали на допрос. Следователь оказался умнее обычных милицейских, даром что комитетчик, сразу понял, что Архаров слабак, бабник и трепло, к транспортировке наркотиков отношения не имеет, но на всякий случай завербовал его, припугнув зоной. Архаров после многочасовых бесед приуныл, бросил пить, оставил свою Зулейку, и, навестив Мону Ли (в присутствии Пал Палыча), побрел упаковывать вещи, раздумывая, брать ли с собой подаренный ему ковер или плюнув, оставить в номере. Взял, впрочем, и ковер, и халат, и два десятка тюбетеек, и отрез шелка на платье жене — получив его, жена хмыкнула, и сделала шторы на даче.

Ездили в закрытый город Янгиабад, где обеспечение было лучше московского, а некоторые, самые смелые, добирались и до Джизака, где можно было легко купить шикарную болгарскую дубленку.

Вся группа бегала по рынкам, выискивая помидоры, зелень, специи, рис, скупая ляганы и прочую невероятной красоты керамическую посуду, которая потом, в холодной и серой Москве, будет — как кусочек солнца в небе, пойманный гениальным гончаром.

Органы работали медленно и упорно, связывали меж собой ничего не значащие эпизоды, и тогда всплывали все новые фамилии и устанавливались такие цепочки, что казалось — вся страна скована. Одной цепью.

Маленький темный кореец Ли Чхан Хэн, получивший срок на четвертак только по той причине, что следствие еще шло, а отчитаться нужно было за квартал, готовился к этапу на Магадан. Его мало пугала зона, он знал, что выживет везде. Серый и живучий, как пыль. Жуткий и неумолимый, безжалостный, как рок. В его «сидоре» не было ничего, кроме двух пачек крошащейся «Примы» и какого-то свертка, видимо, с бельем. Он прошел все пересылки, не вызывая гнева конвойных, держался молчком, забиваясь в щели. Когда до Магаданской зоны оставалось два дня перегона, Ли Чхан Хэн исчез.

Глава 37

О съемках «Тысячи и одной ночи» в Ташкенте напоминали лишь скромные афишки, расклеенные по городу — «Сегодня, 25 июня, в ДК „Хлопкороб“, в 19.00 состоится творческая встреча с народным артистом СССР Петром Смоленским», «Дорогие ташкентцы и гости города! Завтра, в кинотеатре „Пусть к звездам“ пройдет встреча с заслуженной артисткой Российской Федерации, Лилией Грушенко. В программе — кадры из фильмов „Пятая звезда“, „Строчи, пулеметчик“ и ответы на ваши вопросы. Просьба не опаздывать. Билеты в кассе». Конечно, на базаре, в домах, в очередях в магазинах, на работе, на остановках, просто — у дувалов в Старом городе — везде только и говорили, что об аресте Хозяина республики, да и о том, что он похитил народную артистку, а молодую артистку подменил своей племянницей Шахло, выдав за родную дочь. Говорили, говорили, пугались будущего, боялись, что еще чаще будут посылать на хлопок, сбор которого и был истинным адом. Те, кто не выполнял план по сбору, выходили на работу при «лунном свете» — когда только трактора освещали поле. Республика жила, разворошенная, как улей. Войсковые соединения находились в боевой готовности, а для верности еще развернули учения под кодовым названием «Чирчик». Бойцы, в своих палаточных городках еле дожидались вечера, буквально сдирая с себя выбеленное за день солнцем и потом хабэ. К орудиям, раскаленным под солнцем, невозможно было прикоснуться.

Следователи работали в прохладе кабинетов, описывая день за днем казавшиеся несметными человеку советскому богатства — золото, ювелирку, невиданной красоты посуду, ткани, и даже меха, дивясь особенно мехам. Валюта, рубли, монеты царской чеканки, иконы, импортная техника — чего только не было у власть предержащих. Докладывали в Москву, и крутили, крутили, разматывали…

Побег Ли Чхан Хэна вызвал не просто скандал — полетели головы, даже расформировали отдел. Начальничий гнев слегка лишь утишило то, что при побеге кореец убил конвойного заточкой, и уж по всей стране сразу объявили всесоюзный розыск. Впрочем, это было делом гиблым — уйди он через Казахстан, или потеряйся навек в Чуйской долине.

Лара чувствовала себя прекрасно, в госпитале ее окружили такой заботой, что она просто наслаждалась отдыхом.

— Вот-вот, — она подправляла пилочкой ноготки и говорила по телефону, прижав трубку плечом, — пусть они меня здесь полечат. Ты знаешь, Леля, я столько вынесла страданий на этих съемках! Какой анализ? А для чего? А спрошу. Бассейн? Есть. Но ты знаешь, я так тут располнела на этих лагманах… ну, да, ну пришли. Нет, не присылай. А я тут что — на всю жизнь, по-твоему? Хирург? Главный? Красивый. Узбек. Нет, не выговорю, я его зову Вася. Он чудный. А что у тебя? Что? Геморрой? Ляля, какая гадость! Это неприлично … — и так целыми днями, вся Москва и Ленинград существовали в телефонной трубке, и Ларочка была в курсе и весь мир был — в курсе.

Пал Палыч, переехавший из Интуриста в простенькую гостиничку, поближе к госпиталю, целыми днями находился с Моной, которой физически шла на поправку быстро, но ее душевная травма была столь сильна, что Пал Палыч еле держал себя в руках, выслушивая её истерические рыдания, обвинения и угрозы. Главврач, поговорив с ним, посочувствовал искренне, но объяснил, что госпиталь — военный, и их психологи умеют работать совершенном в другом направлении. Вам в Москву надо, уважаемый — мы тут бессильны, к сожалению. Заглушить ее медикаментозно можем, но потом — как?

А к Моне Ли перестала приходить та женщина, в коричневом платье, расшитым по подолу тусклой золотой нитью. И никто во сне не садился на ее кровать, и не гладил ее по голове.

Пал Палыч гулял с Моной по госпитальному парку. Цвели розы, от белых до иссиня-черных, но их душное великолепие вызывало не радость, а какую-то смутную тоску. Мона все время переходила из одного настроения — в другое, но не плавно, а резко. То она была хохотушкой, совсем девчонкой, которой бы в куклы играть, а то внезапно становилась изможденной, усталой, и какой-то груз давил на неё, и она замыкалась в себе, зрачки ее расширялись — она будто бы уходила в другую, чужую жизнь. Коломийцев в эти минуты сам начинал чувствовать острое беспокойство, беспомощность — так собака, видя, как плачет хозяин, только ластиться у его ног, тычется носом в колени, а помочь не может ничем.

Марченко начала выходить давно, и, привыкшая относится к себе строго и требовательно, делала гимнастику, занималась на велотренажере и потребовала для себя бассейна в утренние часы. Почувствовав себя окончательно хорошо, она даже провела творческую встречу для сотрудников госпиталя, а потом уж, окончательно вдохновившись аплодисментами и букетами роз, срезанных тут же, в садике, встретилась и с лежавшими в госпитале больными.

— Ты знаешь, Паша, — говорила она тем же вечером Коломийцеву, зашедшему навестить её, — ты знаешь, какая я все-таки стерва! Мне ничего не нужно, только вот это, — Лара сделала движение пальцами, будто пощупала что-то неосязаемое, — вот это — ЛЮБОВЬ, исходящую именно от зала! Мне мало восторга зрителей, встречающих меня на кинопремьере — это все — не то! В театре я играть не хочу! Зависеть от одного самодура, быть его музой, тащить на себе репертуар, а потом дождаться, что придет какая-нибудь фифа из училища, и всё! Вымаливать себе роль? Нет-нет! В кино — я богиня! Удачный ракурс, хороший грим — я буду играть, пока снимают. Разве я хуже Орловой, а? Паша! Скажи мне честно — хуже?

— Лучше, Ларочка, — Коломийцев целовал ее запястье, — ты лучше всех!

— Пашка! — Лара смеялась своим фирменным, дробным смешком, давая налюбоваться великолепными зубами, — ты отчаянный лгун, но знаешь, я, пожалуй, люблю тебя! В тебе есть что-то, чего мне не хватает в этих богемных мальчиках, которые видят только себя и свою славу. Я бы, даже, вышла за тебя замуж…

— Выходи, Лара, — Пал Палыч сам смутился от своих слов, — ты же видишь, я влюблен в тебя, и влюблен давно.

— Паша-Паша, — Марченко потянувшись, подошла к открытому окну, — хороший ты, Паша. Но я-то стерва! Я тебе жизнь порву на части, и склеивать не буду. Люби меня, так, идёт? — Коломийцев, смутившись окончательно, вышел из палаты.

— Эх, хороший же мужик, — сказала себе Лара, — хороший! Пусть живёт…

Глава 38

Мара Гипфель и Клара Каштанова торчали в монтажной. Курили, просматривали, монтировали, ахали, толкая друг дружку локтями. Довольный Псоу стоял над ними, обняв за плечи:

— А? Девчонки? Как вам?

— Слушай, Вольдя, — Мара ткнула пальцем в верблюдов, — откуда ты там такой зоопарк собрал? Бегал по пустыне? Это же просто «Клубу путешественников» или «В мире животных» продать не зазорно… шикарно, а кони-то, кони! Ну, с костюмами вы тут немного промахнулись, — это бедуины, а тебе там, скорее, нужны туареги.

— Мара, ты хорошая девочка, но не надо умничать! Они же не в сарафанах и не в косоворотках. Восток, он … — Псоу развел руки в стороны, — он, Восток. Он тебе не запад, он — ого! Бедуины эти мотаются туда-сюда. Это экзотика, я так это понимаю. — Тихая Клара, поправив очочки, спросила:

— Вольдемар Иосифович, это ведь сумасшедшие деньги, как вам это все профинансировали?

— За госсчет, дорогуша! Мы участвовали в освобождении Лары и Моны, просто, как полноправные бойцы! Мы шли на верблюдах, как Бендер с Корейко!

— Так это же материалы, попадающие под гриф «гостайна»?!

— Ой, Клара, не нагнетай! В чем тайна? В ишаках? Тут ни одного лица не видно, не нужно лишней паники, — Псоу попросил перемотать назад, — вот, видишь? Идут себе, сворачивают, стоят, идут дальше. Ладно, мадамки, склеивайте по меткам, я завтра отсмотрю, — и Псоу вышел из монтажной. На душе у него было так погано, что и говорить не стоит. Тихая Клара была права. Абсолютно права. Нужно было срочно что-то делать. Но что? — Псоу помотал головой, — снять копии? А прятать где? И зачем прятать, если придется весь эпизод вырезать? Ох, когда я уже уеду отсюда? Когда? Нужно эмигрировать, Голливуд ухватится за меня, я-то знаю! У них сказки вообще не умеют снимать! Только я и Уолт Дисней. Всё! И никакой цензуры, а какие деньги! Мама моя, ты знаешь? Какие там деньги! Я бы … — Псоу вставил ключ в замок на двери своего кабинета. Дверь открылась сама собой. Два человека, в утомительно серых для глаз костюмах, в галстуках, одинаково причесанные, коротко стриженые, просматривали содержимое папок на его столе.

— Господа-господа! — Псоу подошел к одному и попытался вырвать папку из рук, — кто вы такие? Вы что тут делаете, позвольте спросить? Что за самоуправство! Здесь кабинет, а не, не… не какая-то кладовая! Да кто вас сюда пустил? Я буду жаловаться! Тот, у которого режиссер отнимал папку, дернул чуть сильнее, и Псоу, потеряв равновесие, чуть не упал. Под носом у него розовел прямоугольник удостоверения с фото и печатью. — Простите, — Псоу сел на канцелярский стул, — простите. Чем моя скромная персона заинтересовала столь уважаемое ведомство?

— Где материалы по Ташкенту? — спросил второй, листавший бумаги, — нас интересует именно Ташкент. Не в ваших интересах говорить, что отснятые пленки были засвечены или утеряны. Где плёнки?

— В монтажной, — убитым голосом сказал Псоу. — Всё там. Почти смонтированный фильм…

Люди в серых пиджаках переглянулись, первый сказал:

— Ну, что, где у вас тут пленки держат? Держат, — про себя сказал Псоу, — держат!

— У нас, — сказал он вслух, — пленки хранятся в особо предназначенном для этого хранилище. Там условия созданы — температура, влажность. — Вот и хорошо, — первый поднял с пола «дипломат», — пройдемте. Псоу шел коридорами, лесенками — вверх-вниз, вбок — и мучительно соображал, как спасти отснятый материал. И ничего не мог придумать. Оттянуть пару часов поисками в хранилище — глупейший ход, но сдаться без боя было решительно невозможно. Тянул время Вольдемар Иосифович, тянул… Сначала искали ответственную за хранилище. Потом искали ключ. Второй ключ. Потом почтенная дама ушла отключать сигнализацию. Случайно выбило пробки. Время шло и шло. Пока серые костюмы, одуревшие от размера хранилища, осматривали полки с коробками, в которые были заперты бобины с пленкой, подписанные по биркам названиями фильмов, знакомых даже не с детства, а вообще — с рождения. «Республика ШКИД», «Волга-Волга», «Антон Иванович сердится», " Весна на Заречной улице».

— А где тут «Тысяча и одна ночь» — то? — спросил второй, беспомощно пролистывая толстенные гроссбухи.

— А я откуда знаю, — пожал плечами Псоу, — мы еще не сдали целиком. Мы еще снимаем, идет, понимаете ли, творческий процесс! — Один из серых, вплотную подойдя к Псоу, вытащил его за узел галстука в темный коридор.

— Слушай ТЫ, — удар по солнечному сплетению остановил дыхание режиссера, — ты нам дурку не валяй, мы тебе не мальчики из минкульта! Ты чего-то путаешь. Ты же знаешь, один звонок Сергей Сергеевичу, и все — ты будешь в клубе утренники ставить. За Полярным кругом. Если повезет, конечно. — Псоу, справившись с приступом боли, все еще хватал воздух ртом, а оба серых, ведомые пожилой хранительницей, уже шли к монтажной. Барабанили в дверь долго. Открыла Клара, деланно зевая. Марочка, к нам мальчики! Мара сидела за монтажным столом, держа сигарету на отлете.

— Чем могу?

— Материалы! По Ташкенту! И без фокусов!

— Какие именно? — Мара потянулась за бобинами. Первый серый стал отматывать пленку, вглядываясь в кадры, но это было бесполезно.

— Так, все по Ташкенту, и быстро! Мара посмотрела на Клару, Клара сложила руки на груди:

— Как? А с чем мы будем работать? В Ташкенте половина отснята? Как? Это же переснимать? Это государству такой убыток, вы даже не представляете!

— Это не ваше дело, женщина, — отчеканил серый, забрал коробки.

— А расписочку? — Клара щелкнула выключателем, и комнату залил безжизненный свет, — расписку? Я не имею права без расписки! У меня же все под отчет! Второй вынул шариковую ручку, щелкнул, спросил листок бумаги, и некрасивыми мелкими буквами написал — «Расписка. Дана мною, Н.Н.Н, в том, что мною, Н.Н.Н. изъяты бобины, помещенные в металлические коробки, в количестве 2 (двух) штук для служебного пользования. Число, подпись» и протянул Кларе. — А печать??? Без печати … — На Лубянку за печатью придешь, сука, — они вышли тихо, и даже дверь закрыли за собой — плотно.

Глава 39

В Москву летели обычным рейсом. Для Марченко девочки с «Ташкент-фильма» сделали подарок — сшили стильный летний костюм — голубой, в белый крупный горох, и соорудили шляпку соломенную — с темно-синей бархатной лентой на тулье. Когда Лара шла к трапу, в белых туфлях на высоченном каблуке — будто не было недавних травм на съемке, не было похищения, ножа у горла, падения кубарем с лестницы, и всего, остального, а была — только она — ослепительная, уверенная в себе, талантливая женщина! Мечта, а не женщина. Царица! Сзади шел Коломийцев, который даже подзагорел за последние недели, постройнел, посвежел, и к нему приглядывались из толпы — а это кто? То есть допускали возможность, что Лара к нему неровно дышит. Пал Палыч это замечал, и ему было приятно. Мона Ли шла рядом с ним, отрешенная, печальная, будто потеряла что-то. В самолете Мона села у окна, вежливо попросила воды и «Взлетную» карамельку засунула за щеку, а потом все смотрела в иллюминатор, а когда задремала, приложила палец к губам. Лара переглянулась с Пал Палычем — опять? Что? Самолет упадет? Что-то случится? Но Мона не видела снов, и палец держала так — по привычке.

В аэропорту их встречала почти вся группа, приехали на автобусе, и даже было телевидение, снимали для новостей, хотя потом показали фрагментик в передаче «Кадры киноплёнки», с кратким комментарием — актриса Лариса Марченко прилетела в Москву из Ташкента, где она снималась в новом фильме режиссера Псоу «Тысяча и одна ночь». И — всё.

Такси доехало до Одинцово, свернуло с шоссе на дачную улочку:

— Здесь-здесь, — Пал Палыч показал на одноэтажный дом с мансардой. — Вот, приехали.

Пока вынимали багаж, Мона Ли встала, задрала голову и стала смотреть на сосны. Они качались, и их чудесные шершавые стволы пахли смолой, и чем-то они напомнили Моне — верблюдов. Она даже прислонилась щекой к сосне, и потерлась носом.

— Мона? Идешь? — Пал Палыч уже открывал калитку.

— Иду, — откликнулась она, и шагнула на вытоптанную тропинку. Пал Палыч привычно пошарил за наличником окна — ключа не было. Постучал, хотя и понимал всю абсурдность ситуации — кто же может быть в доме, если там никого нет? Мона Ли уже нашла старые качели, висевшие на толстых веревках, и стала раскачиваться, и дом летел с нею — то вверх, то вниз. Коломийцев подергал дверь — заперто. Опять постучал. Постоял, и только шагнул с крыльца на тропинку, чтобы посмотреть в окна, как дверь открылась.

На пороге стояла Танечка, заспанная, хотя уже был день.

— Пап, — она сделала виноватое лицо, как в детстве, — пап… ты прости? Я вот, влезла. Пап, мы разошлись с мужем, короче. Ты нас не прогонишь? Пал Палыч обнял старшую дочь и поцеловал в нос:

— А вас много? — Танечка спустилась с крыльца.

— Ого, — сказал Пал Палыч, — месяцев шесть, поди?

— 31 неделя, — дочь вздохнула и обняла живот, — и еще Кирюша.

— Ну-у-у, — протянул Коломийцев и помахал Моне, чтобы та слезла с качелей, — это разве много?

— Ой, папа, ты знаешь, — Танечка шмыгнула носом, — еще с нами кот Роджер и небольшая совсем собачка. Даже маленькая.

— А почему она не лает? — Пал Палыч оглянулся по сторонам.

— Ну, я её отпускаю иногда гулять, — и тут штакетины забора разошлись, и в щель влезло существо неописуемой наружности.

— Ой, — сказала Мона Ли.

— Ого! — сказал Пал Палыч.

— Гуля! Иди ко мне, лапушка! — позвала её Таня. Гуля и мордахой выдалась устрашающа, а уж, когда длинное тело на высоких ногах полностью втянулось на участок, стало понятно, почему Гулю можно выпускать без опаски, что ее украдут. Более идиотской раскраски Пал Палыч не видал — абсолютно белая, в черных штанах, Гуля несла на спине целый набор разнообразных по цвету и форме пятен, а передние лапы были одеты в рыжевато-полосатые чулки.

— Ну что, девчонки, в дом? — Коломийцев взялся за чемоданы.

За пару месяцев Танечка умудрилась придать дому почти то же самое настроение, какое было в Орске. Можно только догадываться, что кто-то помог расставить эту громоздкую мебель, с ее резными башенками и шпилями, и кто-то, правда, укоротив, опять повесил тяжелые шторы и легчайший тюль, кто-то повесил картины, а на фортепиано лежали ноты и даже свежие, белые свечи стояли в начищенных подсвечниках.

— Пап, смотри, — Танечка распахивала двери, — вот, тут я тебе кабинет сделала! Правда, поменьше, чем дома, но зато — смотри! Тут выход на террасу, здорово, правда? А спать мы с Моной будем в мансарде, там так здорово! Окно откроешь — и с сосной можно здороваться! Мне тут даже (она понизила голос) сделали в доме настоящий туалет, представляешь? И печки мы проверили! Мона? Тебе — как? Пойдем, покажу твою комнату?

— А МЕНЯ вообще кто-то спросил? — Мона стояла у зеркала и расчесывала волосы, — хочу ли Я жить на чердаке? Вообще мне тут ничего не нравится! — она бросила расческу на столик и побежала в сад.

— Что с ней? — Таня едва не плакала, — она не была такой?!

— Не обращай внимания, — Пал Палыч ставил чайник на плиту, — ломает, переходной возраст, да плюс еще эти съемки, ее там просто избаловали, и это похищение. Она всегда была несколько нервной девочкой, а сейчас это стало просто кошмаром. Потерпи, прошу тебя! — Таня понимающе кивнула:

— Рановато переходный возраст, ты не считаешь? Ладно, пойдем на Кирюшу посмотрим, пап! Он уже такой большой!

— А что с мужем? — они поднимались по лестнице:

— А-а-а, — Танечка махнула рукой, — даже говорить не хочу. Потом, ладно?

В маленькой комнатке со скошенным потолком, в кроватке, под одеялом, расчерченным в квадрат — в каждом квадрате белочка, мишка, зайчик, — спал, положив ладошку под щеку, светловолосый мальчик. Ветер шевелил цветастую занавеску, и пахло кашей, молоком и детской присыпкой.

— Внук! — с гордостью сказал Пал Палыч.

Глава 40

После конфискации ташкентских материалов решили переснимать, всё, что возможно, на студии «Гурзуф-фильм». Операторы, художник, ассистенты, даже сценарист — ныли, что это уже не просто «было», это заезженно так, что смотреть бесконечно на одни и те же Крымские горы, на все то же самое Черное море — невыносимо скучно, даже, если набить Крым верблюдами, ишаками или кенгуру.

— Я даже натуру не поеду смотреть, — кричал художник, — ты пойми, я её, натуру — наизусть! Мы в Крыму, от Шекспира до Грина, от Лопе де Вега до всего «зарубежного курорта» — ну, мы миллиметр за миллиметром отсняли! Поехали лучше в Казахстан, в Азербайджан, в Монголию, наконец! — На Монголию валюты не дадут, — Псоу строчил раскадровку с учетом особенностей ЮБК — Южного Берега Крыма, и был счастлив, что можно вывезти деморализованную после Ташкента труппу на море, — прекрасно снимем! В Симферополе есть два верблюда. Смонтируем, как надо — будет караван. Лошадей дадут. Даже медведя предлагали … — Псоу покусал колпачок ручки, — я, вот думаю, а не дать ли медведя, а? Как намек на возрастающее влияние СССР? — Художник с оператором одновременно развернулись к окну, чтобы не слышно было хохота. — Я не вижу ничего смешного, — Псоу вызвал по внутреннему Мару и Клару, — тигра, кстати, дают. И макаку.

— Бесхвостую? — спросил Эдик, который впихивал в себя батон за 22 копейки, разрезанный вдоль и наполненный кружками докторской колбасы.

— В каком смысле — бесхвостую? — Вольдемар изумился, — у обезьян должны быть хвосты. По-моему.

Мара была влюблена в Псоу. Она считала его гением, который не мог развернуть свое дарование в стране, где топчут творческую свободу личности, а ему бы, Вольдемару — снимать шедевры! Уж не хуже Бунюэля! Она помнила его студенческие работы в «Институте Советского кино», где Псоу блестяще окончил режиссерский. Как краток и выразителен он был! Черно-белые кадры всех его работ, первые его метры — Мара хранила всё. Псоу, зная, что любой гений, собственно и держится на таких, преданных душой, и, если надо, телом женщинах, и Маре всегда оказывал должное расположение — пощипывал ее в коридоре, торопливо целовал в монтажной и раз в год, страдая от обязательности характера, приносил себя в жертву Маре, в ее однушке на улице Загорье. За этот, подаренный ей день, Мара была готова на любые жертвы.

— Марочка, — Псоу поцеловал колечко на ее пальце, — они тогда ВСЁ изъяли?

— Всё, — покачала Мара головой из стороны в сторону.

— Так-так… а вы успели копию сделать?

— Конечно, — и она сделала огромные глаза и кивнула головой.

— А как вынести? — Псоу не верил своему счастью.

— Это уж мои заботы, — гордо сказала Мара, и пошла по коридору, уменьшаясь, пока не исчезла с глаз.

Пал Палыч просто разрывался — ему нужно было оставаться с Танечкой, которой вот-вот родить. Нужно было присмотреть за Кирюша, за которым уже нужен был глаз да глаз, — и тут еще и Мона Ли, которую нельзя было отправлять на съемки без сопровождающего. Конечно, все эти две недели сопровождались истериками, которые закатывала Мона Ли, головными болями Пал Палыча, плачем Кирюши, и слезами из жалобных глаз Танечки. Выход, впрочем, нашелся как бы сам собой. Одна из молоденьких актрис, миловидная Галочка Байсарова, игравшая служанку Шахерезады, легко согласилась присмотреть за Моной Ли, потому просто, что была хорошим и добрым человеком. Никакой выгоды в том, чтобы следить за избалованной девочкой не было, но она такая была, Галочка — она помогала всегда и всем. Мона Ли изобразила тихое послушание, всячески ластилась к Галочке, рассказывала той истории об ужасном детстве, и уже сама Галочка начала коситься в сторону Коломийцева, подозревая в нем коварного истязателя-отчима. Слух пошел гулять по группе, каждый добавил что-то от себя, и уже к отъезду сложилось общее мнение, что просто нельзя Пал Палычу доверять жизнь Моны, и нужно устраивать жизнь девочки, которой угрожает опасность. Хорошо, что Пал Палычу было не до того! Он искал работу поближе к поселку, но подмосковная прописка мешала устроиться в Москве, и, к тому же — долгая ежедневная дорога в переполненных электричках мало его радовала. Наконец, нашлось место в поселковой школе, где из мужчин был один завуч, и Коломийцева взяли преподавать историю. Мона Ли почти все время пропадала на квартирах новых московских подружек — хотя все были много старше ее 10 лет, но относились к ней, почти, как к равной, а необыкновенная красота Моны Ли вызывала столь живой интерес, что уже писали ее портреты, а талантище из училища зодчества и ваяния принялся за скульптуру Моны Ли в узбекском платье — для Дворца бракосочетания в Ташкенте.

Коломийцевы жили замкнуто, Танечка сидела на скамейке в саду, Кирюша играл в песочнице, собачье чудовище Гуля вдруг стала пользоваться успехом, и кобели со всего поселка стояли плотным кольцом у калитки, пока Гуля вылезала через щель в противоположной стороне. Пал Палыч, сидя в кабинете, разбирая бумаги, вдруг ощутил себя совершенно счастливым впервые со дня маминой смерти.

— Таньча, — сказал он дочери, — у меня такое ощущение, что Мона Ли вряд ли вернется к нам, а?

— Да, папа, — Танечка отложила вязанье, — зачем мы ей?

— Ну, тогда, я — Пал Палыч сделал наполеоновский жест, заложив пальцы под планку рубашки, — приказываю! Делаем детскую Кирюше в ее комнате, чтобы тебе с ребенком было удобно!

— Я не думаю, что ей понадобятся старые куклы, так ведь? — Танечка потерла глаза, — какая она была хорошая, когда была маленькая… Перекладывая куклы в коробки — куклы — отдельно, детские девчачьи вещи — отдельно (вдруг родится девочка?), ставя на полку книжки — давно забытые, читанные-перечитанные, Пал Палыч заметил краешек конверта в книжке «Волшебник Изумрудного города». Потянул к себе, и ахнул. Это было письмо Закхея Ли к Маше Куницкой, Мониной маме. Письмо, которое искали многие, лежало все эти годы в детской книжке.

Пал Палыч присел на краешек кровати, держа письмо в руках. Конверт был криво надрезан сбоку, видимо, самой Моной. Пал Палыч вынул два сложенных вчетверо листка и начал читать. Письмо предназначалось Маше. Строчки, написанные печатными неуверенными буквами, бежали то вверх, то вниз. Сначала Захарка писал о том, что он любит Машу, и Пал Палычу было неловко читать об этом, тем более что ни Маши, ни самого Захарки, судя по всему, в живых уже не было. Захарка просил назвать Мону корейским именем, а потом пошло такое, что Коломийцев вытаращил глаза, и потерял дар речи. Он вчитывался в текст письма буквально по слогам, и изумлению его не было предела. Так вот, оказывается, в чем дело! А он-то, дурак, бегал к психологам и психиатрам, тормошил письмами уехавшего в Израиль Лёву Гиршеля, открывшего в Хайфе клинику детских неврозов, не спал ночами, да, если вдуматься — Инга Львовна умерла из-за неё, из-за Моны Ли. Теперь все стало абсолютно ясно, но представлялось таким бредом! Пал Палыч представил, как он приходит, скажем, к Псоу и говорит, — Мона не просто странная девочка, она, понимаете ли… после чего его, Пал Палыча Коломийцева, отправят в Кащенко. Нет-нет, — сказал себе Пал Палыч, ЭТОГО о ней никто не должен знать! Но как мне вести себя с ней? Она-то знает! Хотя вряд ли она отдает себе отчет в этом. Её детский — или? Стоп, недетский разум не способен это постичь? — Пал Палыч вложил письмо в конверт. Найти место в доме, куда можно спрятать такое, было несложно, но любой тайник представлялся почему-то недостаточно надежным. К тому же мыши, влажность, или, упаси Бог, пожар? Сжечь, уничтожить письмо? Но тогда никто не поверит ему, Коломийцеву, когда начнут происходить вещи весьма странные. Главное — не травмировать сейчас Танечку, и продолжать жить, как будто он ничего не знает. Пал Палыч поднялся, заглянул в комнату, где спит Кирюша, спустился по лестнице на первый этаж, вошел в свой кабинет, плотно задернул шторы, и, нащупав на бюро вырезанную из дерева фигурку собаки, повернул её. Вставил ключ, и открылась потайная дверца, закрывавшая пространство величиной с коробку для шахмат. Там хранились документы матери, справка о том, что отец осужден на 10 лет без права переписки, бумаги о реабилитации, кольцо с бриллиантом и серьги Инги Львовны, и крошечный локон Танечки, перевязанный розовой ленточкой. Вот туда и положил Пал Палыч письмо Закхея Ли. Проделав все в обратном порядке, он повернул фигурку собаки, смахнул пыль и вышел из кабинета.

Глава 41

В Гурзуф решили ехать поездом — не из-за боязни полетов, а просто так было веселее. Перрон Курского вокзала опять заполнили провожающие, и снова звучали смех, анекдоты, и кто-то плакал, а кто-то целовался, кто-то забыл дома паспорт, и вся эта веселая суматоха была похожа на пузырьки от газировки. Мона Ли, в компании студенток кино-института, тоненькая, высокая — почти одного роста с ними, все озиралась по сторонам, ища Пал Палыча или Танечку. Но никто не пришел. Поведя бровями, она подала Сашке Архарову, который вился рядом, руку и он подсадил ее в вагон. Мона еще раз оглядела перрон, и пошла в свое купе. Опять стучали колеса, и Мона Ли мгновенно успокаивалась, как будто этот ритм жил в ней не только до её рождения, но и до рождения её предков. Она мало задумывалась о матери, поместив её сразу в какой-то дальний угол, если не души, то того внутреннего пространства, которое у неё было вместо души. Мать она помнила плохо, хотя ей казалось, что она точно помнит момент своего рождения и лицо человека, державшего её на руках. Мать, скорее, ощущалась ею, как что-то большое, мягкое, теплое, а запах перегара, смешанный с тем особым, вагонным духом лежалых влажных простыней, дымка из титана, запаха брезента почтовых мешков — все это сразу буквально убаюкивало её, как слышанная в младенчестве колыбельная. К отцу она относилась настороженно остро. Она точно знала поминутно последний его день, она ясно видела качающийся на ветру фонарь под эмалированным блюдцем, она слышала скрип ступеней, по которым Закхея Ли поднимался наверх. Запах здесь был другой, не такой, как от матери. Пахло как будто паленой травой, сладковато, и от этого сильно кружилась голова. Она видела спину мужчины, игравшего в шашки, и белые кубики, она видела даже нож, спрятанный в сапоге у Ли Чхан Хэна, и она знала точно его имя. Она ощущала, как дрожат ноги у Закхея, выходящего из барака и вместе с ним предчувствовала его смерть.

Мона Ли не заметила, как провалилась в полусон, в полуявь, и вафельное полотенце на сетчатой полочке вдруг из белого стало бледным, потом пепельным, потом сменило цвет на розоватый, и вышла, наконец, та самая женщина, только на ней больше не было тонкой белой рубашки, а было платье цвета пыли глинистой дороги, собранное под грудью, и на руках она держала младенца, и улыбалась. Вдруг она повернулась — откуда-то шел звук, так барабанят по дереву, настойчиво и громко. Женщина приложила палец к губам, и ушла. В воздухе остался странный запах — лаванды, дыма очага и чего-то терпкого, соснового.

В дверь купе кто-то колотил кулаками:

— Мона? Ты чего там? Уснула? Мы идем к тебе! У нас «Пивденобугский» портвейн! Виноград и яблоки! — Мона Ли открыла дверь:

— Я спала, заходите, заходите. — И тут же купе наполнилось голосами, и наливали вино в стаканы, и виноградина каталась по столику, удерживаемая лишь алюминиевым бортиком.

Марченко лежала, вытянувшись на полке и делала гимнастические упражнения для ног. Маска на лице, особые упражнения для губ — чтобы четче артикулировать, — Марченко не теряла ни минуты даром. Актриса сумасшедше требовательная к себе, она поражалась, как молодые девчонки, только окончившие театральные и киношные институты, тратили время на глупый флирт, танцы до седьмого пота под оглушающую музыку, и мало кто из них действительно работал! Над ролью, над образованием — читать, читать и читать! Они почти не слушали классику, и вообще были — пустышки. Редкие, действительно одаренные, не приживались в театрах, их упорно ставили на замену или во второй состав, а дурочки, умевшие сказать, что надо и дать, кому надо — те становились звездами. Правда, — мстительно подумала Ларочка, — ненадолго. То, что спускалось с рук мужчине-актеру, женщине-актрисе не прощалось. И никакой косметичке не удавалось скрыть мешки под глазами, морщинки и сделать выражение глаз иным — таким, каким оно должно быть у Актрисы. Что-то я ворчу, — Лара делала китайскую гимнастику для лица — поплевав на ладони, она разглаживала кожу, натягивая ее от подбородка к вискам. На это нужно было тратить не меньше часа, и — никакого крема! Марченко подумала о Моне Ли — мысль перескочила быстро — с отяжелевших собственных век на широко распахнутые Монины глаза. Странная какая девочка, есть в ней что-то… что-то странное, банально, но притягивающе-отталкивающее. Иногда она мне напоминает греческие безглазые статуи, холодный мрамор, иногда — от нее исходит какая-то странная, властная сила, а иногда — будто бы огонь — рядом с ней становится жарко. Жаль ее отчима, конечно. Славный, милый Паша, так трогательно он был влюблен… но я давно не хочу видеть рядом с собой мужчин, актриса — «женщина, не способная любить», как сказали братья Гонкур. Размышления Лары прервал Псоу, ввалившийся, как сказала Лара, безо всякого на то повода.

— Ты знаешь, Лара, что наши ташкентские пленки в конторе?

— Знаю, конечно, — Лара потянула мыски на себя, — это сразу было ясно! Удивительно, как тебе еще дали насладиться ими. Копий, ты конечно, не сделал?

— Да нет! — Псоу пощекотал Ларину пятку, — да если б сделал? Кто бы хранил? Где? И зачем? Ночью смотреть, рискуя жизнью? В фильм этого не вставить…

— Ошибаешься, дружок, — Лара поманила Вольдемара пальчиком, — мы бы отсняли абсолютно тоже, где-нибудь в Бахчисарае, и склейку сделали бы при монтаже. Уверяю тебя, никто наших ишаков не стал бы искать только в одном месте — в табуне…

— Теперь поздно, — сказал Псоу кисло, — кстати, Бахчисарай, это хорошо.

— Еще бы, — сказала Марченко, — ты помнишь мою Зарему? — Псоу закатил глаза, демонстрируя восторг. Он и сам не мог понять, почему он обманул Лару, сказав, что копий нет. Наверное, он просто никому не доверял, даже самому себе.

Глава 42

Ханский дворец в Бахчисарае радовал глаз цветами и зеленью.

— Великолепно! — Псоу потирал руки, — это то, что нам нужно! Хотя и без верблюдов… Верблюды, вообще, стали «притчей во языцех» и вспоминались по любому поводу. Съемочная группа заполонила собой весь парк, туристам оставалось только утешиться зрелищем дворца снаружи, и заодно полюбопытствовать над процессом съемок. Мону Ли одели в белое блестящее платье до пола, в белоснежную же бархатную шапочку с вуалью, и алые сапожки на каблучке. Художник по костюму исходил не из исторической правды, а от того, насколько выиграет в костюме красота Моны Ли. В этом эпизоде она и впрямь была великолепна. Рядом с тихо журчащим фонтаном, замаскированным, насколько возможно, дурацкими гипсовыми статуями, сидела Мона Ли, а наследный принц Сашка Архаров, в немыслимом камзоле, шитом золотом, в тюрбане с фонтанчиком из перьев, стоял перед ней на коленях и объяснялся в любви. Удивительно, но они выглядели столь органично, что даже разница в возрасте (Архаров бы старше Моны на семнадцать лет), не бросалась в глаза. По саду гуляли павлины, оглашая воздух мяукающим «а-а! а-а!», с веток свисала клетка с обезьянкой, а в больших клетках, сделанных по старинным чертежам — золоченных, размером выше человеческого роста, жили соловьи.

— Съемка окончена! Всем спасибо! — кричал Псоу в рупор, и гримерши бежали отклеивать усы с мокрого от пота Архарова, снимать грим с Марченко и с Северского. Массовка, загоревшая на море, с подведенными к вискам глазами обходилась своими силами.

Назад ехали дорогой, прорубавшей себе путь в густом лесу, среди зелени щебетали птицы, окна в автобусе были открыты, пахло сосновой хвоей, нагретой корой дуба и влажной землей — в тех местах, где пробегали почти высохшие за лето ручейки. Галочка Байсарова поглядывала в сторону Моны, исполнявшей восточный танец в проходе автобуса. Пели, конечно, Никулинское «Если б я был султан», потому как больше ничего подходящего не знали.

Жили в Ялте, как обычно — народные и заслуженные — в гостинице «Ялта», те, что попроще, в гостинице «Морская», а уж совсем простые и технический персонал — по частным квартирам. Группа разленилась, лезла в море при первой же возможности, курортные романы цвели, как магнолия, короче, Ялта — это не Ташкент. Мона Ли играла «примерную девочку», заплетала косички, носила скромный сарафанчик, читала книжку «Дорога уходит вдаль» Александры Бруштейн и вообще — была тише воды и ниже травы. Но ночью, когда засыпала Галочка, до головокружения напрыгавшись на дискотеке в Доме офицеров, Мона Ли садилась на кровати, прикрывала глаза, и смотрела на светлый прямоугольник стены. Теперь она видела ту же воду, но над водой показывалось небо, все в рассветных всполохах, как в перьях райских птиц. Водоем окружали неведомые растения, и все это жило, верещало, пищало — Мона Ли слышала каждый звук, и ее тонкие ноздри ощущали этот запах, так несхожий с запахом Средней полосы России.

Мона Ли, давно уже знавшая о себе все, что положено было ей знать к десяти годам, ждала следующего этапа.

Основная часть группы так и жила в Ялте, актеры, занятые на съемках, мотались туда-сюда, но скоро наступал сентябрь, а с ним и театральный сезон. Псоу спешил, и основное было отснято как-то удивительно легко, в противоположность Ташкенту. Нужен был еще один крохотный эпизод, к которому Вольдемар боялся приступить, но замысел из головы не выходил, и, в конце концов, рискуя, он отправился к директору Симферопольского Зоопарка. Приятный загорелый мужчина, кареглазый, с жестким заборчиком седых усов, протянул руку, представился:

— Федорченко. Анатолий Юрьевич.

— Псоу, — ответствовал режиссер, — Вольдемар Иосифович.

— Что ж, бывает, — сказал директор.

— Что именно? — изумился Псоу. Тот кашлянул:

— Так, река? На Кавказе, в Абхазии, по-моему.

— Ну, и что? — Вольдемар отвык от такой реакции на свою фамилию, — река, и что?

— Ну, согласитесь — Нина Волга, Пётр Днепр, Лена Лена — тоже на слух любопытно? Простите, — директор включил вентилятор, — итак?

— Вы знаете, — Псоу достал сигаретку, — я фильм снимаю. И мне нужны тигры.

— «Полосатый рейс-2»? — позволил себе пошутить директор Зоопарка.

— Вовсе даже и нет. — Псоу оскорбился. — Арабские сказки. И мне нужен эдакий проход главной героини — с тигром. На цепочке. Или на ленточке. А второй пусть сзади ходит. И кругом павлины, павлины…

— Ну, голубчик — это вам не к нам! Это в цирк! Наши не дрессированные. Нет, и нет.

— Я был в цирке, — Псоу закурил, — там тигры на гастролях. Есть облезлый лев и пони. Макака еще какая-то. Болонки, понимаете, ли.

— Нет, — категорически сказал Анатолий Юрьевич, — и даже выбросьте все это из головы! Наш тигр задерет вашу девочку ударом лапы! К нему смотрители и то через решетку — если кормить, ну, только когда клетки чистят, выводят.

— Значит — нет? — Псоу встал.

— Не обижайтесь! Жирафа хотите? Серпентарий у нас приличный! — директор чувствовал себя неловко.

— Серпентарий у нас свой имеется, — Вольдемар был недоволен, — желаю здравствовать!

И все-таки группа отправилась гулять по Зоопарку. Изобилием животных зоологический уголок не радовал, так — площадка молодняка, где резвился и катался целый клубок из медвежат, лисят, щенят и обезьянок; выгул, в котором стояли облезшие за лето зубры, высоченный жираф с меланхолически прикрытыми веками, волки, медведи. По посыпанным гравием дорожкам пони катали малышню, тетки в белом продавали мороженое, повсюду был шум, писк, плач, смех. Около клетки с тиграми остановились. Главный, самец, красавец Шерхан, возлежал на горке из камней, свесив огромную лапищу, и дремал. Тигрицы Джина и Габи вяло перерыкивались, били хвостами и были недовольны. Иногда старшая, Габи, подходила к Шерхану и начинала ластиться к нему, тереться около шеи, и тогда разбуженный тигр так рявкал, что Габи отлетала к клетке и сидела, обиженная. Мона Ли не могла оторвать глаз от тигра. Вдруг тигр, будто почувствовав ее взгляд, проснулся и посмотрел на девочку.

Тигр еще раз зевнул, потянулся — сначала передние лапы, потом задние, и мягко спрыгнул пол вольера. Он смотрел, не мигая, на Мону Ли и шел вперед. Дойдя до разделявших их прутьев, тигр сел и уставился на Мону, как домашняя кошка. Мона Ли, сузив глаза, что-то проговорила сама себе, и, просунув ручку, почесала тигра. Толпа подалась назад. Кто вскрикнул, но служитель тут же шикнул — не испугайте зверя! Мона гладила тигра, и тот терся щекой о прутья, и тяжелый звериный запах был слышан всеми, кто стоял рядом. Мона Ли развернулась, и сказала

— Ну что, а кто тут еще живет?

— Моночка, — залебезил Псоу, — деточка, а ты в клеточку с тигриками не войдешь?

— Почему же — не войду, — Мона понюхала ладонь, — войду. Они БУДУТ слушать меня. Я могу разговаривать с ними. — И — пошла дальше, только остановилась у мороженщицы и купила себе земляничный пломбир.

Пал Палыч был на заседании педсовета, когда у Танечки отошли воды. Телефона в доме не было, она высунулась на улицу и закричала:

— Эй, есть кто? Помогите! — Но люди, услышав крик, закрывали окна, звали детей с улицы, запирали калитки. Танечка, держась за спину, ходила по кухне — где же, где же папа? Заплакал Кирюша, Танечка, собравшись с силами, стала подниматься по лестнице — успокоить сына. На верхней ступеньке она споткнулась, схватилась за перила старой лестницы, балясина лопнула, и, не удержавшись, Танечка скатилась вниз.

Мона Ли, купившая мороженое, вдруг замерла, побелела, глаза ее были полуприкрыты, и видно было, как быстро движутся зрачки под веками. К ней уже бежали. Шок, у девочки шок! Как позволяют ребенку так близко подходить к клетке с хищниками! Кто-то бежал вызвать «Скорую», кто-то предлагал положить Мону Ли в тень, на скамейку, но тут подлетела Марченко, крикнула визгливо:

— В сторону, в сторону, — взяла Мону Ли за руку и повела. Мона шла покорно, практически не видя дороги. — Уйдите, уйдите — Лара жестом показывала, чтобы отошли от них с Моной. Толпа стала в отдалении, полукругом. Мона, что случилось? — Лара спрашивала ее спокойно, отчетливо произнося слова, будто донося их в пустое пространство.

— Случится, случится, сейчас случится — губы Моны двигались медленно, — сейчас случится. Я ничего не могу сделать, я так далеко! — и она открыла глаза.

Съемочная группа уже месяц, как была в Крыму, а Мона Ли упорно не подходила к воде. На все вопросы отвечала, — боюсь. Плавать не умею. А вдруг там акулы? И каждый переубеждал её, но она так ни разу в воду не зашла. Отправились в Судак — на пароходике, на выбор натуры. Псоу решил снять под крепостью проход верблюдов — группа одновременно возвела глаза к небу — ОПЯТЬ!

— Давайте лучше внутри крепости снимать — там такие ворота чудесные! Это ж Генуэзская крепость-то! Красота! — художник едва не плакал. — Зачем нам эти чертовы верблюды? Это же памятник, крепость! Такая натура!

— Ну и что? — спросил Псоу.

— Как — что? — изумился художник, — у нас же сказка! А тут арабы-итальянцы, греки! Такое время было — все шлялись, куда хотели. И каждый свой след оставил!

— Нам это не нужно, — Псоу смотрел на море, — нам еще парусник дадут. Снимать будем Мону Ли, стоящую на крепостной стене!

— А ветром не сдует, — сострил кто-то.

— Вот, ты и будешь ее держать, — парировал Псоу.

Мона Ли пришла в такой восторг от моря, от нефритовых его глубин, от кружевных бурунов, чаек и дельфинов, следующих за их пароходиком — в отдалении. Она стояла на палубе, раскинув руки, будто ловила в них ветер.

— Посмотри на неё, — Псоу дал локтем в живот Эдику, — а? еще лет пять, и всё! Потрясающая девочка… эх, а сколько мне будет-то? — Псоу почесал за ухом. — Баба, как баба, — грубо сказал Эдик и ушел в салон. Женечка не писал ему уже три недели — гастроли во Франции. Эдик был мрачен. По трапу вышли на пирс, Мона Ли перевесилась через ограждение, глядя на сваи — там, в зеленых волосах водорослей, росли гроздьями — мидии.

— Это что такое за ракушки? — спросила она.

— Моночка, это мидии, — тут же нарисовался Архаров, дававший толпе автографы, — хочешь? Я тебе достану? Сейчас же? Мона? — Мона Ли посмотрела на него, полуприкрыла глаза, и сказала:

— Нет. Тебя отнесет и ты ударишься головой о катер. Нельзя. Нельзя-нельзя.

— Мона, здесь волн нет! Тут штиль. — Архаров раскинул руки, потом сложил, делая вид, что собирается нырнуть «рыбкой».

— Катер, — Мона слушала себя, — катер. Канат. Якорь не бросали. Отнесет.

— Сказочница моя, — Архаров уже скидывал с себя джинсы и рубашку. Оставшись в плавках, оглядел стоявших на пирсе, — эй, у кого сетка есть? Не дождавшись, эффектно нырнул рыбкой. В ту же буквально минуту, среди тишайшего моря прошла волна, видимо, от проносившейся мимо «Ракеты», и, поскрипев, лопнул канат, и чалка осталась на кнехте, а катерок понесло. Архаров, не видевший этого, буквально в метре от себя увидел днище, попытался увернуться, но ударился виском.

Кровь на воде стала видна, и вот уже прыгали с борта матросы, бежали люди с берега, и ныряли, спасая Сашку Архарова. Когда его подняли, и положили на песок, он, бледный, поманил к себе пальцем Мону и сказал ей внятно, — да ты ведьма, девочка… и потерял сознание.

По счастью, удар пришелся по касательной, соленая морская вода, как известно, лечит раны, и вот уже на следующий день Архаров, правда, с заклеенным пластырем виском, вышел на площадку. Отдыхающие пришлись весьма кстати, костюмеры сбились с ног, одевая массовку, несколько особо колоритных личностей, вроде старика-бакенщика, со смоляной бородой, похожего на пирата, или пухлой миловидной девицы, из Кишинева, сыграли даже небольшие роли и получили настоящую зарплату! Старик изобразил пирата на одной ноге, а девушка, повязанная платком, сыграла торговку овощами. Все происходило удивительно легко, даже задорно, в прекрасном темпе, что беспокоило Псоу. Он вообще был склонен к пессимизму, находя в нем объяснение существующим и грядущим бедам. Декораторы привели ворота в состояние вне-историческое, и через них туда-сюда сновали ишачки, козы, коровы, собаки — вся живность, какую можно было отыскать в Судаке. Мона Ли оживилась, и даже попросила разрешения покататься на ослике. После происшедшего с Архаровым, её стали сторониться. Сразу припомнились и другие случаи, на которые как-то не обратили внимания. Вспомнили и Марченко, и Ташкент, и уже докопались до её стычки с одноклассницами в интернате — слухи разлетаются быстро, если распускаются в одной среде. Впереди был еще эпизод, который должны были снимать на лестнице, опоясывающей крепостную стену. Начинавшаяся внизу, прямо с тропинки, она карабкалась все выше, и становилась все уже и уже. Бойницы, за которые можно было бы ухватиться рукой, были проделаны слишком высоко. Решили подстраховать лонжей, все-таки площадка, на которую поднималась Мона Ли, буквально парила над обрывом, а внизу было — море.

Накануне, в номере пансионата, в котором жили Галочка Байсарова и Мона Ли, разразился нешуточный скандал. Мона Ли собралась на дискотеку. И Галочка категорически запретила ей возвращаться после девяти вечера.

— Ты еще ребенок! Какие танцы!

— Ничего я не ребенок, — кричала Мона Ли, — мне уже 14 спокойно дают! Я хочу на танцы! Ты мне кто? Можно подумать! Да я вообще! Я могу только слово сказать, и тебя вообще со съемок выгонят!

— Ну, и стерва же ты, — Галочка даже заплакала, — я с тобой вожусь, я ответственность взяла на себя. А если что случится, ты представляешь? Никуда не пущу!

— Вот, — прошипела Мона, — если не пустишь, то, как раз — и случится.

Легли спать, отвернувшись, каждая к своей стенке. Галочка еще вставала, выходила на балкон, курила, смотрела на народ, гуляющий по набережной, на огоньки катеров в море, и ей было так обидно, что она ругала себя, на чем свет стоит — и чего высунулась? Хотела, чтобы отметили — вот, мол, какая у нас Галочка, умница! Ответственная, порядочная, да и просто — красавица! А вышло… мало того, что все шепчутся, что она, эта Мона Ли — и правда — имя такое чудное? Вообще и не девочка вовсе, а просто какая-то колдунья. Ну, — успокоила себя Галочка, — колдуньи только в сказках, говорят, правда, про каких-то бабок в деревне, и всякую ерунду про свечки на кладбище, но это все чушь и суеверия. Галочка была комсомолкой.

Глава 43

Место для съемки было выбрано неудачное. Крутой обрыв к морю, даже не уступами, а созданный осыпающейся мягкой породой, не давал возможности как-то укрепиться на нем. Снимать сверху тоже невозможно — зубчатый гребень стены скрывал наружную лесенку. Решено было снимать с крепостной башни и снизу, от ворот, где в прошлом был оборонительный ров. По сценарию Шахрияр бежала по лестнице, убитая горем после разговора с принцем, и собиралась броситься вниз. Понятно, что море не снимали.

— Да она не топиться бежит! — орал Псоу, — она не нормы ГТО по прыжкам в воду сдает! Она бросается вниз!

— Куда — вниз, — спрашивал оператор, — на землю?

— Какая земля! Это же арабы! Там песок, — Псоу нервничал, — поднимался ветер. — Она… ну, в ущелье. Вот. Бросается в ущелье. Чтобы, стало быть, погибнуть от несчастной любви. Но ее на ковре-самолете уносит Волшебник, так! Где этот… как его? Финкель?

— Он курит, — ответил Эдик, натянувший панаму по брови, — у него тут только реплика на озвучке, зачем он?

— Я не понимаю, — Псоу взвился, — у нас режиссер, должно быть, ты? Все — садись, руководи. А я пойду жрать пиво!

— Ладно-ладно, мальчики! — Лара возлежала в шезлонге, — Эдик, приведи Аркадия Аркадиевича, а девочкам скажи, пусть ковер несут. Все-таки, с ковром лучше, да, Вольдик?

— Лара, если бы не ты! Я бы ушел снимать фильмы о…

— О верблюдах, Вольдик, — о верблюдах!

Встали на точки, Лара выглядывала из окошка-бойницы, Архаров метался во внутреннем дворике, а Мона Ли, в бирюзовом шелковом платье с длинным треном, эффектно расположилась на первых ступеньках лестницы. Ветерок трепал ее волосы, и камера, полюбившая ее безоговорочно (или это операторы так любили Мону Ли?) давала самый выгодный ракурс. По тропинке шла Галочка Байсарова, игравшая в этом эпизоде подружку-служанку. Мотор, начали! Мона Ли медленно пошла вверх по ступенькам, закрывая рукавом лицо, как бы — скрывая слезы. Когда между ней и Галочкой расстояние увеличилось, Псоу скомандовал:

— Давай, — и Галочка побежала за ней. — Нет-нет, стоп-стоп, — Вольдемар остановил съемку. — Не нужно закрывать лицо! Это искусственно! Ты же не танцуешь умирающую лебедь! Ты же, потеряв голову, бежишь прыгать со скалы! Ты — вся полет! Движение! Больше трагизма! Дай нам внутреннюю драму!

— Вольдя, — Лара склонилась к режиссеру, — какая драма? Она же девочка! Ты забываешь…

— Да, ты знаешь, я — забываю! Иногда мне кажется, что это я — девочка! — крикнул Псоу, — не в смысле. Да не в этом смысле! Просто …что я ребенок, а не она. Мотор, начали.

Сняли несколько дублей, но все было не то! Псоу сам взбегал по лесенке, отворачивался в притворном ужасе от обрыва, припадал к стене, рыдал, содрогаясь плечами.

— Больше надрыва! Слома! Ты же хочешь погибнуть! Дай нам почувствовать твой страх перед гибелью, твою любовь! Архаров! Покажись! Вот, — он помахал рукой Саше, — вот он, твоя любовь, и он тебя отверг! Еще раз, собрались!!!

Небо все больше темнело, и уже море, до того момента спокойное, начало вдруг как будто просыпаться, и стало посылать волны к берегу, и опустел пляж. Волны набегали одна на другую, и все выше долетала морская вода, облизывая подножие скалы. Мона Ли, уже уставшая, вдруг, в каком-то отчаянии побежала чуть быстрее, чем делала это раньше, Галочка Байсарова поспешила, замешкавшись, за нею, и на верхней площадке, на которой и Моне, страхуемой лонжей, стоять было страшно, они остались вдвоем. Тут, по сценарию, Мона должна была шагнуть вниз, а Галочка — упасть на колени и зарыдать. Группа смотрела на эту пару, не дыша. Вот Галочка повернулась к Моне, вот — но что это? Галочка делает шаг назад, и падает. Оператор машинально переводит камеру — и видно, как Галочка странно, переворачиваясь в воздухе, летит вниз — в море, поднявшееся почти до трети скалы.

Пал Палыч сложил бумаги в портфель, завернул колпачок на ручке, положил ручку во внутренний карман пиджака, провел расческой по густым еще волосам, проверил, хорошо ли завязаны шнурки на ботинках, надел плащ, заглянул в учительскую, церемонно откланялся, тихо прикрыл за собой дверь и вышел из школы. Вытоптанная десятками пар ног спортивная площадка, сарай со сложенными в нем дровами, дощатая трибуна и ржавый флагшток — вот его новое место работы, Одинцовская поселковая средняя школа. Что ж, подумал он, и в этом есть своя прелесть! Через год уже Кирилл пойдет в первый класс, а там и, глядишь… и тут он похолодел от ужаса, взглянул на часы и побежал к дому. Автобуса ждать было глупо, и он, путаясь ногами в опавшей листве, спешил, срезая путь — домой. Он ушел утром, и оставил Танечку, в ее положении — одну! Как он забыл, что рядом больше нет Инги Львовны, и нет даже беспутного Вовчика, да даже Моны — и той нет. От Моны, впрочем, пришла открытка с видом Домика Чехова, где она сообщала, что у неё все в порядке. Пал Палыч провозился с замком, нервничая — он слышал надрывный плач Кирюши. Вбежал — и встал. Танечка лежала на боку, обхватив живот руками. Кровь впиталась в ковер и почти не была заметна. Пал Палыч бросился к ней, встал на колени, осторожно взял за руку — теплая. Т

— Танечка, лежи. Лежи, моя милая, не двигайся, — и он опрометью бросился на улицу, назад, где на перекрестке стояла старая телефонная будка. На удивление, «Скорая помощь» примчалась практически мгновенно — больница и станция «Скорой» были в поселке. Пал Палыч, открыв врачам дверь, так и остался стоять, прижимая к себе портфель.

— Господи, — прикрикнула не него пожилая фельдшер, — папаша! Что ты столбом стоишь! Иди наверх, ребенок же плачет, иди, не стой здесь!

— Куда можно перенести роженицу, — это кричал ему в спину врач.

— Да куда хотите! — Коломийцев уже входил в детскую, где Кирюша отчаянно рыдал, сидя на полу. Он рос совсем маминым сыном, и не мог и секунды без нее оставаться, из-за этого Танечка не могла его отдать в детский сад, и вообще — куда-то уйти. — Успокойся, малыш, — Пал Палыч поднял Кирюшу, посадил на колени, — все хорошо, все хорошо!

— Деда-а-а, — потянул внук, — я пить хочу! А где мамочка?

— Мамочка сейчас придет, — Пал Палыч поискал глазами бутылочку с морсом.

— Папаша! — крикнули снизу, — документики на супругу где?

Коломийцев встал, чтобы выйти, но истошный крик Кирюши задержал его. В конце концов, пришлось осторожно спускаться, держа мальчика на руках.

Танечки уже не было на полу.

— Что с ней? — Пал Палыч уставился на фельдшера, — она — жива? Скажите хоть слово? Жива?

— Да жива она, что вы всколготились то, у нее шок от падения, и уже открылась … — фельдшер посмотрела на Кирюшу, — придете сейчас в больницу, сами узнаете, — неожиданно зло сказала она, — у него жена на сносях, а он бегает!

— Да не жена это, что вы, в самом деле! Это дочь моя, а это — внук мой, я учитель, что ж вы накинулись на меня, я сам в ужасе! — Пал Палыч принес сумку, в которую Танечка сама уложила вещи для роддома, и документы. Вот, — он протянул все фельдшеру. — Она, покачивая головой, словно не веря Коломийцеву, пошла к выходу.

Коломийцев попытался собраться с духом. В прежние времена Инга Львовна брала на себя командование в трудные минуты, но тут — помочь было некому. Раздираемый желанием немедленно ехать в больницу и необходимостью сидеть с Кирюшей, Коломийцев сел, не снимая плаща, у кухонного стола и смотрел в окно.

— Деда-деда, — канючил внук, — мне обедать нужно, а где мама? Деда, ну где мама, я хочу к маме! — Кирилл опять зашелся слезами, до икоты. — Деда, деда! Он колотил его кулачками по груди, и сердце Пал Палыча разрывалось от любви и жалости. В дверь постучали. Входите, кто там, — крикнул Коломийцев, — да входите же! Вошел молодой человек.

— Простите, — он снял кепку и держал ее в руках, — простите, а Татьяна Коломийцева здесь живет?

— А вы кто ей будете? — Пал Палыч спустил с колен Кирюшу.

— Дядя Лёша! Дядя Лёша приехал! — мальчик побежал к гостю, прыгнул, и повис у него на шее, — деда! Это мой новый папа!

Глава 44

В Судаке все было плохо. Плохо настолько, что и придумать такого было нельзя. В тот момент, когда падала в море Галочка, на море не было даже спасателей, которые обычно дежурят на городском пляже. Все бестолково бегали, кричали, тут, как назло, потемнело, задул сильный, почти штормовой ветер, волны поднимались выше, казалось, они идут уже вертикально, и само море, иссиня-черное, стало враждебным и страшным. Пока бегали в милицию, к спасателям, пока те звонили погранцам, у которых были и катера, и вертолеты, и мощные прожектора, прошло много драгоценного времени. Внезапно пошел дождь, невероятно, как жара сменилась таким пронизывающим холодом, и все кутались — кто в полотенца, кто в плащи для массовки. Никто не хотел расходиться, пока милиция не оттеснила народ от берега, который, уменьшаясь, исчезал под водой, становясь морем. Мону Ли увезли сразу же. Она была в состоянии полного оцепенения, которое не раз наблюдал Пал Палыч, и ничего не говорила, только дрожала и плакала. Уже прибыл из Симферополя следователь, чтобы выяснить, не было ли злого умысла — не столкнула ли Мона Галочку в море? Все были буквально раздавлены случившимся, и никто не видел того, что предшествовало падению Галочки в море.

В номере сидели мрачная Ларочка, Северский, Псоу, Эдик, — почти вся «верхушка» группы.

— Не кажется ли тебе, Вольдемар, — сказал, наконец, Северский, — что количество несчастных случаев вокруг этой Моночки уже превышает все мыслимое и немыслимое? Я бы понял, если бы мы «Вия» экранизировали, или, скажем … «Мастера и Маргариту»… но поиметь такой набор на детской сказке — знаешь, это выше моих сил.

— Что вы предлагаете? — устало спросил Псоу, — нам осталось доснять буквально несколько эпизодов.

— В павильоне. Ты как хочешь, — сказал Северский, — я с этой ведьмой сниматься больше не буду. И я, и я, и я — говорили актеры, вставая.

— А я буду, — сказала Марченко, — если она и «ведьма», то уж не по собственной инициативе. Я знаю, что она тяжелее всех нас страдает от этого. — Только на ней нет ни царапины, почему-то, — сказал Эдик. И все посмотрели на него.

— Очень приятно, — неискренне сказал Пал Палыч, пожимая руку Лёше, — проходите. Простите, у нас обстановка не очень располагает…

— Где Таня? Спит? Прошу вас, разбудите её. Нам нужно поговорить, — молодой человек заметно нервничал.

— Таня в больнице. — Пал Палыч опять сел. — Положение настолько тяжелое, что сейчас я даже не могу вам ничего сказать. Вы не хотите мне что-то объяснить? Кто — вы?

— Как — в больнице? — Лёша не слышал Пал Палыча. — Что-то с ребенком? Она такая упрямая, у нас в Москве все условия, моя мама врач, и мы бы сделали все возможное! Но Таня сказала, — тут он посмотрел на Кирюшу, — не при ребенке, прошу вас! Вы главное скажите, — ее жизни ничто не угрожает?

— Да если бы я знал! — Пал Палыч опять встал, — знаете, что, а поедемте втроем, а? Я не в силах оставаться здесь, да и вы, как я понимаю, тоже.

— Конечно, конечно! — Лёша подхватил Кирюшу, — где больница?

К ночи шторм у берега Судака только усилился, и уже дали 6 баллов, и гнуло деревья, где-то сорвало лист железа с крыши, город опустел. Катера были в море, глубину просвечивали мощные прожектора — ничего.

— Если ее понесло течением, — кричал, перекрывая ветер, мичман старшине, — не найдем! О камни, и все!

— Где её искать, сколько времени потеряли. — Старшина 1 статьи зло глядел, как волны перехлестывают через корму, — как им разрешают девчонок на такой риск-то пускать?

— Да, не говори, — не по Уставу ответил мичман, — мужики повывелись, видать. И мичман ушел в рубку, кричать, срывая голос, что никто за бортом не обнаружен.

В ту ночь штормило — от Феодосии до Ялты, и прогулочные катера легко взлетали на волнах, грозя порвать канаты, а морские круизные суда выходили в открытое море, и оттуда доносилась музыка, и весело мерцали цветные огоньки гирлянд.

Утром Псоу вызвали в Гурзуф, на переговоры с начальством.

— Вот что, — сказал Крохаль Антон Иванович, который не просто сердился, а был в ярости, — ты, б …, сворачивай все — и группу — домой, в Москву. Понял? Будем тут разбираться.

— А как же Галя? — Псоу затушил сигарету и взял новую, — как же Галя? Бросить…

— А это не ты ее опознавать будешь, если что. Эдика оставишь, он мне тут ни к чему, — Антон Иванович зашелся в кашле, — как ты мог? Ты что ж творишь, а? Мы тебя не только из партии, мы тебя пинком под зад из советского искусства! Ты что в Чикаге какой живешь? За год чуть всех не потерял! Что ты снял-то, что? Половина пленок уничтожена… ой, Вольдемар, по тебе уже тюрьма не плачет — воет!

После такого разговора Псоу свалился с гипертоническим кризом. В местной больнице его поместили в единственную приличную палату, с видом на гряду уходящих вдаль гор. Псоу лежал, смотрел в окно и думал уже не о Голливуде, а о том, как сделать так, чтобы не возвращаться в Москву.

Встал вопрос о том, что делать с Моной. Официально за нее отвечал Коломийцев, но он был в Одинцово, неофициально — Галочка, а где была сейчас Галочка, все боялись даже думать. Оставили административную группу, парторга, и помощницу Вольдемара Иосифовича, готовую, как и все женщины, ждущие, что их шеф на них когда-нибудь, через 20 лет беспорочной службы, женится, ухаживать за Псоу.

Большущую рыбацкую лодку мотало, как чаячье перо, то выбрасывая на гребень волны, то скидывая — вниз, почти отвесно, так, что сердца у троих, вцепившихся за борта ребят, падали в темные глубины. Ребята еще держались, а вот девушку тошнило отчаянно, и они ничем не могли ей помочь. Они не взяли с собой ничего, только гусеничный трак, навязанный на канат — причаливать, чтобы понырять в Ново-Светской бухте. Шторм застал их, когда они уже вышли от Царского пляжа и подплывали к мысу Капчик, чтобы обойти его и встать в бухту около грота. Волной их понесло в открытое море, и грести уже было бесполезно, а лодочный мотор сорвало с транца, когда они зацепились за невидимую в воде береговую гряду. Их носило уже не первый час, когда они заметили кого-то, вцепившегося в бакен. Бакен сорвало, но человек изо всех сил держался, то ныряя под воду, то опять выныривая. Подплыть и помочь ребята не могли, но в какую-то минуту бакен, который был легче лодки, поравнялся с ней, и Никита, старший, самый крепкий, крымчанин, успел схватить человека за одежду. Давид, преодолевая тошноту, помог, и они втащили в лодку девушку. Она была почти без сознания, руки и ноги свело судорогой, но она была жива. Разбираться, ранена она, оглушена, или наглоталась воды — они не могли, да и не сумели бы. Волны, шедшие от Судака на Новый Свет, отнесли Галочку Байсарову в море, где она, соображая еще краем сознания, инстинктивно вцепилась в бакен. Вдруг море будто вздохнуло, еще раз подняло волну, и плавно внесло лодку в бухту, к сквозному гроту. В бухте было тихо, и обессилившие, ребята гребли, не веря, что остались живы. Вытащили лодку на песок, и долго сидели, не веря тому, что они спасены. Светало медленно, Давид остался на берегу — по туристической привычке люди, покидая лагерь, часто оставляли сложенный очаг из камней и даже спички, и принялся разводить огонь — но спички вымокли безнадежно. Девушка, которую тошнило в лодке, уже пришла в себя, и сейчас, сидя на мокрой скамье в лодке, дрожала, обхватив себя руками за плечи. Никита помог вытащить спасенную девушку на берег, и, на всякий случай свистнул — пошли в пещеры, там суше, по-любому. В пещере был хворост, сухие спички, сухой песок и даже подобие лежанки. Эх, водки бы не помешало, — сказал Давид. Так вино есть, — сказала девушка Валя, — рюкзак же не утонул? Притащили рюкзак, оставлявший мокрый след, пока его несли, из трех бутылок одна разбилась, но две были целы, и были яблоки и килька в томате. Размокший черный хлеб плавал в полиэтиленовом пакете, и они слили воду и жадно ели этот мякиш, и Никита открыл банку, потерев ее с дикой скоростью о плоский камень, а пластиковые пробки бутылок опалили на костре, и теперь пили, передавая из рук в руки, сладкий крепкий портвейн, и становилось жарко, легко и свободно.

— Ты кто? — первым спросил Никита «девушку с бакеном».

— Я не помню, — честно сказала Галочка Байсарова. Все деликатно промолчали. Ну, не помнит, так не помнит, всякое бывает. Туристическое внезапное братство предполагало вежливое отсутствие вопросов. Здесь можно было быть — кем угодно.

— Мы идем на Ласпи, — сказал Давид, — хочешь с нами?

— Ага, — Галочка кивнула головой, — очень хочу. — Последнее, что она помнила отчетливо, это поднимающийся ветер и рев моря, а еще — взгляд девочки с черными волосами, в шелковом платье цвета морской лагуны. И эта девочка смотрела ей в глаза, а казалось, что ледяные руки упираются Галочке в грудь.

Состояние Моны Ли можно было описать одним словом — горе. Что же я делаю, что я делаю, — повторяла она, — я боюсь сама себя. Откуда это ощущение, что во мне живет другая, не я? И она старше меня, и злее, она одинока и беззащитна, и я понимаю, что, когда наши часы совпадут — я пропаду. В больнице ей прокололи витамины, успокоительное, прописали лечебную физкультуру и купание. В бассейне.

— Абсолютно здоровая девочка, — говорил в трубку кому-то зав. отделением, — никакой патологии. Странноватые колебания пульса, что-то с эндокринной системой, гормоны, скорее всего. У нее пубертатный период, но рановато для её физиологического состояния. Это бывает у восточных женщин. Я выписываю её, я не нахожу никаких оснований для того, чтобы держать её здесь. Может быть, её к бабке-знахарке сводить? Шучу, шучу! Нет, ну иногда и медицина бессильна, — он положил трубку и посмотрел на часы.

Галочку Байсарову не нашли. В тот шторм утонул кто-то из отдыхающих пансионата, но это был немолодой, нетрезвый мужчина. В милиции были составлены необходимые документы и отправлены родителям Галочки. Погоревали, поплакали, в сентябре в ее театральном институте появилась фотография с траурной лентой и некролог. Мальчик с экономического, любивший Галочку, едва не сошел с ума, вскрыл вены, попал в Клинику неврозов, а выйдя оттуда, начал рисовать и внезапно стал модным художником.

Со вторым режиссером досняли павильон, ждали возвращения Псоу, который это возвращение оттягивал. Мону Ли привез Эдик, который сказал ей за всю дорогу буквально несколько слов. Да и она сама — лежала на верхней полке, отвернувшись к стенке вагона, не ела ничего, только пила воду. В Москве Эдик посадил ее в пригородную электричку, и не удержался, сказал на прощание — поосторожнее, а то еще машинист поезда умрет от разрыва сердца и все — состав под откос. Мона Ли сидела в углу, под схемой железной дороги, и смотрела в пол.

На станции Одинцово она сошла, и долго плутала по улицам меж одинаковых домиков. Кончалось лето, забивали ставни, стояли грузовики с мебелью и тюками — переезжали в город. Где-то безутешно плакал ребенок, мяукала брошенная кошка, и уже вил свои спирали горьковатый дымок от костров из опавшей листвы. Дверь в дом Коломийцевых была заперта. Мона Ли пошарила за наличником, под ковриком, под крыльцом — ключа не было нигде. Нету их, девочка, — громко крикнула соседка, — нету. Пал Палыч в школе, Танечка в больнице, а муж ихний с ребеночком в Москве. Так у Тани — ребенок? Мона поставила чемодан, — мальчик? Девочка? Не знаю, — соседка отвернулась, — откуда мне знать-то? Ты жди, папка придет, как уроки кончатся. Мона Ли села на крыльцо и стала ждать. Упал лист с березы, потом еще один, и третий… Застучал дятел, яблоко упало на крышу дома и скатилось в бочку с водой. Мона Ли сидела и ждала.

Глава 45

Танечка выжила. Она родила мальчика, крупного, радостного, сероглазого, с пухлыми щечками и, судя по всему, с удивительным характером. Сына назвали Митей, просто никакое другое имя ему не шло. Если с новорожденным все было в порядке, то сама Танечка, падая, получила серьезные переломы и травмы, которые вызвали осложнения при родах. Она второй месяц лежала в больнице, Митя был, конечно, с нею. Лёша забрал Кирилла в Москву, хотя бы на то время, пока Танечка не поправится. Пал Палыч ходил на работу автоматически, беспокойство за состояние дочери его не отпускало. О новых страшных событиях в Судаке он узнал от Лары, и пришел в отчаянье.

— Паш, — сказала Лара, — может быть, её к бабке какой свозить? Ты же смотри, что вокруг неё делается, к ней приблизиться страшно. А сейчас из Гурзуфа вернется — куда? К тебе опять! А у тебя внуки. Паша, подумай. Я всю Москву на ноги подниму — ты меня знаешь.

Пал Палыч думал, он не переставая думал о странностях Моны Ли, хотя уже знал их причину. Но он был, хотя и верующий, а все же — материалист, это обычно уживается в современном человеке. Он, даже примирив себя со знанием Мониной природы, не понимал — почему происходят именно несчастные случаи? Он шел, загибая пальцы — Машу, маму Моны Ли, убили, когда она спускалась с лесенки вагона. Закхея Ли убили — в этом Коломийцев не сомневался, когда тот спускался с лестницы. Мону Ли похитили в Ташкенте — да, когда она спустилась с лестницы. Лестница была в ташкентском дворце, лестница — для купания — с нее нырял Сашка Архаров, и, наконец — сейчас, крепостная лестница. Почему именно лестница присутствовала практически везде? Ах, так и Танечка — упала — с лестницы. Никаких объяснений, связанных с этим, в письме Закхея Ли не было.

Пал Палыч открыл калитку, поднял глаза — и увидел Мону Ли, сидящую на крыльце. Поднялся, открыл дверь, — входи. Мона Ли вошла, встала в прихожей. Пал Палыч принес ей ее детские комнатные туфли — вот.

— Малы, — сказала Мона, — малы.

— Других нет, — отрезал Пал Палыч.

— Папа, — Мона не входила в комнату, стояла около вешалки, — папа, прости меня.

— Мона, — я столько раз это слышал, что я просто не могу верить тебе.

— Папа, мне некуда больше идти, — Мона смотрела в сторону.

— Я же тебя не гоню, — отозвался Пал Палыч, — обед на плите.

Уже в который раз за последние десять лет возмутившееся было жизненное море замерло вновь. Словно и не было — ничего. Танечка вышла из больницы, сильно располневшая, безучастная ко всему. Даже Кирюша не радовал ее, как прежде, а Диму, новорожденного, она с трудом заставляла себя кормить. Он не вызывал у нее любви, скорее раздражал ровным, спокойным характером, улыбчивостью. Он почти не просыпался ночью, давая выспаться Танечке, не капризничал, даже, если лежал в мокрых пеленках. Пал Палыч с первого дня не просто полюбил Митю, он его обожал так, как не любил Танечку в детстве, и уж точно не был так привязан к еще маленькой, двухлетней Нонне. Доходило до того, что он на большой перемене несся, сломя голову, домой, только затем, чтобы увидеть крошечного внука. Кирилл начал болеть, едва пошел в школу, и в классе все время ныл, жаловался на однокашников, старался пропустить школу по любой причине, изводил и без того уставшую Танечку, и все плакал, болел, плакал, и стал к концу первой четверти совершенным неврастеником. Перед занятиями у него поднималась температура, он заходился в истерике, и Пал Палыч тащил его, упирающегося, в школу. Дома ходила из угла в угол мрачная Танечка, неприбранная, неумытая, неузнаваемая без прически и макияжа. Она стала много курить, днем предпочитала лежать на диване в халате и в сношенных тапках, с трудом находя в себе силы подняться на Митин деликатный писк — есть пора? Мона Ли держалась особняком. Она пошла в Одинцовскую школу, но никогда не выходила из дома вместе с отчимом, боясь, что он стыдится её. Ей все время казалось, что за ее спиной шепчутся, показывают на неё пальцами — вот она, она столкнула в море Галочку, из-за нее чуть не погибли Архаров и Марченко, из-за неё упала с лестницы ее сводная сестра. Толкнуть или обидеть Мону открыто никто не решался. Из страха перед ней, перед её красотой, которая постепенно менялась, становилась все более зрелой, таинственной. Мона Ли еще ездила на съемки, каждый раз отпрашиваясь у директора школы, который, смущаясь, подсовывал ей стопочки черно-белых карточек и просил взять у актеров автографы. В группе Мону Ли тоже сторонились все — от осветителя до режиссера. Впрочем, кому-то было все равно, кто-то находил причину мистических событий забавной, кто-то всерьез считал Мону Ли чуть ли не внебрачной дочерью Джуны — но факт был фактом, и друзей у нее не было. Не было даже школьных подружек, готовых обсудить с ней свои секреты — «а вот, Сережка из 7 „б“ так на меня смотрел!», «А я видела, как наша физичка Наталья Санна целовалась с каким-то бородатым дядькой на качелях!», «а я знаю, что у физрука любовь с нашей пионервожатой!» — ничего этого — не было. Когда Мона подходила, все замолкали. Мальчики, наоборот, смотрели на нее и немели от восторга, и даже не подкладывали обычных в таких случаях кнопок на стул, а вырезали её имя — на партах, на спинках школьных скамеек, писали мелом на доске, а один, потерявший голову восьмиклассник, залез на водонапорную башню, где написал «МОНА Я ТИБЯ ЛЮБЛЮ» кривыми буквами, и краска текла, будто плакали сами буквы, пока его снимали пожарные, приехавшие по вызову охраны. Ничто это Мону не занимало. Она приходила домой, но с ней никто не разговаривал, а предполагаемый папа Лёша, почему-то и вовсе перестал появляться в Одинцово, после того, как привез Кирюшу из Москвы. Приезжали его родители, пожилая пара, оба врачи, долго пили чай на кухне с Пал Палычем, убеждали его в чем-то, и, после очередной безуспешной попытки увидеть внука, уезжали, подсунув под край салфетки конверт с деньгами.

— Танечка, может быть, ты мне объяснишь, что случилось с Лёшей? — спросил в сотый раз Пал Палыч, после того, как Танечка отказалась пускать Лёшиных родителей к Мите.

— Пусть разведется сначала, — ответила Таня.

— Так он — разве он женат? — Пал Палыч был потрясен.

— Он, пап, к жене бывшей вернулся. Он решил, что Митя уродом родится, из-за того, что я с лестницы упала! Ты понимаешь?

— Так пусть придет, убедится! — жарко крикнул Коломийцев, — когда он Митечку увидит, то какие сомнения?

— А я не хочу его сомнения развеивать, — Танечка добавила бранное, гадкое слово, — нам он — не нужен. И пусть эти не ездят, и деньги мне их поганые не нужны! Тут опять заплакал Кирюша, но Танечка улеглась на диван. — Не пойду к нему. Не могу больше. И эта ведьма тут еще… от нее все беды, без нее — вспомни, как мы жили! Папа!

Мона Ли все слышала из своей комнатенки, но не плакала, а все сидела у окна, и смотрела, как мечутся ветки деревьев в луче уличного фонаря.

Из Гурзуфа в Москву вернулся старик. Куда делся прежний, циничный, умный Вольдемар Псоу, бонвиван, любитель женщин, длинных, скучных и непристойных анекдотов и талантливейший режиссер детского кино, мастер, давший экранную жизнь десяткам сказок, любимец и баловень судьбы? В аэропорту его встречала административная группа и верные Мара и Клара. Псоу спускался по трапу, держась за поручни. У него тряслась голова, он был бледен и похудел. Мара ойкнула, но не подбежала, как обычно — обнимать, целовать, виснуть на шее. Нет, все стояли и ждали, будто в том, дойдет ли до них Псоу сам, или попросит помощи — зависела дальнейшая судьба самого Вольдемара.

Как ни странно, плотного общения с органами на Лубянке не случилось. Сергей Сергеевич звонком вызвал Псоу на квартиру в Строгино, где в комнате лежал на полу шикарный ковер, и не было даже стула — присесть. Говорили в ванной, Псоу сидел на унитазе, а Сергей Сергеевич балансировал на трехногой табуретке. Тихо лилась вода, образуя невнятный шум, они оба курили, а под конец разговора Сергей Сергеевич достал из аптечного шкафчика спирт и они выпили из горлышка, не закусывая. Псоу понял, что его оставили в покое, и фильм можно доснять, и приступать к монтажу, и даже — о щедрость! было позволено использовать кадры из Ташкента.

— Так вы лучше меня знаете, что все уничтожено, — вяло проговорил Псоу.

— А ты лучше нас знаешь, что твои девочки успели копии снять, — ответил ему в тон Сергей Сергеевич. — Снимай давай, мы там похлопочем, чтобы тебе первую категорию прокатную дали. Хотели Архарова на заслуженного, но я тебе скажу, он полный м…к!

— Это ВЫ так считаете? — Псоу оскорбился за Сашу.

— Это ОН так себя ведет. Связался с элитой в Узбечке, да еще кое-что… травки из Долины, девочки, которые только на Интурист работают. Не надо в чужой огород лазить, теперь пусть нам сыграет политрука к 9 маю, может, простим. Вот так. Это руководства мнение, не мое. А вот девчоночка-то занятная… ее бы в разработку взять. Наш очень насчет сверхъестественного сейчас интересуется, сам знаешь. Ну, давай, бывай. Принёс? Псоу мечтал, чтобы этот момент не наступил, но — ошибся. Он достал папку:

— Вот, тут, сами знаете.

— Надеюсь, в этот раз без дураков? — Сергей Сергеевич опустил папочку в портфельные недра. — Что говорил. Кто говорил. Как насчет политики партии. И — главное — насчет Бережного, это сейчас очень. Очень вопрос острО стоИт! Времена идут непростые. Все.

— Всё, под протокол. Кто, что, где и когда.

Псоу, пошатываясь, вышел первым, сел в стоявшее у подъезда такси и уехал на «Госфильм». Через час из подъезда вышел мужчина в темных очках, в сером костюме, с объемным портфелем. На сгибе локтя висел плащ. Как дети малые, — подумал про себя водитель неприметных Жигулей, открывая дверцу Сергею Сергеевичу, — шпиёны, мать их…

Глава 46

У Моны Ли оставались еще три эпизода, а потом озвучание. Из школы отпускали охотно, но она сама, на удивление Пал Палыча и Тани, стала заниматься дома. Они почти не общались между собой — Пал Палыч был занят Танечкой и нянчился с Митей, а Танечка делила день между диваном и Кирюшей. Делать с ним уроки она не могла, Кирилл плакал, она орала на него, от этого ребенок не мог одолеть совсем элементарных домашних заданий. Как-то, одуревшая от плача Кирилла, Мона Ли, пришла к нему, села рядом, и мальчик успокоился совершенно. Он сделал уроки и покорно пошел за Моной на вечернюю прогулку. Кирилл, такой же одинокий, как и Мона Ли, притащил без спроса щенка от соседской суки, и спрятал его в сарае. Ребенок понимал, что собачке холодно, и сделал ему что-то вроде норы из старого тряпья. Он тайком кормил его столовскими котлетами и песочными коржиками, и иногда приносил молоко в бутылке и поил его, крошку, наливая молоко в жестяную консервную банку. Он так долго хранил секрет, что был счастлив, наконец-то, открыть его Моне Ли. Мона Ли едва подавила в себе отвращение — она не любила собак. Но Кирилл был единственным в доме, кто хоть как-то обозначал, что она существует. Щенка назвали Малыш и стали думать, как открыться Танечке и Пал Палычу.

Мона Ли, гуляя по улицам посёлка, наткнулась на деревянное здание поселковой библиотеки, зашла погреться, и — осталась. До этого она читала детские сказки, но неохотно — любила, когда ей читают на ночь. Инга Львовна, которую она всю жизнь будет считать именно СВОЕЙ бабушкой, читала ей много, даже Диккенса, Гоголя и Дюма. А уж Пушкина, Лермонтова, Тютчева — Инга Львовна любила страстно и читала Моне из дореволюционных изданий, с картинками. От стихов у Моны начиналось какое-то странное настроение, ей хотелось одновременно и плакать, и улыбаться. Здесь же, в библиотеке, Мона Ли стала запоем читать всё подряд, мешая взрослое, скучное, без картинок, с чудным, и ярким детским. Но больше всего её привлекли энциклопедии. Едва открыв рыжую, «Детскую», десятитомную, Мона Ли — пропала. Она путешествовала в мире формул, она всходила на костры инквизиции, она шла по пескам пустынь, она открывала для себя, как работает человеческое сердце и как далеко отстоят от Земли такие близкие, такие яркие звезды.

На «Госфильме» готовились снимать эпизод с пышной свадьбой, а, так как уже подходил к концу октябрь, снимать решено было в Ботаническом саду. Псоу даже и рукой махнул на верблюдов, хотя и заметно ожил, едва снова начались съемки. Мара торжественно показала место хранения копий — и впрямь, остроумнее придумать было невозможно. Копии находились в хранилище Госфильма, среди десятка тысяч других, просто — под наклейкой «Бронепоезд 5 бис. Производственный брак».

Сашку Архарова вернули законной жене, чему она, жена, вовсе не была рада, но у нее шел кандидатский срок в КПСС, а муж был нужен. Даже такой.

Марченко снималась в Венгрии в советско-венгерско-болгарском фильме «Белоснежка и семь гномов». Она стала звездой мюзикла, блистала. Как она говорила, «даю огня старушке Европе!»

Тут же она присмотрела себе молодого черноокого венгра, Иштвана Эчеди, певца, композитора, жиголо и красавца, и лихо отплясывала с ним диско в ночном баре. Впрочем, за ней пристально присматривали.

Жизнь продолжалась, и подходили Ноябрьские праздники.

Маленький и темный, ставший будто еще меньше и темнее, пересадками-перебежками, где пешком, где попуткой, медленно пробирался к столице

Свадьбу снимали в оранжерее Ботанического сада. Было влажно, душно, дурманяще пахла земля и невиданные цветы. Павлины, которыми охотно снабжал Псоу Зоопарк, ходили по дорожкам, распуская бесподобной красоты хвосты, а актеры помоложе пытались вырвать перышко «на счастье». Над Моной Ли работала целая бригада — костюмеров и гримеров. Несли её в паланкине самые мускулистые ребята из массовки — их для достоверности натерли косметическим маслом и гримом в цвет загара. Зрелище было, достойное кисти художника! Массовки нагнали много, и только служительницы Ботанического сада бегали, охая — не потопчите! Не сломайте! Осторожнее! И сыпали непонятной латынью.

Пир в шатрах снимали уже в теплом павильоне, правда, измученные павлины сложили свои хвосты и сидели грустные, как куры под дождем.

Мона Ли была столь прекрасна, что Архаров, возвращенный в семью, прошептал ей на ухо:

— Я еще пару лет подожду, но больше — вряд ли… Мона, ты пробила мое сердце…

— Какая пошлость, — Мона Ли взглянула на Сашку подведенными глазами, — ты уж лучше стихи мне почитай.

— Стихи? — изумился Архаров, — тебе какие? Маяковского? О советском паспорте?

— Нет, — Мона покачала головой, и тонко зазвенели ее серьги, — «Облако в штанах». Архаров развел руки в сторону — мол, такого не проходили, и стал ждать момента, когда им нужно будет целоваться — согласно утвержденному плану. Псоу запаздывал, все томились ожиданием, развлекаясь каждый, как умеет. Кто-то включил кассетный магнитофон, Мона Ли прислушалась, склонив головку набок.

— Что там у тебя? — спросила она звукооператора.

— Да не пойму, в фонотеке взял какое-то восточное, бубны, колокольчики, зурна, что ли?

— Включи, а? — попросила Мона Ли, — погромче.

Включили через колонки, музыка для уха была странноватой, мучительной, что ли. Она вызывала раздражение и томила, будто вынимая душу, вырывая её.

— Это каягым, — сказала Мона Ли, — вроде гуслей, что ли. Вот! Хэгым!

— Чудовищный звук, — сказал Северский, — Мона, пожалей, а?

— Чудесно, чудесно, — говорила Мона Ли, прикрывая глаза, — вслушайтесь! Это говорят леса, горы, вода, дикие звери… вот — сейчас вступит чангу, вы слышите, какой ритм? Так звучит ветер, склоняя деревья, так бьется вода о рыбачью лодку, так стучит сердце влюбленного юноши, так идут на битву воины.

Вокруг Моны Ли стояли, слушали. Звуки были странными, темп ускорялся, вступили инструменты, отдаленно схожие звучанием с флейтой, зазвенели колокольчики. Мона Ли, стоявшая на месте, вдруг начала медленно кружится, потом все быстрее и быстрее, она то раскидывала руки, то сжимала их на груди. В ее руках вдруг оказался веер, она совершала странные движения, будто играя с ним, веер сменился бамбуковой палкой, и Мона Ли все кружилась, превращаясь в цветной звучащий кокон. Группа стояла завороженно, никто не мог даже пошевелиться. На минуту даже показалось, что Мона Ли приподнялась над землей, и вдруг упала, совершенно обессилив.

— Что у вас тут происходит? Опять шабаш? — Псоу на ходу расстегивал кожаный пиджак, — пора прекращать этот балаган. Опять Мона медитирует? Все живы, я надеюсь?

Он подошел к Моне Ли, лежащей на полу. Потрогал пульс. Блин, чего стоим? У нее опять пульса нет! Побежали за дежурным врачом. Мона Ли лежала, как будто спала, и даже не дышала.

Маленький темный, переодетый в лохмотья дервиша, чуть заметно приподнял вислые усы в улыбке, напоминающей оскал, поклонился кому-то, и ввинтился в толпу.

Софья Борисовна Гирш, давно вышедшая на заслуженный отдых, была, по сути, на «Госфильме» едва ли не вторым лицом после всесильного Антона Ивановича Крохаля. Попав девочкой в эпизод у Якова Протазанова в «Бесприданнице», она так и осталась верной кино, точнее, его сумасшедшему, кочевому, братству. Увы, Софья Борисовна, в силу отсутствия некоего дара, так и не смогла поступить ни на один из актерских факультетов московских театрально-киношных ВУЗов, потому, движимая любовью ко всему живому, по настоятельной просьбе матери, окончила медицинский. Избрав себе профессию тонкую и деликатную, потребную не столько для женщин, как выяснилось, но и для любивших и разлюбивших их мужчин, не желавших иметь последствий любовной связи, она стала гинекологом. Окончив медицинский институт, отработав положенные три года в захудалой районной поликлинике, она легко устроилась на «Госфильм», где в те годы была своя клиника для работников сферы искусства. Она обросла клиентурой мгновенно — была умна, осторожна, профессионально внимательна и умела хранить тайны, но там, где нужно, она эти, же тайны искусно пускала в ход. За свои деликатные услуги денег она не брала. Точнее, так — она брала не деньгами. Вскоре, так или иначе, ей были обязаны все. Актеры, в те годы, избегающие публичного копания в своих бельевых корзинах, на суд зрителя выносили только профессиональные успехи. Пожалуй, лишь Марченко, со своей нашумевшей книгой «Виват, виват», чуть-чуть раздернула занавес, отделяющий публику от небожителей. К Софье Борисовне обращались уже за всем — за советами, за помощью в получении жилплощади, за рекомендациями — к кому, когда и стоит ли? Софья Борисовна, в скрипящем от крахмала халате и белоснежной шапочке, завязанной сзади на бантик, восседала за огромным столом, под стеклом которого хранились карточки многих и многих — с женами, без, с детьми, и просто так — удачные, от актрис, в шляпке, губки сердечком, и с подписью наискосок — «Софочке от Милочки», или в гриме — с надписью — «Несравненной»! — это уже от актеров. К моменту, когда ее опять вызвали на обморок, случившийся с Моной, Софья Борисовна имела неоспоримый авторитет во всех областях медицины. Медленно и важно, грудью вперед, она шла, как крейсер через льды, по коридорам «Госфильма» и величественно кивала встречным. За ней семенила бессменная её медицинская сестра Зоечка, с огромным фельдшерским саквояжем, принадлежавшим Зоечкиному деду, профессору медицины, врачу от Бога, что не помешало ему быть расстрелянному большевиками. А саквояж — остался. Зоечка так и прилепилась к всемогущей Софье Борисовне, и относилась к ней с придыханием и трепетом.

В павильон, где собирались снимать свадьбу, Софья Борисовна вплыла и сделала знак рукой — музыку тут же выключили.

— Поднимите, приказала Софья Борисовна, — уложите девочку на скамейку. — Принесли скамейку. — Стул! — Принесли стул. Врач оттянула веки, послушала пульс, сердце, отметила про себя, что кожные покровы влажные и холодные, пульс замедлен до 40, а сердце — вот, с сердцем было непонятно. Оно еле билось, точнее — практически не прослушивалось. — Знаешь, что, — она обратилась к Псоу, — мой совет один. Ей нужен отдых. Но не больница. Уход, но не сиделка. И вообще — это — не медицинский случай. Я тебе так и скажу. А ты — думай.

— А сейчас — что? Псоу посмотрел на лежащую на кушетке, как на надгробьях рыцарей, Мону Ли.

— Да ничего. Укройте ее одеялом, поспит — встанет. И, — врач поманила пальцем Псоу, — заканчивай с фильмом. Это тебе МОЙ совет. Заканчивай. Иди, кстати, я тебе давление померю, — Софья Борисовна поплыла назад, в кабинет. Опершись о руку Псоу, она шла тяжело — возраст, нервы, нервы… В кабинете она усадила Вольдемара, защелкнула на манжете крючок, нагнала воздух, посмотрела на шкалу тонометра, и сказала, — тебе поберечься надо. Да-да, не спорь. И с девочками поосторожнее.

— Соня, ты о ком? — Псоу потирал затекшую руку.

— Я о твоих ассистенточках, о них.

— Да откуда ты-то? — Псоу просто взвился к потолку.

— Я, мой милый, в этом гадюшнике знаю всё. Или, почти всё. Все жертвы твоего неуемного темперамента рано или поздно приходят именно ко мне, — Софья Борисовна подошла к застекленному шкафчику, и знакомый запах спирта выплыл в форточку. На, выпей. И я — выпью. Вот, хочешь моего мнения? Ты зря взял эту Мону-Лизу, зря. Она тебе фильм вытащит, не сомневайся. Тебе ж не касса нужна, тебе звание нужно. А с девочкой — скандалы. Хвосты нехорошие. Темная девочка. Не наша. Она здорова. Ну, кроме аденоидов, у нее точно — ничего. Она, — Софья Борисовна пошевелила пальцами, — нечто вроде нашей Лилит.

— Ты думаешь? Значит, Лолита — отсюда? Псоу присвистнул.

— Отсюда, отсюда. Нахема, это у нас. Девочка — кто? Монголка? Казашка? Не знаю, — соврал Псоу, — откуда-то из тех мест.

— Оно и понятно. Она губит тут все вокруг себя, не зная об этом.

— Соня? — Псоу изумился, — ты, что занимаешься каббалой?

— Да брось, это все откуда-то с детства, бабушка пугала на ночь. Какая каббала в СССР, о чем ты? Я врач, но я больше, чем врач. Как я вижу, что у тебя больна печень и барахлит сердце, я вижу — что от человека исходит. Я не назову это добром, или злом. Но я понимаю, где нужно отойти, а где — приблизиться. Я вижу твое имя — Велвел, а ты зовешься дурацким Вольдемаром.

— Никогда о тебе такого не знал, — Псоу даже покраснел.

— Это все — наблюдения над жизнью. — Софья Гирш погладила Псоу по руке, — нужно уметь видеть, и все. И думать. Никто не хочет думать, все хотят только получать. И я тебе скажу еще — эта девочка пустила корни в твою жизнь. Ступай, у меня еще народные в очереди, и два композитора. Целуй в щеку, и помни — думай, думай!

Вольдемар вышел из кабинета, постоял, закурил и медленно пошел в монтажную.

Мона Ли пришла в себя в тот же вечер, ее оставили в директорской приемной, и, проснувшись, она совершенно ничего не помнила, только звон колокольчиков — этот звон она будет слышать теперь — всегда.

Вечером был небольшой банкет в кафе «Госфильма», Псоу торжественно объявил, что приступает к монтажу и озвучанию, все выпили Шампанского и отправились догуливать — кто куда.

К Новому году почти закончили монтаж. Псоу не удержался, и разнес ташкентские съемки по другим эпизодам, так, что создалось ощущение постоянного присутствия каравана — впрочем, это неожиданно дало нужный колорит. Мона Ли была великолепна.

— Ей даже играть ничего не надо, — ахали Мара и Клара, — первый раз видим, чтобы так камера любила начинающую актрису… Клара, а ты помнишь? — и они, перебивая друг дружку, принялись перечислять громкие и забытые имена. Смотри, ох, прекрасно! — вот, — Вольдемар, это где такой фонтан?

— В Багдаде, вестимо, — Вольдемар чмокнул обеих, работаем, девочки, работаем.

Дальше все пошло удивительно гладко, будто кто-то, вдоволь насладившись страданиями съемочной группы, прилег отдохнуть. Даже Северский не срывал голос на озвучке, и вовремя прилетела Ларочка, сияющая и юная, пахнущая Токайским вином и сервелатом. Венгр остался в Будапеште. Впрочем, Ларочке было позволено звонить, и слышать сквозь девичий смех его обычное — «чокколом» — целую! Подлец, — вздыхала Ларочка, — но как хорош! Архаров теперь держался от Моны подальше, даже на озвучании любовного своего монолога был так неубедительно скучен, что переписывали до бесконечности.

— Представь перед собой кого хочешь! — кричал Псоу, — но дай мне любовь! Дай мне дыхание! А ты говоришь, как будто отчет о сборе макулатуры читаешь. Что с тобой, Саша! Архаров повернулся к Моне, увидел ее профиль, и дал «любовь».

Весною, в первом просмотровом зале Госфильма, собралась комиссия — принимать. Шли чиновники из Министерства культуры, руководители, не имеющие ни малейшего представления о кино, но зато знавшие, какое кино нравится Бережному. Сказка — что может быть в сказке такого, что искажает генеральную линию партии? Или подрывает устои? Или намеки, скажем — на Прагу? Или, еще того хуже — на дряхлость Бережного? Да всё! Но тут, по великому счастью, был приглашен на просмотр генеральный секретарь компартии одной очень нужной республики, в которую намечались серьезные поставки кое-чего, что так успешно производилось в СССР, далеко за Уралом. И стрелка сдвинулась с отметки «запретить» до отметки «разрешить». Смотрели сначала настороженно — гарем, в первых кадрах, особенно. Это — ни к чему. Сократить. Чему вы детей учите? Сцену у бассейна — вырезать. Мастеровые-чеканщики, хорошо — угнетение трудящихся. Декхане — прекрасно. Верблюды — хорошо, корабли пустыни. Есть линия на развитие верблюдоводства. Павильон на ВДНХ. Марченко!!! Прекрасно. А девочка, почему — красивая? Нехорошо. Пионерка? В кружках? Гордость Одинцовского района? А что-то личико нерусское? А, казашка?! Казашка! — уверенно закивал головой Псоу. — Байконур. О! — товарищи покивали головами. Целинные земли. Дедушка её вместе с Бережным поднимал, так сказать. Сами понимаете. Осваивал. А, — ну, девочка да. Девочку выдвинем на слет. И в Артек? — спросил Псоу. Что ж, — товарищи переглянулись, — можно и в Артек. В протокол занесли замечания, но в целом, фильм понравился. Они даже смеялись! — кричал Псоу в курилке, — представляешь? А где там можно смеяться-то? — Северский переглянулся с Эдиком, — анекдоты никто не рассказывал?! Им ослик понравился. Который в воротах застрял, помнишь? А, ну, разве ослик, — вздохнул Эдик.

Премьера была назначена на 8 марта. В кинотеатре «Россия».

А двумя месяцами раньше, на проходную «Гурзуф-фильма» пришла странно одетая девушка — в мужских брюках, подвязанных ремнем, в рваной ковбойке и босиком. Волосы перетянуты резинкой, лицо загоревшее, обветренное. Тебе кого? — спросил вахтер, — иди отсюда, бродяга. Ходют хиппи, ходют… Девушка постояла, будто силясь что-то вспомнить, но повернулась и пошла к набережной.

Глава 47

По городу яркими, жаркими пятнами цветно перекликались афиши нового фильма Вольдемара Псоу «Волшебная лампа» с участием Лары Марченко, Леонида Северского, Аркадия Финкеля, Александра Архарова и Нонны Коломийцевой.

— Никаких Мон! обалдел, что ли? Она пионерка, а не эта… ну, какая улыбается все время. Что за имя выдумали, как у девки какой, — стучал по столу кулаком министр всей культуры, и жалобно дзенькали тонкие стаканы, ударяясь о бутылку Боржоми. — Как в свидетельстве у ней записано, так и в эти… титры, во, вставляй, значит. И никаких тыщи и одной ночи. Это тебе бордель, что ли? Ночи! Сказка для детей! Они спят ночью. Все.

— Да как же назвать? — Псоу взмок, — это ж арабские сказки!

— И арабские не надо. Сегодня такое положение в политике, завтра кто уверен где? Назови нейтрально.

— Волшебная лампа Аладдина можно, — подсказала зам. министра, женщина начитанная еще со школы.

— Вот, — министр покивал головой, — лампа, это хорошо. Это актуально. Мы сейчас в Киргизии завод электроламп запустим. Очень уместно. Ага. Только этого, как его? Насреддина? Убери. Просто и коротко — Волшебная лампа.

— Так нет ничего про лампу-то, — Псоу едва не плакал.

— А ты добавь, — сказал министр и встал. Разговор был окончен. Фильму все-таки дали первую категорию, и оставалось ждать — провала, или успеха. В реквизиторском цехе Госфильма разыскали старую, со вдавленными боками, псевдо-арабскую лампу, и финал стал таков — Саша Архаров, сидя в песках пустыни (снимали в Юрмале, в феврале), ожесточенно тер лампу, из которой вырывалось сизоватое пламя. В смутных очертаниях головы Джинна появлялось финальное слово — КОНЕЦ.

Мона Ли положила дома на стол пригласительный билет на два лица:

— Вот, пап, премьера. Пойдешь? — Пал Палыч посмотрел на Танечку. Та лежала на диване с журналом.

— Таня?

— Я не могу, — отрезала та, — у меня, между прочим, дети. Двое.

— А можно Кирюшу взять, — Мона Ли видела, как напряглись у Кирилла плечики.

— Нет! — рявкнула Таня, — нельзя. Пусть дома сидит, двойки исправляет.

— Но, Танечка, — Пал Палыч перешел на просительный тон, — это ведь так интересно, и сказка, же детская?

— Нет, — Таня прикрыла лицо журналом, — сказала — нет, и не лезь. — Кирилл заплакал.

— Я буду, буду, Мона, я приду — сказал Пал Палыч.

— Пап, я ведь под нашей… ну, под твоей же фамилией, — Мона Ли смотрела на Коломийцева, — ну, как же, там просили с папой?! Таня хмыкнула, а Пал Палыч пошел утешать рыдающего Кирилла.

В костюмерной «Госфильма» подбирали платье для Моны Ли. Молодые костюмерши резвились, прикладывая к ней наряды, подходящие для дворцового бала, а пожилые качали головами — не то. Клавочка, самая старшая из них, с седыми волосами под гребенкой и в темном халате, долго вертела Мону Ли, а потом ушла. Надолго. И принесла что-то, напоминающее гимназическую форму, но из дорогой шерсти, цвета темного шоколада, и невесомый фартук с крыльями.

— Вот, манжеточки подошью, воротничок, и длину сделаем по середину икры. И туфли на среднем каблуке, — сказала Клавочка, — и ты, Моночка, будешь прекраснее всех этих фифочек. Я тебе это обещаю.

8 марта кинотеатр «Россия» был переполнен. Шел московский бомонд, директора универмагов, врачи, автомеханики, художники, директора институтов, ювелиры, журналисты, билетные кассиры, актеры, парикмахерши, заведующие базами, портнихи, дирижеры, и прочий важный люд. В фойе здоровались, целовались, придирчиво оглядывали друг друга, делились новостями, сплетнями, шуршали конфетными бумажками, щелкали замочками пудрениц, курили.

Постепенно зал заполнялся, в центре рассаживались министерские, госфильмовские и особо приглашенные гости. Публика помельче, которой посчастливилось достать приглашение, занимала балконы, нижние и боковые места, а родственники заняли целый ряд для «пап и мам» — все, как и в театре, только народа побольше. Ради торжественного случая занавес задергивал экран, стояли непременные плетеные корзинки с белыми и розовыми гортензиями, и отчего-то, вовсе не к месту, гипсовый Ленин, автор цитаты «Из всех искусств важнейшим у нас является кино». Длинный стол, покрытый скатертью, бутылки с минеральной водой, стаканы. Всё по протоколу. Съемочная группа выходила слева, соблюдая субординацию. Первым шел Вольдемар Псоу, в монгольской кожаной куртке, при шейном платке. Модные тонированные очки в дорогой оправе, джинсы-клеш, — Голливуд, да и только! За ним шли народные, начиная, конечно, с Ларисы Борисовны Марченко, появление которой вызвало вздох восхищения. Ларочка была с костюме глубокого синего цвета — в талию, с широченной юбкой, перехваченной высоким белым ремнем, в белых митенках и в элегантной белой шляпке с синей вуалькой. Она улыбнулась всеми своими белыми зубками, приложила сложенные в щепотку пальчики к губам — и послала воздушный поцелуй в зал. Северский принципиально явился в джинсовом костюме, присланным другом-диссидентом из США, и при ходьбе издавал скрип — новые ковбойские сапожки, присланные оттуда же, чудовищно повизгивали. Актрисы, одетые от Виталика Волкова, щеголяли в псевдорусских платках, и выглядели стайкой встревоженных птичек.

Осветители еще настраивали аппаратуру, шмыгали телевизионщики, устанавливая телекамеры и микрофоны, волнение передавалось всем, включая бесстрастных милиционеров на входе и киномехаников. Наконец, все расселись, все стихло, Псоу, поправив шейный платочек, вышел к микрофону, неожиданно чихнул, и принялся говорить сбивчиво, срываясь в фистулу:

— Не случайным оказался мой выбор материала для съемок. С детства я очень любил арабские сказки, и вот теперь, когда представилась возможность, я обратился … — и все зудел, посвистывал и публика едва не уснула. Сценарист выступил кратко и по делу, художник рассказал о том, как его чуть не цапнула гюрза на съемках в пустыне (ложь абсолютная, но эффектная), Марченко, улыбаясь и кокетничая, сказала, что это огромная честь для нее — работать с таким маститым режиссером, который, как никто, понимает детскую душу. Это вышло двусмысленно, но утонуло в аплодисментах. Сашка Архаров вышел к микрофону, как обычно, будто развинченный, тряхнул головой так, что фирменная челочка легла ровно — справа — налево, улыбнулся серыми глазами, поиграл губами, придал хрипотцу голосу, рассказал пару анекдотов со съемок, похлопал режиссеру, поклонился залу, и удалился под шквал оваций и криков — Архаров!!! Браво! Последней Псоу вывел к микрофону Мону Ли, и сказал:

— А вот, и наша восходящая звездочка. Наша Нонночка Коломийцева. Самая младшая в съемочной группе, она не только прекрасно сыграла свою роль Принцессы, но и мужественно перенесла неизбежные тяготы съемочного периода, продолжая учиться в школе.

Дали слово Моне. Тоненькая, гладко причесанная, в темном, строгом платье ниже колен и в белых крылышках фартучка, она производила странное впечатление взрослой женщины, переодетой ученицей.

— Мне очень понравилось играть в кино, — просто сказала Мона Ли, — ко мне все чудесно относились, а что получилось, я даже сама еще толком не поняла. Надеюсь, что вам понравится. Спасибо.

Моне Ли хлопали сдержанно, переговариваясь — ничего себе! Откуда Псоу такую вытащил? Чья-то дочка? Лицо странное — итальянка, что ли? Красивая, обалдеть… сколько ей? 14? 16? Любовница его? Но тут погас свет, актеры заняли места в зале, пошел занавес, открывая огромное белое полотно экрана, и, на фоне ярчайшего голубого неба и синих от солнца стен пошел караван верблюдов. Их снимали сзади, поэтому казалось, что караван выходит из зала. Полилась чарующая восточная музыка, зазвучала тоненько — тронули струны ребаба, нежно задул камышовый ней, зазвенели колокольчики. Мона напряглась, вытянулась — как струнка. Пал Палыч, успокаивая, накрыл своей рукой ее руку. Фильм шел, мелькали кадры, зрители то смеялись, то вскрикивали, то замирали. Мона Ли пристально вглядывалась в свое лицо на большом экране, оно казалось ей чужим, слишком взрослым. Когда дошла очередь до эпизода на лестнице в Судаке, Мона Ли вскрикнула и закрыла лицо. Зал охнул. Когда замелькали кадры шествия каравана, Мона Ли выдохнула, невольно повернулась вправо — и застыла. Справа от нее, почти не видный в темноте зала, сидел тот самый кореец с длинными вислыми усами, появлявшийся всегда неожиданно, после чего случались события страшные и опасные смертельно. В этот раз он был в темном пиджаке, с черной бабочкой и в белой рубашке. Да нет, — подумала Мона, — я ошиблась! Откуда он здесь? Она опять повернулась. Сосед сощурил глаза и улыбнулся, склонив голову. Нет-нет-нет, — сказала себе Мона Ли. — Это не он. Но это — он! Он ведь звал меня уйти из гостиницы в Ташкенте, обещая рассказать мне всю правду?! Он! И вдруг она услышала голос, который будто бы говорил ей на ухо, но так громко, что все должны были бы слышать! Однако никто не обратил внимания. Звука — не было. Мона Ли, — услышала она надтреснутый голос, — завтра. На закате. На Плющихе. У стены. Я найду тебя. На закате.

До конца фильма Мона Ли пыталась унять дрожь, и, когда зал встал, приветствуя создателей фильма, и кто-то потащил за руку ее, упирающуюся, на сцену, она оглянулась и увидела, что кресло, в котором сидел говоривший с ней — пусто.

Мона стояла на сцене, под экраном, и зал хлопал, и несли букеты цветов, и вспышки озаряли, видоизменяя лица, и кто-то уже давал автографы, и Пал Палыч хлопал, стоя, и махал рукой Моне Ли. Он был так горд, что не стеснялся — и плакал. Мона Ли спрашивала всех — не видел ли кто такого господина, в черном костюме, вот с такими усами — она проводила пальцами от носа к подбородку, — нет, какая-то делегация? Наверное, японцы. Нет, не видели. Собирались в ВТО, в «Дом Фильма» — кто куда, Мону Ли звали с собой, но она мотала головой — домой далеко, в Подмосковье, папа ждет. Но ее не послушали, затащили, вместе с Пал Палычем — в ресторан ВТО, и она вертела головой, поражаясь, как столько знаменитостей в Москве могут собраться в одном месте. Есть ей не хотелось, но ее буквально засыпали конфетами и фруктами, и она улыбалась, улыбалась, улыбалась… сердце её билось глухо, предчувствуя самое страшное, и поделиться ей — было не с кем. Пал Палыча и Мону подвезли на машине до Одинцово ехавшие догуливать в Рузу актеры, и дома они были почти под утро. Было холодно — Таня спала на диване, в большой комнате, укрывшись одеялами и пальто. Наверху надрывался Митя. Пал Палыч бросился затапливать печь, а Мона Ли поднялась к ребенку, голодному, в мокрых пеленках. Их общая с Кириллом тайна — собака Малыш жила во дворе, они с Пал Палычем ее кормили, но в дом Таня ее не пускала. Сейчас же пес оказался на втором этаже и лежал в детской кроватке, согревая мальчишку. Мона охнула, и пошла еще одна бессонная ночь, с кормлением, пеленанием и замачиванием пеленок — на утро. Когда они сели пить чай, уже светало.

— Пап, что случилось с Танечкой? — спросила Мона Ли. — Она же не была — такой? Что?

— Если бы я знал, дочка, я бы сделал — все. Но я — не знаю. Я понимаю одно — нам нужно как-то выжить, правда?

Мона Ли легла, не раздеваясь. Она перестала думать о предстоящей встрече, понимая, что это — конец. Случится что-то такое, после чего жизнь или кончится, или не будет иметь смысла. Мона пошарила под подушкой, вытащила тот самый, ташкентский, спасительный, белый платок. Поднесла его к губам — он до сих пор пах порохом, пылью, сыростью. Та, что передала ей платок — больше не приходила, ни во сне, ни наяву.

Мона Ли ушла из дома, когда Пал Палыч вел второй урок в школе, а Танечка, найдя остатки вина в бутылке, выпила и подобрела настолько, что поздоровалась с Моной.

— Давай я Кирюшу отведу в школу, он проспал.

— Веди, — зевая, разрешила Таня, — если делать тебе больше нечего.

Март был холодным, Мона быстро продрогла в своем пальтишке, и старалась идти быстрее, чтобы не попасть в окно в расписании электричек. Всю дорогу до Москвы Мона Ли, глядя на обычную, будничную жизнь, мелькавшую за окном, тоскливо думала — за что мне-то такое? Почему нет у меня дома, где меня ждут, нет родной моей мамы, нет ничего, что держало бы меня на земле. Выйдя из метро «Смоленская», она пошла переулками, будто повинуясь приказу, не зная, впрочем, куда именно она идет. Мона все еще надеялась на то, что ей послышался этот разговор, как часто бывает при расстроенных нервах, но надежды на это — не было. Вот уж и стало уходить на закат неяркое московское солнце, осветившее стекла окон верхних этажей по четной стороне улицы, вот уж и появились прохожие, спешащие в магазины, озабоченные, непраздные, скучные. Дойдя до Дома культуры «Каучук», Мона Ли оглянулась по сторонам. Тут-то и взял ее под руку темный лицом, небольшой — ростом, с вислыми усами, придающими лицу сходство с китайской рыбкой.

— Идем, Мона, — сказал по-русски внятно и четко, без малейшего акцента.

Мона Ли покорно шла за провожатым. Он молчал, но она поняла, что его зовут Ли Чхан Хэн, и что он главный над ней и именно сейчас разъясниться то, что мучает ее все эти годы. Войдя в арку большого дома, они стали пробираться дворами между домиков, будто забытых между большими, серьезными домами, перелезать через заборы, в одном месте они прошли сквозь подъезд — и вышли в другой переулок. Так петляли они, и становилось все темнее и холоднее. Наконец, войдя в дом, дохнувший на Мону нежилым запахом давно брошенного жилища, они поднялись на второй этаж по лестнице, лишенной перил и вошли, толкнув огромную дверь, отворившуюся без скрипа. Прошли анфиладой комнат, в которых не было мебели, и только сквозняк гнал сор и скомканные газетные листы. В одной из комнат был сооружен очаг в камине, и жаркое пламя грело сидевшего перед ним. Моне Ли была видна только его спина, халат, расшитый драконами, золотыми полукружьями радуг и цветами персика. На голове сидящего был поккон — шапка со шлейфом.

— Ты привел ее? — спросил сидящий.

— Да, — ответил Ли Чхан Хэн.

— Оставь нас.

— Слушаюсь, господин, — и Чхан Хэн исчез.

— Ты знаешь, кто ты? — спросил господин.

— Нет, — честно ответила Мона Ли.

— Тебя избрали.

— Кто?

— Ты не должна спрашивать.

— Кто я?

— Пока ты еще — никто. Тебя — нет. И тебя не будет никогда.

— Но я же есть? — голос Моны Ли дрожал.

— это Тело. Всего лишь — тело. Ты сама — больше тела. Ты — дух.

— Злой?

— Судя по обстоятельствам.

— Сколько мне лет? — спросила Мона Ли.

— У тебя нет возраста.

— Я — бессмертна?

— Дух бессмертен. Плоть — смертна.

— Как Как мне жить дальше? — Моне Ли было так страшно, что она не ощущала холода.

— Ты сама увидишь — как.

— Я буду любима?

— Нет.

— Но я красива?

— Плоть меняется каждое мгновение, — сидящий протянул руки к огню. По перстням, надетым на пальцы, будто пробежала тусклая змейка, — ты не будешь знать любви никогда. Если ты полюбишь, ты перестанешь быть духом. Ты исчезнешь.

— Кто убил моего отца?

— Он сзади тебя. Подойди ко мне.

Мона Ли сделала шаг к сидящему. Не поворачиваясь, он протянул ей руку вверх ладонью. На ладони лежали часы.

— Это время твоего отца, — сказал сидящий, — и это будет всегда — и твоё время. Но, учти, когда стрелки сольются, произойдет самое страшное. Два времени будут совпадать. Так бывает.

— А мне это зачем?

— Так мы будем предупреждать тебя.

Мона Ли осторожно взяла часы — старенькая «Победа», с надтреснутым стеклом и вытершимся ремешком.

— Кто убил мою маму?

— Ты задала много вопросов. Ты все знаешь о себе. Уходи.

Огонь в камине моментально погас. Стало холодно так, как бывает только во сне, когда ты падаешь в пропасть. Мона Ли побежала назад, и комнаты исчезали за ее спиной, становясь стеной. Когда она вышла на двор, под неяркой лампой стоял, покачиваясь, ли Чхан Хэн.

— Это ты убил моих родителей! — закричала Мона Ли, — это все ты! Ты столкнул с лестницы Таню! Ты сбросил в море Галю, ты…

— Это сделала ты сама, Мона, — сказал кореец. Вдруг лицо его, темное до этой минуты, начало желтеть, морщиться, как комок бумаги, который только начало лизать пламя. Сузились до щелок глаза, кореец начал бледнеть, растворяться в сумерках, и все покачивался на одном месте, и все таял, таял — и стало пусто. Мона Ли подошла к тому месту, где он стоял — снег был будто присыпан чем-то. Она зачерпнула снег — и почувствовала запах гари. Никого вокруг. Мона Ли, сжимая в кармане часы, пошла вперед, и уткнулась в ограду. Вышел милиционер, козырнул и сказал, — а что ты тут делаешь, девочка? Не знаю, — сказала Мона Ли и пошла налево. Бабка дворничиха, укутанная до бровей платком, странная, шафранового цвета, с узкими глазами, отставила лопату и посмотрела на Мону Ли. У дворничихи были усы, прикрытые снизу воротником ватника.

Глава 48

Мона Ли, посмотрев на шафрановую дворничиху, отшатнулась, и пошла переулками, не замечая ни встречных прохожих, ни машин. Её вынесло к «Смоленской», и вид ее был так странен, что контролерша в метро пропустила ее так — без пятачка. Мона Ли перешла на «Киевской», села в вагон поезда на кольцевой, и будто впала в сон. Она не видела происходящего, не слышала голосов, ее сердце бешено колотилось, а в ушах звенели колокольчики — дзынь-динь-дзынь-динь. К ней обращались, она не отвечала. Вскоре вагон опустел, станция «Парк культуры», дальше поезд следует в депо.

— Просьба освободить вагоны, — сказал женский голос. Мона Ли не шевельнулась. Заглянула дежурная в красной шапке с метрошной эмблемой и флажком:

— Эй! девочка! В депо едем!

Вышел, потягиваясь, машинист:

— Чего у тебя там, Валь?

— Да вот, чудная какая-то, не выходит.

— Пьяная? — машинист заглянул в вагон. От эскалатора к ним уже шел милиционер. Валентина подошла к Моне, заглянула в лицо.

— Господи, да у неё, видать, горе какое, — она подняла Мону и повела её, держа за плечи, — все нормально, ребята, тут по женской части, видать, — и показала флажок. Поезд всосало в тоннель, а Валентина, держа Мону, пошла переодеваться в служебку. Мону она посадила на стул, налила кипяченой воды из чайника, но та даже не посмотрела на стакан.

Валентина жила в коммуналке на Зубовской, со старой бабкой и двумя детьми — мальчонками-погодками, семи и восьми лет. Небось, куда и пристрою, — думала про себя Валентина, ведя Мону Ли за руку по мостовым, крытым ледяной коркой, — вот те и март, холода какие, — Валентина старалась удержать равновесие.

Пройдя ломаную линию коридора, Валентина втолкнула иззябшую Мону в комнату.

— Чего-й-то приперла ты кого, — спросила бабка, лежащая за шкафом на кровати, — кто-й-то?

— Баушк, свои это, дочка подруги моей, заночевать негде.

— А у нас тут прям постоялый двор какой, прям места не разложисси самим!

Валя включила ночник, наскоро застелила диван, уложила на него Мону, стянула с нее бельишко, подержала ноги в руках, — холоднючие какие! Пошла на кухню, накипятила воды, налила в водочную бутылку, положила в ноги. Сама, наскоро умывшись, приткнулась, подвинув мальчишек на большой тахте.

Валя работала в две смены, потому назавтра Мону донимала бабка, да пришедшие со школы братья. Мона Ли лежала, не отвечала, и пацаны, решив, что она малахольная, но может быть интересна, как живая игрушка, принялись сажать ее, надевать на нее бабкин платок, красить губы мамкиной помадой. Мона Ли только молчала. Но не улыбалась больше. Мать, пришедшая со смены, надавала пацанам подзатыльников, отругала бабку, и села кормить Мону с ложечки — кашей. Мона смыкала зубы и не ела.

— Вот беда, — Валя даже пошла и налила себе стопочку, — надо, верно, в больницу. А что там скажешь? Документов — нет, проверила. Вот, вечно она так! Первый раз подобрала пьяненького, тот пожил у нее — сыночек получился. В другой раз гражданин портфель оставил, переночевал у нее, — второй получился. Ладно, тут уж такой беды точно не будет, — подумала Валя и уложила Мону.

На следующий день возбужденные мальчишки растолкали спящую мать:

— Мам! смотри! мам! Это же вон, она — наша чокнутая! На обложке киножурнала «Искусство советского кино» красовалась… Мона Ли. — Мы журнал у Марь Васильевны попросили! Сейчас весь класс придет смотреть! Это же вот — Нонна Коломийцева! Марь Васильевна сказала, что у нее память начисто отшибло. Должно, под машину попала, да, мам? Валентина так и села на тахте.

Пришло, казалось, полшколы, но в коммуналку их всех не впустили, только Мария Васильевна, в строгих очках, в костюме джерси и с непременной фальшивой камеей, долго пила чай в комнате и обсуждала с Валентиной вопрос — что делать дальше. А дальше — просто. Позвонили в отдел кадров студии «Госфильм» — из милиции, конечно, те адрес дали. Сосед по коммуналке Пашка Шмутько, случайно трезвый шофер автобазы, отвез Валентину и Мону Ли в Одинцово, где сдал на руки Пал Палычу Коломийцеву. Школа еще месяц гудела, обсуждая это событие, да к тому же в субботу, в актовом зале показали «Волшебную лампу». Пацаны ходили в героях, и даже самая красивая девочка Света отдала им свой пирожок с повидлом.

В этот раз Мона Ли пролежала дольше обычного, но в семье так к этому привыкли, что и внимания не обращали. Пал Палычу на работу звонили из студии имени Гайдара, предлагали снимать Мону в детском фильме-сказке «Хозяйка Медной горы». Звонили из студии «Веселая переменка» — и там Моне Ли нашлась роль. С почты приносили мешки писем. Но, как ни странно, вовсе не Мона Ли проснулась знаменитой после премьеры — знаменитым стал Сашка Архаров. Красавец, герой, все трюки сам, то на лошади, то на верблюде, то с башни, то на крепостную стену — белозубый, кареглазый, загорелый. Тут уж отбоя от девиц не было. Даже первая жена вернулась. Ну, место занято — так она рядом стала появляться. Обозначала присутствие в жизни Архарова.

Марченко этот фильм ничего не принес — она не пела, не танцевала, да и костюм — паранджа какая-то, да халат. Тут и глазками только стрелять, а что еще? Но фильм пошел, пошел, набирая обороты, увеличивая число зрителей, и принося кассовые сборы весомые для детского кино. И в республике хорошо приняли, и пресса, короче — успех. Через месяц Мона Ли пришла в себя, как ни в чем не бывало, вышла на двор, вдохнула уже апрельское тепло и вспомнила — сегодня, 5 апреля. Её день рождения. 13 лет. 13 Лун. Чхонъмёнъ. Праздник света и тепла. Поздравлять ее было некому. Она пошла, перепрыгивая через лужи, на станцию — просто так, чтобы вдохнуть запах проходящих поездов. Когда она стояла на платформе, ее плеча коснулся небольшой человечек в темной одежде, и, взяв ее за руку, вложил что-то в ладонь, и — исчез. Мона Ли раскрыла ладонь — на желтоватом клочке бумажки лежал странный зверек-игрушка из нефрита. Тело его было, как у оленя, но покрыто чешуей, хвост — как у быка и рог на лбу. Знакомый голос внутри Моны сказал — это ки-ринь. Это мир, гармония, честность и прямота — говори, что знаешь, не бойся правды, потому, что ложь и правда всегда существуют в равных частях. Мона Ли положила фигурку в кармашек куртки и пошла домой.

На следующий день ученицу 7 класса «а» Нонну Коломийцеву пригласили играть принцессу в фильме «Волшебный олень», а дальше — посыпалось, как из Рога изобилия. Летом, для укрепления культурных связей с советскими республиками, Мона Ли получила путевку в «Артек».

Глава 49

«Артек» произвел на Мону Ли впечатление самое неприятное. Она, избалованная с детства, прежде всего любовью и признанной своей красотой, привыкла к тому, что выделяясь среди всех — сверстников ли, старших ли — она царила везде. Она не была неформальным лидером, но она была — принцессой. В лагере, даже в таком элитарном, как «Артек», равенство декларировалось, хотя бы — и на словах. К тому же, Мона Ли привыкла к абсолютной свободе. Она могла есть, когда хочет, читать, когда ей это интересно, и спать — если устала. Распорядок и режим она не принимала никак. Она даже понять не могла, что гонит такое количество ребят на линейку, поднимать какой-то дурацкий флаг, пачкая руки о трос, вымазанный в машинном масле. Речёвки, пилотки, общее купание, постоянные мероприятия, дерготня, и при этом самые подлейшие зависть, доносительство и ложь. В ее отряде были уже старшеклассницы, и, если на разных семинарах и слетах они говорили о комсомоле, как помощнике партии и о светлом будущем под знаменами марксизма-ленинизма, то в раздевалках душевых и в спальнях разговоры велись совсем о другом. Любовь? Если бы — любовь. Мона Ли, не пережившая в своей жизни даже привязанности, какая бывает у ребенка к матери, к бабушке, или даже к живому существу — котенку, щенку, искала в самой себе это чувство, она как бы прикладывала себя — как ключ — к тому, к этому, и — ни от кого она не получала ответного сигнала. Разговоры девушек были ей неприятны, Мона Ли могла себе позволить не выносить пошлость. Понятно, что с ней никто не «дружил». Дружили девочки по две-три против другой тройки-двойки, часто наушничая, и делая пакости. Вообще, атмосфера была схожа с дембельской… в ход шли и кружки с водой, и даже кусочки мыла в конфетах.

Когда привезли для показа «Волшебную лампу», сам директор лагеря распорядился собрать торжественный слет и ужин с танцами в честь приезда части съемочной группы. Мона Ли равнодушно смотрела на общую суету, ей хотелось одного — оказаться у воды, непременно пруда, или озера с плавающими по нему розовыми и белыми перьями, и чашками лотоса, на глянцевитых плотных листьях. Море она не полюбила со съемок, а после Судака и вовсе перестала даже выходить на пляж. Только вечерами, когда молодежь сотрясала воздух, извиваясь на дискотеке, она выходила к берегу, садилась на влажный от вечерней росы песок и смотрела на далекие огоньки судов.

— Моночка, а ты в чем будешь? — спросила Мону главная красавица лагеря, Лёка Голубева, — в пионерской форме? — Палата зашлась от хохота.

— Почему? — спокойно спросила Мона, сидевшая на подоконнике.

— Ну как же? — деланно удивилась Лёка, — ты же на премьере была вообще… в школьном платьице и в передничке? Тебе надеть нечего? Ну, как же, ты у нас сиротка… Хочешь, дам тебе свою юбочку? Джинсовую?

— Она мне велика будет, — Мона Ли слезла с подоконника, — а насчет сироты … — Мона Ли прикрыла глаза, помолчала, приложила палец к уголку рта и сказала, — твоя мама живет с отчимом, твой настоящий отец бросил ее, когда тебе было два года. У отчима есть старший сын, в которого ты, Лёка, влюблена.

— Дура! — закричала Голубева, — дура! Ты подслушивала!

— А разве ты об этом рассказывала? — Мона Ли подняла брови, — а твоя мама запирала тебя в детстве в шкаф. На ключ. И давала тебе фонарик, — и Мона Ли вышла из палаты.

— Тёмную? — Лёка от злости заикалась, — тёмную? — все согласно закивали головами, и только самая младшая, Леночка Свердлик, некрасивая, с огромным носом-каплей начала грызть ноготь и покачала головой.

Мона плечиком дернула, бровками — шевельнула — знала, что у нее это получается так, будто бровки — и не бровки это, а два зверька, то ли норочки, то ли соболя — бегут от переносицы, к вискам. Ее даже специально Псоу просил на съемках — «Мона, поиграй бровями!» Развернулась, пошла к старшей вожатой, спросить ключи от кладовки, где все вещи были под замком, кроме тех, что под рукой нужны. Наташа, старшая, милая, любимица, затейница — ее весь Артек обожал, напускала на себя строгость, чтобы дисциплину соблюдали, а все равно — облепят ее девчонки со всех сторон, хохочут-щекочут, с поцелуями лезут.

— Что тебе, Мона? строго спросила Наташа.

— Наталья Кирилловна, я хочу платье взять, погладить — завтра фильм мой будут показывать, вот.

— Ах, ну да-да, ты моя Лиза Тэйлор, — Наташа затормошила Мону, взяла ключи. У Моны был шикарный чемодан, кожаный, с двумя ремнями-застежками, а на ручке — бирочка «MONA LI USSR NONNA KOLOMIYTSEVA» — это она в Чехословакии купила, когда снималась в роли Принцессы на студии «Моравия-фильм». Наташе было страшно любопытно, что в чемодане, Мона, хоть и тринадцатилетняя, а уже побывала в таких странах! Мона отщелкнула замочки, стала вынимать на столик аккуратно сложенные сарафанчики-юбочки-платьица. Вдруг застыла. Закрыла глаза. Ойкнула. Помотала головой — смотрит, а на дне чемодана, где лежало обернутое в пергамент платье, в котором она играла Принцессу — лежит что-то безобразно бесформенное, какие-то клочья материи. Ткань платья была неимоверной красоты, ее привезли из соседней Венгрии — невесомую, шитую золотыми и серебряными нитями, цвета голубой воды — переливающуюся, прохладную… Мона Ли подняла на вытянутые руки безнадежно испорченное, грубо изрезанное платье и пошла, забыв закрыть дверь. Наташа бросилась за ней, так они и вошли в палату — впереди Мона, а сзади Наташа с испуганными глазами. Девчонки вскочили, только Лека Голубева осталась сидеть — сделала вид, что роется в тумбочке. Мона Ли стояла и плакала, и бисеринки, которыми было вышито платье, сбегали с надорванных нитей и падали, и тихонько шуршали, рассыпаясь по полу.

— Кто это сделал? — спросила Мона Ли. Девочки молчали. У кого-то на лице было сочувствие, у кого-то поддельная жалость, а у кого-то и глазки сияли. Леночка Свердлик, нескладная такая, и росточка небольшого, единственная подошла к Моне, и сказала

— Мона, у меня есть совершенно шикарное платье! Бери! — Все знали, что у Леночки папа в Торгпрестве в США, и знали, что Леночка одевается так, как не одеваются жены дипломатов. Девочки в Артеке знали толк в шмотках.

— Кто это сделал? — это уже Наташа повысила голос. — Девочки, вы понимаете, что это — уже не шалость, это уже — преступление…

— Па-а-а-дума-ешь, — протянула Лёкина подружка Вика Горевая, — вы нам еще милицию сюда вызовите. С собакой. Может, это Монка сама свое платье изрезала?! А на нас специально сваливает!

— А откуда ты знаешь, что — изрезала? — спросила Мона Ли. Все молчали, и только шуршали и шуршали бисеринки, покрывая пол драгоценным песком.

Где-то вдалеке, ударяясь о стены корпусов, прозвучал сигнал отбоя — «спать-спать, по палатам…»

— Девочки, ложитесь, — скомандовала Наташа, — разбираться завтра будем.

Нехотя, вяло девицы побрели — чистить зубы, умываться. Взбивали подушки, раскрывали застеленные кровати. Все это делалось только для старшей вожатой. Она это понимала прекрасно, и знала, что ей свое свидание на сегодня придется отложить, потому, как эти тихони затеяли сегодня еще и «тёмную» устроить Моне Ли. Мона Ли стояла, опершись спиной на спинку кровати. То, что осталось от наряда, сшитого лучшими портнихами киностудии «Моравия», она свернула в комок и положила под подушку. Глаза Моны были сухи, но вся она была опять — как натянутая струна. Что я им сделала? — думала Мона, — обидела? Оскорбила? Украла? За что они меня ненавидят все, кроме Леночки Свердлик? Я ни о ком слова плохого не сказала… Окна корпуса были распахнуты в крымскую ночь, и крупные звезды лежали на тополях, а там, вверху, в горах, звезды водили хороводы и тоненько дрожали. Вдруг в окно, подтянувшись, влез мужчина. Девочки, кто в ночнушке, кто в пижамке, а кто и так — подняли визг. Бывало, что вожатые промахивались окном и попадали на девчачью половину. Но тот, который влез сейчас, сел на подоконнике спиной к теннисному корту, свесил длинные ноги в фирменных белых кроссовках в палату, жестом, от которого просто умирали все девушки и женщины Советского Союза, поправил челку, улыбнулся ярко и сказал

— Ну-и? Где тут моя невеста? Где моя Мона? — Мона обернулась на голос Сашки Архарова, расцвела, сама не ожидая этого от себя и даже едва не бросилась ему на шею.

— Девушки, — пропел Архаров, ну-ка, отвернулись, и — баиньки. Мона? — Архаров вынул из-за спины букет только что сорванных роз, картинно поднес их лицу, делая вид, что целует — и бросил Моне. Она поймала букет, пахнущий ночью, прохладой, и тем душным, беспокойным запахом, какой бывает у крымских роз летом, и поднесла его к лицу. Девицы, укрытые до подбородка одеялами, лежали с раскрытыми глазами. Только Лёка Голубева, успевшая переодеться из ситцевой рубашонки в нежно-розовую комбинацию с белыми кружевными лямками, сидела на кровати, вполоборота к Архарову, демонстрируя великолепный загар, длинную шею и вполне себе зрелые формы. Но Архаров сделал руками жест, говорящий — иди, иди ко мне, и Мона Ли подошла, и Архаров обнял ее, прошептав на ухо:

— Сбежим, а? Пойдем пионеров-героев посмотрим?

— А, пойдем! — согласилась Мона Ли. — Только корпус заперли?!

— А нам это помешает? — Сашка перемахнул через подоконник, — прыгай! Я тебя ловлю! Мона Ли, обернувшись, показала Лёке Голубевой кукиш — и прыгнула в окно.

— Ну, и как мы ей тёмную будем делать? — все девчонки заговорили одновременно. Нет, ну ваще! Сам Архаров… нет, ну это как? Ей ваще… ей тринадцать! А ставит из себя, тоже — подумаешь, в кино снялась! Вон, у нас много кто в «Веселой переменке» снимается, и что? — Гомон стоял страшный — кричали, перекрикивая друг дружку. Вошла Наташа. — Почему не спим?

— Ой, Наталь Кирилна! — закричали девицы хором, — представляете? Ужас какой? Ой, ну… Наталь Кирилна! Сейчас к нам в палату сам Архаров влез! Через окно!

— Вы бы девочки, сухим вином на ночь не баловались, — сказала Наташа, сдвигая пилотку на затылок, — а то еще не то померещится.

— ПРАВДА! — это Лена Свердлик крикнула — неожиданно для себя. — Правда, — добавила она тише.

— И где же Архаров? — Наташа выглянула в окно, — улетел?

— Нет, — сказала зло Лёка, — Монка наша с ним — гулять пошла. Вот!

Мона так обрадовалась приезду Архарова, что сама растерялась. Он никогда не вызывал в ней никакого сильного чувства — если говорить именно об эмоциях. Он был ей симпатичен, она, еще своим детским сердцем, понимала, что он красив, и она нравится ему. Ей приятно было с ним болтать о каких-то пустяках, принимать знаки его внимания — ну, чем можно побаловать ребенка? Игрушки, конфеты, книжки… Маленького мишку, с нежно-голубым кожаным бантиком Архаров привез ей из Англии, и Мона таскала медвежонка с собой повсюду, даже спала с ним — Шурик (так она звала медвежонка) сидел на ее подушке. А тут — розы. Как взрослой. И Мона Ли почувствовала буквально — что сердце дрогнуло. Оно билось ровно, вдруг замерло, будто проваливаясь — у-у-у-х, и застучало быстро. И опять зазвенели колокольчики, и какие-то бамбуковые палочки — тук-шух-тук-шух… Они шли с Архаровым по дорожке, освещенной матовыми шарами фонарей — как в парке. Вдоль дорожки стояли зеленые скамейки, по бокам скамеек — крашеные в серебряный цвет урны, и гипсовые бюсты пионеров-героев.

— Жутковатое зрелище, — Архаров обнял Мону Ли за плечики, — идем сквозь строй! А салют будет? Нет, скажи, у вас тут весело? Картошку печете, поете песни? Или ты ходишь на танцы? Ты целовалась, скажи?! А? Или купаетесь по ночам? Заплывая за буйки? — Архарова несло, как обычно. Мона хохотала, отпихивая его:

— Какие буйки? Саша? Там же все огорожено!

— Как в клетке? — начинал Архаров, — я понял! Ты живешь в зоопарке! Ты — тигрица львов! Нет, львица тигров? Мона, Мона, — вдруг почти застонал он, подхватив невесомую девочку на руки, — Мона, Мона моя…

— Саша, я тебя прошу, — Мона испугалась того, что ей вдруг стало жарко — всей, с головы до ног, так жарко, будто она вошла в огонь. Все сильнее стучали бамбуковые палочки, все громче звенели колокольчики, и уже кружилась голова, и Мона невероятным усилием воли заставила себя — сесть. Они сидели на скамейке, Архаров опустил голову, потом выпрямился, положил руки на спинку скамьи, не касаясь Моны.

— Поговорим? — и потянулся за сигаретами.

— Ты что! — Мона схватила пачку, — у нас курить нельзя! Сразу отчислят из лагеря!

Архаров перехватил ее руку, скомкал и выбросил сигареты, поцеловал ее ладонь:

— Я люблю тебя. Мона. Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. И ты должна привыкнуть к этой мысли. — Он говорил отрывисто, будто стучал кулаком по столу, вбивая слова. — Я буду ждать. Год. Два. Десять. Я буду ждать, когда ты станешь моей. Моей женой. Мона.

— Саша, — Мона почти ничего не слышала из-за грохота сердца, — ну мне только тринадцать сейчас, а тебе же…

— Мона, — Архаров взял в ладони ее лицо. В темноте глаза казались огромными, и Архарову казалось, что ее взгляд притягивает его, не отпуская.

— Так-так-так! — сидим после отбоя! — голос шел из-за кустов и принадлежал мужчине, — какой отряд? так-так-так! Актриса наша! Да еще и не одна… немедленно к директору!

— Тихо-тихо, — Архаров перемахнул через скамейку, — товарищ! Я — вам, товарищ! Вы кто? Вы страж порядка? Товарищ? — Стоявший в кустах в синей униформе вытаращил глаза,

— Ой! Еще артист! Так вы того — сам Александр Архаров будете?

— Буду, мой дорогой, и есть! — Архаров полуобнял стража порядка, — товарищ!

— Я комендант! — рявкнул страж неуверенно.

— Ах, комендант! — Архаров вытянулся во фрунт и приложил руку к виску. — Мы в крепости! Товарищ! Что с обороной? Где гарнизон? Арсенал захватили? — Мона просто умирала от смеха — когда Архаров входил в роль — спектакль удавался… Уже хохотал и комендант, и сбежавшиеся на его крик пионервожатые, которых оторвали от хорошего вина, любви и партии в карты. Через полчаса перешли на опустевшую танцплощадку, где Архаров, перебудив весь лагерь, дал концерт. Нашлась гитара, расчехлили ударную установку, кто-то из вожатых откинул крышку фортепиано — и они дали такой джаз! И начались танцы, и сбегали за домашним вином и виноградом, и в чаше июльской ночи плескалось море, и хотелось одного — искупавшись, рухнуть на теплый песок и смотреть в звездное небо. Которое, как известно — на юге ближе, чем на севере.

Мона смотрела, как импровизирует Архаров, и постепенно перемещалась на край танцплощадки. Первое время Саша искал её глазами, но потом, окруженный толпой поклонниц, увлекся, и выпил, и, отставив гитару, сам вышел в центр, и тут был рок-н-ролл, и твист, и вообще — не поймешь что.

Мона Ли бежала по дорожке к своему корпусу. Зацепившись за карниз, подтянулась, перелезла в комнату. В палате стояла тишина. Но — не сонная тишина, когда кто-то ворочается, кашляет во сне, или бормочет. Тишина была — искусственная. Мона Ли, расслабленная от новизны ощущения счастья, своего, личного, счастья, стояла и улыбалась, просто так — сама себе. И вот тут ей на голову набросили одеяло. Моне Ли приходилось защищаться в интернате, но даже там в ходу не было такого — чтобы все — против одной. Прошла пару минут, пока Мона Ли успела осознать происходящее, сгруппироваться, и начать защищаться. Преимущество нападавших было в их числе, но это было и существенным минусом. На небольшом пространстве между кроватями девушки наносили беспорядочные удары, норовя попасть по голове, или по животу. Пинали ногами, а одна даже притащила стул, но попала по своим же подружкам. Мона Ли сначала свернулась в клубок, обхватив голову руками, закрыв живот от ударов, а потом резко выпрямилась и ухватила за щиколотку ближайшую к ней девушку. Вцепившись в самое болезненное место — над пяткой, Мона рассчитала точно. Кто-то заорал и подпрыгнул, Мона Ли перекатилась под кровать, и оттуда — молниеносным броском одолела все пространство до двери, и, вскочив, она щелкнула выключателем. Нападавшие, разъяренные, потные, всклокоченные, исцарапавшие сами себя, стояли, тяжело дыша ненавистью. Мона Ли стояла спиной к двери. Ха, — подумала она про себя — просто сцена на табачной фабрике. А я — Кармен. Ножа не хватает. Так они стояли несколько минут — кому-то нужно было начинать, а при свете это было трудно. Тут Лёка Голубева, не спуская глаз с Моны, подошла к ее кровати и схватила медвежонка Шурика.

— Ой-ой-ой, — засюсюкала она, — какой медвежоночек! А сейчас мы его… мы его…

— Лёка, башку ему оторви, — крикнула первая Лёкина подружка Вика, — посмотрим, что у него внутри, а? Наверное, любовная записка от самого Архарова? — И девицы, осмелев, начали наступать на Мону. Кто-то бросил Лёке маникюрные ножницы.

— НЕ СМЕЙ, — закричала Мона, — не смей! Не делай этого, я прошу тебя…

— Она проси-и-и-т, ой-ой-ой! На колени встань, гадина! Мы тебе покажем, кто тут главный, принцесса, выпендриваешься?.. — и Лёка ножничками перерезала голубую кожаную полоску. Мона Ли закрыла глаза. Теперь она слышала шум множества барабанов, грохочущих перед битвой. Она видела ряды бойцов, одетых только в широкие штаны и рубахи, с кожаными щитами в левых, а с мечами — в правых руках. Громко дышали кони, несущие всадников, хрипели и рвали поводья…

— Не делай этого, — тихо и внятно повторила Мона Ли, и лицо ее стало белеть, становясь маской. Многие из девочек отшатнулись с криками — Лёка, кончай, она придурочная! Но Мону Ли остановить было нельзя, и она не была властна — остановить себя. Она начала медленно кружиться вокруг своей оси, стуча ладонями, и странный звук напоминал глухие удары — так стучат камни, ударяясь о кожаные щиты воинов. Лёка вдруг вскрикнула от боли, уронила медвежонка, и упала, больно ударившись о металлическую спинку кровати. Девочки стояли, боясь шевельнуться. Мона Ли сначала дышала тяжело, потом все тише, спокойнее, подчиняя дыхание ритму сердца, потом открыла глаза, подошла к своей кровати, взяла медвежонка, положила его в свой рюкзачок, который достала из тумбочки, села на корточки, приложила пальцы к сонной артерии лежащей Лёки и сказала:

— Она жива. Но она изменится. И вы все — изменитесь тоже. Где Свердлик? — Кто-то из девиц кивнул на дверь. Мона вышла, потом вернулась, улыбнулась, погрозила пальчиком, — никогда так больше не делайте, девочки … — и выключила свет.

Мона открыла дверь в туалет.

— Лена?! — тишина в ответ. Стала открывать дверки кабинок — в последней сидела несчастная Лена Свердлик, ее единственная защитница. Милые девушки полотенцем связали ей руки за спиной, примотав для верности к водопроводному стояку. — Звери-звери, — раздумчиво сказала себе Мона Ли, отвязывая зареванную Лену, — а разве звери могут — так? Звери — не могут. Люди могут.

— Они меня хотели вообще, они хотели меня головой в унитаз, представляешь? — Лена уже не могла плакать, а только судорожно икала.

— Так, ну в палату тебе нельзя, — Мона наморщила лобик, — идем, я тебя спрячу.

— А что толку, — горестно сказала Леночка, — мне все равно же — возвращаться. Меня везде обижают. Мальчишки обижают, девочки. Только ты первая ко мне так отнеслась. И еще Наталья Кирилловна. Я в палату пойду. Чего им теперь надо? — Леночка посмотрела на Мону, — ой, Мона, у тебя такой синяк! Вот, — она дотронулась пальчиком, — на скуле прям, и губа разбита. Ой, а смотри, сколько синяков, Мона… что они сделали, Мона! Я хотела тебя предупредить, но они меня напугали. Я слабая. Я трусиха.

— Ничего, — Мона чмокнула ее в щеку, — ты классная девчонка. Научись побеждать свой страх, это проще простого. Ну, я пошла?

— Иди, да, уже вон — светло как, — и Леночка жалобно посмотрела на Мону Ли.

Мона вылезла через окно веранды, спрыгнула мягко, присела, прислушалась — пели птицы, лагерь спал. Она пошла в сторону танцплощадки — на скамейке, у центральной клумбы с флагштоком, сидел, в окружении пионервожатых и девушек из старших отрядов, Архаров. Издали было заметно, что он устал, выпил сильно, но привычка и актерская выносливость держала его на плаву. Мона Ли знала это по съемкам — будет работать, а потом, дойдя до любой кровати, уснет беспробудно. Она подошла, но не приблизилась, и свистнула, как пацан, — в два пальца. Архаров тут же вскочил. Не обращая внимания на собравшуюся компанию, он побежал к Моне, споткнулся, растянулся на гравии дорожки, отряхнул джинсы, подошел, картинно прихрамывая. Взглянув на Мону, открыл рот.

— КТО? — спросил. — КТО??? убью гада, Мона, кто?

— Я упала, — Мона увернулась от Саши, — не тряси меня, у меня голова болит.

— Откуда упала?

— Из окна прыгала. — Мона смотрела на него и лицо ее было печально. — Не спрашивай, а? Ты можешь сейчас поехать со мной в Москву?

— Могу, — не думая согласился Архаров, — но! Стоп! Сегодня вечером здесь будет НАШ с тобой фильм?!

— Я не хочу ничего. — Мона дотронулась до скулы, — куда я — такая?

— Знаешь, — Архаров повернул ее к себе, — тот, кто тебя ударил, будет рад тому, что ты сбежала. Уехать можно. Но мы с тобой уедем после премьеры. А сейчас я тебя отведу к пионервожатым, выспишься.

— Тогда я уеду одна, — Мона Ли смотрела на него, и синяк уже стал заметен настолько, что никакими очками или гримом его закрыть было нельзя.

— Пошли, — Архаров взял Мону за руку, — утро вечера светлее, а?

— Наверное, — согласилась Мона, но уже утро. Архаров потянулся:

— Эх, в море? Ну?

— Я боюсь.

— Со мной?

— С тобой я боюсь только себя, — пробормотала Мона Ли.

Сероватый песок между крупных камней еще хранил вчерашние отпечатки ног, видны были забытые мячи, чья-то сандалия, полотенце. Море лениво гладило берег, словно готовя его к наступающему дню. Разделись — Архаров был в плавках, на Моне была футболка и шорты.

— Снимай? — Архаров смотрел на вытянувшуюся за эти годы Мону и понимал, что пропал. Бесследно и бесповоротно. Он всю жизнь будет помнить ее — такой, как в то рассветное утро, когда она стояла и смотрела на рассвет, и кожа ее становилась золотистой, и печаль уходила из ее глаз — в море. Мона поднялась на мысочки, и тоже потянулась:

— Плывем?

— А ты плавать-то умеешь, — спросил Саша, стараясь, чтобы хрипота в голосе не была так заметна, — а то еще спасать тебя…

Мона Ли постояла, потом переступила через шорты, стянула майку — и пошла в море. Она шла, будто зная рельеф дна, не щупая его ногой, не оступаясь. Когда вода дошла до подмышек, она оттолкнулась и поплыла. Чувство невесомости так потрясло её, что она плыла, и не могла остановиться. Архаров, одуревший от такого поворота событий, плыл саженками, стараясь держать Мону в поле зрения, не видя ее. Мона Ли перевернулась на спину, и легла, и стала смотреть в небо. Архаров подплыл и тоже лег на спину. Протянул руку к ней — и так они и лежали, покачиваясь на воде, держась за руки, и молчали. Наверное, это и был момент наивысшего, сумасшедшего счастья, когда она только проснулась, а он — начал жить заново.

Катер пограничников затарахтел вблизи. Архаров перевернулся, увидел на палубе офицеров в белых рубашках, погранцов в хаки, и, резко дернув Мону, заорал:

— Мона! Плывем, мать твою! Догонят! Посадят! Ой, маменьки мои, мы ж в туретчину хотели путем нарушения границы! Дяденьки! Мы сдаемся! Хэнде хох!

— Товарищ Архаров, — слова из мегафона прозвучали, как грохот камнепада, — прошу вас и вашу спутницу покинуть акваторию и предъявить документы пограничникам!

— Нет, ну страна! Ну, страна! — Сашка хохотал, вылезая на берег, — документы им! А сами — Архаров! Так! — Закричал он остолбеневшим мальчишкам в форме пограничников, — глазки, глазки! мальчики! дайте девочке одеться!

Пока он раздавал автографы, Мона сидела на камне, расчесывала мокрые волосы и улыбалась. Синяк был огромный. Странно, но даже это нисколько не портило ее красоту, а делало еще более загадочной, и — желанной.

Затрубили горны к побудке «вставай, вставай, дружок…», зашаркали метлы по дорожкам, потянуло пригоревшим молоком со столовской кухни, залаяла собака Артек, охранявшая дом директора — лагерь проснулся. Палата, из которой ушла Мона, выглядела ужасно. Наташа, зайдя будить девчонок на зарядку, просто остолбенела.

— У вас тут что было-то?

— Зарница, — ответила Вика. — Играли. Ну, мы уберем.

— А что с Лёкой? — Наташа подошла к лежащей на полу Голубевой.

— Не знаю, — Вика пожала плечами, — с кровати рухнула, наверное. — Наташа ойкнула.

— Так врача надо!

— Так надо, — Вика зевнула, — кто спорит?

— Ну, девочки, — Наташа обернулась, — вы мне не нравитесь… а Мона — где? Палата молчала. — ГДЕ МОНА? — крикнула Наташа.

— Наверное, в Москву сбежала, — Вика пыталась найти шлепанцы, — ей тут климат не подходит…

Мону Ли уложили, перебудив уснувших предрассветным сном студенток актерского, приехавших на показ «Волшебной лампы». Целоваться сил не было, поделились одеялом-подушкой, и уснули. До обеда. И до обеда весь лагерь стоял на ушах — искали Мону Ли. Директор, привыкший в Артеке ко всему, вплоть до внезапных родов у одной пионерки из старшего отряда, тут перепугался не на шутку. Все руководство лагеря, плюс местная милиция — прочесали территорию, ужаснулись, увидев погром в палате, тут же все соединили со вчерашним «концертом» Архарова, позвонили пограничникам, а дальше — все просто. Нашли спящую Мону, приложили пальцы к губам и вышли на цыпочках. Звезда, что скажешь!

Лёка Голубева пришла в себя от простого нашатыря по нос, но, увы — она ничего не могла вспомнить. Помнила, как пошла умываться, как легла — книжку перед сном прочесть — и все. Провал.

— Упала, — решила артековская докторша, — это с девочками бывает. Сны беспокойные.

— Ага, — добавила Наташа, — и все кровати перевернула, и простыни порвала.

— Ну-ну, — директор умоляюще замахал руками, — родители девочки нам все возместят, правда, Лёкочка?

— Я можно — папочке позвоню? — Лёка была хороша, как падший ангел, и тиха, как маленький лорд Фаунтлерой.

— Иди, иди, деточка, звони из моего кабинета! — директор пошел впереди, открывая двери.

— Ага, — сказала зло Вика, выметая осколки посуды, — это кайф, когда у тебя папа секретарь Обкома. А вот как жить тому, у кого мама уборщица в столовке, я не знаю.

— Ну, че ты ноешь-то, — Викина соседка заправляла койку, — тебя ж послали в Артек-то. Ты, видать, шибко умная? Или по комсомольской работе продвинули? Вика промолчала.

В Артеке был свой Концертный зал под открытым небом. Сейчас там суетились ребята, налаживая аппаратуру, растягивая экран, звуковики проверяли колонки и микрофоны. Показ был назначен, в виде исключения, на девять вечера. К нужному часу все тонуло в цветах, отряды пионеров и комсомольцев шли ровным строем, под музыку горна и барабанный бой, который наконец кто-то догадался сменить затейливой восточной мелодией. Ряды тут же расстроились, все перемешалось, занимали места, галдели, кидались фантиками, кто-то из младших приволок толстого столовского кота Тузика, кот орал, ему ответила овчарка Артек, старшие уже пили вино, передавая его за спинками кресел, — было все, как обычно. Но тут вспыхнули прожектора, грохнул почему-то марш «Прощание славянки», и по ковровым дорожкам на сцену поднялись Вольдемар Псоу, Лара Марченко, Саша Архаров, Леонид Северский, художник, оператор, и все, кто хотел приехать на недельку на «ЮБК» — Южный Берег Крыма. По рядам, где сидел старший отряд, прошелестело — а Монка где? В Москву сбежала? Сбежала! Я сама видела, как она садилась в автобус! Да, как это она без документов? Ври больше! А ее Архаров увез. Ой, ну Вика, тебе бы по телевизору мальчика Колокольчика из города Динь-Динь играть… А что у них с Архаровым? — вытягивали шеи верхние ряды. — Он чего, на ней женился? Да? На ком? На Монке! А ну, тихо! — рявкнули рассредоточенные в рядах вожатые. Сейчас выведем говорунов быстро!

Вечер начался. Опять говорил Псоу, но уже размягченный хорошим массандровским вином и далмой, которую непревзойденно готовил Овсеп Варданян, главный артековский художник, у которого на плакатах пионеры-герои имели некоторое сходство с Хачатуряном и даже где-то с юным Шарлем Азнавуряном. Псоу рассказал пару забавных, с его точки зрения, анекдотов про свою жизнь в пионерском лагере, потом спела Марченко, Северский прочел Багрицкого «Валя, Валентина…», а сводный хор КЧФ из Севастополя проникновенно исполнил «На пирсе тихо в час ночной», и выставил гибкого матросика сплясать «Яблочко». Артековцы вяло хлопали. Но что началось, когда вышел Архаров… Девицы взбирались на сидения, махали сорванными с шеи галстуками, кидали вверх пилотки и визжали. Саша постучал по микрофону:

— Я прошу внимания! Моя скромная персона, поверьте, не заслуживает такого восторга. Я — что? Я — АРТИСТ! Сыграл, как мог. Но! — он приложил руки к груди, — я вам благодарен за такую любовь! — и расшаркался, и улыбнулся по-голливудски, и тут же появилась гитара, и он пел, и его не отпускали. Тут Псоу кашлянул в свой микрофон:

— Похлопаем?! — и пошли титры…

Малышня и средние отряды смотрели с восторгом, радуясь не только отложенному «отбою», но и хорошо снятой, красивой сказке. Старшие смотрели со скукой, но мальчики и парни постарше пялились на Мону Ли, увидев ее, застенчивую артековку не в шортиках и с пилоточкой, подсунутой под погончик рубашки, а настоящей красавицей, юной звездочкой экрана. Девушки, конечно, ждали появления на экране Архарова, закатывали глаза, посылали воздушные поцелуи, и даже вожатым надоело на них шикать. Фильм заканчивался. На решетке забора, ограждающего концертную площадку, гроздьями висела местная ребятня и смотрела кино бесплатно. Внизу стояли группками отдыхающие, местные, туристы, и даже милиционеры. Веселая компания молодых людей в драных джинсах, в майках, сваренных в анилиновой краске, в каких-то шляпах, украшенных бубенчиками, все обвешанные тряпочками, веревочками, браслетиками — нечесаные, с кожаными ремешками, как ремесленники, пила портвейн и громко хохотала. Среди них была красивая девушка, с удивительно правильными чертами лица, и, если бы не распущенные волосы, на пряди которых были нанизаны бусинки, и какие-то джинсы, явно мужские, достающие ей до подмышек, ее можно было бы принять за греческую богиню. Она тоже пила портвейн и затягивалась сигареткой, ходившей по кругу. Она почти не смотрела на экран, но вдруг парень, стоявший рядом, подтянулся повыше:

— О, челы! Гэнуэзска фортецця! Дывысь?

— Никит, тебе Судак еще не въелся в печень, — вяло отозвался тот, что постарше, с пустыми глазами, в черной майке с надписью «Fake — You!».

— Да, смотри, старик — взлукни! Это ж наша Лола, Лола — это ты? — та, которую назвали Лолой, подтянулась на ограде и увидела — себя, идущую по лестнице на крепостной стене. Она так удивилась, что стала показывать пальцем на экран и кричать, — это я! это — Я! Но она не могла совместить себя, настоящую, с той экранной. Ей казалось, что она знала — ту, которая сейчас идет вверх, и она даже слышала шум начинающегося шторма, и ощущала ледяное жжение в груди от взгляда девушки, одетой в шелковое платье цвета бирюзы.

— Давидик, — сказал старший, — это Лола. Это не риал, но риал.

— Так она, че, не центровая? Выходит, девочка актриса, а? Герла? Вдыхаешь? Лола завороженно смотрела на свое падение в море и вдруг заплакала, забилась в истерике, — я, я, я! Стоявшие рядом милиционеры, раздвигая толпу, подошли, посветили фонариком.

— Документики, — сказал старшина.

— Хватай Лолу, Дэйв, менты! — И компания рассыпалась — будто её и не было.

На экране шли финальные титры, Архаров, сидя в песках пустыни, снятой в карьере под Москвой, тер помятый кувшин, из которого нехотя, кольцами, выползал джинн. Свет погас. Хлопали громко, дружно, всем вдруг стало интересно, как это Нонна Коломийцева, оказывается, не просто девчонка, пусть и сумасшедше красивая, но еще и актриса!

— Мона! — крикнул кто-то, и десятки голосов подхватили ее имя.

— Орите-орите, — сказала Вика, — орите громче, пока пупок не развязался. А ты чего молчишь, — она ткнула локтем Лёку, — сейчас её искать будут! Тебе мало не покажется, если найдут.

— Ой, Вика, — Лёка накрутила локон на пальчик, — какая ты злая девочка, я с тобой дружить не буду!

— Все, — мрачно заключила Вика, — свихнулась и эта. Ну, полная психушка. А Ленка Свердлик у нас теперь будет принцесса!

— Мона! Мона! — скандировал зал. Архаров, буквально выпрыгнув из кресла партера, в котором ничего не было видно, но сидеть было почетно, взлетел на сцену, обошел сзади экран, и вывел за руку Мону Ли.

— Свет! — закричал он, — ослепители! Свет!

Дали свет. Архаров держал Мону Ли под локоток, бережно, как куклу. На Моне Ли было нечто наподобие чадры, скрывавшей лицо, и только глаза сияли, умело подведенные девочками-гримерами. Мона была на каблуках, в длинном платье нефритового цвета, со шлейфом.

— Нонна Коломийцева! — развязным тоном конферансье провозгласил Архаров, — прошу любить и жаловать!

— Смотри, — шепнула Лара на ухо Псоу, — он уже распоряжается ей, как своей вещью…

— Ревнуешь? — Псоу выдернул из букета розу, отломил колючий стебель и уронил цветок за корсаж платья Марченко.

— Ревную, да еще как … — Лара закусила губу. Все хлопали, кидали на сцену цветы, постепенно вставая с мест, чтобы готовиться к танцам, банкету и прочим радостям жизни. Вдруг через общий гомон прорвался истошный крик:

— Это она! Она! Она! Я ее узнала! Пустите меня к ней, гады!

На крик побежали милиционеры из внутренней охраны, но Псоу вскочил, вскочил и Эдик:

— Это же Галка! Галка Байсарова! Она жива, ребята! — и группа побежала на крик. Мона осталась одна, и никто не заметил, как под чадрой ее улыбка погасла, и превратилась — в полуулыбку, со слегка поднятыми кверху уголками.

Глава 50

Как только закончились занятия в школе, Пал Палыч вздохнул с облегчением, и, придя домой после вечеринки, устроенной учителями, выпил дома коньяку, растянулся блаженно на кожаном диване в кабинете, и слушал звуки поселка, наполнявшие кабинет. Кричали мамы, звали на ужин Марин, Саш, Ирочек, плакали дети, гремела вода из колонок, ударяя в пустые ведра, доносилась музыка из санатория, где-то ворчал приемник, гулко прыгал мяч, свистели воланчики бадминтона. За окном была дачная подмосковная жизнь. И каким же отдыхом и счастьем дышало все это! Занавески, вынесенные сквозняком, полоскались на улице, свиристели какие-то пичуги, и пахло душистым табаком и свежеполитой землей. Пал Палыч вздремнул, но привычно проснулся от плача младшего внука Мити, заспешил, позевывая, к нему, переменил пеленки, и, взяв внука на руки, пошел на кухню — подогревать молочную смесь, осторожно, пробуя ее с ложечки. Старший, Кирилл, уже гонял на велосипеде со школьными друзьями, он, после нескольких драк, перестал ныть, стал защищаться, и даже физрук порекомендовал отдать его в секцию вольной борьбы. Упорный мальчонка растет, пусть характер закрепляет! А то — чуть — что, в слезы, даже я бы ему подзатыльник отвесил. Прости, Паш, ну, а как иначе? Или так и будет нюней всю жизнь, или научится за себя постоять. Танечка приняла мужание Кирилла с оскорбительным для сына равнодушием. Ей вообще ни до чего не было дела. Теперь же, когда Пал Палыч вышел в отпуск, он решился поговорить с Таней серьезно, по-мужски.

Они сидели в густых вечерних сумерках, и терпко пахло нагретыми за день соснами, а дощатый столик был усыпан иголками. Сидели при керосинке — Пал Палыч любил эти старые лампы, любил запах керосина, особый, трепещущий язычок пламени, жалел бабочек, залетающих в стекло лампы и гибнущих, вспыхивающих — и умирающих мгновенно. Они пили вино, Пал Палыч принес со станции первой клубники, и Танечка лениво отрывала черешок от ягоды и надкусывала алую, сочащуюся плоть. Отхлебывала из стакана, равнодушно, не радуясь вкусу вина, а потом курила, угрюмо рассматривая свои ногти — неухоженные, с темной каймой. Вообще вся она, располневшая, отекшая, с сальными волосами, несвежей кожей, одетая в ношеное тряпье, часто без пуговиц, подвязанное какими-то поясками, вызвала у Пал Палыча такое острое чувство вины, что он и заговорить с ней боялся.

— Таня, — он налил ей полстакана вина, — давай, поговорим.

— Давай, — она смотрела мимо отца, на окна соседского дома, где было видно семью, севшую за стол, ужинать. — Говори.

— Что случилось?

— Да, ничего. Мужики все — сволочи. Вот и все.

— И я?

— А ты в первую очередь.

— Почему?

— Еще года не прошло, как умерла мама, а ты эту притащил, железнодорожную шлюху… да еще с этим змеенышем.

— Таня, — Пал Палыч поперхнулся, — но именно ты больше всех любила и жалела Мону? Как же так?

— Я хотела сестру. Я хотела семью, разве я могу тебе объяснить — как это было — в три года остаться без мамы?

— Поверь, Танечка, для меня то, что случилось с мамой после аварии, было куда как более тяжелым испытанием. Я не хочу сейчас мериться с тобой — кому было страшнее и горше! Но мама еще прожила до твоих тринадцати лет, но ты пойми — ее не было! Не было…

Пал Палыч замолчал. Это случилось больше двадцати лет назад — Танечка была совсем крошкой, а Элеонора Геннадиевна была просто молодой, счастливой женой и матерью. Элечка родилась перед самой войной, и семья её, эвакуированная вместе с заводом в Орск, так и осталась там. Элечкин папа был главным инженером огромного оборонного завода, поэтому и та квартира, которую Танечка с легкостью обменяла на домик в Одинцово, была дана именно ему за особые заслуги. Элечкина мама, врач санитарного поезда, погибла в бомбежке, едва успев провести скальпелем надрез по коже раненного. Папа пережил смерть жены, сошелся со скромной чертежницей из конструкторского бюро и, выдав Элечку замуж за Пал Палыча Коломийцева, аспиранта юрфака Свердловского Университета, бросил ненавистный Орск и уехал проживать пенсию в Ейск, на Азовское море. Элечке и Павлу досталась четырехкомнатная квартира, забитая трофейной мебелью и туго крахмальным постельным бельем, вышитым еще Элечкиной бабушкой. Элеонора, после музыкальной школы, устроилась концертмейстером в Драматический театр Орска, а Коломийцев получил должность народного заседателя. Рождение дочери Танечки было ожидаемо, желанно, и дивная кроха чмокала розовым ротиком, вызывая умиленную гордость молодых родителей. Мама Пал Палыча, Инга Львовна, не желая связывать себя внучкой, любила её, хотя и не находила в ней врожденного аристократизма Коломийцевых.

Такое благополучие всегда кончается неожиданно и нелепо, а у Пал Палыча еще — и мучительно. В тот август он уехал на соседний рудник на выездное заседание суда, и процесс затянулся, авария на шахте была нешуточным делом, и Пал Палыч, разъезжаясь сапогами по размытому суглинку, шел на почту, и ждал бесконечные часы — когда дадут Орск. Кричал в трубку, — Эля! Эля? Как Таточка? Как мама? Как погода у вас? А Эля, качая Танюшку на коленках, кричала в ответ, — Паша! Какая погода! До тебя сто двадцать три километра! Да дожди же! Танюшка балуется, плохо ест, ест плохо! Нет, температуры нет, нет! Я так скучаю, — Пал Палыч срывал голос, — я так люблю вас, мои девочки! Я так вас люблю…

Элеонора, махнув рукой на причитания Инги Львовны, сказала, что поедет всего на пару дней, и уж покормить внучку кашей раз в жизни бабушка сможет. Решив сделать сюрприз, она не звонила Павлу, наскоро собрала рюкзак со сменой белья и даже опустошила запас консервов на зиму. Трясясь в полуторке, под жестяной лязг капель, барабанящих по крыше кабины, она уснула крепко, и, по счастью своему, так и не увидела момента, когда полуторка влетела в огромный грузовик, шедший из карьера. Шофер был пьян, видимость — нулевая, дорога… да не было дороги. Канавы с водой.

Танечке было три годика, когда мама, получившая травму позвоночника и множественные переломы, оказалась лежачей больной. На долгие десять лет.

Элечка лежала дома, неподвижная, как говорящая кукла. Танечка подходила к ней, трогала ее за руку, рука была живая и теплая. Мама говорила с ней, пусть и с трудом, она даже сочиняла ей сказки — маме было всего-навсего — двадцать три года. Пал Палыч не мог и не хотел принять очевидного, он привозил врачей, лучших врачей, он даже уговорил московского профессора, гостившего у родни, посмотреть Элечку. Профессор, осмотрев Элю, произведя какие-то непонятные манипуляции с ней, вышел из комнаты, вымыл руки, промокнул их полотенцем, поданным Ингой Львовной и сказал, — крепитесь, мой друг.

— Надежды нет? — Пал Палыч сильно сдал за год болезни Эллы, — скажите мне правду?

— А кто знает правду? Если это спинальная травма? Бывают чудеса, когда встают те, от которых отвернулась медицина, но это — именно чудеса. Отказавшись от чая, он ушел, и Пал Палыч плакал, уткнувшись в плечо Инги Львовны, стараясь делать это тише, чтобы не проснулась Танечка. И потянулись годы, множившие страдания самого Пал Палыча, и его матери, и то чувство бессилия, поселившееся в нем тогда, навсегда прибило его. Он делал свою работу механически, был даже жесток в вынесении приговора, — от желания, в котором он не сознался бы никогда — причинить другому боль, не меньшую, чем его, Пал Палыча, боль. Он привык к физической немощи молодой женщины, чувство брезгливости давно ушло, и была только боль, колющая пальцы, когда он мыл Элю, причесывал, кормил с ложечки. Танечка привыкла к лежавшей маме, приносила игрушки в ее комнату, играла на коврике у кровати. Эля говорила невнятно, но Танечка, казалось, разбирала каждое слово. Она приносила маме воды, даже научилась причесывать сбившиеся за ночь волосы, но наотрез отказывалась кормить её. Как страдала, и что чувствовала сама Эля — не знал никто. Когда Танечка пошла в школу, нашли сиделку, пожилую казашку, из депортированных. Она терпеливо сидела у кровати, и все плела какой-то нескончаемый то ли половик, то ли коврик. Пал Палыч так и помнит те годы — полутьма, душная, пыльная, настоянная на лекарствах, и монотонное пение сиделки. Иногда вдруг мелькала какая-то надежда — Пал Палыч замечал, что Эля шевельнула рукой, или глаза ее как-то осмысленно остановились на нем — но нет. Все это было только от усталости, потому как надежды не было.

Танечка была в шестом классе, привычка к больной матери давно сделала горе тупым, и Танечка уже — забегая сказать «спокойной ночи» с неохотой касалась губами сухой щеки. Умерла Эля в ночь под Рождество. Пал Палыч поставил для Танечки елку в парадной комнате, и дверь открыли так, чтобы больная могла видеть — ёлку, огонечки свечей, мишуру. В полночь хлопнула пробка Шампанского, Пал Палыч с Ингой Львовной выпили по бокалу, и Пал Палыч открыл окно на кухне. Вдруг, вместе со снежным вихрем в окно буквально внесло ворону, и та, ошалевшая от света, начала метаться по кухне, пока, наконец, не уселась на посудную полку. Птица была то ли старая, то ли больная, с глазом, прикрытым бельмом. Карр — карр! — ворона перескочила на дверцу шкафчика, заглянула внутрь, и, оттолкнувшись, сделав круг по парадной комнате, вылетела в окно. Инга Львовна перекрестилась, — ну вот, к беде, к беде, Пашенька! Мама, какая уже беда, куда больше? — и тут слабым голосом Эля сказала, — неделя осталась. — И больше уже не говорила, не пила, и не ела, и отошла ровно в полночь.

Таких холодов, как в тот, 1973 год, в Орске не было давно.

Похороны Танечка помнила плохо. Ехали на автобусе, было холодно, трясло на ухабах. Танечка сидела в самом конце, рядом с гробом матери, силясь вспомнить ее молодой и здоровой, но вспоминалось только одно — комковатая манная каша с расплывшимся озерцом масла, и страдальческое мамино лицо. Мама говорит, — «Танечка, ешь, глотай, Танечка, ешь, прошу тебя…», — и Танечка плачет, и бьет ложкой по тарелке, и манные брызги летят по сторонам. Мама вдруг начинает смеяться, размазывая кашу по лицу, и у нее от смеха рассыпается пучок, и падают шпильки, и мама становится такой молодой, как девочка. И еще выплывает вечер, когда Танечка, кроха еще, прыгает в своей кроватке, встречая смехом и криком папу, и летит веселая пыль из полосатого матрасика, а мама берет ее на руки и отдает отцу, от которого пахнет холодом и табаком. Соединить маму — ту, прежнюю, с той, что сейчас лежит у ее ног на холодном полу автобуса — невозможно. Таня плачет, и смотрит в затянутое инеем окно, и ей все кажется, что автобус вот-вот остановится, и мама войдет, молодая, в синем плаще и в косынке в белый горох… сидящие в автобусе не плачут, разговаривают между собой, кто-то даже смеется, только папа держит за руку Ингу Львовну и дедушка Гена сидит один, в вытертой каракулевой шапке и все трет свою грудь — у него болит сердце.

У могилы говорили мало, женщины притоптывали ногами от холода, и пар, шедший изо рта, замерзал облачком — да так и плыл — вверх, растворяясь в сером небе. Танечка со всеми кинула горсть медяков, печально звякнувших от удара о крышку, и пошла к автобусу, недоумевая — а где же мама — теперь?

Дома было очень жарко, и стол был какой-то огромный, и всё суетились мамины подружки, бегая с кухни в парадную комнату, и все ели, и уже отставляли тарелочки с недоеденными блинами и кутьей, и была какая-то заливная рыба, и много пили, а Танечка все сидела и смотрела на черно-белую мамину фотографию, где та улыбалась глазами. А перед фотографией, в простой граненой стопке, была налита водка, и ломтик черного хлеба лежал сверху.

И целый год дни тянулись серые, пыльные, печальные, хотя было лето, и были каникулы, и была даже поездка к деду в Ейск, не принесшая ни деду, ни Танечке никакой радости.

Пал Палыч подкрутил фитиль лампы. Поселок стих, где-то вдалеке пели под гитару, стали слышны гудки электричек, даже шуршание велосипедных шин по песку.

— Так что, Таня, если возвращаться к тому страшному времени — давай не будем судить никого. Ты уже жила своей жизнью, разве не так?

— А ты — не жил? — Танечка закатала рукава рубашки, — ты-то очень даже ничего жил — ходил налево. А мама была жива! И ты ей изменял, и я знала об этом.

— Таня, как ты можешь осуждать? Я был тогда молодым мужиком, прости. Мне было тридцать с небольшим! Я не мог жениться и бросить Элю, я не мог привести в дом чужую женщину!

— Да, но эту Коломийцеву-то ты привел, не так ли?

— Она сама пришла.

— Ты только не говори, что это была рука судьбы!

— Тань, ну она постучалась наугад в нашу дверь, я тогда у мамы был, вечер, метель — а тут она, и маленькая девочка на руках. Ты бы выгнала?

— Зная, кем она станет? Да не то слово!

— Я тогда всерьез думал, что это Эля ее прислала…

— С того света?

— Да. Женщину с ребенком. Было в этом что-то сокровенное, я решил, что в этом наше общее спасение. Я просто сходил с ума. Ты не хочешь подумать, КАК я прожил десять лет после той аварии?

— Думаю, ты испытал облегчение, когда мама умерла.

Пал Палыч замолчал. Курил, стряхивая пепел на стол, думал, а ведь она права. Первое, о чем я подумал — все, все Элины муки кончились. Вместе с ней умерла моя надежда, а надежда вымотала меня еще больше, чем болезнь.

— Да. Если ты хочешь правды — да.

— А я, — Танечка смотрела на отца, — именно со дня маминой смерти и ощутила свое сиротство, при живом отце. Мона мне казалась сестренкой, игрушкой, и мне было понятно, что и она — сирота, но я знала, что если отец у нас — ты, то уж Маша не была мне мамой. Я ее дико ненавидела. Она спала в маминой комнате, она спала — с тобой! Она трогала мамины вещи, она готовила в маминой посуде, ужасно, ужасно! Я как-то из школы раньше пришла — а она перед зеркалом вертится, в маминой шляпке, в платье, в концертном — помнишь? Темно-синее, бархатное? Я потом все сожгла на пустыре и закопала — похоронила маму сама. Пал Палыч молчал. Он даже не мог себе помыслить, с каким адом в душе жила его дочь все эти годы.

— И все-таки, — начал он, и замолчал.

— И все-таки, ты ведь так хорошо относилась к Моне? Вспомни, как ты баловала ее?

— Это так давно было, — Танечка потерла глаза, — другая жизнь. Орск. Я в Москву рвалась, вышла за Вову, так — чтобы свою жизнь начать, он не хуже других был… я так сиротой быть устала!

— Таня, побойся Бога! Ты ведь со мной была, со своим отцом, и все-таки — бабушка была, у других и того не было.

— Вот! — Таня зло грохнула стакан на стол, — не было! Мне бабушка все твердила, дескать, мы обе сиротки, но уж Мона прям сиротка из сироток, уж такая она несчастная, ни мамы — ни папы-сами мы не местные! Все лучшее — ей, нельзя не толкнуть, не обидеть! Моночка — ах, Моночка — ох. Игрушки, ладно, и у меня были, но вы с бабушкой ЕЙ, а не мне свою любовь отдали, так кто из нас сирота больше? Я от хорошей жизни в 17 лет Кирюшку родила? Я сама еще ребенком была, я забеременела, к бабушке приехала, спрашиваю, что делать-то? Ну, у нас же бабушка строгих правил, замуж, рожай. Вот, родила.

— Но ты же так хотела, чтобы я переехал в Москву?

— Хотела! Но — чтобы ТЫ переехал, а не Мона. Она, как злой рок — где появится, все рушится.

Они просидели до утра, и стало зябко, и Пал Палыч сходил в дом, принес Танечке мохеровую шаль, а себе — старое габардиновое пальто. Они говорили, вернее — говорила Танечка, плакала, говорила, и все её обиды, казавшиеся Пал Палычу такими незначительными, вдруг вырастали до космических размеров. Когда начало светать, они, зевая, еле держась на ногах от усталости и трудного разговора, отправились спать, и уже вовсю трудились птицы, и щебет был так громок, что было непонятно — как это люди могут спать в таком шуме?

После той ночи все изменилось, хоть и не сразу. Танечка, будто проснувшись, обнаружила, что есть Кирилл, и есть крошечный Митя, и Митя так похож на Пал Палыча, что немедля пришлось разыскивать альбом — сравнивать. И оказалось, что можно варить манную кашку, и даже появился смысл записаться в парикмахерскую — на модную стрижку «сессун», и вдруг, гуляя с коляской, оказалось, что поселок полон молодых мам, и можно говорить, не стесняясь о разрывах, груднице и тальке, и мир стал обретать смысл.

Глава 51

В ту минуту, когда показ фильма закончился, и, когда, перекрывая аплодисменты, стал слышен крик Галочки Байсаровой, все растерялись. Зрители о трагедии если и были наслышаны, то только от своих, крымчан, а в группе давно уже смирились с тем, что Галочка погибла. Бежали к ней, перепрыгивая через скамейки, окружили толпою — да, Галочка! Но — и не Галочка. Странно одетая, улыбка полубессмысленная, ее сразу спрашивать, тормошить:

— Галочка, Галка, ты узнаешь — меня?

— А меня?

Она мотала головой.

— Но ты знаешь, кто — ты? — дергали её за рукав.

— Я — Лола, — уверенно ответила Галочка. — Но я знаю, что я тонула в море, и меня спасли. Я никого из вас не помню, — жалко улыбнулась она, — совсем не помню. Вот ту, кто в платье была со мной — помню. А как зовут, нет, нет… Ой, не нужно меня мучить, у меня так голова болит, заберите, заберите меня… Давид развел руками, — вот, мол, герла не желает. Пора на хауз, и гуд найт! Псоу стоял совершенно ошарашенный.

— Так-так, молодые люди! Эта девушка — актриса, она член нашего коллектива и мы сейчас заберем ее с собой, в Москву.

— А ты, старик, — Давид ткнул в Псоу пальцем, — у нее спроси, куда она хочет, у нас пока еще свобода, кстати! Куда хочешь, Лол? С этим маразматиком, или портвешку с мидиями? Лола покачала головой.

— Давидик, я с тобой.

— Мужик, ты понял? — Давид подтянул джинсы к пупку, — ты проиграл! И они скрылись из вида.

— Ну, — философски заметил Псоу, — главное — что? Она жива. И ей хорошо. Эдик, надо будет известить родителей, органы и так далее.

— Сделаем, ответил Эдик, — а портвешку и я бы выпил.

— Прошу! Прошу! — из ярко освещенной столовой махал рукой директор лагеря, — прошу! Столы накрыты, господа!

— Господа в Голливуде, — пробурчал Эдик, — но есть хочется и в Крыму.

Пока вся эта неразбериха продолжалась, Мона Ли, на цыпочках, тихонечко, дошла до гостевого корпуса, где, оставив студийное платье на плечиках в шкафу, переоделась в джинсы и футболку, схватила свой рюкзачок, натянула кеды, сняла с крючка чью-то курточку, и — пошла. Вперед. В темноту. Похлопала по карманам — мелочь есть. Перемахнув через стену, она стала взбираться в гору по тропам, которые она читала в темноте, как карту. Огромная территория лагеря позволяла выйти незамеченной — если сделать это с умом. Целью Моны было шоссе, по которому шел знаменитый 52 троллейбус — до Симферополя. Когда лагерь остался позади, Мона Ли посмотрела с тоской на дивную косу пляжа, на гору Аю-Даг, на цепочки огоньков, вспомнила кнопки, воткнутые в подошву сланцев, зашитые рукава рубашки — так, что невозможно было просунуть руку, злобное гудение за спиной и бойкоты в ее отряде, и, не жалея ни о ком, кроме Архарова, который уже сидел за столом в окружении девушек, он подняла руку, голосуя. Троллейбус, освещенной гусеницей карабкавшийся в гору, замер. В разжавшиеся двери Мона Ли вошла — девочка, как девочка, только в темных очках. Протянула деньги на ладошке — до вокзала не хватило, но — не беда.

Пешком дойду. Мона села на заднее сидение, троллейбус был почти пуст, и ощущение свободы буквально подняло ее вверх — как на ковре самолете.

Мона Ли смотрела в окно, троллейбус шел к перевалу, поднимаясь под облака, а море будто отступало все дальше — к горизонту. Ну вот, — сказала сама себе Мона, — теперь можно разобраться в себе. Что случилось со мною — в море, утром? Это — любовь? Или это — просто так? Это то, о чем я читала? Нет, не то. Или я испугалась? Точно. Я струсила, потому, что ТОТ, который говорил со мной, сказал, что я никогда не буду любима? Но Саша сказал — что любит? Но он обманывает меня, я знаю это так же четко, как будто я читаю это по книге. Нет, все не то. Я боюсь полюбить. ОН же так и сказал — ты исчезнешь, если полюбишь. Я не хочу исчезать! Моне Ли страшно стало жалко себя — девочку, обычную девочку, на которую взвалили такую непосильную ношу.

Водитель отметил путевый лист, зашел в салон, бренча в кармане мелочью, пересчитал пассажиров, вдруг галантно раскланялся перед Моной, даже фуражку снял. Какая красотка! Я бы такую катал целыми днями, но разве троллейбус место для тебя? Тебе нужна карета, так ведь? — Он сел за руль, объявил следующую остановку, и троллейбус, урча, пополз к Симферополю. Мона глядела по сторонам, но южные вечера темны, и только поселки, сквозь которые они проезжали, сияли огоньками, и в открытые окна долетал чей-то смех и запах шашлыка.

— Скажите, — спросила Мона Ли пожилого мужчину с корзинкой, из которой доносилось кудахтанье, — а Московский проспект скоро?

— Я тебе скажу, деточка, сиди спокойно, — ответил он.

Мона Ли вышла в городскую ночь, пахнущую пылью и автомобильным выхлопом, разлитым пивом и пОтом чужих тел. Она пошла наугад — вовсе не в сторону вокзала, но ей хотелось просто идти, не спрашивая дорогу. Миновав ряд пятиэтажек, она поплутала среди детских площадок с песочницами, обошла коробки гаражей и поняла, что она шла — на запах. В сумерках было плохо видно, но она догадалась, что это какие-то грядки, только длинные, и на них растут высокие, жестковатые кустики, от которых исходит сумасшедший аромат. Мона Ли опустилась на колени, и, набрав горсть мелких на ощупь цветов, стала перетирать их между ладонями, и буквально пила этот аромат. Мона Ли вышла на учебное поле лаванды местного института эфиромасличных растений. Так и осталась бы тут, — Мона Ли села на теплую землю и так и сидела, и смотрела во тьму и не думала ни о чем.

— Эй, ты что тут делаешь? — женщина с тазом, полным белья, окликнула Мону.

— Я? — переспросила Мона Ли, — я тут… я вот цветы нюхаю. А что это так пахнет? — Женщина поставила таз на землю:

— Лаванда. Хочешь? — Мона кивнула. Женщина прошла вперед, сорвала несколько веточек, — на, держи. В шкаф положишь, будешь Крым вспоминать, — и, она ушла, покачивая бедрами, к дому, в котором уже зажглись окна и шла своя жизнь, в которой Мона Ли была чужой.

Пешком дойдя до вокзала, Мона Ли пошла смотреть расписание поездов. Ей нравилось табло справочной, на котором, если нажать на нужную кнопку, начинали вращаться алюминиевые листы. Когда они, вздрогнув, останавливались, то можно было прочесть, какие поезда идут до Ленинграда. До Киева. До Москвы. Через полтора часа отправлялся на Москву скорый поезд, почти без остановок, и уже через день Мона Ли должна была бы сойти на платформу Курского вокзала. Дело было за малым — не было денег.

Было еще только начало августа, пик отъезда не наступил, но у касс было полно народа. Продавали только на ближайшие поезда, один прямой — до Москвы, другой — проходящий. Мона стала занимать очередь к разным кассам, надеясь, что ей удастся найти кого-нибудь, кто пожалеет, одолжит денег, узнает в ней актрису, поможет, или просто — уступит свой билет. Она, привыкшая к тому, что в таких случаях у нее все происходило как бы без ее участия, оказалась в положении трудном. Позвонить отцу? Некуда. Послать телеграмму? Не на что. Да и как ей получить деньги? Паспорта у нее еще не было. Спешно убегая из Артека, она думала об одном — как уйти незамеченной, как добраться до Симферополя, а вот как добраться до Москвы без денег — она не подумала. Оставалось надеяться на чудо, чудеса всегда случались в Мониной жизни. На нее засматривались многие мужчины — и молодые, и не очень, и очень — немолодые. Многие пытались заговорить, но Мона, ощущая опасность, тут же прерывала разговор и уходила. По шуму в очереди, штурмовавшей кассу, она поняла, что на ближайшие поезда билетов нет. Никаких. Вспомнился Орск, злая метель на перроне, и сердобольная проводница рейса Ташкент-Москва, взявшая ее «за так» — в память о маме. Рассчитывать на подобное в Симферополе было глупо. Кто тут мог знать Машу Куницкую убитую почти десять лет назад?

Мона потолкалась у станционного буфета — есть хотелось так, что подташнивало. Даже завернувший края ломтик сыра казался таким вкусным, а от вида розовой колбасы, обернутой в целлофановую броню, текли слюнки. Мона, стыдясь, стащила с тарелки кусок хлеба, густо посолила его крупной солью, и, давясь, съела. Стало еще хуже. Захотелось пить. Мона Ли вышла на вокзальную площадь, людную даже в это время, нашла фонтанчик и пила воду, брезгуя, старясь не касаться наконечника губами. Вода отдавала ржавчиной.

На вокзальных часах стрелка показала, что до отправления московского поезда остается пятнадцать минут. Мона Ли отерла губы, поправила лямки рюкзачка и побежала к 1-му пути. Уже играл непременный марш «Прощание славянки», странно неуместный ночью, вызывающий тревогу и острую, горькую жалость о том, что всё подошло к концу и отпуска не будет до следующего года. Мона Ли бежала вдоль вагонов, вглядываясь в лица проводниц, стараясь выхватить хоть одно — жалостливое, сердечное. Нет. Лица были грубыми, глаза злыми, а сами тетки выглядели уставшими и смотрели на штурмовавших вагоны с ненавистью. Тут и пытаться не стоило. Мона, знавшая все ходы-выходы вокзалов, попыталась просочиться в кабину машинистов, но даже редкая ее красота не спасла положения. Иди, иди, у нас на таких кралечек денег нету! — засмеялся молодой, белозубый помощник машиниста и кинул Моне Ли яблоко.

Семафор открыл зеленый глаз, проводницы подняли флажки, где-то в хвосте еще бежал опоздавший пассажир, и провожающие шли, прикладывая к окнам ладони, и показывали жестом «звони», «пиши», «люблю» … и вскоре перрон опустел. Прошелся милиционер, спугнул устроившегося на ночевку гражданина, козырнул проходящему военному, и направился к Моне Ли. Вот уж, с кем встречаться Мона Ли не хотела, так это с ним. Сейчас узнает, что я сбежала, и все. Опять в лагерь отправит. Мона улыбнулась, как ни в чем не бывало, подождала, пока расстояние между ними сократиться до пары метров и резко повернувшись, спрыгнула на пути. Стой, дура! Куда! — засвистел тот, но Мона прекрасно разбиралась и в сложных переплетениях путей, и в стрелках, и в непонятных непосвященному огоньках. Выбравшись через запасные пути к ангарам, она увидала впереди домики станционных служащих и пошла туда. На свет.

То ли она слишком устала, то ли хотела спать, но мерцающие огоньки оказались слишком далеко, и истаяли, как мираж. И, вместо домиков, Мону Ли вынесло на аллею, засаженную пыльными пирамидальными тополями, меж стволов которых, петляя, бежала по своим делам собачья стая. Вдруг, словно учуяв её, собаки встали. Вожак, кудлатый крупный пёс с надкушенным ухом, прикрыл собою самок, щенки повизгивали где-то в кустах, и тут собаки начали сначала лаять истошно, захлебываясь, но, поскулив, перешли на вой, и выли, поднимая морды к бархатному небу до тех пор, пока Мона Ли, пятясь, не поворачиваясь спиной к ним, не вышла на освещенный проспект. От страха колотилось сердце, — как же я собак этих ненавижу, — Мона поежилась, — как это они меня не разорвали еще? И тут, среди толпы, праздно фланирующей по бульвару — кто шел в ресторан, а кто — из него, показалось знакомое лицо, даже личико, сморщенное, желтоватое личико с вислыми усами. Обладатель его поманил Мону Ли пальцем — сюда, сюда, и она, узнав его, пошла покорно. Пройдя квартал современных домов-коробок, они свернули в проулочек, застроенный деревянными домишками, утопающими в садах, и, пока они шли, Мона Ли слышала звук падающих персиков, так знакомый ей — но откуда? Человечек оглянулся, толкнул калиточку, и исчез. Мона Ли вошла в садик по заасфальтированной дорожке, поднялась на крылечко, освещенное лампой в абажуре-желуде, встала, слушая гудение насекомых и бабочек, бившихся в фонарь. Дверь открылась, но в прихожей было темно. Опять этот запах запустения, прожженных матрасов, и сладковатый, дурманящий дым, идущий — ниоткуда. Когда она смогла различать предметы в темноте, она разглядела лежащие в разных позах фигуры, и желтоватые, с красным цветком огня посередине, курительные трубки. Мона Ли прижалась к стене. Хриплый голос спросил, как будто смеясь:

— Ты к нам, Мона? К нам… Иди к нам, Мона, не бойся… ты обо всем забудешь, зачем тебе — Москва? Иди ко мне, — голос уже сипел, срываясь. Мона, щупая стену позади себя пальцами, никак не могла найти дверь, и сердце ее стучало уже в горле, и сладкий дым лишал ее последних сил и мужества, и она поняла, что засыпает, забывает, падает… тут кто-то подхватил её на руки и вынес на двор, кто-то толкнул ногой калитку и пошел, неся на руках свою легкую ношу — дальше. Мона Ли — спала.

Мона Ли проснулась от невнятного шуршания. Казалось, кто-то выбирается из норки, и, оскальзываясь, съезжает вниз. Мона Ли села. В помещении, где она находилось, было темно, настолько темно, что даже привыкшие к темноте глаза не различали ничего, кроме контуров предметов, составляющих пространство. Она вытянула руку вперед — уткнулась во что-то гладкое, холодное. По бокам — тоже, холодное, металлическое. Мона Ли умела читать цвета на ощупь — это было серебро. Она встала, и, ощупывая пальцами предметы, поняла, что это всего лишь фанерные и металлические ящики, странной формы — прямоугольные, стоящие, как попало. Лежала она, судя по всему, на груде тряпок и какой-то обуви, и, пока она шла, пробираясь между ящиками, что-то хрустело под ногами, что путалось, обвивая их, мешая идти. Мягкие тюки скрадывали острые углы, что-то шелестело, вздыхая печально, позвякивало и поскрипывало. Выбравшись из пространства, заставленного, казалось, до потолка, Мона Ли пошарила рукой в поисках выключателя — но не нашла ничего. Вдруг рука ее уперлась в дверь, она толкнула с силой — и вышла в полуосвещенный коридор. В коридор выходили двери, с табличками «1», «2», «3», «свет», «звук», «пож. охр», «костюм жен», «костюм муж». На большой двери был прикноплен листок со словами «Сима в репзале». Мона Ли открыла одну створку, и чуть не полетела носом вниз — не заметила ступенек, по которым бежала вытертая ковровая дорожка. Мона Ли оказалась в ложе, где в беспорядке стояли стулья с бархатными спинками, висел на спинке чей-то темный плащ, и была брошена на барьере ложи огромная шляпа, перья которой колыхал сквозняк. Пахло той особой пылью, которую не спутаешь — с другой. Пахло гримом, клеем, пудрой, сухим деревом, недопитым кофе, потными подмышками, дешевыми духами, водкой, сигаретами; пахло краской и чем-то вроде машинного масла и мышиного помёта. На сцене было темно, и только раструб белого света, идущий откуда-то сверху, выхватывал фигурку парня, сидящего на высоком, барном стуле. Он играл, закрыв глаза, и пальцы его сообщали струнам гитары все то, что он хотел бы забыть — тихий шум моря, звон пивных кружек, автомобильные гудки, цоканье каблучков по асфальту, звук смеха, крик чаек. Гитара плакала, музыка взмывала вверх, и становилось хорошо и светло. Музыка замирала, вскрикивала, как будто ногтем по стеклу чиркнули, и опять бежала, бежала и Мона Ли, не отрываясь, смотрела на эти чудные, тонкие пальцы. Потом вышел второй, в черной майке и черных джинсах, с волосами, затянутыми в хвост, и достал из футляра трубу. Он все пробовал мундштук губами, как бы не решаясь начать, отставлял трубу, дышал то редко, то учащенно, слушая гитариста, будто ловя подножку проходящего мимо поезда, и вдруг поднял свою трубу и заиграл так, как приветствуют солнце, перекрывая все звуки земли, и дальше они пошли — синкопа, тишина, и снова — один, подгоняя другого, и это, казалось, могло длиться вечно… В зале зажгли свет, по проходу между рядами пробежал полный человечек в светлом костюме, смешной, кудрявый, как барашек, захлопал в ладони, подавая кому-то знак, — все-все, мальчики, время-время! И, пожав плечами, ушел гитарист, и трубач, выбив мундштук, уложил инструмент — и ушел. Мона Ли сидела, положив подбородок на барьер ложи, ощущая винный цвет жесткого плюша, и обернулась, когда в ложу вошел тот — с гитарой. Он сел на соседний стул, вытянул ноги на барьер, подмигнул Моне.

— Как спалось, красотка Ли?

— Хорошо, — просто ответила Мона. Но я ужасно, просто ужасно хочу есть.

— А почему ты не спрашиваешь, откуда я знаю твое имя? — парень был молод, и волосы у него были до плеч, а на лбу их перехватывал кожаный шнурок.

— Я никогда ничего не спрашиваю, — Мона жалела, что кончилась музыка.

— Хорошая привычка, а вообще ты сама сказала, что тебя зовут Мона Ли. А меня зовут Пако. Это — наградная кличка. В честь Пако де Лусия. А так я — Гера. Герман. Тот, с трубой — Луи. Конечно, не по паспорту. Паспорта у него нет. А вообще — он Марк. Есть еще двое — ударник и клавишник. Мы играем. И нам нужна девушка — петь. Ты поешь?

— Не знаю, — честно сказала Мона Ли.

— Тогда пойдем обедать, может быть, ты и вспомнишь?

Они вышли из театра и Мона Ли ослепла от солнца, и поняла, что потеряла свои очки.

— Ой, а где мои очки? — спросила она.

— Упали, наверное, пока я тебя тащил, — сказал Гера. — На, — и он протянул ей свои. Мир снова потемнел, ровно настолько, чтобы забыть про расплывшийся синяк.

С Герой оказалось легко, как с братом. Он и выглядел совсем мальчишкой, подскакивал, доставая рукой до веток акаций, пританцовывал на месте, что-то все время напевал — про себя. У обычного кафе с обычным именем «Морское» их ждали остальные.

— Вот, знакомьтесь, — Гера плавно опустил руку, будто сняв невидимую шляпу, — Ли. Мона Ли. Звезда советского кино. Шахерезада. Свет очей. Красавица. Ты — комсомолка? — спросил он строго.

— Ой, — Мона Ли постучала себя по груди, — где-то значок потерялся? Наверное, да. Я точно не помню, я есть хочу!

Голубые пластиковые столы в разводах от грязной тряпки, грохот алюминиевых вилок и ложек, ссыпаемых в мойки, душный пар столовского общепита, сероватая крупная соль, уксус и горчица на столах, ряды полупрозрачного компота «внучка Менделеева» (это значит, что кастрюлю с компотом на четверть разбили водой), сухая гречка, подлива с редкими кусками азу и крупными кружками разваренных соленых огурцов, жидкий розовато-бурый борщ и серый хлеб — россыпью, на подносах. Мона Ли, смыв с рук хозяйственным мылом двухдневную грязь дорог, ела так жадно, что ребята переглянулись.

— Бродяга? — спросил Марк, — или с парентсами — родителями поссорилась?

— Я просто билет в Москву купить не могу, — Мона Ли доедала вторую порцию азу, и уже осоловев, смотрела на компот, в котором болталась сморщенная, коричневая груша, похожая на виолончель.

— Ну что, по портвешку? — Гера разлил под столом портвейн, стаканы перемешали со стайкой компотных, и пили портвейн — не залпом, а так, прихлебывая.

— Молодые люди! — крикнула кассирша в засаленном на груди халате, — выпивать запрещается!

— Мы ж компот, девушка! Мы разве пьем? Что вы?? Хотите компотику?

Кассирша равнодушно отвернулась и уткнулась в газету. Ныли мухи, шаркали отодвигаемые стулья, кто-то просил биточки, капризничали дети, но Мона уже спала, положил голову на руки.

— Пусть спит, сказал Гера, давай на вечер затаримся, на обратном пути ее заберем. Марик, посидишь?

— Почему я? — Марк вытащил книжку из сумки, — вечно я. В темпе давайте, еще со звуком не разобрались.

В кафе заглянули двое милиционеров, подошли к кассирше, спросили. Она подбородком показала на Марка и спящую у стола Мону. Милиционеры, в непривычной для москвичей белой форме, козырнули Марку и попросили предъявить документы. Марк, задев стул, встал, уронил стул, и опрометью вылетел из кафе. Книжка так и осталась валяться на полу. Милиционер поднял — «Сто лет одиночества», про любовь? Второй сказал — гражданка, и потряс Мону Ли за плечо. Та раскрыла глаза, улыбнулась.

— Что?

Тормошивший представился:

— Сержант Будылко.

— Как? — Мона проснулась.

— Как есть.

— Таких фамилий нет! — Мона захохотала.

— Есть, — строго ответил Будылко. — А вот как ваша будет?

— Я — Коломийцева, — с гордостью сказала Мона.

— Вот вас-то нам и надо. Пройдемте.

И Мона, конвоируемая с обеих сторон, прошла к машине. Кассирша улыбнулась и стала похожа на жабу.

Прибежавшие ребята увидели только книжку и Геркины солнечные очки в луже компота.

— Вы мне что, и наручники наденете? — Мона старалась поворачиваться правой стороной, чтобы не был заметен синяк.

— Я бы не только наручники, я бы еще в угол на горох поставил, да плетью отодрал, — сказал старший лейтенант.

— За что? — Мона придала лицу выражение кроткой лани.

— За побег! — отрезал старший. — Вам такой лагерь отгрохали, в самом лучше месте в мире! Чего тебе там не хватало? Небось, шлялась по ночам, хвостом вертела. Актриса, мать твою… честь надо беречь!

— Смолоду-смолоду, — хмыкнула Мона.

В привокзальном отделении милиции сесть было негде. Ор, мат, крики. Хлопали двери, визжала какая-то пьяная баба, кто-то барабанил в железную дверь. Будылко открыл плечом дверь, втолкнул Мону.

— Вот, товарищ начальник, беглянка обнаружена. По месту совершения, так сказать. Этапировали.

— Хорошо, хорошо, Леш, оформляй давай, отзвонись им в лагерь, упреди. Слушай, где там наша докторша? Пусть осмотр сделает на предмет внешних повреждений, и то да се, факт избиения там, насилия… алкоголь там, ну по форме. Ага.

— И куда ее надо нам определить-то?

— В обезьянник?

— Да вы что, Михал Михалыч, — Будылко сдвинул фуражку и почесал лоб, — она ж девочка так на вид-то? Хоть и актриса, да. Афиши ж. Весь вон Симферополь оклеен. И курорты. А в этом КПЗ — там… элементы же?

— Блин, — Михал Михалыч снял три трубки одновременно зазвонивших телефонов и прижал к груди. Это… давай в матери и ребенка.

— Там куда? — Будылко сделал страшные глаза. — Там матерей девать некуда. Может того, к батарее привяжем?

Мона Ли стояла, слушала, и думала о том, что у жизни бывают разные стороны и о том, призови она на минуту пораньше помощь того, кто всегда помогал ей… Потерплю, — решила она. — Это ведь — испытание? Будылко стоял с видом замученного кулаками комсомольца и страдал.

— Во! — старший лейтенант Михал Михалыч метнул одну из трубок, — беги с ей до диспетчеров, сговорись ее куда в вагон запереть, на запасный.

— А обед мне дадут? Мона потупила глазки, — или в ужин обедать?

— Сидела б в лагере, там бы и ужинала в завтрак, — начальнику было не до Моны, у него дочка рожала и запил зять от волнения, — веди к диспетчерам, сказал же. К Рудомыло подойдешь, она сделает, свяжусь сейчас. За актрисой завтра приедут, у них эта… а! галя-концерты. Работай, все, — и махнул рукой.

Мона Ли сложила руки за спиной, приняла вид покорный и страдающий, и пошла, сопровождаемая лейтенантом и сержантом, в место заключения. Она балансировала на стальных рельсах, представляя себя идущей на казнь, или воображала себя пленницей, или даже разведчицей. В диспетчерской было еще жарче, чем в милиции. Мона Ли втянула в себя родной запах, знакомые звуки, она слушала перекличку диспетчеров, как музыку. На нее никто внимания не обратил — заняты. Рудомыло, тощая ехидная тетка в поношенной форменной куртке, злющая на весь мир, и особенно на начальника отделения милиции, буквально бежала, перепрыгивая через рельсы, успевая попутно обложить сцепщиков, усевшихся отдохнуть.

— Куда вот я ее, а? Вот он каким место думал? Вагон ей! Ага… давай прям спальный! Вагон! Это в августе — вагон! У меня путейцы спят вповалку в депо! А этой шмаре — вагон! Так, короче, есть только списанные, они в переплавку однова, перекантуется, больше нет ничего.

Несколько раз они проходили сквозь вагонные тамбуры, Мона даже оглохла от свистков и тормозного лязга. Наконец вышли к какому-то будто смятому вагону.

— С аварии, — на ходу пояснила диспетчер, — вот, — она открыла гранками тамбурную дверь, и все вошли в вагон.

— Жуть, — только и сказал Будылко.

— Чем богаты, — и, открыв дверь купе, Рудомыло пошарила на верхней полке и стащила вниз одеялко. — На вот, а воду с титана не пей, тухлая. Все. Милиционеры вышли, Мона услышала, как повернулся ключ, сняла рюкзак, положила его под голову, и уснула.

Мона всегда засыпала быстро, будто уходила под воду. Не слышала звуков, не думала ни о чем, не ворочалась, проснувшись внезапно от чего-то смутно ночного, мучительного. Сны свои она помнила, но воспринимала их — как детские книжки-раскраски, наполняя их цветом, отчего содержание снов становилось ясным, дневным. И сейчас она, уснувшая, уставшая от пути и погони, снова очутилась в той комнате из давних снов, с флорентийскими окнами, тяжелой тканью портьер, различила далекую панораму мягких горных хребтов, рощицы, поляны, тихую реку. Женщину, передавшую ей тогда, в ташкентском зиндане, белый плат, она не видела давно — с того самого, чудесного спасения. Сегодня женщина явно была не одна, и лицо её было другим, особенно торжественным, с него исчезли тревога и беспокойство, и смотрела она на младенца, лежащего в колыбели. Мона Ли двигаясь по этой комнате во сне, подошла и заглянула — младенец спал. Женщина обняла Мону, будто призывая разделить с ней её счастье. Мона Ли вдруг проснулась внутри своего сна. В колыбели лежала… кукла.

Невдалеке загрохотал, свистя, и тяжко прогибая рельсовую сталь, товарняк. Цилиндры цистерн, полные горючего и опасного вещества, уродливые платформы, с конусами угля, все это неслось, будто сами недра земли извергали из себя этот ад. Старый вагон принял на себя дрожь проходящего поезда, задребезжал жалобно, словно просясь в путь, и Мона проснулась — и выглянула в серую заоконную муть, и ей показалось, что это её поезд набирает ход и мчится, мчится — куда? В Орск? Товарняк, подняв с путей сор и пыль, скрылся, и вздохнули шпалы в мазутных пятнах. Мона Ли захотела перебросить рюкзак в ноги, чтобы лежа видеть вагонное окно, но задела матрас из комковатой ваты и тот сполз на грязный пол. Тут Мона Ли увидела, что дерматиновая обивка полки словно рассечена. Безобразный шрам был неаккуратно стянут грубыми нитками. Мона Ли провела пальцем по шву. В вагоне было темно, и только пробегающие мимо поезда освещали кусок стены над полкой. Мона сидела и смотрела на стену. То смутное, что взрослые называют «дежа вю» — виденное однажды, принимало очертания яви. Я же была здесь! Мона Ли отщелкнула сетчатую багажную полочку и стала ждать света.

Тут зажгли фонари, освещавшие пути, и в люминесцентном, ртутном свете Мона нашла то, чего не искала. На блеклой от времени зеленоватой стенке было криво написано — НОННА, и четкими буквами, маминой рукой — КУНИЦКАЯ. Это был их — с мамой, вагон. Почтовый. Тот, в котором она еще крохой, разматывала желтое полотнище флажка да играла, кроша сургучные печати. В этом же вагоне убили её маму. Вот он — шрам. От тайника, куда Маша Куницкая собирала «Ильичей» — сторублевки, вырученные за «левых» пассажиров да за мелкие услуги — передать кому, получить от кого… Мона все гладила шов, и смотрела по сторонам — нет ли еще каких меток? Случайных вещиц? булавки? пуговки? бумажки — любого знака, подтверждавшего мамино присутствие здесь. В шкафчике стоял подстаканник с треснувшим стаканом, валялись жалкие алюминиевые ложки да пустые упаковки от сахара. Мона Ли решила закрыть дверь купе, чтобы ей не помешал кто-нибудь, зашедший случайно в вагон, и, когда дверь со щелчком захлопнулась, она увидела на крючке, приделанном над дверным зеркалом, мамин рабочий кителёк.

Мона охнула тихонько, заскулила щенком, ткнулась в кителек, оцарапав щеку путейским значком, задышала часто, будто обнюхивая старую ткань, пробиваясь через запах затхлости и сырой плесени, в надежде узнать — хоть что-то от мамы, родное, детское. Но уже не пахло дешевыми духами и горькой вонью «Примы», которую курила мама, а пальцы Моны все гладили, гладили китель, пока не наткнулись на что-то объемное, то ли пакет, то ли сверток. Мона сняла китель с крючка, расстелила на полке, надорвала ветхую ткань прокладки и вытащила — сверток. Завернутые в застиранную МПС-овскую салфетку, тугими рулончиками лежали «Ильичи», перехваченные резинкой.

Мона Ли не достигла возраста, когда понимают цену деньгам, да и не нуждалась она никогда и ни в чем. Отчим с бабушкой баловали её, а уж когда она снялась в фильме «Волшебная лампа», Пал Палыч заработанное Моной положил на сберегательную книжку, и Мона почувствовала себя абсолютно взрослой и совершенно независимой. Деньги ей были не нужны — она и так получала всё, что хотела. Сейчас, глядя на эти дурацкие бумажки, да-да, всего лишь — бумажки, которые пролежали невесть, сколько лет в старом почтовом вагоне и никому не принесли счастья, Мона заплакала. От жалости к себе, к матери, так бестолково промотавшей свою жизнь, и за что? Маша Куницкая даже рубля из заначки не потратила — ни на себя, ни на дочь. Мона, не переставая плакать, расстегнула тайный карман в рюкзаке, пришитый ей девочками со студии — не потерять билет, документы, ключи, — и положила в него деньги. Помешкав, нашарила салфетку и запихнула ее туда же. Затянув завязки на рюкзаке, Мона закинула рюкзак на спину, продела руки в лямки. Опять постояла. Похлопав по карманам кителя, нашла мятую пачку «Примы» и спички. Зажгла спичку, встала на колени. Спички догорали быстро, она обжигала пальцы, но всматривалась в вытертую ковровую дорожку, и наконец, увидела темные, не бурые — почти почерневшие пятна — мамину кровь. Переведя дыхание, села на полку. Мама, мамочка, бедная моя, бедная моя мама, — повторяла Мона и пыталась не думать о том, что случилось тогда — здесь. Мона зажмурила глаза, помотала головой, словно не желая ничего видеть, но тут же снова опустилась на колени, и нашарила сломанную отвертку. Тут же, под столиком, валялся металлический ящик кассы, в который складывали деньги и документы на груз. Ящик был взломан и пуст. Мона мгновенно увидела эту картинку — как мама, стоя так же, на коленях, взламывает простенький замочек, думая, что спрятала деньги в кассу, а кто-то сзади… Мона закричала. Стало страшно. Вокруг грохотала железная жизнь дороги, а в самом вагоне будто кто-то всхлипывал жалобно, на одной ноте. Мона слышала шаги, звук чужих голосов, лязгали двери, дребезжали ложечки в пустых стаканах… Нужно было уходить, и уходить немедленно. Но как? Мона Ли понимала, что она заперта в вагоне. Выбить окно? Смешно — сил не хватит. Сидеть и ждать, пока утром придет милиция? Глупо. А могут обыскать и отобрать деньги — это-то Мона Ли уже понимала хорошо. Вдруг, что-то вспомнив, Мона начала вытряхивать содержимое карманов кителька, и — удача. Ключ-вездеход, как называла его мама. От купе, от туалета и от дверей вагона. Мона даже присвистнула от восторга. Подумав, на ощупь отвинтила значок с кителя — мама его звала «крылатое колесико», положила в карман рубашки, и вышла в тамбур. Открыв дверь с другой стороны, она легко спрыгнула на гравий, и, перепрыгивая через пути, помчалась, оставляя за спиной вокзал.

Глава 52

Трудно сориентироваться в незнакомом городе, особенно, если спиной чувствуешь погоню, но Мона Ли обладала удивительным хладнокровием, позволяющим не делать ошибок и резко менять направление пути — в зависимости от ситуации. Она понимала, что самолетом ей не улететь — нет паспорта, поездом с центрального вокзала — не уехать, там милиция. Оставались только два пути — междугородний автобус, или электрички. Покрутившись между складов и депо, Мона Ли выбралась на Московский проспект, оттуда — на автовокзал. Стараясь оставаться незамеченной, она шла по слабоосвещенным улицам, не заходила никуда, даже в работавшие допоздна кафе. На автовокзале ее ждала новая неприятность — автовокзал был открыт, но автобусы ночью не отправлялись. По залу ожидания прохаживался милиционер, в креслах дремали пассажиры, окошечки касс были задраены — до 7 часов утра. Милиционер вдруг, как показалось Моне, посмотрел в ее сторону, и она, не дожидаясь, рванула вверх — по шоссе, выходящему из города. Мимо мчались редкие в это время суток машины, проехал грузовик, груженный щебнем, пограничный УАЗик, карета «Скорой помощи» … Мона Ли шла, проходя насквозь поселки с красивыми названиями, как из детской книжки — Веселое, Доброе, Благодатное, Урожайное. Редко где уже горел свет в окошках — чем дальше шоссе уходило от города, тем тише становилась жизнь. Мона поняла, что дальше идти просто не может, и, набрав воздуха в легкие, встала у обочины, подняв руку. Тормознула жигулевская «копейка». За рулем сидел молодой парень. Даже в темноте Мона различила особый, узкий взрез глаз, широкие скулы.

— Девушка? В такое время? Куда вам, красавица? Доставлю в лучшем виде, — парень открыл дверь и даже протянул руку, чтобы втащить Мону в машину. Она отпрянула в сторону и побежала от дороги, петляя между домами поселка. Отдышавшись, дождалась, пока машина, пару раз гуднув, уехала, и снова вышла на дорогу. Теперь Мона осторожничала, и решила голосовать только машинам с пассажирами. Она и не заметила, как с проселка свернул смешной длинный автобусик, притормозил около нее. Пожилой водитель открыл дверь:

— Куда тебе, дочка?

— Я опоздала на поезд, — Мона Ли давно придумала, что говорить, — мне бы догнать, а то родители в Москве не встретят, будут волноваться, — умоляюще лепетала она.

— Ну, прыгай, чего ты, — водитель почесал затылок, посмотрел на часы, — в Джанкое перехватим московский, успеем.

Мона Ли села на переднее кресло, и стала развлекать дядьку сказками о московской жизни. В Джанкое она спросила, опустив ресницы:

— Сколько нужно заплатить? — на что водитель, погрозив ей пальцем, ответил, — Никогда больше одна по ночам не ходи и не голосуй на дороге! У меня дочь, как ты — увидел, дал бы ей ремня, — и уехал.

На платформе Джанкоя толпился народ, ожидающий прибытия пассажирского поезда «Севастополь-Москва». У составленных на землю рюкзаков курили туристы, кто-то бренчал на гитаре, бежала бабка с чемоданом и привязанными к нему авоськами, стояли военные с казенными чемоданчиками, у женщины на руках захлебывался плачем младенец. Мона зашла за угол здания, ослабила веревку на рюкзаке и осторожно вытащила сотенную из потайного кармашка. Сложив ее вчетверо, с независимым видом встала в очередь к кассе.

— Мне билет, — сказала она кассирше, — на Москву, — и протянула деньги. Кассирша чуть не выскочила из окошка.

— Откуда у тебя такие деньги, девочка? Где родители? Ты что, украла это? — кассирша пыталась разглядеть лицо Моны. Мона потянула купюру к себе, кассирша — к себе, и сторублевка разорвалась надвое. Кассирша уже свистела в свисток, а Мона, задевая пассажиров, стремглав бросилась бежать.

— Семенова! — кричал милиционер, прорываясь к кассе, — что орешь? Ограбление?

Кассирша пыталась знаками показать, — вот, мол, убегает! убегает! Но толпа, штурмующая пассажирский поезд, буквально сметала все на своем пути. Мону Ли закружило, затерло среди спин и чемоданов, и прибило, буквально припечатало к груди парня с длинными волосами, стянутыми кожаным ремешком.

— Никита? — Мона ухватила его за шею. Никита! ты меня помнишь? Никита, я — Мона, Мона! Ну, в Артеке же! Вы же там кино смотрели, помнишь?

Никита, пытаясь как-то втащить свой этюдник и не потерять из виду Лолу и Давида, кивнул Моне:

— Помню, помню, — и вот уже проводница начала убирать лесенку, Давид вцепился в поручни, подтянул Лолу, потом Мону, а Никита запрыгивал уже на ходу. Пока ругались с одуревшей проводницей, которая просто распихивала джанкойскую толпу по своему плацкартному вагону, пока прятали в туалете Мону от контролеров, пока, пока… уже начал смутно розоветь восход, а поезд все бежал, и сами собой нашлись места, и кто-то забрался на третью полку, кто-то потеснился, кто-то вышел, и вот Мона уже спала, не снимая рюкзака, забившись в угол, и из оконной щели несло гарью и запахом степи, и каким-то далеким пожаром, и все стучали колеса, и поезд шел — к Москве. Мона во сне разжала руку, и половина сторублевки упала на грязный пол, и, шурша, залетела под полку.

Каркали вороны, деловито расхаживая по путям, подбирая съедобный сор, воробьишки испуганными стайками вспархивали от каждого дуновения ветра, шли на работу угрюмые, невыспавшиеся путейцы, оживал утренний симферопольский вокзал. Сержант Алексей Будылко, напившись бледного чая с кусковым сахаром, потянулся, ощущая, что форменная рубашка пропотела и липнет к спине, и от этого сразу же заскучав, нашарил планшет, тщательно разложил по кармашкам бумаги, сделал пару приседаний и отправился в диспетчерскую, к Рудомыло — открывать вагон, составлять рапорт, и этапировать Нонну Коломийцеву до… Куда этапировать, сержант не знал, но уж куда-то было нужно. Ночью звонили из Москвы, переполошили все отделение милиции, и было строжайше приказано оказать содействие в приобретении билета из брони и лично самому Михал Михалычу убедиться в том, что Коломийцева отбыла в Москву. Михал Михалыч с лицом, скошенным от внутренних переживаний за собственную семью, погрозил кулаком Будылко и приказал — под твою ответственность! В диспетчерской сдавали смену, Рудомыло орала так, что по всем путям разносило ее противный голос, от которого, как говорили стрелочники, молоко у коров кисло. До вагона, куда заперли Мону, бежали вприпрыжку, Рудомыло на бегу успевала отчитывать всех, кто на пути попадался, и совершенно от этого успокоилась. Открыв дверь в вагон, она ногой сбросила лесенку, проскочила до служебного купе и захохотала.

— Ушла твоя пионерка! Леш! Сбежала! Вот девка, ну?! Я вчера, как фингал приметила, сразу поняла — эта через дыру в сортире вылезет, такую не удержишь!

Будылко стоял и ошеломленно глядел на старый форменный китель, валявшийся на полу да на обгорелые спички.

— Все, — только и успел подумать он, — конец службе. Хорошо, если не посадят. Да. Вот тебе и актриса… твою мать… надо было в обезьянник, — и уныло поплелся на вокзал.

Поезд подошел к Белгороду, стояли 8 минут, вагон ожил, уже выходили белгородские, толкаясь между полок, они разбудили Давидика, дремлющего рядом с Моной. Он, зевая, вышел на перрон, закурил, поежился от утреннего холодка, похлопал себя по карманам джинсовой куртки в поисках мелочи — купить у сидящих бабок газетный кулек с рассыпчатой горячей картошкой — есть хотелось зверски. Денег не было. Никаких. Вспомнил, что все спустил в карты на Гурзуфском пляже, скривился — опять у отца просить, нотации выслушивать. Деньги Давидик любил, и, учась в Губкинском, тратил их легко и бездумно. Папа слал переводы из Сумгаита, но за каждый перевод вызывал Давидика Гафурова на Главпочтамт и Давидик, выслушивая папу, чиркал шариковой ручкой в телефонной кабине непристойные надписи. С орфографическими ошибками. Мама Давидика жила в Москве с новым мужем, муж был зам. министра в Министерстве энергетики, а мама была «госпожой министершей», и хиппующий Давидик не вписывался в четырехкомнатную квартиру на Кутузовском. Мама Давидика жалела и, встречаясь с ним в ресторане «Славянский базар», умильно целовала «хорошего мальчика» в щечку и совала ему в карман пачку двадцатипятирублевок, перетянутых крест-накрест бандеролью. Но что такое деньги в Москве? Пыль… Давидик поигрывал, тратился на красивых девочек, одевался у фарцы и снимал квартиру. Сейчас, после двухмесячного турне по Крыму, он был на «нуле», да еще и в долгах. Сплюнув на рельсы, он заскочил в вагон, морщась, пробрался до полки, в углу которой спала Мона, и стал рассматривать её — от нечего делать. Мона Ли, со спутанными волосами, бледная, с еще заметным синяком на скуле, была поразительно красива — даже такой. Давидик даже причмокнул от удовольствия. Видел он красивых женщин, но такой! Такой — не встречал. Поезд дернулся, набирая скорость, Мона проснулась.

— Йес, — Давидик хлопнул себя по лбу, — ты же — актриса, да? Коломийцева? Блин… а я смотрю, что-то лицо знакомое! Девушка, разреши представиться, — Давид Гафуров, студент второго курса Губкинского института, будущий министр энергетики Азербайджана! У меня, — он подмигнул, — есть вилла в Баку, катер, и…

— Велосипед, — добавила Мона, которой все эти золотые мальчики надоели еще в Москве, — зря стараешься, студент, — Мона выглянула в окно, — энергетика мне неинтересна. Собственно, и ты тоже. Мона Ли встала и пошла к тамбуру.

— Ты куда, о свет моих очей? — застонал ей вслед Давидик.

— Умываться, — ответила Мона, — а то очи что-то запылились. Войдя в туалет, она брезгливо застыла у порога. Защелкнула задвижку, сняла рюкзак, повесила на обломанный крючок. Умылась кое-как, промокнув лицо грязной рубашкой. Кошмар, на кого я похожа, — в зеркале отражалось чье-то чужое лицо, — Мона вытащила из кармашка рюкзака расческу, но и это не спасло. Закинув рюкзак на плечо, вышла в тамбур — подышать воздухом. Стояла, смотрела на мелькающие за окном деревья, думала о том, куда теперь ехать в Москве? Возвращаться в Одинцово не хотелось, но там школа, там какой-никакой, а дом. В тамбур кто-то вошел, но Мона даже не заметила, кто. Вдруг чья-то рука дернула рюкзак, но Мона успела, развернувшись, прижаться спиной к стене. Она лопатками ощущала, что деньги на месте, в тайнике. Вошедший был небольшого роста, чуть выше Моны, в брезентовой стройотрядовской куртке и в бейсболке с целлулоидным козырьком. Он был небрит, от него несло тяжким перегаром и какой-то особой вонью давно немытого тела и чеснока.

— Сука, — прошипел он ей на ухо, — гони бабки, а то прирежу и выкину с поезда, шевелись, я твою сторублевочку приметил еще у кассы…

Мона открыла рот, чтобы закричать, тогда небритый грязной лапищей залепил ей рот и Мона почувствовала, как в живот ей уткнулось что-то острое. Небритый продолжал говорить, обдавая ее вонью. Мат, мешаясь с угрозами, заставил Мону собраться, замолчать и вслушиваться в стук колес. Она уже знала, что ей в таких ситуациях нужно лишь поймать ритм и начать отбивать его, хотя бы мысленно — любой ритм. Так-тук, так-тук, так-так, так-так, тук-тук, — повторяла она про себя, ухитряясь барабанить кончиками пальцев по стене. И тут же ее тело стало, как каменное, как неживое, она закрыла глаза, дыхание замедлилось. Небритый, думая, что девушка упала в обморок от страха, попытался стащить лямку рюкзака с плеча, но вдруг охнул, осел у ног Моны и глухо звякнула заточка, выпавшая из его рук. Мона еще продолжала отбивать ритм, а кто-то, темный, в кепчонке, скрывающей лицо, уже ловко отпер дверь вагона, оттолкнул Мону в вглубь тамбура и столкнул тело небритого на насыпь. Туда же полетела и заточка. Пока Мона приходила в себя, восстанавливая дыхание, в тамбуре уже никого не было.

Глава 53

Нефритовый зверек Ки-Ринь, олень-единорог, покрытый чешуей, завернул свой хвост набок, и образовалась что-то вроде дырочки, в которую Мона Ли продела кожаный шнурочек. Ки-Ринь с того самого дня, с 5 апреля, с её, Мониного дня рождения, так и был с ней. Амулетом — охранной грамотой. Он был для Моны живой. Его тельце из нефрита темнело, когда Моне было плохо, и наливалось ровным светом, когда ей было хорошо. В минуты опасности нефрит начинал багроветь, и на роге зверька как будто выступала капелька крови. Мона Ли, окончательно успокоившись, погладила его под рубашкой, и вернулась в вагон. Ехать еще предстояло долго — до завтрашнего утра. Пассажиры разворачивали пакеты с едой, проводница плавала по вагону, держа поднос, на котором хороводились подстаканники, шла буфетчица из вагона-ресторана, крича, — лимонад! пирожки свежие, горячие! сосисЬки! лимонад! пыво! — и все жевали, раздирали на части отварных бледных кур, хрустели малосольными огурцами, макали в соль, рассыпанную на газете, овальные, бесстыдно белые яйца. Есть хотелось ужасно. Давидик положил голову Моне на плечо:

— Детка, ты случайно не дочь Рокфеллера? Очень кушать хочется! Сейчас еще Никитка с Лолкой придут, тоже голодные. Ты же актриса, у тебя должны быть деньги! А, кстати, почему ты одна? — Мона Ли аккуратно сняла курчавую голову Давидика с колен, и сказала:

— Тебя не касается. А деньги сам научись зарабатывать, а не у мамы клянчить!

— Это тебе Никита нашептал, да?

— Мама твоя нашептала, — Мона скинула руку Давидика с плеча, — руки убрал!

— Смотри, — Давидик заметил, что многие рассматривают Мону пристально и перешептываются, — тебя узнали!

— И что? — равнодушно сказала Мона, — ты предлагаешь мне с вытянутой рукой пойти деньги собирать?

— Нет! Зачем собирать! Я сам!

И, встав в проходе, Давидик затараторил, как профессиональный нищий:

— Граждане-товарищи! Посмотрите! Сюда посмотрите! Кто с вами едет в поезде, а? С вами едет наша юная звезда! Кто смотрел фильм «Волшебная лампа»?

— Я, я, я — раздались голоса.

— Вот! Нам всем повезло! Со съемок нового фильма возвращается актриса Нонна Коломийцева! Она отстала от поезда, граждане! И она стесняется попросить у вас хотя бы кусочек хлеба…

Давидик расчехлил Никитину гитару, и запел с «восточным» акцентом —

«Учкуду-у-у-к, три колодца-а-а». Мона покрутила пальцем у виска и продолжила смотреть в окно. А им уже несли еду, и в вагон набивались пассажиры из соседнего, купейного вагона, и вот уже Мона с ужасом обнаружила себя буквально запертой внутри толпы. Похоже, и сам Давидик понял, что переборщил, и, пятясь, отправился искать Лолу с Никитой.

— Ой, Нонночка, подпишите, — в лицо Моне совали бумажки, какие-то журналы, кто-то даже протянул ладонь, — распишитесь! Ой, вы такая молоденькая! Ой, какая же красивая девочка, вот, Людочка, будешь хорошо кушать, будешь такой же красивой… а кто же тебе глазик-то подбил, а? Жених? Да какой жених, — басил кто-то сзади, она замужем уже! Какой замужем, сдурел? Она в школе учится! А в школе че, замуж нельзя выйти? У Моны все поплыло перед глазами.

— Товарищи, — взмолилась она, — воды дайте, мне ж душно…

Мона очнулась от потока свежего воздуха. Она лежала на полке в служебном купе, и проводница обмахивала ее мокрым серым полотенцем.

— Нет, ну совести нет, до чего ребенка замучили! Еще чуть, и разорвали бы, — она подсела к Моне и стала поить ее крепким чаем.

— А где рюкзак мой? вскрикнула Мона, — где?

— Да что ты переживаешь, тут он, тут, — проводница вытащила рюкзачок из-под столика. — Кому это барахло нужно…

Мона нащупала под рубашкой Ки-Риня и, оттянув рубашку, заметила на ней запекшуюся капельку крови.

— Спасибо, я пойду, наверное? — Мона Ли села, подтянула к себе рюкзачок, — а то там ребята ждут.

— Да посиди еще, проводница была совсем молоденькой, не заезженной жизнью и работой. — Расскажи про кино, а? Надо же, я вот артистов редко видела, они в купейном или в спальном, к нам в плацкарт таких не сажают, а интересно как! Кто на ком женат, кто развелся, такие случаи бывают, и у проводниц я видела даже тетрадки есть, они туда автографы собирают. — Она тараторила, присев около Моны, делала огромные глаза, прикладывала руки к сердцу — все что-то рассказывала про свою деревню, откуда она сбежала, сев на проходящий поезд, про какую-то бабку, про общежитие, где она живет, про парня, который ей нравится. Мона сидела рядом, смотрела в окно — вечерело, давно лесостепь сменилась березовыми рощицами, кучнее стояли деревеньки, видны были мальчишки, бегущие вслед за поездом, на переездах, за шлагбаумом, стояли машины, люди шли с работы. Мона размышляла — вернуться назад? Там опять этот наглый Давидик полезет, да еще ночь впереди, а с рюкзаком опасно, сдернут — не заметишь. И, справедливо рассудив, что лучше болтливая проводница, чем неизвестное, чужое и жадное до сплетен и денег нутро вагона, она сказала:

— Ой, а как тебя зовут? — и сама протянула руку, — я Нонна, а ты?

— Я? — проводница даже открыла ротик, — я? А! Я? Я — Наташа! Вот, — и замолчала.

— Наташ, а можно чего-то попить? Чаю бы?

— Хочешь с лимоном сделаю? — Наташа просияла своими веснушками, — я сейчас! Я — мигом! Я в буфет смотаюсь, тут через два вагона! Ты только не открывай никому! — и, подмигнув Моне, вышла, заперев служебное купе на ключ.

Мона развязала рюкзак, опять проверила — на месте ли деньги, свернула куртку, положила ее внутрь, опять затянула завязки. Сколько же там денег? Моне было жутко любопытно, но пересчитывать было страшно. Тут ручка задергалась, в дверь купе постучали.

— Мона? Мона? Это я, Давидик, Мона? Открой? Ты куда ушла? Тут Никита с Лолой, мы тебя ждем. Мона?

У двери послышался еще один голос, женский.

— Дэйв, ты чего ломишься туда? Там же написано — служебное купе, пойдем, Никитка принес вина, там еще наши едут, с Планерского, пойдем, Дэйв…

— Лол, отвали, — Давидик продолжал стучать.

— Пошли, а — заныла Лола. Мона прекрасно знала ее голос. Это была Галочка Байсарова.

Вернувшаяся проводница строго прикрикнула — та-а-а-к! билетики в порядке? постельное брали? девушка из какого вагона? — и Давидик с Лолой исчезли. Остаток вечера Мона развлекала Наташу сказками о личной жизни известных актеров, сплетничала с удовольствием, пощадив только Лару Марченко, и умолчав о Саше Архарове, о котором проводница хотела знать всё.

— Ой, как я Архарова люблю! — она закатывала глаза, пока Мона пила чай с «Шахматным» печеньем, — ты знаешь, он однажды ехал в спальном со своей женой, мы как собрались все, думали, прогонит, ну, автографы попросить хотели, нет, он вышел, ой! Такой красивый-красивый! Прям высокий, и такая у него улыбка, ой, мамочки! А потом он к Эльке зашел, представляешь?

— А? переспросила Мона, — а Элька — кто?

— Я бы тебя сказала! — со злостью ответила Наташа, — клейма ставить негде. Но на лицо красивая, только дура. Так он с ней, короче… того… представляешь? Жена прям рядом, а ему хоть бы что! Элька потом всем хвасталась. Мона вдруг покраснела так, что выцветающий синяк налился фиолетовым:

— Врёт все твоя Элька! Архаров не такой!

— А какой? — Наташа открыла дверцу шкафчика — дверца изнутри была оклеена фотографиями Архарова. В ковбойской шляпе. В камзоле со шпагой. В солдатской пилотке. Волосы до плеч. Короткая стрижка. Парик. Улыбка — печальная. Строгая. Ласковая. Нежная. И так далее. У Моны заныло сердце, а перед глазами встал пепельный утренний песок пляжа, густое, почти черное еще море, белая чайка, стоящая на одной ноге у кромки воды.

— Наташ, ты извини? я посплю.

— Ну да, с жалостью сказала проводница, — конечно. Лезь на вторую полку, там чистое все, спи.

И застучали барабанные палочки, отбивая ритм, и вплелась флейта, и убаюкала, и усыпила, и Мона уснула, положив рюкзак под голову, и не слышала, как поезд подъезжал к станциям, как выходила Наташа, возвращалась, опять выходила, будила пассажиров, рассаживала новых, и проснулась Мона оттого, что кто-то тихо и ловко вытащил рюкзак из-под её головы.

Мона проснулась мгновенно. В купе было темно, хотя, как поняла Мона, живущая по «внутренним часам», было уже около семи утра. Коленкоровая штора была спущена, горел ночничок над нижней полкой, а на самой полке, укрывшись простыней, спала Наташа. Мона Ли видела в темноте, а уж в полутьме она сразу разглядела Давидика, который, держа в руке Монин рюкзачок, уже делал последний шаг к двери. Мона прыгнула на него сверху — как кошка. Давидик, не ожидая этого, потерял равновесие и упал, стукнувшись головой о столик. Мона спокойно разжала пальцы на его правой руке, вытащила лямки рюкзака, закинула его на полку, и, подтянувшись, влезла на прежнее место. Она уже не спала до Москвы. На Давидика наступила чутко спящая Наташа, когда до Курского вокзала оставался час пути. Давидик расшиб затылок, но в остальном был жив и здоров. На Наташин крик прибежал бригадир поезда, любопытные пассажиры, и Лола. Шум стоял невообразимый. Мона Ли вжалась в стенку, почти слившись с ней, но на нее никто и не обратил внимания. В конце концов Давидика вывели, Наташа, решив, что он полез к ней с целью изнасилования, была страшно горда, что такое случилось в её служебном купе и будет теперь, что рассказать. Только Лола, обернувшись, встретилась глазами с Моной, и застыла в ужасе, мучительно вспоминая что-то, но, будто уколовшись о взгляд Моны, заплакала и, развернувшись, убежала. Мона подписала Наташе обувную коробку с чешскими сапогами ЦЕБО, потому что ничего более подходящего Наташа найти не смогла. Мона Ли дождалась, пока все пассажиры выйдут, и, прострелив пустой вагон глазами, спрыгнула на перрон, обернулась, чтобы помахать проводнице, и вот уже поезд спешно начал отступать, чтобы буквально через пару часов забрать новых пассажиров на Севастополь. В этот момент Мона Ли вдруг ощутила сильнейший удар в спину, закачалась на краю платформы, и уже начала падать на пути, как ее кто-то схватил за рюкзак и втащил на перрон.

Архаров одной рукой держал дрожавшую от шока Мону, а другой — Галочку Байсарову.

— Ты охренела? — орал он на весь вокзал. — Байсарова, дура! Ты что творишь? Ты ее убить хотела? Я тебя саму сейчас…

Галочка плакала, мотала головой и говорила быстро-быстро:

— Я ее боюсь, она ведьма, она меня в море утопила! Кто ты, отпусти меня, ну, отпусти! Дэйв, ты где? Никита?

Галочкины крымские попутчики не желали участвовать в скандале, да еще и с милицией, и быстро растворились в толпе встречающих. Наконец Архаров отпустил руку Байсаровой, и та осталась стоять, не зная, куда ей идти. Саша обнял Мону, прижал к себе:

— Ты на уши весь Крым поставила, ты это хоть понимаешь, дурочка моя дорогая?

Мона Ли стояла уткнувшись в плечо Архарова, посапывала тихонько, терлась лбом, а он держал в ладони ее затылок и легонько дул в спутанные дорогой и погоней волосы. На них уже оглядывались, а какой-то мужчина в кожаной куртке уже прицеливался объективом фотоаппарата. Архаров заметив этого, разозлился так, что едва не толкнул Мону назад, но, сдержавшись, повернулся спиной к снимающему, взял Мону за руку, как ребенка, и, пошел быстрыми шагами к стоянке такси, буквально волоча Мону за собой. У Архарова всегда быстро менялось настроение, он легко переходил от бешенства к веселью, веселье сменялось тоской, — холерический темперамент, — говорил Псоу, — самое лучшее, и самое противное, что есть у актеров. Угадать, в каком настроении он будет играть, невозможно!

— Ты ненормальная, — говорил Архаров Моне на ходу, — ты хоть отдаешь себе отчет, что было в лагере? Там директора сняли с работы, этих пионервожатых из твоего отряда, выговорешники всей симферопольской милиции, а какого-то то ли Бутылку, то ли Бобылку вообще под суд. И все из-за чего? — Он свел брови вместе и строго взглянул на Мону, — из-за какой-то девчонки, у которой есть неприятная привычка — убегать. Где ты, там всегда или драки, или скандал, или ЧэПэ, ты сама-то понимаешь, а?

Мона помалкивала, не чувствуя себя виноватой ни капельки. Архаров подошел к стоянке машин, отыскал свой жигуленок цвета «коррида» — гордился им страшно, доводя до сумасшествия слесарей и механиков авто-центра, усовершенствуя машину, словно желая сделать из Жигулей — Феррари. Картинно распахнув дверцу:

— Мадемуазель, прошу! — взял рюкзак за лямку, но Мона Ли вцепилась в него. — Мона, дай я в багажник рюкзак кину, грязь такую в салон…

Мона помотала головой.

— Что у тебя там, интересно? — Архаров потянул рюкзак к себе, Мона — к себе. — Письма от любовников, а?

Мона смотрела на него умоляюще:

— Не трогай, я тебя прошу. Тут… мамины вещи.

— Мамины? А что им в багажнике будет? — и опять потянул рюкзак за лямку. Брезент треснул, разошелся посередине, и обнажился белый платок. — Что там? — Архаров попытался вытянуть сверток. Толпа, стоявшая в очередь на такси, уже давно выворачивала шеи и наблюдала за сценой на стоянке. Чертыхнувшись, Архаров подтолкнул Мону на переднее сидение, та села, обхватив разорванный рюкзак, и машина выехала на Комсомольскую площадь. Всю дорогу до Одинцово Мона Ли молчала. Архаров, злой на Мону так же, как на любую женщину, которая, как он считал, принадлежит ему, всю дорогу выговаривал ей самым неприятным тоном, отчего Мона только щурила глаза и кусала губы.

— Нет, ты вот, подумай, подумай! Я срываюсь со съемок, лечу в Гурзуф — для чего? Чтобы встретиться с тобой, так? Что я вижу в Артеке? Никакой благодарности. Какие-то драки, потом Галка Байсарова вдруг, понимаешь, воскресает в виде Лолы. Так. Только я… м-м-м… нахожу с твоей стороны понимание моим чувствам, как ты сбегаешь. Ты что, играешь со мной, девочка? Ты что, не могла мне записку оставить?

— Я оставила, — Мона повернулась к Архарову, — я же оставила записку. На тумбочке, у кровати. Наверное, твои же поклонницы ее и выбросили. Я же знаю, что ты там по ночам бегал неизвестно с кем и неизвестно где. Да про тебя такие вещи говорят, я вообще молчу.

— Вот, — заорал Саша, — и молчи! Мои поклонницы — это моя публика! И они будут всегда! И я буду делать всегда только то, что хочу я, поняла?

— Не будешь, — тихо сказала Мона, — если ты не будешь любить меня, ты никогда не получишь меня. И можешь запомнить себе — я тоже особенная.

— Ты — особенная? — Архаров расхохотался, — ну, конечно! Что в тебе особенного? Ты вообще — пацанка еще! Тебе четырнадцати лет нет, и ты так говоришь — со МНОЙ? Я летел на самолете, чтобы тебя встретить на вокзале, да ты знаешь, что я всю ночь проторчал на вокзале, встречая поезда из Крыма?

— Ну вот, — спокойно сказала Мона, — выходит, и я — особенная, раз ТЫ бегаешь за мной?

Архаров притормозил на обочине.

— Выходи, — и он открыл дверь. — Вылезай, — Архаров не шутил, — рановато тебе играть в такие игры. Особенно со мной. Всё. Лопнуло терпение. Иди, Мона. Между нами всё кончено.

— А у нас что-то было, — Мона Ли и в самом деле обладала каким-то сверхъестественным обаянием, она сама не понимала, что дает ей такую власть над людьми, но уже начинала этой властью умело пользоваться. — Странно, я — не заметила.

Она вышла из машины, и аккуратно закрыла дверь, ровно настолько, чтобы это не выглядело проявлением слабости. Она пошла вперед, сделав несколько шагов, обернулась, послала Архарову, продолжавшему сидеть в машине, воздушный поцелуй, и даже попрыгала на одной ножке — девчонка…

До дома оставалось несколько километров, погода была прекрасная, и Мона решила идти пешком. Через километр Архаров нагнал ее, затормозил, открыл дверь машины:

— Ладно-ладно, все. Прости. Ну, прости — сорвался. Мона, я тебя прошу — садись в машину, Мона! — Мона шла вперед, не оборачиваясь. — Думаешь, пожалею? — крикнул ей Архаров, — и не надейся! Это ты — пожалеешь! Приползешь потом, умолять будешь! Ты что о себе возомнила?

Он все кричал, а Мона шла. Она не услышала, как машина Архарова развернулась, но, если бы он вернулся опять — он бы увидел, что она идет и плачет. Подойдя к знакомому дому, Мона встала перед калиткой. Меньше всего на свете ей сейчас хотелось идти домой. Она понимала, что никто её, чужую, здесь не ждёт. Небось, рады до смерти, что меня так долго не было, Мона Ли отряхнула джинсы от пыли, поправила воротничок рубашки, и, вздохнув, пошла по дорожке к крыльцу. В окно ее заметил Пал Палыч, выбежал — в переднике, смешной, домашний. Как он постарел, — подумала Мона, — стал на Ингу Львовну похож.

— Привет, пап, — они расцеловались.

— Где ж тебя носило, Мона? — Пал Палыч про себя отметил, что падчерица сильно вытянулась, загорела, лицо и руки обветрились — но похорошела несказанно, и что-то появилось в ней и отталкивающее, и притягивающее одновременно. — Давай, скидывай все грязное, с дороги устала? — Пал Палыч уже доставал из галошницы Монины любимые тапки, с зайчиками. — Я тут душ соорудил, в доме, теперь можно мыться, и колонка газовая — все удобства, — говорил он, будто извиняясь. Послышались шаги на лестнице, ведущей на второй этаж. Танечка, все еще полная нездоровой полнотой, но уже не отекшая, сменившая халат на платье-сафари, спускалась вниз.

— Это кто это к нам пожаловал, — Танечка словно пропела, — неужели сама Коломийцева? Великая актриса? С гастролей, никак? Или со съемок? Наслышаны-наслышаны, в газетах пишут… а чего это вдруг к нам?

— Танечка, я прошу тебя, — Пал Палыч сделал умоляющее лицо, — давай не будем, прошу!

— Я, между прочим, — сказала Мона, тут на секундочку прописана. Если ты — об этом. И никуда отсюда — не уйду.

— А вот это уже мы посмотрим! — закричала Танечка, срываясь, — нахваталась уже! Умная стала!

Пал Палыч заткнул ушли и ушел на кухню. В комнате заплакал Митя. Мона, не разуваясь, прошла в свою комнату, и закрылась на ключ.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Content

Мона Ли
Часть первая
Дарья Гребенщикова

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53