Грегори Вик, Клифтон Паннел, Сяопин Шэнь, Юцинь Хуан

География Китая. Глобализация и динамика политических, экономических и социальных изменений в Поднебесной

Современное востоковедение» = «Contemporary Eastern Studies

Перевод с английского Кирилла Батыгина

Gregory Veeck; Clifton W. Pannell; Xiaoping Shen, Youqin Huang

Chinas Geography

Globalization and the Dynamics of Political; Economic and Social Change

Rowman & Littlefield

Lanham / Boulder / New York / London

2021

© Gregory Veeck, Clifton W. Pannell, Xiaoping Shen, Youqin Huang, text, 2021

© Rowman & Littlefield, 2021

© К. Батыгин, перевод с английского, 2023

© Academic Studies Press, 2024

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2024

Сайт

Настоящая книга имеет вспомогательный сайт, рассчитанный на учащихся и преподавателей (https://textbooks.rowman.com/veeck4e), администратором ресурса является издательство Rowman & Littlefield. На сайте собрано множество дополнительных материалов, в том числе цветные версии всех иллюстраций, включенных в главы книги, базы данных в формате Excel для выполнения студенческих проектов и доступные для всеобщего использования карты. Для преподавателей представлены учебные планы по каждой главе. На сайте также размещены иллюстрированные презентации в формате PowerPoint, которые мы используем на собственных лекциях и семинарах. Наконец, мы также собрали на сайте список ссылок на разнообразные темы и подборку наших любимых видео (как с YouTube, так и с других платформ) по различным вопросам, обсуждаемым в данной книге.

Книга посвящена профессору Нанкинского сельскохозяйственного университета Шаохуа Вану. Его многочисленные друзья и ученики, среди которых себя числит и первый автор, всегда будут помнить и ценить его доброту, любовь к жизни и семье и приверженность делу развития истинной науки.

Иллюстрации, фотографии и таблицы

Иллюстрации

1.1. Китай и его соседи по Азии.

1.2. Нарождающиеся экономические районы Китая.

1.3. Административно-территориальные единицы провинциального уровня Китая.

2.1. Топография Китая.

2.2. Ежегодные осадки в Китае.

2.3. Районы Китая с избытком и нехваткой водных ресурсов.

2.4. Графики средних январских и июльских температур в Китае.

2.5. Физико-географические объекты Китая.

2.6. Реки Китая.

2.7. Затопление территорий и строительство насыпей на реке Хуанхэ.

2.8. Пути отвода вод (в эксплуатации и на стадии строительства).

2.9. Общая карта основных видов растительности Китая.

3.1. Основные места обитания людей в Китае времен палеолита.

3.2. Отложения и геологическая формация Великой Китайской равнины.

3.3. Основные места обитания людей в Китае времен неолита.

3.4. Основные места обитания людей в Китае времен культуры Луншань.

3.5. Образцы гончарных изделий людей культуры Луншань.

3.6. Районы распространения влияния династии Шан.

3.7. Сравнение территории Западной и Восточной Чжоу.

3.8. Распределение диалектов и языков национальных меньшинств в Китае.

3.9. Территория Китая при династии Цинь.

3.10. Максимальные пределы территории Китая при династии Хань.

3.11. Территория Китая при династии Тан.

3.12. Участки пролегания Великого канала.

3.13. Территория Китая при династии Сун.

3.14. Максимальные пределы территории Монгольской империи.

3.15. Великая Китайская стена и территория Китая при династии Мин.

3.16. Путешествия на Запад при династии Мин.

3.17. Максимальные пределы Китая при династии Цин.

4.1. Китай и азиатские соседи.

4.2. Притязания Китая на Южно-Китайское и Восточно-Китайское моря.

4.3. Расширенная зона безопасности Китая и «вторая цепь островов».

4.4. Стратегические морские пути Китая в Индийском океане и в акваториях Южной и Юго-Восточной Азии.

4.5. Карта инициативы «Пояс и путь» («Идай Илу»).

4.6. Административно-территориальные единицы первого звена в Китае.

4.7. Административно-территориальные единицы первого звена для национальных меньшинств в Китае.

5.1. Население городов и уровень урбанизации Китая (1950–2019 годы).

5.2. Схема традиционного китайского города.

5.3. Двадцать крупнейших миграционных потоков между провинциями (2005–2010 годы).

6.1. Плотность населения в континентальном Китае, по уездам (2017 год).

6.2. Естественный прирост населения в материковом Китае, по провинциям (2018 год).

6.3. Изменения в коэффициентах рождаемости и смертности Китая (1949–2019 годы).

6.4. Возрастная пирамида Китая (2018 год).

6.5. Численное соотношение полов (2018 год).

6.6. Межрегиональные миграционные потоки в Китае, по провинциям (2010 год).

7.1. Неравенство доходов в Китае, по коэффициенту Джини (1981–2019 годы).

7.2. Показатели располагаемых доходов на душу населения в городских и сельских районах Китая (1978–2019 годы).

8.1. Численность занятых в Китае, по отраслям (1952–2018 годы).

8.2. Особые экономические зоны и открытые приморские города Китая по состоянию на 1990 год.

8.3. Исторические маркоэкономические регионы Китая, по физиографическим показателям и бассейнам крупных рек.

8.4. Договорные порты и другие крупные города Китая.

8.5. Доход на душу населения в Китае, по провинциям (2018 год).

8.6. Средний показатель разрыва доходов между городскими и сельскими районами Китая, в пересчете на душу населения (2018 год).

8.7. Ежегодный рост ВВП Китая (1979–2019 годы, %).

9.1. Распределение основных продовольственных культур по территории Китая.

9.2. Применение удобрений в Китае, по типу (1986–2018 годы).

9.3. Изменения в площади орошаемых земель Китая (1978–2018 годы).

9.4. Доля производства кукурузы, пшеницы и риса в Китае, по регионам, за избранные годы.

9.5. Производство мяса в Китае (1979–2018 годы).

9.6. Изменения в площади отведенных под производство овощей земель Китая (1978–2018 годы).

9.7. Рыбная ловля и рыбоводство в Китае (1985–2018 годы).

9.8. Доход на душу населения в сельских районах Китая, по провинциям (2018 год).

10.1. ВНП Китая и доля промышленности в нем (1978–2018 годы).

10.2. ВВП Китая в пересчете на душу населения, по провинциям (2018 год).

10.3. Средний ежегодный размер оплаты труда в частных производственных компаниях, по провинциям (2018 год).

10.4. Обзор изменений показателей в тяжелой промышленности Китая (1978–2018 годы).

10.5. Энергетический баланс Китая: выработка и потребление электроэнергии (1978 и 2018 годы).

10.6. Угольные месторождения Китая.

10.7. Производство электроэнергии, по типам, за избранные годы с 1990-го по 2017-й.

10.8. Местоположение всех действующих и запланированных к строительству АЭС Китая (примерно 2020 год).

11.1. Мировой экспорт товаров, по избранным крупным экспортерам (1948–2019 годы).

11.2. Древний Шелковый путь.

11.3. Доля импорта-экспорта предприятий с иностранным капиталом в общих показателях импорта-экспорта Китая (1980–2019).

11.4. Торговый баланс Китая (1978–2019 годы).

11.5. Доля в торговле товарами Китая, по регионам (2018 год).

11.6. Китай как крупный партнер по импорту, по странам (2017 год).

11.7. Общий объем импорта-экспорта товаров, по регионам (2019 год).

11.8. Рост грузовых перевозок (100 млн т/км), по видам транспорта (1990–2019 годы).

11.9. Общая протяженность железнодорожной сети Китая и доля в ней электрифицированных и высокоскоростных линий.

11.10. Карта железных дорог КНР (2020 год).

11.11. Система автомагистралей Китая (2017 год).

11.12. Великий канал в Китае, в прошлом и в наши дни.

11.13. Нефтяные и газовые трубопроводы Китая.

12.1. Расходы центрального правительства (в юанях) на предупреждение и устранение загрязнения окружающей среды и доля ВВП Китая, выделяемая на контроль состояния окружающей среды.

12.2. Среднее количество водных ресурсов на душу населения в Китае, по провинциям (2013 год).

12.3. Истощение запасов грунтовых вод, по провинциям.

12.4. Выбросы углекислого газа в 150 крупнейших китайских городах (2012 год).

12.5. Карта количества дней со смогом за год в Китае (2013 год).

12.6. Карта кислотности дождевых осадков в Китае.

12.7. Содержание антибиотиков в бассейнах пятидесяти восьми рек Китая.

12.8. Средние показатели на душу населения водных ресурсов и посевных площадей под все культуры в Китае, по провинциям (2013 год).

13.1. Тайвань: ежегодный ВВП (1951–2018 годы).

13.2. Карта Тайваня.

13.3. Коренные жители Тайваня.

13.4. Плотность населения Тайваня, по уездам (2019 год).

13.5. Топография Тайваня.

13.6. Сети современных железнодорожных линий и автомагистралей Тайваня.

14.1. Провинция Гуандун и устье реки Чжуцзян. На карте отмечены Гонконг, Макао и другие крупные города.

14.2. Гонконг и Новые Территории.

14.3. Историческая карта полуострова Макао.

14.4. Новая инфраструктура Макао и намывная территория Лудан (Котай), где расположены многие новые казино и гостиницы.

Фотографии

2.1. Река Хуанхэ в уезде Цзинтай провинции Ганьсу (лето 2014 года).

2.2. Река Янцзы близ Нанкина, административного провинции Цзянсу (весна 1987 года).

2.3. Лесной заповедник «Фэнлинь» в провинции Хэйлунцзян (лето 1998 года).

2.4. Карстовые ландшафты близ города Лючжоу в Гуанси-Чжуанском АР, Юго-Западный Китай (осень 1996 года).

2.5. Засушливые пастбища в центральной части провинции Ганьсу (лето 2014 года).

4.1. Председатель Си Цзиньпин и президент Джозеф Байден.

5.1. Древний город Пинъяо.

5.2. Площадь Тяньаньмэнь в самом сердце Пекина.

5.3. Городской пейзаж Шэньчжэня.

5.4. Вид на новый район Пудун, Шанхай.

5.5. «Чжэцзянская деревня» – крупнейший анклав мигрантов в Пекине.

5.6. Скоростные трассы и ветки метро на восточных окраинах Пекина.

5.7. Торговая улица Ванфуцзин в центре Пекина.

5.8. Новое частное жилье в пригородах Пекина. На переднем плане – высотки и многоквартирные жилые дома, на заднем плане – виллы.

5.9. Обновленный торговый район Цяньмэнь в Пекине.

5.10. Гипермаркет Walmart на оживленной улице в Шэньчжэне.

5.11. Национальный стадион («Птичье гнездо») и Пекинский национальный комплекс водных видов спорта («Водяной куб»), построенные к летним Олимпийским играм – 2008.

7.1а. Закрытый поселок в Пекине.

7.26. Анклав мигрантов (Хэнаньская деревня) в Пекине.

7.2. Старый квартал в Нанкине. На заднем плане – дом-новостройка.

9.1. Профинансированный по программе КРСХ проект в Нинся-Хуэйском АР, Северо-Западный Китай. В рамках инициативы крестьяне получают средства на бетонирование ирригационных каналов для экономии расхода воды (2010 год).

9.2. Ландшафт с лёссом во время пыльной бури, провинция Шаньси (1991 год).

9.3. Великий канал в провинции Цзянсу. Вблизи – фабрики и сельхозугодия. Непоследовательное сельскохозяйственное районирование привело к попаданию множества промышленных загрязнителей в продовольственные товары (1987 год).

10.1. Современный комплекс по добыче морской соли близ верфи корпорации Shougang в провинции Шаньдун (2014 год).

12.1. Овощные теплицы в районе Цзяннин города Нанкин, провинция Цзянсу (2017 год).

12.2. Выращивание клубники с использованием пластиковой мульчи в песчаном грунте близ Иньчуаня, Нинся-Хуэйский АР, Северо-Западный Китай (2006 год).

12.3. Грузовик перевозит во время засухи стебли кормовой кукурузы для скота близ Объединенного хошуна Дархан-Муминган, АР Внутренняя Монголия (2006 год).

13.1. Статуя в мемориале председателя партии Гоминьдан Чан Кайши в Тайбэе (2014 год).

13.2. Пешеходная часть района Симэньдин в Тайбэе.

13.3. Сцена на торговой улице близ небоскреба «Тайбэй 101». Воскресенье, август 2020 года, во время пандемии коронавируса COVID-19.

13.4. Туристы из города посещают в сопровождении волонтера-переводчика/гида геопарк в городском округе Гаосюн на Тайване (2020 год).

14.1. Мероприятие выходного дня для женщин в Центральном районе Гонконга, здание HSBC (2014 год).

14.2. Памятник студентам-мученикам в память о событиях в Пекине 4 июня 1989 года. Кампус Университета Гонконга (2014 год).

14.3. Городской пейзаж Центрального района Гонконга (слева направо: Банк Китая, HSBC, «Джардин-хаус», Международный финансовый центр) (2014 год).

14.4. Вид из форта Пресвятой Девы Доброго Избавления.

14.5. Вид из монастыря Святого Франциска.

14.6. Жилые дома в Макао. На заднем плане – церковь Святого Иосифа.

14.7. Городской пейзаж современного Макао с видом на гостиницу и казино Wynn (2014 год).

Таблицы

1.1. Ежегодные доходы на душу населения в городских и сельских районах четырех экономических регионов Китая (2010 и 2018 годы).

2.1. Температура и осадки в отдельных китайских городах (2018 год).

2.2. Бассейн, длина и течение основных рек Китая.

3.1. Оценки численности населения Китая при основных династиях и в ключевые исторические периоды.

4.1. Расчет размеров крупнейших национальных меньшинств Китая по результатам Всекитайского опроса 2010 года.

5.1. Изменения численности населения в крупных городах Китая.

5.2. Городское население и мигранты в крупнейших городах Китая (2010 и 2018 годы).

6.1. Демографические и урбанистические тренды в Китае (1950–2019 годы).

6.2. Примерная оценка численности населения Китая со времени династии Западная Хань вплоть до образования КНР (2-1949 годы).

6.3. Общее население, темпы рождаемости и смертности и естественный прирост населения в Китае, по регионам (2018 год).

8.1. Рост ВВП Китая за отдельные годы (1978–2018 годы, в пересчете на курс юаня по состоянию на 2018 год).

8.2. Трудовые ресурсы и объемы производства национальной экономики и сельского хозяйства Китая, по секторам, за избранные годы (1952–2018 годы).

9.1. Изменения в производстве зерна и пропорциональных долях различных культур в урожаях Китая, за избранные годы.

9.2. Изменения в урожайности основных сельскохозяйственных культур в Китае (кг/га), за избранные годы.

11.1. Общий объем импорта и экспорта товаров и услуг в Китае (1978–2019 годы, в миллиардах долларов США).

11.2. Торговля товарами с ключевыми партнерами Китая (1950–2019 годы, в миллиардах долларов США).

11.3. Объем и рейтинг экспорта товаров и услуг (2019 год).

11.4. Телекоммуникационные и интернет-услуги в Китае (1950–2019 годы).

11.5. Торговля и перевозки в пересчете на душу населения, по отдельным экономикам.

12.1. Ежегодное потребление электроэнергии в пересчете на душу населения в Китае (1995–2017 годы).

12.2. Рост потребления пластиковой мульчи в Китае (1991–2015 годы).

12.3. Рост площади лесонасаждений, водно-болотных угодий и природных заповедников, по провинциям (2003 и 2017/18 годы).

Благодарности

Благодарности обычно получаются либо слишком лаконичными, либо слишком витиеватыми. Те, кто меня хорошо знают, не удивятся тому, что мой список, как всегда, оказался длинным. Многие люди заслужили мое уважение и благодарность за помощь в работе над этой книгой и в моей карьере, результаты которой частично легли в основу данного издания. Меня всегда вдохновляет возможность поделиться теми радостями, которые мне доставляют дарованные судьбой доброта и дружба этих людей.

Эта книга – результат полноценного сотрудничества между четырьмя учеными, представителями существенно различных научных дисциплин с разными точками зрения. Главы разделены между авторами, и каждый из соавторов отвечает лишь за текст и точку зрения, представленные в соответствующих разделах. Участие в проекте не предполагает, что соавторы согласны со всем, что написано в главах, в составлении которых они не принимали участия. Однако мы едины в нашем неизменном уважении к великой истории, культурным традициям и народам Китая, а также в нашей общей вере в важность максимально четкого отображения сложных реалий жизни в Китае, в особенности в наши неспокойные времена. Для меня было честью работать над этой книгой со всем авторским коллективом, но в особенности с Клифтоном Паннелом, моим другом и наставником.

С нашей самой первой беседы в 2005 году в чикагском баре Billy Goat Tavern Сюзан Макичерн, сотрудница издательства Rowman & Littlefield, демонстрирует огромное терпение и оказывает нам воодушевляющую поддержку вплоть до настоящего – как ни удивительно, четвертого! – издания нашей книги. Многие другие представители Rowman & Littlefield, в особенности Кейтлин Тернер и Жанна Швейцер, помогали нашему авторскому коллективу именно в работе над четвертым изданием. Мы также выражаем благодарность Картику Орукаимани из Integra Software Services за содействие в оформлении книги. Мы хотели бы отметить большой вклад, который сделали при подготовке издания несколько анонимных рецензентов, ознакомившихся с книгой до ее ухода в печать, и редактор нашей серии Александр Мерфи. Сара Вик подготовила глоссарий по четвертому изданию, а также согласилась дать ценные комментарии по редактуре и содержанию нескольких глав, присоединившись к нам в тот момент, когда до истечения нашего осеннего дедлайна оставалось совсем немного времени. Дон Санетра из Gamut Graphics (gamut-graphics@aol.com) продолжил работу по пересмотру и подготовке множества новых карт и данных для четвертого издания. Мы благодарны ему за его находчивость и готовность работать в условиях максимально сжатых сроков. Мы также благодарны Джейсону Глатцу из Библиотеки имени Уолдо Университета Западного Мичигана за три прекрасные карты, включенные в главу 14 (Гонконг), и еще несколько иллюстраций, которые были добавлены в четвертое издание, в том числе новую карту территории династии Чжоу в главе 3. Отличная работа Мэри Ли Эггарт над картографическим и художественным оформлением иллюстраций в полной мере заметна по качеству вставок в книгу.

Замечательные сотрудники Библиотек имени Уолдо при Университете Западного Мичигана всегда приходят мне на помощь в поисках необходимых фактов, вне зависимости от того, насколько малоизвестный источник я запрашиваю. Уверен, что те же слова можно обратить и к сотрудникам библиотек при Университете Джорджии, Центральном университете штата Коннектикут и Университете штата Нью-Йорк в Олбани. Для меня большая радость взаимодействовать с коллегами по кафедре. Мэри Лу Брукс и Лииса Жакейс из канцелярии при Кафедре географии помогают мне бесчисленное множество раз каждую неделю. Особо следует отметить поддержку, которую оказывает моим исследовательским проектам профессор Бенджамин Офори-Амоа, глава нашей кафедры. Пользуясь возможностью, я хочу поблагодарить его за самоотверженные усилия во имя кафедры, а также всего факультета, что особенно ценно в наше сложное время.

Мы искренне благодарны многим сотням бакалавров, магистров и аспирантов, которые принимали участие в наших семинарах и дискуссиях. Студенты часто задавали нам крайне тяжелые вопросы и не были готовы довольствоваться каким-либо увиливанием от ответов. Прекрасный коллектив Специальной группы по Китаю при Американской ассоциации географов каждый год проводит вдохновляющие лекции и публикует множество статей о том, каким Китай был в прошлом, какой страна предстает перед нами сейчас и какие события сформировали Поднебесную в нынешнем виде. Несколько представителей специальной группы дали ценные рекомендации по четвертому изданию, и мы надеемся, что смогли разрешить большую часть моментов, на которые они обратили наше внимание.

Эта книга не могла бы быть написана без содействия наших китайских друзей и коллег, работающих в бесчисленном множестве университетов, исследовательских институтов, неправительственных организаций и правительственных структур. Что касается меня, многие годы исследователи и учащиеся из Института развития сельских районов при Академии общественных наук Китая, Нанкинского университета, Нанкинского сельскохозяйственного университета, Пекинского педагогического университета, Ланьчжоуского университета, Хэбэйского педагогического университета и Цзилиньского университета делают огромный вклад в мое образование. Мои соавторы, скорее всего, включат в этот список еще несколько десятков институций, которые сыграли существенную роль в их работе, посвященной Китаю. Важным представляется и участие со стороны не связанных с наукой китайских друзей, которых я уважаю и которыми восхищаюсь. За вкуснейшей едой мы всегда можем обсудить самый широкий круг вопросов.

Ни один из исследовательских проектов, которые лежат в основе настоящей книги, не был бы реализован без финансирования таких структур, как Национальный научный фонд США, Национальный комитет географических исследований и изысканий, программа Фулбрайта – Хейса, программа Фулбрайта и Американский совет научных сообществ (CSCPRC). Фонд имени Лючии Харрисон и Фонд имени Мильтона и Рут Шере при Кафедре географии Университета Западного Мичигана, а также программа FRACAA заместителя ректора по научной работе Университета Западного Мичигана несколько раз обеспечивали неоценимую поддержку моей работе. Мы благодарны за все обеспеченное нам финансирование, и я хотел бы особо подчеркнуть, насколько значима такая помощь синологическим исследованиям в настоящее время.

Я хотел бы особо поблагодарить мою замечательную жену Энни, а также наших прекрасных детей и их мужей, Сару Вик ⁄ Алекса Энтрекин и Робин и Лукаса Балага. Я ежечасно благодарю небеса за мою семью, в том числе за незабываемые воспоминания из поездок в Китай, а также их неизменную любовь и дружбу. Заразительное увлечение Фреда и Кей Кребиль путешествиями сподвигло нас вступить на этот путь много лет назад. В моей памяти всегда будет эта помощь в самом начале пути, которая была оказана мне в то время, когда заручиться поддержкой было гораздо сложнее. Я также хочу отметить людей, долгосрочные дружеские отношения с которыми значат для меня очень много: Джоан Коррейя, Джилл Аппил, Барклей Шиллидей, Джон Шоу, Джерри Волатайл, Пол Белазис, Тим Доар, Том Кинг, Том Дейвис, Джеймс Эдвард Тернер, Джеффри Лоэб, Мелоди Аллен, Брюс Капл, Марк Каннингем, а также профессоров: Кэтлин Бейкер, Лин Бянь, Дебор Чэ, Лиза ДеЧано-Кук, Дэвид Дикасон, Джей Эмерсон, Джон Хэппен, Кэти Хиршбук, Томас Ходлер, Дэвид Лэмберг, Энн Раменофски и Ола Смит. Наконец, я хотел бы заявить вечную благодарность и восхищение моими родителями, Мэрифрэнсис и Биллом Виками, а также всеми их замечательными детьми, партнерами и потомками.

Наконец, авторы хотели бы поблагодарить Фонд имени Мильтона Э. и Рут М. Шерер за часть финансирования, благодаря которому стала возможной публикация 4-го издания «Географии Китая» на русском языке в 2024 году.

Грегори Вик

Настоящая книга – «География Китая» – имеет давние истоки и долгую историю написания. Некоторые из идей и концепций я извлек из предшествующей монографии, которую я написал вместе с Лоренсом Ма. Однако издание, которые вы держите в руках, зашло гораздо дальше, вслед за поразительным в своей стремительности развитием Китая. В каждой редакции мы стремились поспевать за этими переменами в Поднебесной, дабы книга оставалась точной и актуальной, отражая и поясняя в полной мере все то, что происходит в этой необыкновенной стране. Представленное вам повествование является исключительно нашей интерпретацией имеющейся информации. Мы несем ответственность за любые фактические ошибки и пробелы в материале.

Я хотел бы особо поблагодарить моего коллегу и друга, профессора Грегори Вика, за его неизменное руководство в качестве ведущего автора и куратора проекта. Благодаря его целеустремленности подготовка четвертого издания прошла как по маслу. Именно Грегори обеспечил издание книги, которая была бы поучительна для студентов и одновременно доступна для рядового читателя в качестве актуального и авторитетного обзора жизни в Китайской Народной Республике. Грегори также выступал активным и убедительным посредником в работе с нашей замечательной командой в издательстве Rowman & Littlefield и нашей давней подругой Сюзан Макичерн.

Как я отмечал в предшествующих редакциях настоящей книги, многие коллеги и студенты из Гонконга, континентального Китая, США, Канады, Австралии, Сингапура, Великобритании и Европы поддержали нас своими знаниями и советами. Особенно полезными были мои многочисленные поездки в Гонконг и работа в качестве приглашенного профессора при Университете Гонконга. Я аплодирую и благодарю всех коллег, учащихся и друзей из Университета Гонконга, Китайского университета Гонконга и Гонконгского баптистского университета. Я многому научился у них, и я благодарен им за их умозаключения, идеи и сочинения по недавней истории перехода Китая к современности. Я также хотел бы сказать особое «спасибо» профессору Филипу Локлину, моему старому другу и коллеге, за продуктивные и плодотворные полевые исследования и содействие в изучении Макао и Гонконга. Я благодарен ему и за его вклад в науку, и за нашу давнюю дружбу.

Наконец, я хотел бы выразить признательность моей жене Сильвии за то, как она вдохновляет и поддерживает меня в моих исследованиях, путешествиях, творчестве и полевых исследованиях географии Китая. Она всегда остается моим самым терпеливым и благосклонным партнером по работе и неизменно мягко подталкивает меня в верном направлении. Мои сыновья – Алекс, Рич, Чарльз и Том – и их семьи разделяют мой живой интерес ко всему китайскому и азиатскому. Я глубоко люблю и ценю их энтузиазм и готовность путешествовать и узнавать больше о Китае и Азии.

Клифтон Паннел

Глава 1

Введение. Путь Китая к развитию

Грегори Вики Клифтон Паннел

В настоящее время Китай активно пересматривает свои взаимоотношения практически со всеми странами мира одновременно. Многие страны, в том числе США, получившие всевозможные блага от мировой экономической системы, которая сформировалась после Второй мировой войны, не знают, как реагировать на новый миропорядок и что им следует делать в свете быстрого подъема все более могущественного Китая. Скорость и масштабы экономических, социокультурных и политических преобразований в Китае за последние 40 лет не имеют аналогов в мировой истории. И хотя можно было ожидать, что этот поразительный бум будет способствовать большему процветанию и формированию новых экономических отношений, мало кто предполагал, насколько он повлияет на быструю смену ориентиров в международных отношениях и внешней политике Поднебесной. Вне всяких сомнений, как известно нашим читателям, здесь подразумеваются всевозможные последние события, которые выступают как вызов существующему устройству мира и статусу США как единственной сверхдержавы.

Массированное наращивание производства, экспорта и торговли, ставшее возможным благодаря новым политическим инициативам, которые начали вводиться в декабре 1978 года, принесло за небольшой период времени невообразимые блага стране, весьма бедной в прошлом. Процветание, в свою очередь, не только позволило вывести сотни миллионов человек из-за черты бедности и навсегда поменять культуру и общество современного Китая: у Поднебесной теперь новые амбиции. Для обычных людей успех родной страны означает более смелые планы на будущее и надежды на собственное продвижение, владение недвижимостью, образовательные возможности для детей, выход на комфортную пенсию и так далее. Для правительства во главе с Коммунистической партией Китая (КПК) открываются перспективы формирования «гармоничного общества», усиления национализма и предание забвению 150 лет истории унижений, которые Поднебесная пережила из-за Запада, а затем СССР и Японии. Для дальновидных руководителей, чьи помыслы устремлены в будущее, это обеспечивает возможности планировать возвращение ко всевластию и авторитету, которым Китай располагал вплоть до первых неравных договоров, которые были навязаны стране после поражения в опиумных войнах середины XIX века. Осознание прошлого принципиально важно для осмысления будущего. Понимание того, какой путь Китай прошел, позволяет нам преодолевать опасные стереотипы и ошибочные толкования. Мы полагаем, что это служит более чем достаточным основанием для существования книги, которую вы держите в руках, и учебных программ, которые могут быть составлены на ее основе.

Формируется новый миропорядок, и Китай в нем будет играть ключевую роль. Однако не стоит игнорировать ряд важных многонациональных сил: находящуюся в процессе восхождения Индию, проходящий через реструктуризацию ЕС, Африку, долгожданный новый импульс развитию которой можно воспринимать лишь в позитивном ключе, переживающий кризис Ближний Восток, всемирную пандемию коронавируса… Всех изменений не перечесть, и рост Китая – лишь один из множества аспектов текущих преобразований. Глобализация во всех ее проявлениях – культурных, экономических и политических – не только со скоростью света набирает обороты, но и охватывает больше стран и народов мира, чем когда-либо прежде. Это актуальный процесс, который, скорее всего, растянется на ближайшие 30–40 лет. Однако вполне очевидно, что все былое уже в прошлом. Конечно, такая трансформация не может протекать в отсутствие конфликтов. Руководство всех стран, в том числе Китая и США, должно следовать принципам дипломатии, мира и взаимопонимания, параллельно осуществляя поиск потенциальных решений для давних структурных и политических разногласий. Только этот путь позволит учесть потребности, страхи и беспокойства максимального числа людей с оглядкой на устойчивость как окружающей среды, так и экономики.

Нельзя сказать, что последовательный подъем Китая был какой-то неожиданностью. Просто с учетом той ситуации, в которой страна оказалась накануне реформ начала 1978 года, немногие ученые и дипломаты предсказывали столь стремительный поток изменений, а равно и тот масштабный резонанс, который они возымели бы во всем мире. Подвергшийся гонениям во времена «культурной революции» Дэн Сяопин, первый сын землевладельца и представителя народности хакка, был восстановлен в июле 1977 года на всех своих должностях (в том числе вице-премьера, заместителя председателя ЦК КПК, заместителя председателя Центрального военного совета КНР и начальника Генерального штаба НОАК). Вскоре он уже выступил с программой реформ, которая была формально принята властями КНР к исполнению под названием «Четыре модернизации» в декабре 1978 года. Именно программы и эксперименты, проводившиеся в рамках этих первичных реформ, заложили основы для последующих четырех десятилетий экономической, социальной и политической трансформации Китая. Мы будем рассматривать отдельные элементы реформ в некоторых из глав, но в целом основными результатами соответствующих мер стал конец коммун, внедрение более рыночно ориентированных подходов к экономике и учреждение традиции прагматического технократического руководства в высших эшелонах власти – модель, прямо противоположная реализации постулатов марксизма/ маоизма, по которым нация существовала все это время после коммунистической революции в 1949 году.

Можно предположить, что во времена правления Мао (1949–1976 годы) мощный контроль, под который КПК взяла экономическую, политическую и социальную инфраструктуру Китая, а в равной мере и идеологический дискурс, обеспечил – пускай на краткое время и несколько поверхностно – гомогенизацию не только общенациональных целей и амбиций, но и, в различной степени, многих аспектов китайской культуры и общества [Blecher 2000; Lippit 2000; Rural Cadre Handbook 1981]. При Мао механизмы центрального планирования позволяли и распределять ресурсы и инвестиции, и реализовывать пространственную организацию всей нации и ее идеологических воззрений. Китай, сильно сконцентрированный на себе и добровольно изолированный от окружающего мира, проводил на своей территории относительно согласованные стратегические инициативы. Сложно назвать результаты такой политики абсолютно успешными. Стоит признать, что специфические региональные и местные особенности влияли на то, как развивались и к чему приводили политические курсы, задаваемые на высшем уровне. Однако вплоть до декабря 1978 года и начала реформ существовал некоторый общий консенсус – по меньшей мере среди лиц, принимавших решения, по поводу того направления, которым должна была следовать Поднебесная.

Это не значит, что после 1978 года Китай отдался полностью на откуп рыночным силам, как раз наоборот. Да, есть некоторая неясность по поводу того, какую роль государственные структуры будут продолжать играть в будущем в области управления экономикой, однако контроль властей над рядом важных аспектов повседневной жизни жителей Поднебесной остается существенной частью концепции «социализм с китайской спецификой» [Liu, Wu 1986]. Центральное правительство все еще играет ключевую роль в планировании и направлении развития в ряде секторов экономики [Duckett 1998; Garnaut 2001: 15–17; Hinton 2000]. Как мы будем неоднократно отмечать в последующих главах, современный Китай в некоторой мере утратил согласованность воззрений, которая существовала во времена правления Мао. Условия на местах сейчас оказываются гораздо важнее, чем когда-либо за прошедшие 70 лет. Исследования во всех концах Китая свидетельствуют о том, что на первый план все больше выдвигается регионализм различной степени выраженности. Провинции, округа, уезды и города Китая все чаще сами устраивают собственные дела, разрешают споры и планируют свое будущее при нарастающей взаимосвязанности и взаимодействии с общемировой системой [Chu, Yeung 2000; Lin 1997; Ma, Cui 2002; Shieh 2000].

Современный Китай – уже не та страна, которая существовала в декабре 1978 года. Причем изменения коснулись не только экономики и политики, но и в поразительной мере культуры общества и даже ожиданий обычных людей. Несмотря на возросшее социальное неравенство, за счет инициированных правительством реформ, по различным расчетам примерно 300–600 миллионов человек пополнили ряды среднего класса (глава 7). Это существенное как по скорости, так и по масштабам свершение зачастую остается без той доли внимания, которую оно заслуживает. Если кратко: реформы Китая привели к величайшему сокращению нищеты в истории мира. Мы можем извлечь не один полезный и важный урок из экономической политики Китая. Естественно, это достижение сопровождалось возникновением новых проблем. Критики отмечают, что нельзя признать ухудшение состояния окружающей среды, огромные уровни загрязнения и социальную несправедливость разумной ценой в обмен на процветание. Все эти проблемы будут подробно рассмотрены на страницах нашей книги.

В 2012 году к власти в Китае пришло новое руководство во главе с генеральным секретарем КПК Си Цзиньпином. В 2013 году Си также был избран на пост председателя КНР. В последующие годы Си активно консолидировал власть в партии и возложил на себя новые обязанности по руководству экономикой страны, в том числе по части противодействия коррупции среди партийных кадров. Параллельно Си был ведущей фигурой, стоящей за гораздо более напористыми – если не сказать агрессивными – внешнеполитическими инициативами. Наконец, Си позиционирует себя в качестве лидера нового типа, «мечта» которого – увидеть восстановление Китая в качестве региональной и глобальной державы, влияние которой ощущается во всем мире.

Антикоррупционная кампания Си быстро набрала обороты. Среди задержанных и заключенных в тюрьмы оказались некоторые весьма высокопоставленные лица, в том числе член ЦК КПК и бывший член Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК – представители верхушки внутрипартийной властной вертикали. Разумеется, рядовые граждане КНР, давно заявлявшие о все больших властных злоупотреблениях во времена реформ, поддержали антикоррупционные меры. Однако кампания приняла такой размах, что, судя по всему, некоторые представители «старой гвардии» внутри партии все больше беспокоятся о том, не зашла ли вся эта задумка слишком далеко. Пандемия коронавируса COVID-19 выдвинула на первый план иные проблемы, связанные с экономическим планированием в Китае. Если не будут найдены оптимальные решения соответствующих вопросов, то Поднебесная может столкнуться с социальной нестабильностью. Группа в составе 62 финансовых аналитиков, которую собрала Reuters News Service, заявила, что, по ее расчетам, Китай в 2020 году должен был показать рост ВВП на уровне примерно 2,5 процента – самый низкий показатель с 1976 года, кануна реформ, начавшихся в 1978 году [Reuters 2020]. 2,5 процента – это значительно ниже целевого показателя в 6 процентов. Результатами пандемии стали снижение внутреннего потребления, рост безработицы и сокращение экспорта. Прогноз на 2020 год также представляется разительным спадом в сравнении с показателем 6,1 процента, который Китай показал в 2019 году. Описанная ситуация – огромный экономический вызов для КНР и руководства КПК.

Встречаются сообщения о том, что председатель Си сталкивается с противостоянием внутри партии в связи со все более агрессивной внешней политикой Китая (глава 4) [Forsythe, Ansfield 2015]. Зачастую дипломатические инициативы и экономические инвестиции в других странах развивались бок о бок. Так, Китай уже не одно десятилетие наращивает инвестиции и кредиты, развивает торговлю со странами Африки – проекты, которые вызывают неоднозначные оценки. В ряде стран Африки, Южной Азии и Юго-Восточной Азии за невыплаченные кредиты местные частные и государственные предприятия конфискуют изначально предоставленный залог. Повышенное внимание Китая к инвестициям в эти регионы, что раньше приветствовалось и всячески поощрялось, теперь воспринимается со все большим скептицизмом. Инициатива «Пояс и путь» (подробнее см. главу 4) уже принесла многие блага странам Центральной Азии, однако специфика внутренней политики в этих государствах требует от китайских дипломатов более примирительной позиции, что они, возможно, считают целесообразным. Ущемление этнических уйгуров и других приверженцев ислама на территории Китая испортило дипломатические отношения Поднебесной с мусульманскими странами. Недавние законодательные преобразования, подорвавшие автономию САР Гонконг, вызывают беспокойство людей и правительств по всему миру. В интервью, которое активно разошлось по китайским социальным сетям, отставной дипломат Юань Наныпэн, служивший, помимо прочего, послом в Зимбабве и генеральным консулом в Сан-Франциско, отметил, что в дипломатии Поднебесной должно быть больше «решительности», а не просто «жесткости» [Wong, Deng 2020].

В последние годы «четвертая власть» стремилась к большей свободе, чем когда-либо в прошлом. Однако на тот момент, когда мы пишем эти строки, есть вызывающие беспокойство сигналы, что этот более либеральный подход будет осаждаться. И все же, более широкий взгляд на события прошлого свидетельствует о том, что больший охват и вольность, которые делает возможными Интернет, с новой силой позволяет звучать голосам общественности по поводу решений и политических инициатив властей. Граждане, ученые и даже чиновники открыто рассуждают о менее успешных в последнее время финансовых решениях правительства, сложностях поддержания публичного порядка, коррупции, проблемах с окружающей средой и продовольственной безопасностью. Растущий средний класс сыграл ключевую роль в расширении участия общественности в обсуждении тем общенационального значения.

Что несут в себе эти новые вызовы для Китая и его соседей, а заодно и для всего остального мира? Во-первых, они ставят под вопрос мечту председателя Си – славное будущее процветающего и полностью обновленного Китая в качестве мощной экономической и политической сверхдержавы. Во-вторых, они служат основанием для провокационного вопроса о том, сможет ли Китай в действительности сделать прыжок и из страны со средними доходами превратиться в полноценно процветающую страну, как это произошло с Японией, Сингапуром и Южной Кореей. Китай с тем же успехом может попасть в ловушку затянувшегося экономического застоя, в которой оказались Бразилия, Россия и некоторые другие страны. В-третьих, здесь приходится задаваться вопросом о том, способна ли КПК, склонная вмешиваться в руководство рыночными силами средствами, которые не всегда отвечают потребностям времени, в принципе управлять рыночной экономикой. Способно ли государство, выстроенное по принципам ленинизма и возглавляемое мощной коммунистической партией, выживать и демонстрировать способность обеспечивать своему народу постоянный рост социально-экономического благосостояния? Все это – весьма тяжелые проблемы, которые, по всей видимости, осмысляются ведущими силами, стоящими за дальнейшим развитием китайской экономики и политики [Bradsher 2015].

В последующих разделах главы 1 мы рассмотрим феномен современного Китая в соответствующих историческом, географическом и геополитическом контекстах, а также отметим наиболее продолжительные вызовы, с которыми страна сталкивалась (и сталкивается) в своей истории. Здесь же мы обозначим примеры того, что именно мы подразумеваем под «географическим подходом» к исследованию Китая. В заключение мы определим теоретическую базу и цели, которые задают организационную структуру остальных тринадцати глав книги.

Политическое и культурное постоянство Китая на протяжении всей истории

Огромные территории, масштабная экономика и рекордная численность населения – вот три черты, с которыми обычно ассоциируется Китай. Еще одна важная особенность Поднебесной – давняя история поддержания политических и культурных традиций. Китайский народ в настоящее время занимает, в дополнение к существенным дополнительным территориям, первоначальный ареал проживания, который находился под контролем Поднебесной в соответствии с сохранившимися до наших дней исторических хроник (примерно от 1700 года до нашей эры – начала династии Шан). Следующие династии – Чжоу (1122-221 годы до нашей эры) и Цинь (221–206 годы до нашей эры) – послужили предвестницами поразительного культурного расцвета и единения Китая. Цинь Шихуан[1] – первый император Цинь, который традиционно считается человеком, объединившим Китай, – столкнулся с множеством вызовов, которые, пускай в измененной форме, по-прежнему одолевают Поднебесную. Только представьте себе те проблемы, с которыми сталкивались ранние лидеры Китая, стремясь управлять культурно крайне неоднородными районами и контролировать их, не только обширными, но и располагающими весьма разнообразными природными ресурсами (см. главу 3). Как сохранить единство нации? Как должны центральные власти разрешать проблему «трений на расстоянии» между разнообразными локациями и регионами и одновременно поддерживать эффективный политический контроль над страной? Как и где следует инвестировать в строительство объектов гражданской инфраструктуры, дабы они могли принести наибольшие блага народу, а заодно улучшить условия производства и способствовать военной экспансии? Это только некоторые из задач, которые Цинь Шихуану предстояло разрешить в рамках собственной попытки объединить Китай и обеспечить всей нации осознание себя в качестве Чжунго — «Срединного царства» или «центра известного мира», как называют китайцы свою страну.

Для достижения своих целей Цинь Шихуан основал имперскую династическую систему, которая предполагала высокую степень централизации власти. Правитель учредил бюрократические структуры, которые использовали общий стандартизированный письменный язык для обеспечения административного контроля за постепенно расширяющимися владениями империи. Цинь Шихуан также ввел единую валюту в целях способствования межрегиональной торговле и расширил системы каналов и дорог, которые также стимулировали коммерцию и сыграли важную роль в обеспечении контроля над ключевыми районами на ранних этапах становления империи. Все эти (и некоторые другие) достижения формируют фундамент, на котором зиждилась в дальнейшем Китайская империя (глава 3).

В последующие века Китай расширял свои границы, всеми силами продвигаясь на юг и поглощая великое множество населявших южные края племен и государств под эгидой китайской культурной системы. Все это осуществлялось вопреки конфликтам, восстаниям, развалам династий и многочисленным природным бедствиям катастрофического масштаба. К началу эпохи распространения христианства Китай обрел национальные пределы, в которых все находилось под управлением централизованной политико-бюрократической системы и под воздействием мощного набора общих ценностей и культурных ориентиров. Такой порядок продержался более 2000 лет. Территории под властью Китайской империи переживали взлеты и падения в зависимости от степени авторитета и процветания центрального правительства. Иногда границы Китая приближались к тем рамкам, в которых существует современная КНР, но бывали и времена, когда территория Китая существенно сокращалась под давлением надвигающихся с севера или запада сильных держав-конкурентов. И все же, несмотря на все превратности судьбы, Китай просуществовал в таком виде вплоть до XX века, когда традиционная династическая форма власти и управления была свергнута и на ее месте возникла Китайская республика (1911–1949 годы). За революцией в начале столетия последовала еще одна революция, приведшая в 1949 году к образованию социалистического и коммунистического строя в виде учрежденной КНР (глава 4). С 1949 года по настоящее время КНР находится под контролем КПК, и движению приходится сталкиваться во многом с теми же проблемами, как и Цинь Шихуану две тысячи лет назад.

Мартин Жак [Jacques 2009] отмечал, что Китай лучше всего можно описать как цивилизационное государство. В свою очередь, политолог Люциан Пай [Руе 1992] обозначил Китай как «цивилизацию, маскирующуюся под национальное государство». В обоих случаях это интересные, если не сказать несколько провокационные точки зрения, которые заставляют задуматься, нет ли каких-то существенных отличий между Китаем и другими странами. За два тысячелетия Поднебесная впитала в себя империю и «китаизировала» бесчисленное множество более слабых царств, держав и народов, сформировав в результате нацию, выстроенную на культурной общности. Этот сознательный процесс аккультурации продолжается по сей день. Такая позиция может нам также помочь лучше понимать и трактовать устойчивые взгляды на свою культуру и образ жизни, которых придерживается китайский народ наперекор изменениям сущности «традиционных китайских ценностей».

Обширные земли Китая и народы Поднебесной в географическом контексте

Еще одна важная стартовая точка в изучении прошлого и настоящего Китая – понимание того места, которое страна занимает в Азии. Китай, как и США, – территория, расположенная в средних широтах. Ее восточные и южные края выходят к Тихому океану и сопредельным морям. Тем самым восточная половина Китая располагает большим преимуществом в виде доступности страны для морских перевозок и возможностей международной торговли (см. рис. 1.1). Среднеширотное положение и близость к океану и морям обеспечивают соответствующим районам Поднебесной источники влаги и умеренные температуры воздуха. Более того, Китай с точки зрения положения и досягаемости находится в существенно более выгодном положении, чем его северный сосед – Россия, которой приходится мириться с относительной изолированностью и экстремальными климатическими условиями. В чем-то здесь прослеживается сходство между Китаем и восточными районами США.

Рис. 1.1. Китай и его соседи по Азии. Подготовлена авторами

Однако на западе Китай поставлен в достаточно стесненные условия. Эти районы страны закрыты от окружающего мира высоким и крайне засушливым регионом, охватывающим горы, пустыни, плато и впадины (глава 2). Западные окраины Китая страдают от труднодоступности и тяжелого сухого климата, который, под воздействием региональных и общемировых климатических изменений, становится лишь жарче и суше. Западный Китай в прошлом был и остается сейчас в значительной мере незаселенным и по-прежнему недостаточно развит. Диспропорционально большая доля населения Китая, подверженная хронической бедности, проживает в этих внутриматериковых пограничных областях. Причины тому – как неблагоприятное положение и недружелюбный климат этих мест, так и относительная нехватка в данном регионе политических и экономических властных полномочий в сравнении с процветающими восточными провинциями Китая.

Существенный фактор в бедности и устойчивой маргинализации западных районов Китая, – огромное число представителей неханьских народностей[2], заселяющих пограничные регионы. Сюда входят исповедующие буддизм тибетцы и монголы, а также следующие исповедующие ислам группы: хуэйцы (часто Хуэй), уйгуры, казахи, дунсяне (Дунсян), киргизы, салары (Сала), таджики, узбеки, баоаньцы (Баоань) и татары. Правительство КНР предпринимало попытки ассимилировать все эти группы в культурный мейнстрим и ограничить сферу влияния их религиозных убеждений, однако по большей части наталкивалось на активное противостояние со стороны этих групп любым подобным инициативам. С учетом деликатности проблем пограничных районов тем более острым становится вызов для Китая с выбором оптимального курса, который бы одновременно обеспечил потребности и надежды национальных меньшинств и не подорвал национальную безопасность Поднебесной по западным границам. Различия в степени развития инфраструктуры, образования и транспорта, а также степени покровительства со стороны центрального правительства, – вот основания для споров о противопоставлении «восточных прибрежных районов» и «западных внутриматериковых районов», которые по настоящий день служат источником головной боли для руководства Китая. Вне всяких сомнений, именно сознание очевидной дифференциации и явного неравенства между регионами Китая стояло за программой «Развитие Западного Китая», которую центральные власти выдвинули после 2000 года. Мы подробно рассмотрим реализацию этой политической линии в последующих главах. Целью программы было объявлено обеспечение большего регионального равенства и замедления миграции в городские районы и приморские провинции Китая. Мы рекомендуем читателям во время ознакомления с нашей книгой помнить о том, что Китай – огромная страна с высокой степенью концентрации населения в восточных районах. Эти факторы оказывали – и по-прежнему оказывают – решающее влияние на все планы по развитию страны, а также объясняют многие существенные события, которые Поднебесная пережила за свою долгую историю.

Рис. 1.2. Нарождающиеся экономические районы Китая.

Подготовлена авторами

После 1949 года китайские экономисты и политики, действуя под руководством КПК, начали применять всевозможные политические шкалы для ранжирования различных районов Китая в своих отчетах и программах. Наиболее существенной градацией здесь представляется деление КНР на четыре основных экономических региона, которые представлены на рис. 1.2: Северо-Восток, восточные прибрежные провинции, центральные провинции и Запад. Эти четыре региона охватывают 31 территориально-административную единицу провинциального уровня: четыре города центрального подчинения, пять автономных районов с высокой долей неханьского населения и 22 провинции. Также в Китай входят два специальных административных района (САР): Гонконг (Сянган) и Макао (Аомэнь) (см. рис. 1.3). Каждая из этих единиц дополнительно делится на множество подразделений, в том числе округа, которые, в свою очередь, состоят из уездов, и городские районы, которые существуют во всех городах и также подразделяются на кварталы. Сельские уезды включают в себя поселки, поселковые районы, волости и деревни. Во всех этих единицах действуют представительства КПК и полуавтономные правительства. Централизованная бюрократическая система Китая, которая рассчитана на управление администрациями и населением на всех уровнях, – одна из самых массированных и сложных во всем мире.

Зарубежные комментаторы уделяют наибольшее внимание действиям и решениям национального правительства и КПК. Однако в действительности все события, связанные с новой экономической и политической географией переживающего стремительный подъем Китая, разворачиваются во взаимодействии центральных властей, правительства провинциального уровня, уездных и муниципальных администраций, чиновников и предприятий на местах, рядовых граждан, транснациональных компаний и игроков. Это запутанная система, которая характеризуется огромными перепадами между регионами по самым различным параметрам. В нашей книге мы ставим перед собой задачу как можно более полно представить эти несоответствия и помочь читателям ближе познакомиться с поразительными изменениями, через которые сейчас проходит Китай и которые будут иметь далекоидущие последствия. Во имя этого нам нужно отказаться от каких-либо стереотипов по поводу предполагаемой гомогенной монолитности Китая.

Рис. 1.3. Административно-территориальные единицы провинциального уровня Китая. Подготовлена авторами

Значительная часть нашей книги посвящена осмыслению географических или пространственных различий между регионами Поднебесной. Даже на самом высоком уровне абстракции – четырех основных экономических регионов (см. снова рис. 1.2) – мы видим существенные нюансы в окружающей среде, культуре, политике и экономике. В упрощенном, но оттого не менее показательном виде эти различия представлены в таблице 1.1.

В этой таблице единственный показатель – ежегодные доходы на душу населения – сопоставляется по городским и сельским районам в четырех экономических регионах Китая за два года: 2010 и 2018 годы. В обоих периодах средние показатели доходов городских и сельских жителей Восточного региона существенно превышают данные по всем трем остальным регионам. В последующих главах мы рассмотрим причины подобных различий. Пока же отметим, что за эти восемь лет средние доходы в городских районах Китая увеличились по стране примерно на 88 %, но в Центральном и Западном регионах фиксировался несколько более высокий рост: 95 % и 93 % соответственно. Однако жители Восточного региона в целом располагали гораздо более высокими доходами за оба рассматриваемых года. Еще примечательно, что доходы городских районов во всех четырех регионах увеличивались быстрее, чем доходы сельских районов. Еще более существенный разрыв прослеживается между городскими и сельскими районами внутри каждого из регионов. В наиболее бедствующем Западном регионе сельские доходы составляли в среднем около 37 % от городских доходов в 2010 году, и этот показатель упал до 35,4 % к 2019 году. Таким образом, несмотря на увеличение доходов на душу населения, с течением времени разрыв между городами и деревнями в Западном регионе увеличивается (см. таблицу 1.1). Впрочем, это явление наблюдается по всем регионам. Средний показатель сельских доходов по всему Китаю составляет лишь 42,7 % или даже ниже размеров средних городских доходов. Это неравенство между регионами, а также между городскими и сельскими районами, имеет самые различные социальные, политические и экономические последствия. Несмотря на многие инициативы по уменьшению остроты этой проблемы, противодействие неравенству остается одним из самых больших вызовов, стоящих перед руководством КНР [Dunford, Liu 2015; Fan 1995; Wei 1999].

Нарастающие противоречия между регионами Китая напрямую приводят к некоторым из самых существенных и запутанных споров по поводу направления общего развития страны. В дополнение к разрывам в доходах, упоминавшимся нами выше, неравномерный экономический рост формирует целый ряд новых проблем социального, культурного и политического характера, которые отражают специфические особенности жизни в тех или иных районах и неоднородный социально-экономический статус различных групп населения [Huang, Li 2014; Wang 2008]. При этом очень многие оказываются в выигрыше, и это в первую очередь касается жителей прибрежных районов, где условия жизни населения заметно улучшились по сравнению с типичными условиями жизни до проведения экономических реформ, инициированных в декабре 1978 года [Dwyer 1994; Economist 2015; Fan 1995].

Таблица 1.1. Ежегодные доходы на душу населения[3] в городских и сельских районах четырех экономических регионов Китая (2010 и 2018 годы)

Масштабность Китая – с точки зрения как территории, так и населения – во многом задает уникальность проблем развития, включая вопросы неравенства, с которым Китай сталкивался и продолжает сталкиваться. В главе 2 мы подробно рассмотрим, почему принципиально важно осознавать огромные географические размеры Китая и то, как они формируют неравномерные условия деятельности людей. В 2021 году Китай был страной с самым большим населением в мире, но еще в «Докладе о мировой демографической ситуации и перспективах ее развития за 2019 год» ООН прогнозировала, что Индия обгонит Китай по размерам населения уже в 2027 году. В любом случае планирование и обеспечение текущих и будущих потребностей населения в 1,44 миллиарда человек – ситуация, принципиально отличная от необходимости заботиться, как в случае США, о населении в 330 миллионов человек (обратите при этом внимание, что КНР и США имеют примерно одинаковую площадь). По численности населения некоторые провинции Китая вполне могут сравниться с двадцаткой самых населенных стран мира. Так, провинции Гуандун, Хэнань и Шаньдун превосходят по своим размерам любую европейскую страну, не считая России: по состоянию на 2018 год во всех трех указанных регионах проживало свыше 96 миллионов человек (см. рис. 1.3); более того, Шаньдун (100,4 миллиона), Гуандун (113,4 миллиона) и Хэнань (96,1 миллиона) существенно превосходят по населению Германию (83 миллиона) – 17-ю страну мира по численности населения [National Bureau of Statistics 2019: 34].

Принципиальный фактор – крайне неравномерное распределение этого огромного населения по территории страны (1,44 миллиарда людей по состоянию на август 2020 года). 14 из 19 городов с городским населением более пяти миллионов человек расположены на Востоке или Северо-Востоке Китая (глава 6). Среди крупнейших городов Поднебесной только Чэнду, Сиань, Ухань, Чжэнчжоу и Чунцин расположены во внутриматериковых Центральном и Западном регионах. Как и повсеместно в мире, политическая и экономическая власть обычно концентрируется в самых густонаселенных районах. Места с большей численностью населения способны генерировать большие доходы и большие налоговые поступления, располагают более совершенной транспортной системой и большим числом университетов и пользуются большим политическим весом. С течением времени это оборачивается лишь усилением межрегиональных разрывов. Все это обостряет пространственную изоляцию и более высокие транспортные издержки жизни на западе Китая, а также ведет к параллельному повышению издержек в промышленном и обрабатывающем секторах – видах деятельности, которые в конечном счете способны приносить большую чистую прибыль, чем такие традиционные занятия, как сельское хозяйство, животноводство, лесоводство и горное дело.

Крайне высокая концентрация населения на востоке Китая не есть какой-то новый феномен (глава 6). Китайский географ и демограф Ху Хуаньюн в статье 1934 года выдвинул понятие линии «Хэйхэ – Тэнчун» (также известна как линия «Айхуэй – Тэнчун» и «линия Ху») (см. рис. 1.2). Благодаря исследованию Ху научное сообщество обратило внимание на поразительный перекос в распределении населения на территории Китая: 95 % китайцев тогда проживало в восточной трети страны. В последующие десятилетия этот тренд несколько пошел на убыль. Однако даже по состоянию на 2020 год к востоку от «линии Ху» все еще проживает свыше 90 % населения Китая (см. рис. 1.2) [She 1998]. Подобный дисбаланс сказывается не только на социальном равенстве и состоянии экономики, но и задает существенные политические, общественные и экологические вызовы, с которыми Китаю приходится мириться сейчас.

Обратите также внимание, что четыре экономических «ядра» Китая, представленные на рис. 1.2, расположены в том же Восточном регионе, а именно – на побережье Тихого океана, где сформированы наиболее оптимальные условия для экономического роста. Лучший пример в данном контексте – стремительно развивающаяся Дельта реки Чжуцзян (ДРЧ) на юго-восточном побережье Китая. ДРЧ выстраивается на треугольнике, образующемся между Гонконгом/Шэньчжэнем, Гуанчжоу/Дунгуанем и Макао/Чжухаем. Этот регион имеет давние связи по части перевозок, торговли и потоков капитала с Юго-Восточной Азией и мировой экономикой. Гонконг все еще остается одним из крупнейших контейнерных портов мира, крупным банковским центром и, несмотря на политические конфликты последних лет, краеугольным камнем в деловых сношениях Китая со всем остальным миром, представляя собой правовую и коммерческую систему, которая пользуется доверием предпринимателей со всех концов мира (глава 14).

Следующий треугольник – Дельта реки Янцзы (ДРЯ), который тянется от прибрежных Шанхая и Нинбо до Нанкина. ДРЯ – мощная экономика производства и знаний, имеющая тесные связи с Тайванем и всемирной системой торговли. Шанхай привлекает значительные тайваньские и иностранные инвестиции, выступает в качестве известного центра производства и культуры, но пока еще только медленно возвращает себе статус банковского и коммерческого центра, которым он славился в начале XX века.

Столичный регион, охватывающий города Пекин и Тяньцзинь, – центр политической власти Китая, а также мощный торгово-промышленный центр, включающий в себя сильный банковский сектор, высокотехнологичные предприятия и научно-исследовательские структуры. Пекин – важный образовательный хаб, чьи существенные возможности в области исследований и опытно-конструкторских разработок развивались параллельно укреплению расположенных здесь престижных университетов и пользующихся государственной поддержкой научно-технических организаций, в том числе всевозможных ответвлений Академии наук Китая и Академии общественных наук Китая.

Наконец, экономический регион, сформировавшийся вокруг провинции Шаньдун, хотя по площади и меньше уже упомянутых, но в свете крепких и лишь нарастающих торговых и коммерческих связей с Республикой Кореей (далее – РК или Южная Корея) и другими странами, в особенности в области электроники и автозапчастей, являет собой отличный пример динамичной экономики Китая и меняющихся приоритетов во внешней политике страны. В 2019 году в провинции Шаньдун работало свыше трех тысяч предприятий, учрежденных или спонсируемых РК. В регионе проживает более 60 тысяч южнокорейцев. Южная Корея – второй крупнейший торговый партнер Шаньдун. Провинция расположена всего в 90 морских милях от РК и потому привлекает работающие в области электроники малые и средние корейские компании, которые усиливают свою конкурентоспособность за счет привлечения образованной, но сравнительно дешевой китайской рабочей силы. Поговаривают, что ворону, каркающую в китайском городе Вэйхай, можно услышать в южнокорейском городе Инчхон [Gao 2015].

Да, сводить весь Китай лишь к регионам, омываемым Тихим океаном, не стоит, и все же именно они доминируют в Поднебесной. Естественно, во всей стране можно найти множество других крупных и малых регионов, которые в различных масштабах отражают динамичное перераспределение пространства и поразительный экономический рост, которые происходят в современном Китае на местном, провинциальном и региональном уровнях. Мы подробнее рассмотрим соответствующие регионы по мере того, как будем знакомиться с конкретными особенностями Китая на протяжении последующих тринадцати глав. Мы не можем не признать мощный импульс, исходящий из сдвигов, которые происходят во всемирной системе, создавая возможности и оказывая воздействие на Китай. Однако не менее важно помнить, что социалистическая революция в Китае была частично нацелена на закрепление за страной целостности в качестве суверенного и независимого государства. Соответственно, при признании существенной роли, которую играют глобальные тенденции, мы должны держать в памяти впечатляющую историю Китая в качестве централизованного государства и империи, а также все усиливающуюся уверенность китайцев в своих силах по мере того, как их страна приобретает статус крупного игрока в мировой экономике, политике и системе безопасности в XXI веке [Spence 1999; Xi 2014]. Мы не всегда имеем возможность в полной мере сознавать события прошлого, однако не следует забывать статус Китая в качестве крупной региональной державы вплоть до начала 1800-х годов. С точки зрения китайцев, за последние десятилетия Китай «вернулся», а не «вступил» на мировую арену. Многие комментаторы полагают, что Китаю суждено стать самой могущественной и влиятельной страной XXI века и потенциально сменить США в качестве общемирового авторитета, экономической сверхдержавы и доминирующей военной силы [Jacques 2009; Pillsbury 2015].

Китай и мир: глобальные силы и развитие Китая

Как мы отмечали ранее, стремительные преобразования и выдвижение Китая в первые эшелоны мировых сверхдержав связаны с многочисленными процессами глобализации, которые существенно ускорились за последнее столетие [Dicken 2007]. На практике действует множество новых и мощных экономических, политических, культурных и технологических аспектов. Китай быстро адаптировался и подстраивался под них уже начиная с реформ декабря 1978 года и тем более после вступления в ВТО в декабре 2001 года. В свою очередь, перестановки в Поднебесной способствуют формированию гораздо более открытой экономической системы, которую китайцы называют «социализмом с китайской спецификой». Этот политико-экономический сдвиг привел к активному наращиванию торговли и обменов с огромным множеством самых различных стран, от таких крупных экономик, как Япония, ЕС, Австралия и страны Северной Америки, до государств Юго-Восточной Азии, Ближнего Востока и Африки. Рост производства и экспорта в сочетании с реформами сельского хозяйства и иных видов деятельности ведет к увеличению производительности, прибыли, доходов от налогов и национального благосостояния, что способствовало развитию современных вооруженных сил, формированию продвинутой инфраструктуры и большим научно-техническим и торговым обменам как внутри Китая, так и в сотрудничестве с другими странами. Таким образом, Китай стал не просто «фабрикой и лавкой всего мира», но и одной из самых влиятельных и сильных держав мира.

Роль, которую Китай играет в мировой политике, значительно расширилась, в особенности после 2013 года, с приходом на пост председателя КНР Си Цзиньпина. Китай не только активно участвует в поиске потенциальных решений таких региональных проблем, как нестабильность вокруг КНДР и распространение ядерных вооружений, но также сильно вовлечен в общемировую политику посредством таких международных организаций, как ООН, Совет безопасности ООН, Всемирная организация здравоохранения, ВТО и инициатива «Пояс и путь» (глава 4) [Zhao 2000а, 2000b]. В то же время новое руководство КНР ведет гораздо более агрессивную политику в отношении соседних стран в Азии. Споры о границе с Индией разгорелись с новой силой в 2020 году. В результате последовавшего вооруженного конфликта пострадали люди с обеих сторон. Недавние территориальные притязания в Восточно-Китайском и Южно-Китайском морях пока проявляются в виде неопределенной пунктирной линии (см. рис. 1.1) и вызывают серьезное беспокойство по поводу перспектив в отношениях КНР с Японией, Филиппинами, Вьетнамом и Малайзией. Китайские рыболовные суда часто обвиняют в нарушении традиционных морских границ, обозначенных в Конвенции ООН по морскому праву – весьма успешной долговременной инициативе ООН. Китай также ставит под сомнение устоявшееся влияние США над западной частью Тихого океана. В главе 4 мы в этой связи рассмотрим вызовы, которые бросает Китай – держава на подъеме – такому укоренившемуся мировому лидеру, как США [Wong 2014]. Вне всяких сомнений, у нас на глазах формируется новый миропорядок, и пока сложно предсказать, что будет с Китаем по прошествии 40 лет. Но мы можем быть уверенными в том, что в ближайшие десятилетия КНР будет играть все более существенную роль в мировых делах.

Вернемся к эпохальным экономическим реформам декабря 1978 года, только теперь с учетом внутринационального политического контекста. Способность Китая привлекать инвестиции в промышленный сектор обеспечивалась тщательно подготовленными политическими мерами, в которых упор делался на инновации и высокие технологии, предположительно способствующие быстрому развитию обширной производственной базы. Государство всегда играло ключевую роль в стимулировании экономического роста и развития национальной экономики Китая. Это положение вряд ли изменится в обозримом будущем, как бы ни смущали коммерсантов, производителей и импортеров из традиционных капиталистических стран сложные взаимоотношения между правительством КНР и ведущими компаниями Китая. Китайское руководство начало с разработки специальной таргетированной программы производства потребительских товаров экономкласса. Постепенно эти меры охватили целый ряд других высококонкурентных потребительских товаров и товаров производственного назначения, а также электронику, транспортное оборудование, фармацевтическую продукцию, вооружения и военное оборудование – все то, что пользуется спросом во всем мире [Walcott 2002].

Крепнущие производственные возможности Китая в сочетании с оптимальными правительственными курсами дополняются параллельным резким наращиванием торговых и инвестиционных контактов обменов с такими «тиграми» азиатской экономики, как Сингапур, Южная Корея и Тайвань, а также целым сонмом других стран. Новые торговые и инвестиционные тренды, в свою очередь, приводят к пространственной реорганизации: в Китае формируются экономические регионы, отражающие потребности новых общемировых экономик и технологий [Dunford, Liu 2015]. Здесь проявляются не только новые форматы торговли, но и важные новые технологии транспортного и логистического назначения, которые позволяют Китаю все эффективнее перевозить и распространять все товары, производимые страной с особым мастерством. Целый ряд инициатив по созданию новых транспортных систем и инфраструктурных проектов сейчас реализуются в КНР для того, чтобы как можно больше граждан страны стали частью «китайского чуда», в особенности на фоне тяжелых экономических условий, образовавшихся в результате тарифных «войн» между Китаем и США в 2019 году и вспышкой COVID-19 в 2020 году. Все эти инвестиции нацелены на то, чтобы объединить разрозненные регионы и районы Китая в единое целое во имя предначертанной Поднебесной судьбы стать полноценной современной экономикополитической системой при параллельном сокращении неравенства и поглощения избыточных трудовых ресурсов, которые образовались в течение экономического застоя вследствие пандемии. Издержки на строительство всей этой инфраструктуры – автомагистралей, железных дорог, водных путей, газопроводов и нефтепроводов, портов, гаваней, аэропортов, электросетей и коммуникационных узлов – будут огромными, и в предстоящие десятилетия Китаю потребуется продолжать искать средства финансирования для строительства этих основ социальной стабильности и национального развития.

Не только экономика

Уже давно прошла 40-я годовщина реформ 1978 года, инициированных Дэн Сяопином во имя открытия Китая внешнему миру и радикального преобразования всей национальной социально-экономической системы [Vogel 2011]. Китайское общество и культура сильно изменились за прошедшую эпоху беспрецедентного экономического роста. Придерживаться одних ценностей и точек зрения посреди непредсказуемых, хоть и блещущих позолотой, времен крайне сложно. Судьба человека часто определяется его связями, доступом к высшему образованию, социально-экономическим статусом, национально-этнической принадлежностью, полом и, со всей определенностью, местом, где он живет. Вполне очевидно, что резкий сдвиг социальных и экономических систем сформировал новые условия, которые становятся возможностями как для успехов сверх всех ожиданий, так и для крушения и ранее не столь уж устойчивых надежд.

Как и во всех местах, переживающих стремительные изменения, люди Китая ощущают себя растерянными и подавленными обстоятельствами даже тогда, когда они добиваются процветания и чувства защищенности. Представьте себе, что вам уже за 50 лет, вы не имеете высшего образования, проработали верой и правдой на государственной фабрике, которая отключила свои станки 15 лет назад, а пять лет назад, прежде чем закрыть двери предприятия навсегда, объявила вам, что средств пенсионного фонда не осталось вовсе. Стоит помнить, что многие представители старшего поколения в Китае выросли в условиях активной пропаганды общества «Рабочего рая на земле», где каждый мог найти пропитание в «железной чаше риса» Мао, где каждый получал «по потребностям» и где все были равны, пускай равны исключительно в степени бедности. В действительности их жизнь, конечно, была не столь полноценной и нерушимой, как пресловутая «железная чаша». Но она определенно была более предсказуемой, чем переменчивое настоящее, где для успешной судьбы человеку важнее всего иметь «правильное» местоположение и «надлежащий» статус.

Для большинства китайцев текущие политические споры, экономические возможности, общепринятые взгляды и нравственные нормы представляются разительно отличными от устоев, которые считались прописной истиной всего несколько десятилетий назад. Человек младше 40 лет не помнит сложностей, через которые Китай прошел до начала реформ. Многие люди получили значительные блага от трансформации Китая, некоторые утратили из-за нее не просто доход, а нечто гораздо более неопределенное и оттого важное. В любом случае всем китайцам приходится менять свои воззрения и идеалы по мере того, как разворачиваются реформы, а китайское общество оказывается под все более жестким контролем администрации Си Цзиньпина (глава 4).

Эти перемены проявляются на всех уровнях китайского общества, от положения отдельных людей до статуса корпораций, от городских районов до сельской местности, а равно и во всей интернет-вселенной. Вполне очевидно, что разнообразные социальные, экономические, культурные и политические преобразования протекали по-разному во множестве регионов и провинций Китая. Как никогда прежде важно подчеркивать, о каком именно месте мы рассуждаем в каждом отдельном случае. Текущие исследования свидетельствуют об устойчивом и только усиливающемся разрыве в доходах и ВВП на душу населения между богатейшими и беднейшими районами [Buckley 2010; Fan 1995, 1997; Gipouloux 2000; Lyons 2000; National Bureau of Statistics 2019; Wei 1999]. Но дело не только в доходах и производительности. Между регионами и провинциями наблюдаются существенные различия в степени доступа к жилью, больницам, услугам здравоохранения, социальному обеспечению и образованию [Huang, Li 2014; National Bureau of Statistics 2019]. В результате мы имеем все более неравномерный ландшафт с точки зрения социальных, культурных, экологических и экономических реалий.

Поколенческие пробелы, экономические фрустрации разрыва между богатыми и бедными, неравномерные региональные возможности, новые экологические проблемы, которые ставят под угрозу здоровье и благосостояние рядовых граждан, и трения между современностью и традицией сейчас переполняют Китай – огромную и поразительную державу с давней историей. Все указанные проблемы имеют конкретные пространственные параметры. В последующих главах мы рассмотрим многие из обозначенных вопросов в процессе осмысления того, что представляет собой современный Китай.

Основополагающий для американской государственности спор между Томасом Джефферсоном и Александром Гамильтоном по поводу роли центрального правительства представляется не менее важным для современного Китая, как, впрочем, и для других стран. В какой мере должно центральное правительство способствовать экономическому росту и социальному равенству? Какую роль здесь должны играть региональные и муниципальные власти? Каким образом следует увеличивать объем собираемых доходов, облагать их налогами и распределять? Кто принимает решения о содержании школьной программы и о том, какие школы заслуживают поддержки? Каким образом должно осуществляться социальное обеспечение и предоставляться услуги здравоохранения и кто должен оплачивать их? Многие жители современного Китая хотели бы иметь большее влияние в реализации решений, принимаемых в приказном порядке центральным правительством. Это желание возникает не только у представителей местных властей, но и у рядовых граждан и местных предпринимателей, которые, зачастую будучи источником доходов для реализации проектов ускоренного расширения городов и обеспечения экономического развития на местах, считают себя заинтересованными в достижении определенных результатов [Lin 1997,2009]. И все же Китай остается государством, основанным по ленинской модели. 92 миллиона членов КПК полагают, что именно они обладают преимущественными правами и властью для выбора политических курсов, которые определяют социальные, политические и культурные приоритеты государства в целом, и играют ключевую роль в контроле общего направления экономического роста и преобразований.

В этом смысле силы глобализации оказываются в Китае умеренными и приглушенными, дабы ничто не стало вызовом для властности КПК и центрального государства. Много сказано о «Великом китайском файрволе» («Фанхо Чанчэн»). Посредством законодательства и инфраструктурных технологий Китай ограничивает распространение в Интернете международного и внутрикитайского контента. При этом Поднебесная ничем не уступает остальным странам мира с точки зрения степени развития онлайн-коммерции, онлайн-банкинга и онлайн-сервисов. Эпоха правления Си Цзиньпина, начавшаяся с назначения лидера на должность председателя КНР в 2013 году, – одна из основных тем главы 4. За этот новейший период наметился сдвиг в пользу большей централизации процессов принятия решений. Подобная реставрация прежних устоев стала сюрпризом для многих как внутри, так и за пределами Китая. Последствия соответствующих изменений мы сможем оценить лишь по прошествии некоторого времени. Что мы можем сказать уже сейчас – политический контроль возможно обеспечивать лишь при условии удовлетворения потребностей населения и поддержания социальной стабильности и экономического роста.

В отношении Китая было сделано множество предсказаний с крайне неоднородной степенью верифицируемости. Прогнозы мы оставляем на усмотрение всех желающих. Основная задача, стоящая перед авторами настоящей книги, – представить описанную колоссальную мозаику в разумном объеме, без чрезмерной профессиональной лексики, но и без излишних упрощений.

Основная задача наших читателей – неизменно помнить, что все наши главы могут в лучшем случае быть подборкой содержательных пояснений и выборочных обзоров жизненных реалий огромной державы по состоянию на 2021 год. Причем эта держава продолжает преображаться с ошеломительной скоростью. Нашим читателям принципиально важно осознать не только потенциальные последствия описываемых нами масштабных перемен, которые произошли с Китаем за прошедшие сорок лет, но и оценить скорость этих перемен и их возможное воздействие на весь мир. Ускоренные изменения усложняют разработку и внедрение политических курсов, поскольку крупные проблемы находятся в постоянном процессе преобразований, подобно тому, как драгоценный камень по-разному играет цветом и светом в течение дня. Признание темпов перемен в качестве практически независимого фактора – важная составляющая понимания того, что являет собой современный Китай.

Цели авторов

Поиск ответов на вопросы, почему и как обеспечивается политическая и культурная стабильность и общая долговечность Поднебесной, представляются исторически целесообразным и ценным процессом для осознания специфики текущих планов и воззрений Китая на экономическое развитие, экологические вызовы и внешнюю политику. Причем эти ответы следует искать в сфере географии, поскольку окружающая среда и пространство (территория) – два ключевых фактора, которые фигурируют в соответствующих спорах [Tuan 1969]. Именно поэтому мы избрали эти две категории (организация пространства и заселение/использование окружающей среды) в качестве двух основных тем для обобщения сущности понятия «география» современного Китая.

Слишком часто источники, анализирующие современный Китай или концентрирующиеся на конкретных проблемах, в том числе мировой торговле, социальном равенстве или правах человека, затуманивают важные пространственные различия в исторических, экономических, природных и политических реалиях, в которых существуют разные регионы этой великой и древней державы. Наш коллектив из четырех авторов, каждый из которых имеет собственную точку зрения и подходит к рассматриваемым вопросам с разных позиций, предлагает вниманию читателей серию тематических глав, в каждой из которых используется географический подход для иллюстрации сходства и различия между народами, локациями и регионами Китая по мере того, как последние меняются с течением времени.

Первые четыре главы книги составляют фундаментальное введение в физическую географию, историю и политические аспекты Китая, которые задают общий географический и исторический контекст для всех последующих глав. Следующие три главы посвящены вопросам урбанизации, демографии и других социальных проблем. Здесь упор приходится на осмысление текущих условий и будущих вызовов жизни в Китае. «Отраслевые» главы 8-11 рассматривают с различных точек зрения эволюцию и текущее состояние экономики Китая. В частности, отдельная глава представляет собой общий обзор национальной экономики. Конкретные обстоятельства функционирования сельского хозяйства, промышленности, энергетики, торговли и транспорта рассматриваются в дальнейших главах. В первых двух изданиях «Географии Китая» экологические проблемы различного рода описывались в главах, посвященных урбанизации и экономике. Однако и учащиеся, и преподаватели отмечали в своих отзывах желательность наличия в книге отдельной главы, которая бы освещала исключительно проблемы экологического характера. Наш ответ на этот запрос – глава 12. Главы 13–14 рассказывают об уникальных исторических, культурных и экономических условиях жизни на Тайване, в Гонконге и Макао.

Все главы снабжены последними данными и информацией, представленной в виде текстовых вставок, карт, иллюстраций, таблиц и фотографий. При этом мы неизменно держим в уме географические аспекты, которые позволяют раскрыть межрегиональную вариативность Китая. Понимание различий между регионами Китая – принципиально важный момент, если мы хотим получить объективные представления о жизни в Поднебесной. «Политика – всегда дело локальное» – распространенная фигура речи в США, но в действительности вся человеческая жизнь – не только политическая – протекает на локальном или, по крайней мере, региональном уровне. И это касается не только Китая и США. Жители таких крупных стран и формирований, как Канада, Россия, Бразилия, Индонезия и даже ЕС, в значительной мере осознают культурные, экономические и прочие различия, которые существуют на их территориях. В равной мере Китай можно понять только через призму пространственности. Жизнь населения Пекина, Шанхая или Гуанчжоу сильно отличается от жизни миллионов мелких крестьян, которые заселяют всю оставшуюся страну, от жизни жителей средних и мелких городов, которые стремительно разрастаются в центральных провинциях страны, и от жизни людей, которые проживают в национально-этнических автономных районах, расположенных по большей части на крайнем западе или юго-западе страны.

Существует множество прекрасных вводных книг, рассказывающих о современном Китае, которые представляют самые различные научные дисциплины. Многие из них мы цитируем в течение нашего собственного произведения. Мы особо обратили бы внимание наших читателей на две недавние работы: «Китай с точки зрения географии» («China: A Geographical Perspective», [Wong et al. 2018]) and «Географическая трансформация Китая» («The Geographical Transformation of China», [Dunford, Liu 2015]). Обе книги, написанные с позиций географической науки, способствовали оформлению наших собственных мыслей при составлении четвертой редакции настоящего издания. При этом важно подчеркнуть, что в нашем конкретном случае нас интересует исследование современного Китая именно через призму уже обозначенных географических тем: (1) пространственная организация Китая, в том числе в свете ее стремительно растущих связей с постоянно меняющейся глобальной системой, и (2) заселение/использование окружающей среды (как физической, так и культурной), которое мы наблюдаем в пределах границ страны.

География, подобно истории, но в отличие от многих общественных наук, характеризуется именно своим подходом: стремлением к оптимальной интеграции или синтезу данных и интерпретаций из множества научных дисциплин, посвященных изучению перемен в пространственном и временном измерениях. География не претендует на некую уникальность предмета рассмотрения. В нашей книге мы применяем этот же комплексный подход и обращаем информацию из целого ряда дисциплин – не только географии – в общее полотно или единую конструкцию, которые не только способствуют выработке полезных обобщений на тему Китая, но отражают культурное и региональное многообразие современной Поднебесной. Будучи географами, мы полагаем, что эффективное исследование Китая становится возможным как раз через осознание тех разнообразных факторов, которые оказываются вплетены во взаимодействие аспектов времени и пространства. Искусство географической науки состоит в том, чтобы изучать нюансы и специфику некоей локации не только с позиций изменчивости окружающей среды и культурного ландшафта, но также с позиций временной неустойчивости этой среды, этого ландшафта и средств их использования (в нашем случае – народа Китая) [Hart 1982; Williams 2003: 223]. Как и во всех других странах, история и география Китая всегда оказываются тесно переплетены. Современные общественные, культурные, экономические и политические условия Поднебесной оказываются кристаллизацией прошлых и текущих обстоятельств, сливающихся воедино в определенном месте.

Естественно, наша книга не охватывает целый ряд заслуживающих внимания тем. Мы намеренно подобрали ограниченный круг вопросов, которые составляют сферу нашей экспертизы и область наших интересов. Мы также принимали во внимание необходимость удержать текст в определенных рамках, поскольку книга в первую очередь предназначена для ознакомления в течение одного учебного полугодия. При желании получить больше информации мы предлагаем читателям посетить наш сопроводительный сайт, на котором можно посмотреть дополнительные материалы, рекомендации по видеозаписям, цветные версии всех иллюстраций, тематические временные ряды и базы данных по провинциям.

Вопросы к обсуждению

1. К каким индикаторам обращаются авторы, описывая экономические успехи Китая начиная с 1978 года?

2. Каковы основные различия между эпохой правления Мао и эпохой реформ и открытости?

3. Когда произошло первое объединение Китая? Какие меры принял Цинь Шихуан для достижения этой цели?

4. Как бы вы описали «географический подход» к исследованию Китая? Чем он отличается от подходов других научных дисциплин? Есть ли точки соприкосновения в подходах различных дисциплин?

5. Что представляют собой четыре основных экономических региона, описанных в настоящей главе? Как вы полагаете, почему все они расположены на побережье Тихого океана?

Библиография

Blecher 2000 – Blecher, Marc. The Dengist Period: The Triumphs and Crises of Structural Reform, 1979 to the Present // The China Handbook: Prospects onto the 21st Century I ed. by Christopher Hudson. Chicago: Glenlake, 2000. P. 19–38 (chapter 2).

Bradsher 2015 – Bradsher, Keith. China Turned to Risky Devaluation as Export Matching Stalled // New York Times. 2015, August 17. URL: https:// www.nytimes.com/2015/08/18/business/international/chinas-devaluation – of-its-currency-was-a-call-to-action.html (дата обращения: 26.08.2020).

Buckley 2010 – Buckley, Peter J. Direct Foreign Investments, China and the World Economy. New York: Palgrave Macmillan, 2010.

Chu, Yeung 2000 – Chu, David K. Y, Y. M. Yeung. Developing the ‘Development Corridor’ II Fujian: A Coastal Province in Transition and Transformation I ed. by Y. M. Yeung and David K. Y. Chu. Hong Kong: Chinese University Press, 2000. P. 305–326 (chapter 13).

Dicken 2007 – Dicken, Peter. Global Shift: Mapping the Changing Contours of the World Economy. 5th edition. New York: Guilford, 2007.

Duckett 1998 – Duckett, Jane. The Entrepreneurial State in China. London: Routledge, 1998.

Dunford, Liu 2015 – Dunford, Michael, Weidong Liu. The Geographical Transformation of China. New York: Routledge, 2015.

Dwyer 1994 – Dwyer, Denis, ed. China: The Next Decades. Essex: Longman Scientific and Technical, 1994.

Economist 2015 – The Great Fall of China // Economist. 2015, August 29. № 416 (8953). P. 11.

Fan 1995 – Fan, C. Cindy. Of Belts and Ladders: State Policy and Uneven Regional Development in Post-Mao China // Annals of the Association of American Geographers. 1995. Vol. 85 (3). P. 421–449.

Fan 1997 – Fan, C. Cindy. Uneven Development and Beyond: Regional Development Theory in Post-Mao China // International Journal of Urban and Regional Research. 1997. Vol. 21 (4). P. 620–639.

Forsythe, Ansfield 2015 – Forsythe, Michael, Jonathan Ansfield. Fading Economy and Graft Crackdown Rattle Chinas Leaders // New York Times. 2015, August 22. URL: https://www.nytimes.com/2015/08/23/world/asia/ chinas-economy-and-graft-crackdown-rattle-leaders.html (дата обращения: 26.08.2020).

Gao 2015 – Gao, Xin. China-South Korea FTA: New Opportunity for Shandong // China Today. 2015, June 2. URL: http://www.chinatoday.com. cn/english/economy/2015-06/02/content_690461.htm (дата обращения: 26.08.2020).

Garnaut 2001 – Garnaut, Ross. Twenty Years of Economic Reform and Structural Change in the Chinese Economy// Growth without Miracles: Readings on the Chinese Economy in the Era of Reform I ed. by Ross Garnaut and Yiping Huang. Oxford: Oxford University Press, 2001. P. 1–18 (chapter 1).

Gipouloux 2000 – Gipouloux, Francois. Declining Trend and Uneven Spatial Development of FDI in China // China Review 2000 I ed. by Chung-ming Lau and Jianfa Shen. Hong Kong: Chinese University Press. P. 285–305.

Hart 1982 – Hart, John Fraser. The Highest Form of the Geographers Art // Annals of the Association of American Geographers. 1982. Vol. 72. P. 1–29.

Hinton 2000 – Hinton, Peter. Where Nothing Is as It Seems: Between Southeast China and Mainland Southeast Asia in the Post-socialist Era // Where China Meets Southeast Asia: Social and Cultural Change in the Border Regions I ed. by Grant Evans, Christopher Hutton and Kuah Khun Eng. New York: St. Martin’s, 2000. P. 7-T1.

Huang, Li 2014 – Huang, Youqin, Si-ming Li. Housing Inequality in Chinese Cities. Abingdon and New York: Routledge, 2014.

Jacques 2009 – Jacques, Martin. When China Rules the World: The End of the Western World and the Birth of a New Global Order. New York: Penguin, 2009.

Lin 1997 – Lin, George C. S. Red Capitalism in South China: Growth and Development of the Pearl River Delta. Vancouver: University of British Columbia Press, 1997.

Lin 2009 – Lin, George C. S. Developing China: Land, Politics and Social Conditions. New York: Routledge, 2009.

Lippit 2000 – Lippit, Victor D. The Maoist Period, 1949–1978: Mobiliza-tional Collectivism, Primitive Accumulation and Industrialization // The China Handbook: Prospects onto the 21st Century I ed. by Christopher Hudson. Chicago: Glenlake, 2000. P. 3–18 (chapter 1).

Liu, Wu 1986 – Liu Suinan, Wu Qungan, eds. Chinas Socialist Economy-An Outline History (1949–1984). Beijing: Beijing Review, 1986.

Lyons 2000 – Lyons, Thomas P. Regional Inequality // Fujian: A Coastal Province in Transition and Transformation I ed. by Y. M. Yeung and David K. Y. Chu. Hong Kong: Chinese University Press, 2000. P. 327–351 (chapter 14).

Ma, Cui 2002 – Ma, Laurence J. C., Gonghao Cui. Economic Transition at The Local Level: Diverse Forms of Town Development in China // Eurasian Geography and Economics. 2002. Vol. 43 (2). P. 79–103.

National Bureau of Statistics 2011 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2011 [China statistical yearbook 2011]. Beijing: China Statistics Press, 2011.

National Bureau of Statistics 2019 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2019 [China statistical yearbook 2019]. Beijing: China Statistics Press, 2019.

Pillsbury 2015 – Pillsbury, Michael. The Hundred-Year Marathon: Chinas Secret Strategy to Replace America as the Global Superpower. New York: Henry Holt, 2015.

Pye 1992 – Pye, Lucian. The Spirit of Chinese Politics. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992.

Reuters 2020 – Reuters. Chinas 2020 GDP Growth Set to Sink to a 44-Year Low as Coronavirus Cripples Economy: Reuters Poll // Reuters Business News. 2020, April 14. URL: https://www.reuters.com/article/us-china-economy-poll/ chinas-2020-gdp-growth-set-to-sink-to-44-year-low-as-coronavirus-cripples-economy-reuters-poII-idUSKCN21W0XL (дата обращения: 21.08.2020).

Rural Cadre Handbook 1981 – Rural Cadre Handbook. The Correct Handling of Love, Marriage and Family Problems // Chinese Civilization and Society: A Sourcebook. Reading № 81. New York: Free Press, 1981. P. 371–377.

She 1998 – She, W. Hu Huanyong: Father of Chinas Population Geography// China Population Today. 1998. Vol. 15 (4). P. 20 (obituary).

Shieh 2000 – Shieh, Shawn. Centre, Province and Locality in Fujian’s Reforms // Fujian: A Coastal Province in Transition and Transformation I ed. by Y. M. Yeung and David K. Y. Chu. Hong Kong: Chinese University Press, 2000. P. 83–117 (chapter 4).

Spence 1999 – Spence, Jonathan. The Search for Modern China. 2nd edition. New York: Norton, 1999.

Tuan 1969 – Tuan, Yi-fu. China. Chicago: Aldine, 1969.

Vogel 2011 – Vogel, Ezra. Deng Xiaoping and the Transformation of China. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2011.

Walcott 2002 – Walcott, Susan M. Chinese Industrial and Science Parks: Bridging the Gap // Professional Geographer. 2002. Vol. 54 (3). P. 249–364.

Wang 2008 – Wang, Feng. Boundaries and Categories: Rising Inequality in Post-Socialist Urban China. Stanford, CA: Stanford University Press, 2008.

Wei 1999 – Wei, Dennis Yehua. Regional Inequality in China // Progress in Human Geography. 1999. Vol. 23 (1). P. 48–58.

Williams 2003 – Williams, Jack F. Geographers and China // Issues and Studies. 2003. Vol. 38 (4), 39 (1). P. 217–247.

Xi 2014 – Xi, Jinping. The Governance of China. Vol 1. Beijing: Intercul-tural Press, 2014.

Wong 2014 – Wong, Edward. China Turns Up Rhetoric Against the West // New YorkTimes. 2014, November 11. URL: https://www.nytimes.com/2014/ 11/12/world/asia/china-turns-up-the-rhetoric-against-the-west.html (дата обращения: 26.08.2020).

Wong, Deng 2020 – Wong, Chun Han, Chao Deng. Chinas ‘Wolf Warrior’ Diplomats Are Ready to Fight // Wall Street Journal. 2020, May 19. URL: https://www.wsj.com/articles/chinas-wolf-warrior-diplomats-are-ready-to-fight-11589896722?mod=hp_lead_pos5 (дата обращения: 20.08.2020).

Wong et al. 2018 – Wong, David W. S., Kenneth К. K. Wong, Him Chung, James J. Wang. China: A Geographical Perspective. New York: The Guilford Press, 2018.

Zhao 2000a – Zhao, Quansheng. China in East Asia: Changing Relations with Japan and Korea // The China Handbook: Prospects onto the 21st Century / ed. by Christopher Hudson. Chicago: Glenlake, 2000. P. 69–80 (chapter 5).

Zhao 2000b – Zhao, Quansheng. The China-Japan-US Triangle and East Asian International Relations // China Review 20001 ed. by Chung-ming Lau and Jianfa Shen. Hong Kong: Chinese University Press, 2000. P. 77–103.

Глава 2

Физическая география: великое многообразие ландшафтов

Грегори Вики Клифтон Паннел

Площадь Китая составляет около 9,6 миллиона квадратных километров, что примерно эквивалентно территории, которую занимают США. Лишь Россия и Канада имеют большую площадь. Уникальность Китая среди самых крупных по площади стран мира заключается в том, что земля и ресурсы, которые находятся в распоряжении Поднебесной, призваны поддерживать и обеспечивать население численностью свыше 1,44 миллиарда человек. Иными словами, около 18,47 % человечества проживает на площади, составляющей лишь 6,5 % от общей сухопутной территории Земли [Worldometer 2020]. Крайне низкие показатели земельных и водных ресурсов на душу населения во многом повлияли и продолжают влиять на историческое развитие Китая, политическую экономику страны и особенности защиты окружающей страны в Поднебесной.

Около 98 % территории Китая простирается между 18-й и 50-й параллелями северной широты. Плотно заселенная восточная треть страны находится по большей части в низменных районах с умеренным и субтропическим климатом. Здесь расположено небольшое количество относительно мелких горных систем. Эти факторы оказывают существенное воздействие на местные климатические условия и экологическое разнообразие. Восточные и юго-восточные районы США и КНР схожи друг с другом с точки зрения климата и топографии. Береговая линия Китая имеет длину примерно 18 тысяч километров, что делает страну легко доступной с востока и юго-востока по морю. Аналогичными преимуществами располагают и США. При этом сопоставление процветающих западных прибрежных районов Канады и США с отдаленными западными районами Китая, не имеющими выхода к морю, демонстрирует, насколько благоприятное влияние оказал Тихий океан на развитие западной части Северной Америки. Кажущиеся почти бесконечными просторы северо-западных и западных районов Китая окружены и изолированы крупными горными системами, широкими пустынями, глубокими впадинами и высокими плато (см. рис. 2.1).

Рис. 2.1. Топография Китая. Источник: [Wu 1973].

Картограф: Мэри Ли Эггарт

Естественные барьеры, формируемые неровным рельефом западных районов Китая, сыграли принципиальную роль в исторической эволюции китайской государственности. Китай фактически во многом был отделен от сопредельных стран, культуры и (по большей части) военных угроз. Даже в настоящее время поражающие воображение пустынные горы и плато Западного Китая выступают существенным вызовом для КНР, стремящейся к эффективной интеграции национальной экономики с экономиками других стран Центральной и Северной Азии. Если в Европе крупные горные системы концентрируются в центральной части континента, то в Китае горы опоясывают всю страну и исторически стимулировали заселение и экономическое развитие более доступных для человека восточных районов с аллювиальными отложениями и расположенных вдоль моря равнин. Западные земли, таким образом, оставались не у дел. Исторически устремления Китая в области собственного развития были сконцентрированы на преодолении вызовов, которые задает стране внутренняя физическая география. Многие века правители разного толка, контролировавшие Поднебесную, затрачивали существенные усилия и время не на внешнюю экспансию, а на сближение разнообразных культур и регионов, которые составляют страну. В этом Китай резко контрастирует с Европой, чья морская колониальная экспансия за пределы своих традиционных границ на длительное время превратила небольшие прибрежные страны, в том числе Англию и Нидерланды, в наиболее могущественные державы мира.

Повторимся, что рельеф Западного Китая по большей части представлен грядами высоких гор. При этом необычно в данном контексте смотрится поражающая воображение Турфанская впадина, центральная часть которой находится на 505 метров ниже уровня моря (это вторая самая низкая точка на Земле), а части Таримской впадины лишь на 1000 метров выше уровня моря. Однако большая часть Западного Китая находится выше отметки в 2500 метров над уровнем моря, а массивное Цинхай-Тибетское нагорье – в основном выше отметки в 4000 метров над уровнем моря. Западный Китай характеризуется преимущественно засушливым климатом в силу расположения внутри обширной территории Евразии и орографического воздействия окружающих регион крупных горных систем. По меньшей мере три тысячелетия западные земли Китая оставались малозаселенными, исключение составляли отдельные города. Подобная ситуация сохранялась вопреки росту населения в восточных и юго-восточных районах страны и несмотря на перспективу владения значительными богатствами, которую сулил китайцам контроль над территориями, где проходил Великий Шелковый путь. Пространственная изолированность в сочетании с суровым климатом задали специфические тренды развития и особую культуру западных районов Китая, которые по обоим факторам заметно отличаются от остальных регионов Поднебесной. Лишь сравнительно недавно начатые проект «Великое развитие Западного Китая», инициатива «Пояс и путь» и прочие программы по стимулированию экономики и наращиванию транспортной инфраструктуры в регионе способствовали слиянию экономик Восточного и Западного (а заодно и Центрального) Китая в единый монолит.

Изолированность западных районов привела к целому ряду исторических проблем в области национальной экономической и политической интеграции – цель, на достижение которой с начала XXI века через инициативу «Пояс и путь» были направлены огромные средства и политические ресурсы. Мы уже упоминали этот проект в главе 1 и подробно рассмотрим его в главе 8. Как уже отмечалось, соответствующие устремления китайских властей вызывают споры как в Китае, так и за его пределами. В текущей главе мы все же сделаем упор на том, как рельеф и физическое пространство Китая задали направление развития культуры и судьбы страны.

Несмотря на все денежные вливания, между Восточным и Западным Китаем по-прежнему сохраняются очевидные различия, как в сфере культуры, так и по части физического пространства. В традиционных представлениях китайцев-ханьцев (Хань) – этнической группы, на которую приходится 91,5 % населения КНР, – Западный Китай выступает как отдаленный и обездоленный рубеж, который населяют национальные меньшинства – оставшиеся 8,5 % населения страны. За исключением АР Внутренняя Монголия, все оставшиеся автономные районы Китая (теоретически обеспечивающие национальным меньшинствам некоторую долю политической автономии) расположены как раз на западе и юго-западе страны.

Стереотипы первооткрывателей Северной Америки в некоторой степени применимы к тем представлениям, которые разделяют большинство жителей Китая на счет своего собственного Дальнего Запада. Как и в Северной Америке, образ рубежей вызывает в воображении китайцев целый ряд культурных ассоциаций, от романтических категорий свободы и открытости до страха перед дикостью, незаселенностью, определенной опасностью и отдаленностью. Более того, как и в случае с западными штатами и регионами в Северной Америке, западные районы Китая представляют собой оспариваемое пространство, где еще только предстоит достигнуть баланса между традициями местных национальных меньшинств, нарастающим вмешательством со стороны китайцев-ханьцев и неоднозначными представлениями о пределах местной автономии. Вековые конфликты между коренными жителями районов, которые составляют сейчас Западный Китай, и китайским государством лишь обострились с прибытием в регион мигрантов-ханьцев, которое связано с извлечением максимальной выгоды из местных природных и энергетических ресурсов, развитием туризма или поиском работы в стремительно расширяющихся региональных центрах. Споры возникают из-за самых различных факторов, но первопричиной напряженной ситуации вокруг Западного Китая можно назвать конкуренцию за ресурсы, в том числе землю и воду. В результате мы имеем регулярные столкновения между противоборствующими группами интересов (горным делом/ промышленностью и сельским хозяйством, растущими городами и пастбищами, местной автономией и общегосударственным контролем).

Страна такой огромной площади должна располагать значительной ресурсной базой. В отдельных технически сложных случаях, как с нефтью, природным газом и драгоценными металлами, отсутствуют полные данные по объемам доступных Китаю полезных ископаемых. Однако в целом Китай обладает огромными запасами большинства приоритетных для промышленности полезных ископаемых, в том числе – вольфрама, угля, сурьмы, олова, цинка, сульфида железа, ванадия, молибдена, титана, ртути, соли, флюорита и магнезита [Zhao 1994]. Китай также имеет существенные резервы железа, марганца, алюминия, известняка и нефти. Считается, что Китай располагает самыми большими запасами вольфрама и сурьмы в мире [National Bureau of Statistics 2014: 213–215]. В свете необходимости производить сотовые телефоны, компьютеры, коммуникационное оборудование, системы навигации и прочую подобную продукцию принципиально важно, что Китай занимает доминирующее положение в добыче и обработке редкоземельных металлов. По подсчетам Геологической службы США, Китай в настоящий момент добывает и обрабатывает примерно 80 % из 17 элементов, которые мы называем редкоземельными металлами [Vincent 2019].

Сразу важно осознать, что гористая топография Китая стала как благословением, так и проклятием для страны. Западные горы и плато исторически ограничивали возможности экономического развития и национального единения, параллельно увеличивая издержки на строительство и ремонт автомагистралей и железных дорог вплоть до настоящего времени. При этом гористые западные районы богаты полезными ископаемыми и энергоносителями, которые крайне важны для обеспечения дальнейшего экономического роста Китая. Огромные инфраструктурные инвестиции в инициативу «Пояс и путь», которая позволила соединить фабрики и рынки Восточного Китая со странами Центральной Азии и Европы, оправдывались сложным ландшафтом и тяжелыми природными условиями. Такие обстоятельства служат очередным напоминанием о том, что человеческая деятельность всегда испытывает воздействие ландшафта и окружающей среды.

Климат

Еще одно последствие размеров территории и географического положения Китая – большое многообразие региональных и локальных климатов. Огромные размеры Китая и разнородность природных условий делают возможным применение разнообразных сельскохозяйственных культур и земледельческих методов. В результате Китай производит ничуть не менее богатый ассортимент сельскохозяйственной продукции, чем любая другая страна мира. Многообразие затрагивает и естественную среду, в которой существует Поднебесная. В пределах Китая представлены все основные экосистемы мира. Это связано с разнообразием климатических условий и рельефных форм на территории страны. Высокая вариативность окружающей среды также в некоторой степени препятствует обострению последствий природных бедствий местного и регионального масштаба. Так, летние паводки, которые происходили на многих южных реках Китая в 2010, 2013 и 2020 годах, сопровождались самыми бедственными наводнениями за последние 50 лет. Однако в 2010 и 2013 годах Китай имел рекордные показатели по производству зерна, поскольку обычно засушливые внутриматериковые земледельческие районы собрали большие урожаи благодаря повышенным осадкам. Это в полной мере восполнило все потери зерна в затопленных районах. Исключительно благодаря своим масштабам Китай способен обеспечивать продовольственные потребности до 90 % населения и при этом производить как на экспорт, так и для внутреннего потребления все расширяющийся ассортимент продукции: зерно, фрукты, овощи, товарные и технические культуры, морепродукты и скот (см. главу 9, где подробнее анализируются вопросы сельского хозяйства и продовольственной безопасности).

Географы обычно основывают свои оценки климатических систем Китая на трех существенных факторах: (1) воздействие континентальности, (2) муссонные системы и (3) орографические эффекты. Континентальность выступает ключевым фактором для Западного Китая. Доминирующие западные ветры, исходящие из Центральной Азии, делают внутриматериковые северные и западные районы Китая холодными и невероятно засушливыми зимой и жаркими и засушливыми летом. Через категорию «континентальности» метеорологи фиксируют, что участки суши испытывают большую вариативность в температурах, чем водные объекты. Причем чем крупнее участок суши, тем более значительными будут температурные вариации. Континентальные климаты по общему правилу более засушливые, чем морские или прибрежные. В течение года здесь возможны большие перепады температур. Континентальность прямо воздействует как на температуру, так и на влажность – ведущие аспекты, определяющие характеристики региональных климатических систем. В результате осадки в Северном и Западном Китае столь же ограничены, как на Великих равнинах и в районе западных впадин США. Во многих районах на западе и северо-западе Китая выпадает лишь 300–500 мм осадков в год. В обширных пустынях на северо-западе Китая средние осадки составляют менее 50 мм в год (см. рис. 2.2). Проблема заключается не только в ограниченности осадков, но и в том, что они могут сильно отличаться от года к году. Так, примерно раз в три года в пустыне Такла-Макан на западе Китая вообще не выпадает осадков. По мере того, как все больше людей переселяется в засушливые западные и центральные районы Китая, обостряются конфликты по поводу нехватки грунтовых вод. Соответствующие столкновения приобретают все больше политических аспектов. Климатические изменения – популярная тема для дискуссий между местными животноводами и земледельцами. Многие экологические проблемы, с которыми сталкивается Западный Китай, связаны как раз с сильными перепадами в уровне годовых осадков и температур – характерные черты доминирующих на западе и севере континентальных климатов. В таких условиях заранее планировать водопользование становится весьма сложно. Климатические исследования китайских экспертов свидетельствуют, что повышенная вариативность в осадках и высокие температуры в летние месяцы связаны с общемировыми климатическими изменениями [Lai 2009]. Конфликты местного и регионального характера в связи с чрезмерным расходованием грунтовых вод обычно проистекают вследствие расширяющейся деятельности крупных сельскохозяйственных предприятий, производящих хлопок и подсолнечник и обеспечивающих централизованное кормление стойловых животных (подробнее см. главу 12).

Рис. 2.2. Ежегодные осадки в Китае. Источник: Zhonghua Renmin Gongheguo Dituce [Атлас КНР]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

В свою очередь, центральные и южные районы Китая в большей степени находятся под воздействием высокоинтенсивных летних муссонных систем, происходящих из Тихого и Индийского океанов. В результате действия таких систем весной и летом на побережье приходят обильные дожди. Климат соответствующих районов варьирует от умеренного до тропического. Средний уровень годовых осадков здесь составляет от 1000 мм и более (см. рис. 2.2). Влияние муссонов ощущается во всем Восточном Китае. При этом чем дальше мы продвигаемся на север, тем меньше фиксируется осадков, поскольку по мере того, как мы удаляемся от юга, сокращается и степень воздействия исходящих от Тихого и Индийского океанов муссонных систем.

Наконец, региональные климаты формируются под влиянием так называемых орографических эффектов. При определенных условиях горы могут выступать как барьеры или препятствия для продвижения воздушных масс на местности. По мере подъема все выше в горы или на плато воздушные массы охлаждаются. В результате мы имеем осадки на наветренной стороне горных систем и одновременно гораздо более засушливые условия на подветренной стороне. Типичный пример этого эффекта в действии – южная и северная сторона горного хребта Циньлин. Южная сторона гряды отмечена влажным субтропическим климатом, северная – более засушливым континентальным климатом. Климатический разрыв частично связан с тем, что горы Циньлин растянулись вплоть до Восточно-Китайского моря и на западе идут параллельно реке Хуайхэ. Таким образом, горная гряда фактически делит весь Китай на регионы с излишками и дефицитом воды – ситуация, создававшая огромные сложности для заселения региона и возделывания соответствующих земель как в прошлом, так и в настоящее время (см. рис. 2.3). Юго-Западный Китай, Южный Китай и южные части Великой Китайской равнины[4] – районы с излишками воды. Осадки в целом ежегодно восполняют местные грунтовые воды и формируют значительный избыток влаги, который питает полноводные реки юга страны. С другой стороны, весь Западный Китай и районы к северу от Циньлин – районы с дефицитом воды. Ежегодных осадков здесь не хватает для восполнения грунтовых вод, уровень которых понижается от чрезмерной эксплуатации.

Рис. 2.3. Районы Китая с избытком и нехваткой водных ресурсов. Составлено на основе [Fang, Yoda 1990]. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

Неудивительно, что наиболее острые экологические проблемы Китая проявляются как раз в засушливых и экологически нестабильных северных и западных регионах, особенно в свете того, что все больше территорий здесь начинают осваиваться для сельскохозяйственных нужд, в то время как более плодородные угодья Южного и Восточного Китая утрачиваются на фоне урбанизации и индустриализации (глава 12). В последующих главах, где мы будем рассматривать экономическую деятельность и распределение населения в пространстве Китая, наши читатели смогут убедиться в том, насколько существенными могут быть относительные преимущества или недостатки того, как рассредоточены природные ресурсы страны. Локация оказывается весьма значимым фактором. Причем не только с точки зрения перепада высот, температуры или уровня осадков, но и с позиций многообразных исторических и экономических реалий, которые напрямую связаны с различиями в рельефе, землепользовании и климатических ресурсах.

Как мы уже отмечали ранее (см. рис. 2.2), северные районы Китая обычно более засушливые и отличаются четко выраженной сезонностью по аналогии с районами США и Канады, которые характеризуются умеренным климатом. Более влажные южные районы Китая относятся к муссонному климату и отмечены более высокими температурами и более обильными осадками. Региональные различия можно проследить в таблице 2.1, где сопоставляются средние температуры и уровни осадков в отдельных городах Китая. В силу фактора континентальности такие северные города, как Харбин и Урумчи (обратите внимание: как на востоке, так и на западе страны), имеют большие перепады в температурах с января по июль. Южные же города, в том числе Чунцин и Ухань, переживают гораздо меньшую вариативность в температурах от месяца к месяцу. Как во всех муссонных системах, основные осадки в китайских городах приходятся на весну и лето. Однако есть существенные различия в общем уровне осадков за год между такими северными городами, как Пекин, Сиань и Урумчи, и такими прибрежными городами, как Шанхай и Гуанчжоу (см. также рис. 2.4).

Таблица 2.1. Температура и осадки в отдельных китайских городах (2018 год)

Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 232–234].

Температурные режимы в Китае обычно меняются от севера к югу, но есть и некоторые исключения из общего правила при движении с востока на север в связи с увеличивающейся высотой рельефа (см. рис. 2.4). Юго-восточные районы Китая схожи по погодным условиям с юго-восточными районами США. При этом в Юго-Восточном Китае обычно теплее и более влажно летом. В равной мере на середину и низовья бассейна реки Янцзы выпадают жаркие летние периоды и умеренные зимы. Так, по погодным условиям Шанхай вполне сопоставим с городом Атланта, штат Джорджия.

Рис. 2.4. Графики средних январских и июльских температур в Китае. Составлено на основе [Zhang, Lin 1992: 38, 47]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

К северу от изотермический линии в 160 градусов перепады в средних годовых температурах оказываются гораздо более резкими и с большей явственностью фиксируются черты континентального климата. Азия – гораздо больший массив суши, чем Северная Америка, поэтому воздействие фактора континентальности здесь проявляется сильнее, что находит отражение в более экстремальных температурных режимах. Зима в Азии холоднее, а лето более знойное, чем в Северной Америке.

Ландшафты и рельефы

Как и в любой крупной стране, эволюция ландшафта в Китае – сложный процесс, в результате которого мы имеем огромное разнообразие рельефа. В контексте теории дрейфа континентов мы можем сказать, что тектоническое строение Поднебесной сформировалось под воздействием большого сдвига на восток и юг Евразийской плиты и столкновений последней с продвигающейся на запад Тихоокеанской плитой. Кроме того, Юго-Западный Китай контактирует с Индийской (Индостанской) плитой, которая постоянно движется на север, продвигаясь под Евразийскую плиту и стабильно приподнимая Гималаи примерно на 1 см в год. Описанные процессы продолжаются по настоящее время. Рельефы, формирующиеся в результате соприкосновений и столкновений гигантских плит, – так называемая геотектоническая структурная платформа Китая – формируют основные поверхностные черты многообразных ландшафтов современного Китая, а также генерируют множество землетрясений и цунами, которые постоянно происходят в Китае и сопредельных странах. Средняя высота самых крупных горных систем Китая, в том числе Куньлунь и Гималаи, составляет более 6500 метров над уровнем моря. Такие вершины обнаруживаются на крайнем западе Китая. Высота снижается примерно до 5000 метров над уровнем моря на восточной стороне Тибетского нагорья и по мере продвижения на востоке достигает уровня моря близ побережья Желтого моря. Спуск на восток с Тибетского нагорья к восточному побережью Китая очень напоминает нисхождение по гигантской лестнице в три громадные ступени. Каждая из этих «ступенек» имеет, естественно, свое название: (1) Цинхай-Тибет-ское нагорье[5], (2) Центральные горы и нагорья и (3) Восточные низменности. Иными словами, весь Китай можно разделить на три макрорегиона, которые позволяют нам сопоставлять не только их физико-географические параметры, но и экономические и культурные факторы, которые возникают в соответствующих ландшафтах и условиях.

Во всех трех макрорегионах рельефы формируются за счет нескольких крупных геосинклиналей и связанных с ними геоантиклиналей, чьи особенности являются результатами тектонических сдвигов, которые мы описали ранее. В сущности, синклинальная структура Китая представляет собой последовательность горных гряд и равнин. На востоке страны их простирание в целом направлено с северо-востока на юго-запад. Самыми заметными объектами Китая – с востока на запад – выступают горы Чанбайшань (северо-восток страны), которые составляют границу с Кореей, горы Уишань (провинция Фуцзянь), горный хребет Большой Хинган, который частично составляет границу Китая с Монголией и Россией, горы Тайханшань, Внутри-Монгольское плато, Лёссовое плато, Сычуаньская впадина и Юньнань-Гуйчжоуское нагорье.

Эти объекты пересекают почти под прямыми углами и с простиранием с востока на запад Иныпань (АР Внутренняя Монголия), горный хребет Циньлин, которые мы уже упоминали, горы Наньлин[6] и множество горных систем поменьше (см. рис. 2.5). В силу этого великого числа гор, которые рассекают друг друга практически под прямыми углами, Китай с точки зрения топографии часто называют «огромной шашечной доской Азии». Горы с простиранием с севера на юг и с востока на запад постоянно пересекаются, зачастую препятствуя не только течению рек, но и передвижениям потоков людей и товаров. Представьте себе, что вам нужно построить автодорогу или железнодорожную ветку, только практически через каждые 300 километров на вашем пути возникают горы.

Рис. 2.5. Физико-географические объекты Китая. Адаптировано из [National Geographic 2008; Zhao 1986]. Автор иллюстрации: Грегори Вик. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

В Западном Китае простирание большинства геоморфологических структур вновь фиксируется с востока на запад. Именно здесь мы обнаруживаем самые величественные горные системы и впадины Поднебесной. Давление по направлению на север от Индо-станской плиты сформировало некоторые из самых впечатляющих географических объектов на земле: Гималаи, Тибетское нагорье, горы Куньлунь, Такламаканская/Таримская впадина, горы Тянь-шань, Джунгарская впадина и Алтайские горы – все это расположено на западе Китая (см. рис. 2.5). Все эти массированные преграды на протяжении значительной части истории де-факто изолировали Восточный и Юго-Восточный Китай от всей остальной Азии. Почти 58 % территории Китая находится на уровне 1000 метров над уровнем моря и выше. Лишь 25,2 % территории Китая располагается ниже отметки в 500 метров (см. рис. 2.1) [Zhao 1994: 17].

С позиций геологии значительная часть территории Китая в далеком прошлом составляла дно огромного моря. Три древних гранитных массива (в современном Юго-Восточном Китае, Тибете, Монголии) составляли огромные стабильные острова посреди этого моря. Острова были сформированы докембрийскими породами (период до 620 миллионов лет назад). Тектонические сдвиги плит и соприкосновения последних с этими массивами привели к формированию множества параллельных хребтов, впадин и равнин, которые мы упомянули ранее. Кроме того, последующее погружение под воду котловин и впадин в палеозойскую эру способствовало образованию больших залежей угля и природного газа в центральном и западном регионах природных ресурсов, которые критически важны для обеспечения дальнейшего экономического развития Китая.

Важно понимать, что сложные переплетения и нестабильность протекания речных и водных систем в современном Китае – это не просто результат некоей изначально данной физической географии страны. Существующие топографические условия также возникли по прошествии тысячелетий разнообразного взаимодействия между меняющимися ландшафтами и людьми, населявшими их. «Переклички» обернулись и благом, и бедствием: с одной стороны – большее процветание, с другой стороны – деградация состояния окружающей среды. Такой долгосрочный взгляд позволяет нам сделать вывод, что ГЭС «Три ущелья», 26 основных генераторов которой были введены полностью в эксплуатацию в 2009 году, и проект переброски воды с юга на север Китая, о котором мы еще поговорим в одном из следующих разделов, – очередные попытки нового поколения китайцев радикально трансформировать пространство. Другие страны – как в прошлом, так и в наше время – редко когда-либо предпринимали подобные масштабные проекты.

Гидрология и система рек

С учетом неоднородных и сложных геоморфологических условий, которые сложились в Китае, не приходится удивляться тому, насколько запутанной является гидрологическая система Китая (реки, озера и прочее). По расчетам за 1995 год, в Китае имеется свыше 50 тысяч рек с водосборным бассейном свыше 60 км^2. Однако нерациональные программы водопользования и чрезмерный забор воды на нужды ирригации привели к тому, что по состоянию на 2013 год число рек, возможно, сократилось до 28 тысяч [Hsu, Miao 2013]. Более того, многие реки, в том числе такие крупные, как Хуайхэ и Сунхуацзян/Сунгари (см. далее), сильно загрязнены [Хи 2014] (по вопросам загрязнения воды см. также главу 12). Почти 35 % рек Китая ограничены так называемым внутренним стоком: реки на северо-западе Китая зачастую не имеют выхода к морю (отдельные примеры таких потоков есть и на северо-востоке страны). Оставшиеся 65 % рек впадают в океаны и моря, которые омывают Китай и Юго-Восточную Азию [National Bureau of Statistics 2014: 212]. В Китае расположен ряд крупных и известных рек. Более того, именно в Поднебесной расположены верховья многих крупных рек Юго-Восточной Азии, в том числе Хонгха, Да, Меконг, Салуин и Брахмапутра (см. таблицу 2.2 и рис. 2.6).

Большая часть крупных рек Китая начинается в районе Цин-хай-Тибетского нагорья и течет на юг или на восток, впадая в различные моря, относящиеся к Индийскому или Тихому океанам. Хуанхэ (Желтая река), Янцзы (Длинная река) и Сицзян (Западная река) – три наиболее крупные устойчивые реки Китая. Они протекают в основном с запада на восток. Янцзы – крупнейшая из них по длине, водосборному бассейну и объемам воды (см. таблицу 2.2). Хуанхэ – следующая по длине и водосборному бассейну, но она менее полноводная, чем Янцзы и Сицзян, поскольку она протекает по засушливым землям.

Таблица 2.2. Бассейн, длина и течение основных рек Китая[7]

Источники: [National Bureau of Statistics 2019: 229; Zhao 1986: 47; Zhao 1994: 38].

Река Хэйлунцзян (буквально «Река черного дракона», на русском языке – Амур) в совокупности с ее крупнейшим притоком Сунгари – самая важная река в Северо-Восточном Китае. Она выступает природной границей между Китаем и Россией. Северо-восточные районы были полностью включены в Китай лишь при «маньчжурской» династии Цин (1644–1911 годы, см. главу 3). Этим, возможно, объясняется тот факт, что Хэйлунцзян относительно мало фигурирует в историческом и культурном развитии Китая и зачастую остается без особого внимания. Однако в свете того, что Северо-Восточный Китай является одним из важнейших нарождающихся сельскохозяйственных и промышленных регионов Поднебесной, на первый план выдвигается обеспечение оптимального экологического состояния как Хэйлунцзян, так и Сунгари, Нэньцзян и Ляохэ (крупных притоков Сунгари).

Рис. 2.6. Реки Китая. Адаптировано из [Pannell, Ма 1983: 26]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

Ситуацию с охраной рек осложняют проблемы международного характера. Хэйлунцзян протекает по территории России и впадает в Охотское море, к западу от острова Сахалин. Иными словами, не только Китай, но и Россия вовлечены в обеспечение полноводности и благоприятного состояния реки. В равной мере китайские меры управления верховьями крупных рек Юго-Восточной Азии, которые мы упоминали ранее, также предполагают активное дипломатическое вмешательство. На этих реках до выхода из Китая и до входа в страны Юго-Восточной Азии устанавливается все больше плотин. По оценкам международной некоммерческой организации International Rivers («Международные реки») за 2020 год, Китай эксплуатирует свыше 87 тысяч гидроэлектрических или многоцелевых плотин, по общему признанию значительная их часть располагается на реках, которые протекают исключительно на территории Китая [International Rivers 2020]. Мы подробно рассмотрим в главе 12 тот момент, что вопросы водных ресурсов могут в ближайший век стать одной из самых острых экологических и дипломатических проблем для Китая и Юго-Восточной Азии. Далее мы подробно рассмотрим некоторые из крупнейших и наиболее важных рек Китая.

Хуанхэ – источник горя для Китая

Хуанхэ (Желтая река) и некоторые из ее притоков, в том числе Вэйхэ, Фэньхэ и Лохэ, представляются принципиально важными в силу той роли, которую они сыграли в формировании и эволюции китайской цивилизации на первых порах. Центральная часть бассейна Хуанхэ, как и бассейны ряда притоков реки, пересекает Лёссовое плато. Именно огромные осадки желтоватого ила, отслаивающиеся от плато, и дали реке как ее название, так и ее характерный цвет. Слово «лёсс» происходит от немецкого слова «осыпающийся»; лёсс представляет собой желтые отложения осадочной породы (см. фотографию 2.1). Бесконтрольные лесозаготовки на протяжении многих столетий привели к размывам пород во многих районах Китая, но нигде эта проблема не достигла таких масштабов, как на Лёссовом плато. Особого успеха в возобновлении лесонасаждений начиная с 1990 года удалось добиться именно здесь. Однако по мере того, как Хуанхэ из века в век опускалась на Великую Китайскую равнину, угол ее течения резко сократился, а скорость потока воды замедлилась. В результате понизилась способность реки к вымыванию больших осадков лёсса, формируемых эрозией горных пород. Лёсс постепенно скапливался вдоль русла и во время паводка загромождал собой низовья реки и, естественно, дамбы. Намывы на берегах, в свою очередь, привели к устойчивым угрозам наводнений, которые с течением времени удается как-то преодолевать лишь за счет повышения высоты дамб. По мере того, как русло реки где-либо повышалось над уровнем сельскохозяйственных земель, крестьяне при поддержке властей возводили дамбы все выше и выше, чтобы защитить свои угодья и дома. Во многих районах многовековые надстройки дамб привели к тому, что русло реки сильно возвышается над окружающими равнинами и полями (см. рис. 2.7). Когда дамбу прорывает, река выбрасывает из себя воду мощным потоком, затопляя равнины. Бедствия приводят к огромному материальному ущербу и гибели множества людей. Не зря Хуанхэ издревле называют также «Горем Китая».

Фотография 2.1. Река Хуанхэ в уезде Цзинтай провинции Ганьсу (лето 2014 года). Автор: Грегори Вик

Начиная с 1970-х годов – при этом существенное финансирование инициатив началось в середине 1990-х годов – правительство КНР неоднократно предпринимало масштабные кампании по «укрощению» Хуанхэ, дабы воды реки можно было использовать максимально эффективно. Как и в случае с активно муссировавшейся в СМИ ситуацией вокруг ГЭС «Три ущелья» на реке Янцзы, строящиеся на Хуанхэ инженерные проекты вызывают большие споры как по экологическим, так и по экономическим причинам. Огромная плотина и резервуар в Саньмэнься (Ущелье с тремя вратами) в окрестностях уезда Тунгуань провинции Шэньси начала засоряться илом практически сразу по окончании строительства. Проблемы технического характера ограничивают способность плотин на Хуанхэ и ее притоках генерировать энергию. По всей протяженности реки – от ее верховий в провинции Цинхай на западе Китая до ее устья в провинции Шаньдун – и на ее притоках устроены сотни плотин, которые иногда расположены всего в 30–40 километрах друг от друга. Действительно, электричество, которое производят эти объекты, принципиально важно для деятельности местных сельскохозяйственных сообществ и функционирования окрестных городов, но нет полноценных данных, какое влияние оказала постройка всех этих плотин на местную флору и фауну. По оценкам многих китайских исследователей и международных обозревателей, весьма вероятно, что мы здесь имеем дело с причинами не одной экологической катастрофы.

Еще одна экологическая проблема, которая имеет очевидные политические коннотации, – активное потребление воды городами и крестьянами засушливых западных и центральных провинций в верховьях Хуанхэ и Янцзы. Восточные провинции требуют пересмотра существующих соглашений в свете обвинений, что вода фактически растрачивается в пустынных районах, в частности, посредством эксплуатации набирающих популярность аквапарков в таких городах, как Сиань и Ланьчжоу, и производства неоптимальных культур, в том числе требующих активной ирригации, – риса, хлопка и клубники – на бесплодных почвах таких северо-западных регионов, как Ганьсу, Шэньси и Нинся-Хуэйский АР. По мере того, как решения по вопросам обеспечения защиты окружающей среды все чаще отдаются центральным правительством на усмотрение вынужденных вступать друг с другом в переговоры провинций, учащаются и обостряются конфликты по поводу водопользования. Политические средства для эффективного разрешения споров пока развиты недостаточно.

Рис. 2.7. Затопление территорий и строительство насыпей на реке Хуанхэ. Авторы оригинального изображения: Мэри Ли Эггарт и Грегори Вик

Янцзы – мощнейшая река Китая

Янцзы (Длинная река) – крупнейшая река Китая. Ее бассейн составляет почти 1,8 миллиона км^2. Ее название вполне говорящее, это в самом деле самая длинная река Китая (6300 километров). Река зарождается среди шероховатых гор Тибетского нагорья и в основном течет с запада на восток, впадая в Восточно-Китайское море в районе Шанхая. Невозможно переоценить значение Янцзы для Китая. Река снабжала водой многие поколения крестьян в центральных районах Китая и на протяжении трех тысячелетий служила важным транзитным маршрутом по линии с запада на восток. Янцзы сильно лидирует по ежегодному расходу воды: в устье он составляет 31 055 м^3/сек [Zhao 1994: 18].

Это сравнимо со сквозным потоком мощностью 18 000 м^3/сек на участке реки Миссисипи в районе города Виксберг (штата Миссисипи) и 1822 м^3/сек в устье реки Хуанхэ. Таким образом, расход воды в устье Янцзы почти в 17 раз больше, чем в устье Хуанхэ к северу от него.

Как и в случае с Хуанхэ, вырубка лесов в верховьях Янцзы обострила угрозу затопления близлежащих районов. Летом 2010 года на реке были зафиксированы рекордные показатели уровня воды с 1954 года. В июле 2020 года сообщалось, что паводок, накрывший город центрального подчинения Чунцин, был наихудшим с 1940 года. В результате бедствия местности был нанесен огромный экономический ущерб, были уничтожены многие сельхозугодия, погибло более 200 человек [Zhong 2020]. Многие города, расположенные ниже Чунцина по течению, также пережили тяжелые наводнения весной и летом того года. По мере того, как разрастался Чунцин, на местных холмах проводилась все более активная застройка, во время которой многие прилегающие к бассейну Янцзы зоны были замощены под нужды города.

Строительство ГЭС «Три ущелья» следует рассматривать в контексте ужасающих наводнений, которые многие века обрушивались на берега реки Янцзы, унося множество жизней и приводя к огромным материальным потерям. ГЭС расположена близ города Ичан провинции Хубэй и является крупнейшей в мире после ввода в полную эксплуатацию в мае 2012 года. «Три ущелья» строились не только для обеспечения Западного Китая доступной электроэнергией, но и для облегчения борьбы с наводнениями и улучшения навигации по реке. В отличие от забитой илом и в целом неглубокой Хуанхэ, Янцзы – основной коридор для речного транспорта от таких экономических «локомотивов» восточного побережья, как Шанхай, Нанкин и Ухань к районам Центрального и Юго-Западного Китая. Для оптимальной навигации принципиально важно удерживать уровень воды в пределах определенных значений (см. фотографию 2.2).

Фотография 2.2. Река Янцзы близ Нанкина, административного провинции Цзянсу (весна 1987 года). Автор: Грегори Вик

Большинство людей, скорее всего, согласятся, что указанные цели были достигнуты, но за счет нанесения существенного ущерба окружающей среде. Среди множества экологических проблем, связанных с «Тремя ущельями», стоит отметить неожиданные последствия в виде повышенных уровней загрязнения реки, массовой гибели рыбы и беспокойства в связи с тем, что огромный забор воды, который обеспечивает заполняемость водохранилища ГЭС, приводит к понижению уровня воды ниже по течению реки, ставя под угрозу проект переброски воды с юга на север Китая, который мы рассмотрим уже в следующем разделе.

Проект переброски воды с юга на север Китая (по состоянию на 2021 год)

Практически сразу с момента образования «Нового Китая» в 1949 году начались дискуссии о переброске водных потоков из Янцзы на север, в районы Великой Китайской равнины, которым не хватало влаги, в особенности – в крупные города – Пекин и Тяньцзинь. Мао Цзэдун упоминает перспективу такого проекта уже в речи от 1952 года [South to North Water Diversion Project, China 2008]. В общей сложности предполагается построить три маршрута, однако по состоянию на 2021 году введены в эксплуатацию только два из них (см. рис. 2.8). Восточный маршрут действует с декабря 2013 года, а Центральный маршрут – с декабря 2014 года. Все три маршрута вместе называются «Наньшуй Бэйдяо» — буквально «Переброска южной воды на север». И хотя Западный маршрут еще только предстоит построить, проект уже стал крупнейшим (по объемам воды) и самым длинным проектом переброски воды за всю историю человечества, практически невообразимым по масштабам и амбициям предприятием. Тоннели, составляющие маршруты, имеют различный диаметр в зависимости от конкретной локации и предназначения. В частности, большая часть трубопроводов на Центральном маршруте имеет внутренний диаметр в 8,5 метра. Ожидается, что Западный маршрут будет достроен до 2050 года (а возможно, и раньше).

Западная пресса, скорее всего, неверно истолковала причины, по которым Китай строит такие гигантские водные системы. Дело не в желании продемонстрировать техническое могущество и не в попытке создать дополнительные государственные рабочие места. Как осознают многие китайские проектировщики, а также экологи и защитники окружающей среды, все эти вложения – свидетельство безысходности ситуации [Ma et al. 2006]. В 2002 году, когда стартовало строительство Восточного маршрута (см. рис. 2.8), власти просто не видели других решений в условиях надвигающегося дефицита водных ресурсов, который грозил обрушить экономику нескольких густонаселенных мегаполисов на Великой Китайской равнине, в том числе – Пекина и Тяньцзиня. Последствием такого кризиса стала бы катастрофическая социальная нестабильность [Jaffe, Schneider 2011]. В настоящее время Пекин – столица Китая – получает более 70 % водопроводной воды по Центральному маршруту [Xinhua 2019].

Рис. 2.8. Пути отвода вод (в эксплуатации и на стадии строительства). Адаптировано из иллюстрации, представленной на страницах «The New York Times» международной организацией International Rivers, http://www.internationalrivers.org.

Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

Согласно [Jaffe, Schneider 2011], Ма Цзюнь, директор Института общественных и экологических дел[8] – базирующегося в Пекине НПО, – заявил, что «для нас это отрезвляющий момент, когда следует задуматься о том, как мы довели себя до такой ситуации». Возможно, у руководства Китая не было другого выбора, но проект переброски воды определенно становится все менее популярным, за исключением тех, кто благодаря ему получает львиную долю водных ресурсов. На то существует множество причин. Общие вложения в проект превысят в 2,5–3 раза стоимость строительства огромной ГЭС «Три ущелья». При этом объемы воды, которая теряется из-за испарения и утечек по пути, считаются недопустимо высокими. Качество поставляемой воды – от низкого до умеренного, поэтому по прибытии на место назначения она требует дополнительной обработки. Практически немедленно крестьяне и в целом люди, проживающие вблизи от маршрутов, начали винить проект переброски воды в тяжелых засухах. Впрочем, свидетельств тому, что эти явления как-то связаны с проектом, не так много. Весьма вероятно, что такой связи просто нет. Но из-за огромных издержек по перекачке воды в Пекин местная вода имеет один из самых высоких ценников во всей Азии. Многие китайские экологи выступали против проекта с самого начала, отмечая, в частности, что нам еще только предстоит ощутить весь масштаб воздействия переброски воды на окружающую среду, например, в виде потенциального передвижения инвазионных биологических видов с юга на север. Среди других факторов беспокойства, которые оказались непредвиденными, – некоторые нуждающиеся в дополнительной влаге города просто не покупают поставляемую воду из-за чрезмерно высоких цен и завышенной концентрации нитратов и других загрязнителей в воде. По различным расчетам, достройка всех трех маршрутов обойдется $80–90 миллиардов, притом что уже истрачено по меньшей мере $68 миллиардов [Chen 2015]. Строительство Западного маршрута началось только в 2010 году и, как ожидается, займет 40 лет [Ma et al. 2006; Zhang et al. 2009] (см. рис. 2.8).

Река Сицзян

Среди всех крупных речных систем Китая, которые охватывают, помимо всех прочих, Янцзы, Хуанхэ, Чжуцзян, Хуайхэ, Ляохэ и Сунгари, Сицзян (Западная река), формально входящая в дельту Чжуцзян (Жемчужная река), – самая маленькая как по длине, так и по площади бассейна. Однако Сицзян протекает по южному побережью Китая, где в летний сезон муссонов проходят мощные дожди и выпадает огромное количество осадков. Именно поэтому ежегодный речной сток на короткой Сицзян превосходит годовой расход всей Хуанхэ. В стремительно расширяющихся городах дельты реки Чжуцзян, в том числе Гуанчжоу, Шэньчжэне, Дунгуане, Фошане, Цзянмэне, Макао, Чжуншане, Чжухае и даже близлежащем Гонконге, активно строятся новые объекты, которые должны позволить удержать и воспользоваться растущими объемами стока. Дельта реки Чжуцзян – самый динамично развивающийся городской и промышленный регион Китая, и потребление воды здесь растет пугающими темпами. Частично это связано с интенсивным уровнем потребления на душу населения благодаря более высоким доходам от наукоемкого производства и сектора услуг, отчасти – с беспрецедентными показателями миграции с севера на юг и из внутриматериковых провинций в указанные города (глава 6). Все более острыми и регулярными становятся конфликты крестьян, работников рыбоводных хозяйств и потребителей с городскими администрациями и промышленными предприятиями по поводу водопользования и качества воды. Причем основная доля беспокойства связана даже не с поставками воды, а с ее качеством. Вопреки значительным усилиям властей сохраняется проблема с выбросами необработанной воды сельскохозяйственными и промышленными предприятиями, а также городских сточных вод (подробнее см. главу 12).

Растительность Китая

Китай, как и подобает стране, которая простирается от 180° до 530° градусов северной широты, располагает большим разнообразием природных зон. В Поднебесной представлены практически все виды растительности, которые произрастают в Северном полушарии, за исключением отдельных видов, которые можно обнаружить только в арктических областях. Так, на острове Хайнань – к востоку от Вьетнама по морю – и на южном побережье Китая мы обнаруживаем тропические дождевые леса и соответствующие растения. На высокогорьях в Западном Китае, в том числе Тибете, произрастают альпийские и приальпийские растительные сообщества. На остальной части территории страны выявляется растительность, знакомая нам по пустыням, степям, саваннам, прериям и лесам, как вечнозеленым хвойным, так и лиственным (см. рис. 2.9).

В целом, всю растительность Китая можно условно разделить на две территориальные группы: влажные юг и восток и засушливые север и запад. Граница между регионами как раз проходит по линиям избытка и дефицита осадков, которые мы уже упоминали ранее в настоящей главе (см. рис. 2.3). Восточный субрегион можно также разделить на южную тропическую зону, где произрастают дождевые леса, субтропические южную и центральную зоны широколиственных лесов, хвойных лесов и множества видов бамбука, и, наконец, влажные, но более прохладные северную и северо-восточную зоны, где повсеместно встречаются северные хвойные и лиственные виды растений, в том числе березы. Китайские исследователи склонны выделять четыре основных зоны растительности с юга на север: (1) тропические леса и саванны, (2) вечнозеленые субтропические леса, которые тянутся на севере до Янцзы и на западе до Цинхай-Тибетского нагорья, (3) преимущественно лиственные леса, которые тянутся от Янцзы далеко на север, вплоть до равнины Суннэнь (по названию рек Сунхуацзян и Нэньцзян), и (4) тайга в Хэйлунцзянской впадине. По общему правилу, растительные сообщества меняются по мере продвижения с юга на запад и по мере повышения рельефа. Однако наличие микроклиматов и адаптировавшихся под местные условия видов делает возможным ситуации, когда, для примера, тропические растительные сообщества можно обнаружить даже у 280° северной широты, в долинах рек, протекающих в провинции Юньнань и на юго-востоке Тибета.

Засушливые северо-западные районы Китая напоминают схожие зоны в Центральной Азии и более сухие части Великих равнин в США. Здесь мы обнаруживаем практически безводные пустыни, травянистые сообщества и степи, которые располагаются преимущественно на существенных высотах. Местная растительность стремится к однотипности и состоит в основном из нескольких видов трав и морозостойких кустарников. Состав флоры, специфические особенности растительности и экологические условия этого обширного региона могут быть сведены к трем основным зонам: (1) Монголии, (2) Джунгарии и Таримской впадине и, наконец, (3) Тибету.

Рис. 2.9. Общая карта основных видов растительности Китая. Адаптировано из [Pannell, Ма 1983: 34]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

В указанных зонах флора варьируется скорее исходя из местных экологических условий и перепада высот, а не сдвигов с севера на юг. Соответственно, там, где фиксируются обильные осадки и где устанавливаются умеренные средние годовые температуры, разрастаются обширные леса. Например, с наветренной стороны на северных склонах гор Тяньшань, высота которых превышает 7000 метров, обнаруживаются густые леса, где произрастают ели, березы, ясени и осины. Однако существуют значительные перепады в степени покрытия лесами тех или иных земель. Это зависит в первую очередь от различий рельефа и климата. На больших высотах и в более засушливых степях растут только те травы и осоки, которые могут выжить здесь. На значительной части Северо-Западного Китая установились как раз такие неблагоприятные условия для произрастания растительности. С точки зрения экологии, самая сложная ситуация в Западном Китае наблюдается в западной части Тибетского нагорья – гористой и холодной пустыне, возвышающейся более чем на 4500 метров над уровнем моря.

При рассмотрении естественной растительности Китая стоит помнить, что в густонаселенных районах на востоке страны, которые были заселены не одно тысячелетие назад, в наши дни крайне сложно выявить то, что можно назвать «естественной» растительностью. Во всех уголках региона китайские крестьяне многие века усердно вырубали и выжигали леса, террасировали холмы, зачищали кусты и травы и обрабатывали плугами целину. В результате становится крайне проблематично – а иногда и невозможно – сказать, что является «естественным» (читай: первоначальным) растительным покровом на местном и даже региональном уровне. По общему правилу интенсивное землепользование для нужд сельского хозяйства, лесного хозяйства и прочей деятельности в течение такого временного интервала фактически полностью устранило свидетельства первоначальной растительности. Кроме того, в Восточном Китае на протяжении 2000 с лишним лет для укрепления склонов, развития лесоводства и культивации активно внедрялись новые виды растений, позаимствованные из других районов Поднебесной и стран Азии: различные зерновые культуры, разнообразные лекарственные растения и травы, фрукты и овощи. Китайцы, в особенности жители северных районов страны, долгое время сталкивались с нехваткой топлива для приготовления пищи и обеспечения тепла. Крестьяне и другие сельские жители еще более истощили леса и сообщества трав в поисках топлива, лекарственных средств и строительных материалов (отличный разбор кейсов по данной теме см. у [Coggins 2003]).

Большую часть девственных лесов можно обнаружить на северо-востоке Китая, в районе горных гряд Большой Хинган и Малый Хинган (см. рис. 2.5). Однако в других регионах Китая также есть заповедные зоны поменьше, в том числе в районе Уишань (провинция Фуцзянь, Юго-Восточный Китай), Алтайских гор, гор Куньлунь и Тяньшань (Западный Китай), а также защищенных на государственном уровне зон в Юньнань, Гуйчжоу, Тибете и западной части Сычуань. Хозяйственные леса, которые китайцы активно использовали после 1949 года, первоначально концентрировались на северо-востоке страны, однако за последние 30 лет лесная промышленность Китая сильно изменилась территориально и технологически. Это связано как с факторами окружающей среды и экологической охраны, так и с экономическими аспектами. Современные коммерческие лесозаготовщики постепенно переместились на юг Китая, где за счет более длинного вегетационного периода и более быстрого роста деревьев производительность предприятий повышается в 2–3 раза. Соответственно, оставшиеся на северо-востоке леса, по идее, должны служить в первую очередь целям сохранения биологического разнообразия и проведения экологических исследований. Резерваты меньшей площади также находятся в различных уголках Юго-Восточного Китая, а субтропические заповедники побольше – в Юго-Западном Китае и в южной части Тибета. Значительную роль в обеспечении сохранности таких зон сыграли международная поддержка и финансирование биологических резерватов, но инвестиции все чаще исходят от самих китайских властей. На живописных склонах гор, которые опоясывают Маньчжурскую равнину[9], расположенную между Большим Хинганом и Малом Хинганом, обильно растут хвойные деревья, березы, ясени и другие северные виды растений (см. рис. 2.5 и фотографию 2.3). На значительной части территории Китая действуют запреты на лесозаготовки, которые за последние 20 лет стали лишь строже. Постановления позволяют сохранить обширные леса Китая, в особенности на севере, северо-западе и юго-западе страны. Для многих китайцев и иностранцев тяжелые последствия закрытия добывающих экономик, в том числе лесозаготовки и деревопереработки, представляются допустимыми в свете возвышенных целей поддержания экологии и обеспечения сохранности окружающей среды. Кроме того, по всему Китаю принимаются масштабные меры по возобновлению лесонасаждений, защите водоемов, предупреждению катастрофических последствий таких бедствий, как селевые потоки и наводнения, и обеспечению доступа к зеленым пространствам для жителей крупных городов.

Фотография 2.3. Лесной заповедник «Фэнлинь» в провинции Хэйлунцзян (лето 1998 года). Автор: Грегори Вик

Стоит отметить благоприятный факт: китайские мероприятия по охране и возобновлению лесных массивов, судя по всему, крайне успешны: доля территории КНР, которая официально представляет собой лесные угодья, выросла почти втрое в недавнем прошлом, с 13,0 % в 1990 году до 36,9 % в 2017 году [National Bureau of Statistics 2019: 229]. Только в 2018 году власти Китая различных уровней выделили свыше $68,67 миллиарда на лесопользование и охрану лесов [National Bureau of Statistics 2019:269]. Другим странам есть чему поучиться у Китая в деле восстановления и управления лесными массивами.

Географический обзор регионов Китая

На территории Китая с ее весьма разнообразным ландшафтом находятся некоторые из самых прекрасных пейзажей и геологических формаций на земле. Наш краткий обзор физической географии Поднебесной был бы неполным в отсутствие информации о разнообразии природных условий в различных регионах страны и вызовах, которые бросает окружающая среда местным жителям.

Восточный Китай

Примечательная особенность организации физического и культурного пространства Китая заключается в том, что большая часть населения концентрируется в восточной трети страны. Мы много говорим об этом пространственном дисбалансе в главах 1 и 6. И эта густонаселенность формирует значительные проблемы для управления земельным фондом, в особенности ценными сельхозугодьями, которые расположены в самом многолюдном и индустриализированном регионе Китая. Экономика Восточного Китая изначально пользовалась ощутимыми преимуществами в виде потоков капитала от реализации излишков сельхозпродукции и высокой прибыльности инвестиций в транспортные проекты на аллювиальных равнинах, плоская земля которых предполагает меньшие затраты в строительстве инфраструктуры и почва которых обладает высокой плодородностью благодаря иловым отложениям, накопившимся за тысячелетнюю историю потопов. Аллювиальные равнины, раскинувшиеся близ Хуанхэ, Хуайхэ, Янцзы и Сицзян, а равно их притоков, – главный сельскохозяйственный ресурс Китая. По иронии, именно здесь сейчас разворачиваются самые обостренные конфликты по части землепользования. Восточное побережье становится все более и более перенаселенным, и в результате требуется все больше земли под строительство жилья, транспортные нужды и промышленные проекты. Многие крупнейшие города и порты Китая расположены на востоке страны, как раз в этих богатых плодородных районах. По мере того, как разрастаются города и связанные с ними транспортные системы, значительная часть самых высокоплодородных земель конфискуется как легально, так и в обход законов во имя расширения городской и промышленной застройки в и без того переполненных районах Китая. КНР с момента своего образования в 1949 году вносит изменения в законодательство для обеспечения контроля за утратой пахотных земель, однако на местном уровне соответствующие нормативно-правовые акты зачастую не исполняются должным образом.

Юго-Западный Китай

В сравнении с Восточным Китаем и отдельными частями Сычуаньской впадины, многие районы Китая не слишком подходят для интенсивного заселения и развития. Этим объясняется гораздо меньшая плотность населения на соответствующих территориях, к которым относятся обширные районы карстовых известняков, расположенные в Юго-Западном Китае (см. фотографию 2.4). В мире есть и другие места, где мы находим схожие особенности, но нигде больше нет башенных карстов в тех масштабах, которые мы обнаруживаем в Китае, и нигде больше воздействие человека на подобные ландшафты не было столь давним и радикальным. Значительную часть расположенных на юге Китая Гуанси-Чжуанского АР, Гуйчжоу и Юньнань покрывают огромные залежи известняка (карста), сформировавшиеся, когда весь этот регион был еще частью доисторического Южного океана. По мере того, как уровень воды падал, а океан убывал, карстовые ландшафты подверглись значительной эрозии и разрушению под влиянием высоких ежегодных температур и частых обильных осадков. В результате мы имеем некоторые из самых красивых и необычных карстовых пейзажей в мире. Весь регион покрыт известняковыми башнями и куполами, которые иногда достигают в высоту 200 метров. Это самая примечательная особенность рельефа Юго-Западного Китая.

Фотография 2.4. Карстовые ландшафты близ города Лючжоу в Гуанси-Чжуанском АР, Юго-Западный Китай (осень 1996 года). Автор: Грегори Вик

Здесь мы находим другие карстовые явления, в том числе долины, воронки, пещеры и подземные реки. При этом захватывающие дух пейзажи, как часто бывает с отдаленными, прекрасными и неустроенными районами, ассоциируются в первую очередь с нищетой. Крутые склоны приходится террасировать, чтобы на них можно было что-то выращивать, или же сельхозугодия ютятся в узких долинах между карстовыми башнями и куполами. Местный грунт, сформировавшийся под влиянием эрозии карста, по большей части состоит из известняка и, соответственно, в основном не плодороден. Только в речных долинах обнаруживаются относительно высокие концентрации органических веществ и азота. К сожалению, даже в тех случаях, когда земля относительно плоская, возникают сложности с удержанием влаги у поверхности для выращивания сельскохозяйственных растений по причине высокой проницаемости известняковых пород. В силу проницаемости известняка вода постоянно устремляется вниз, глубже в землю. При этом среди местных карстовых гряд имеется достаточное количество плоских участков земли, чтобы поддерживать умеренные уровни сельскохозяйственной деятельности и плотности населения. В особенности после 1990 года туризм стал важным оплотом местной экономики. Однако систематические исследования по поводу воздействия массового туризма на экологическую ситуацию были начаты лишь в недавнее время.

Северо-Восточный Китай (Маньчжурия)

Китайцы-ханьцы проживают и ведут сельское хозяйство на большей части Северо-Восточного Китая (исторически – Маньчжурия) лишь около столетия, однако регион во времена реформ пережил как стремительное развитие земледелия и промышленности, так и значительный рост населения. В особенности это касается двух провинций на юге региона: Ляонин и Цзилинь. Маньчжурская равнина располагает плодородными черноземными почвами. Здесь активно выращивают кукурузу и сою. Как

и другие региональные центры, Далянь – крупный портовый город – вырос в несколько раз благодаря потокам капитала из близлежащих Кореи и Японии в рамках совместных промышленных предприятий. Сейчас Далянь – один из ведущих портов всего Китая. Ускоренное развитие промышленности позволило меньшему количеству людей работать на сельхозугодьях. При этом размеры местных ферм заметно выросли, также повысилась эффективность их работы. Государственные колхозы, которые в целом исчезли в Китае после завершения периода народных коммун в 1978 году, все еще играют существенную роль на северо-востоке страны.

Западный Китай

На западные регионы – Синьцзян, Цинхай и нагорья Тибета – приходится примерно половина территории Китая. Как мы уже отмечали ранее в настоящей главе, Западный Китай – край контрастов: здесь одновременно находятся высоченные горы и плато, а также обширные впадины и огромные пустыни (см. фотографию 2.5). Зачастую суровые и засушливые ландшафты приводят к возникновению множества принципиальных экологических проблем для поддержания здесь человеческой активности, обеспечения устойчивого земледелия и рационального землепользования в тех случаях, когда местные ресурсы расходуются слишком быстро или интенсивно. Значительная часть региона, в том числе Таримская, Джунгарская и Цайдамская впадины, а также большая часть северных и западных районов Тибета, характеризуется высокой засушливостью. Каждый год от таяния снегов и периодических мощных осадков в указанные впадины направляется множество временных водных потоков. Истоки нескольких крупных рек – Хуанхэ, Янцзы, Меконг, Салуин, Брахмапутра и Инд – находятся на восточных и южных склонах Тибетского нагорья.

Фотография 2.5. Засушливые пастбища в центральной части провинции Ганьсу (лето 2014 года). Автор: Грегори Вик

Наиболее примечательный геологический объект Синьцзяна – Таримская впадина, одно из самых засушливых мест на планете. Впадину окружают высокие горы, и большую ее часть составляют безлюдная пустыня Такла-Макан с минимальной растительностью (название пустыни буквально переводится как «заброшенное место»). Лишь у подножий местных гор есть условия для проживания людей. Это связано с тем, что здесь протекают горные ручьи, питаемые тающим снегом, и находятся легко поддающиеся обработке аллювиальные почвы, сформированные эрозией гор, воздействие которой на близлежащие районы объясняет существование легендарных оазисов на Великом Шелковом пути. К северу от Таримской впадины расположены горы Тяныпань, высота которых превышает 7000 метров над уровнем моря. Среди центров роста региона стоит отметить Урумчи, столицу Синьцзян-Уйгурского АР. Это крупный промышленный город, где по состоянию на 2017 год проживало 3, 5 миллиона человек. Именно в Урумчи происходит обработка большей части нефти, добываемой в регионе. Город также имеет процветающую систему сельхозугодий, орошаемых благодаря местным оазисам, и развитый туристический сектор. На южных и западных краях Джунгарской впадины за счет эффективного контроля и управления потоками воды, которые стекают с окрестных гор, активно осваивается земля и формуются сельхозугодия (отличный обзор ситуации в Синьцзяне см. у [Toops 2004]). Местное население заметно увеличилось под влиянием возросших потоков мигрантов-ханьцев, которые ищут возможности трудоустройства в промышленности, гражданской администрации и туризме. Этот тренд также является причиной конфликтов между новоприбывшими и коренным населением региона, в том числе уйгурами и казахами.

Тибетские нагорья, охватывающие Тибетский АР и провинцию Цинхай, составляют свыше четверти территории Китая. Местные возвышенности характеризуются тремя основными аспектами. Во-первых, крупный регион Цяньцзан (буквально «Передний Тибет») на севере и западе представляет собой сочетание горных гряд, долин и равнин. В силу больших высот, низких температур и засушливости здесь произрастает лишь небольшое число растений и практически не живут люди. Во-вторых, на юге и юго-востоке расположены аллювиальные речные долины, обычно на высоте ниже 4000 метров. Здесь раскинулись самые развитые сельхозугодия и проживает основная часть населения Тибета. Вдоль реки Ярлунг-Цангпо (Брахмапутра) и ее притоков находятся центральные районы Тибета и, в частности, столица региона – Лхаса. В-третьих, старейшие районы Тибета на настоящий момент формально не включены в границы самого АР. Сюда входят и травянистые сообщества, которые относятся сейчас к провинции Цинхай, и мощные горные системы на западе провинции Сычуань и северо-западе провинции Юньнань. В строительство дорог, пересекающих юго-западные горы Китая, были вложены огромные средства, но важно подчеркнуть, что основная цель здесь – территориальная интеграция за счет формирования пространственных связей, а не стимуляция регионального сельского хозяйства. Тибетские высокогорья, скорее всего, так и останутся малонаселенными и экономически маргинализированными. Изолированность региона вкупе с неблагоприятными условиями окружающей среды и тяжелым климатом не дает оснований для выделения больших инвестиций и реализации каких-либо грандиозных инициатив. Программы, нацеленные на борьбу с бедностью, в основном концентрируются вокруг улучшения инфраструктуры, в том числе активное устройство автомагистралей и строительство железнодорожной линии «Лхаса – Синин» (1956 километров), которая была введена в эксплуатацию в июле 2006 года. Это лишь первая из трех фаз комплексной программы развития, и ожидается, что дороги позволят стимулировать как туризм, так и горное дело в регионе. Конечная цель здесь – повышение доходов местного населения. Несмотря на очевидные преимущества для региональной экономики, есть множество групп, борющихся за права местного населения. Активисты полагают, что гигантские вливания оборачиваются в любом случае утратой местной автономии. В последующих главах мы снова вернемся к тому, насколько большим вызовом на западе Китая остается балансирование между интересами и правами местного населения, в том числе национальных меньшинств, и планами государства по развитию экономики.

Заключение

Китай – огромная страна, с поразительно разнообразными ландшафтами и рельефами. В Поднебесной представлены практически все биомы Земли. Давняя история и гигантское население Китая привели к запредельной трансформации окружающей среды на востоке страны. При этом большая часть Западного и Юго-Западного Китая отмечена весьма стесненными экологическими условиями и/или в значительной мере изолирована от внешнего мира. Притом что территория Китая примерно эквивалентна площади США, в КНР проживает в 4,24 раза больше людей, чем в США (по состоянию на декабрь 2019 года). Кроме того, большая часть населения сконцентрирована в низменностях на востоке страны. Значительная часть Западного Китая заселена гораздо менее плотно, долины рек Хуанхэ и Янцзы не в счет. Мы можем понять, с какими сложностями в обеспечении долгосрочного развития и региональной интеграции сейчас сталкивается Китай, только в том случае, если мы принимаем во внимание описанные феномены распределения населения между регионами и провинциями (глава 6), а также культурные, экономические и политические последствия такого расселения людей. Окружающая среда большей части Западного Китая в высшей степени уязвима к антропогенному воздействию. Переселение все большего числа людей в регион ставит под угрозу долгосрочные перспективы его развития. В таких менее густонаселенных, но не менее крупных по площади странах, как, например, Австралия, Канада и США, гораздо меньшая численность населения приводит к ограничению использования наиболее экологически неблагоприятных регионов, которые по большей части обращают в национальные парки или заповедники. Китай же, наиболее вероятно, продолжит осваивать подобные районы на своей территории, вопреки кроющимся здесь опасностям. Это связано с тем, что у Поднебесной, в сущности, не так много других вариантов действий. Мероприятия по освоению периферии Китая будут иметь множество последствий, и ряд экологов уже критикуют власти КНР за неумолимое продвижение стратегии экономического развития и урбанизации на этих уязвимых землях.

Вопросы к обсуждению

1. Как связано распределение населения по территории Китая с тремя «топографическими ступенями»? Иными словами, где и почему проживает большая часть населения Китая?

2. Почему материковый Китай называют «шашечной доской Азии»? К чему приводят соответствующие особенности территории Китая?

3. В чем преимущества проекта по переброске вод с юга на север? В чем недостатки этого беспрецедентного проекта? Поддержали ли бы вы лично такую инициативу?

4. Как бы вы охарактеризовали различия климатических особенностей между Северным и Южным Китаем? Какой объект выступает естественной границей между этими макрорегионами?

5. Назовите несколько вариантов преобразования окружающей среды в Китае во имя исполнения новых экономических, политических и экологических целей.

Библиография

Chen 2015 – Chen, Те-ping. Cities in Chinas North Resist Tapping Water Piped from South // Wall Street Journal. World/Asia/China News. 2015, April 23. URL: http://www.wsj.com/articles/cities-in-chinas-north-resist-tapping-water-piped-from-south-1429781402 (дата обращения: 20.07.2015).

Coggins 2003 – Coggins, Chris. The Tiger and the Pangolin: Nature, Culture and Conservation in China. Honolulu: University of Hawaii Press, 2003.

Fang, Yoda 1990 – Fang, J. Y, Kyoji Yoda. Climate and Vegetation in China: Water Balance and Distribution of Vegetation // Ecological Research. 1990. Vol. 5. P. 9–23.

Hsu, Miao 2013 – Hsu, Angel, William Miao. 28,000 Rivers Disappeared in China: What Happened? // The Atlantic. 2013, April. URL: http://www. theatlantic.com/china/archive/2013/04/28-000-rivers-disappeared-in-china-what-happened/275365 (дата обращения: 18.07.2015).

International Rivers 2020 – China // International Rivers. 2020. URL: https://www.internationalrivers.Org/programs/china#: ~:text=China%20 has%20more%201arge%20dams,than%2087%2C000%20dams%20in%2 °China (дата обращения: 7.07.2020).

Jaffe, Schneider 2011 – Jaffe, Aaron, Keith Schneider. A Dry and Anxious North Awaits Chinas Giant, Unproven Water Transport Scheme // Circle of Blue Water News. 2011, March 1. URL: http://www.circleofblue.org/water news/2011/world/a-dry-and-anxious-north-awaits-china% E2%80%99s-gi-ant-unproven-water-transport-scheme (дата обращения: 22.07.2015).

Lai 2009 – Lai, Elisa Chih-Yin. Climate Change Impacts on Chinas Environment: Biophysical Impacts // China Environment Forum, Wilson Center. 2009. URL: http://www.wilsoncenter.org/publication/climate-change-impacts-chinas-environment-biophysical-impacts# (дата обращения: 16.06.2015).

Ma et al. 2006 – Ma, J., A. J. Hoekstra, H. Wang, A. K. Chapagain, D. X. Wang. Virtual versus Real Water Transfers within China // Philosophical Transactions of the Royal Society. 2006. Vol. 361. P. 835–842.

National Bureau of Statistics 2014 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2014 [China statistical yearbook 2014]. Beijjing: China Statistics Press, 2014.

National Bureau of Statistics 2019 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2019 [China statistical yearbook 2019]. Beijing: China Statistics Press, 2019.

National Geographic 2008 – Atlas of China // National Geographic. Washington, DC: National Geographic Society, 2008.

Pannell, Ma 1983 – Pannell, Clifton W., Laurence J. C. Ma. China: The Geography of Development and Modernization. New York: Halsted, 1983.

South to North Water Diversion Project, China. 2008. URL: http://www. water-technology.net/projects/south_north (дата обращения: 24.09.2009).

Toops 2004 – Toops, Stanley. Demographics and Development in Xinjiang after 1949. Working paper. Washington, DC: East-West Center, 2004.

Vincent 2019 – Vincent, James. Rare Earth Elements Aren’t the Secret Weapon China Thinks They Are // The Verge. 2019. URL: https://www. theverge.com/2019/5/23/18637071 / rare-earth-china-production-america-demand-trade-war-tariffs (дата обращения: 24.07.2020).

Worldometer 2020 – Worldometer. China Population. 2020. URL: https:// www.worldometers.info/world-population/china-population/#:~:text=The% 20current%20population%20of%2 °China,year%20according%20to%20 UN%20data (дата обращения: 2.07.2020).

Wu 1973 – Wu, Yuanli. China: A Handbook. New York: Praeger, 1973.

Xinhua 2019 – Factbox: China’s South-to-North Water Diversion Project II Xinhua. 2019, December 11. URL: http://www.xinhuanet.com/english/ 2019-12/1 l/c_138623052.htm (дата обращения: 7.07.2020).

Xu 2014 – Xu, Beina. China’s Environmental Crisis // Council on Foreign Relations Backgrounders. 2014. URL: http://www.cfr.org/china/chinas-envi-ronmental-crisis/p 12608 (дата обращения: 15.07.2015).

Zhang, Lin 1992 – Zhang, Jiacheng, Zhiguang Lin. Climate of China I trans, by Ding Tan. New York: Wiley, 1992.

Zhang et al. 2009 – Zhang, Q. E, Z. F. Xu, Z. H. Shen, S. Y. Li, S. S. Wang. The Han River Watershed Management Initiative for the South-to-North Water Transfer Project (Middle Route) of China // Environmental Monitoring and Assessment. 2009. Vol. 148. P. 369–377.

Zhao 1986 – Zhao, Songqiao. Physical Geography of China. New York: Wiley, 1986.

Zhao 1994 – Zhao, Songqiao. Geography of China: Environment, Resources, Population and Development. New York: Wiley, 1994.

Zhong 2020 – Zhong, Raymond. Severe Floods in China Leave Over 106 Dead or Missing // The New York Times. 2020, July 3. URL: https://www. nytimes.com/2020/07/03/world/asia/china-floods-rain.html (дата обращения: 11.01.2021).

Zhonghua Renmin Gongheguo Dituce [Атлас КНР]. Beijing: Cartographic Publishing House, 1979.

Глава 3

История: давние корни и устойчивые традиции

Грегори Вик и Клифтон Паннел

Давняя историческая хронология

При оценке экономического и культурного развития Китая с позиций географии важно признать один простой факт: Китай основывается на всем том, что существовало прежде в течение длительной и сложной истории страны. Исторические события разворачивались в самых разнообразных внешних условиях на просторах обширной страны. В настоящей главе мы рассмотрим историю Поднебесной через две взаимосвязанные ключевые темы, которые мы упоминали еще во введении: (1) изменения в пространственной организации жизни и деятельности людей и (2) последствия взаимодействия человека с окружающей средой в результате таких изменений. На протяжении многих веков множество разноплановых действий, сливающихся в единый поток событий и мероприятий, влияло на то, как были организованы и функционировали в различные периоды китайское общество и политика, как различные факторы окружающей среды и ресурсы по-разному использовались в зависимости от потребностей пространства и времени и как китайцы пришли к нынешнему состоянию политической экономики. История Китая тянется с тех времен, когда территория, составляющая современную КНР, делилась между многими сотнями царств и государств, охватывает становление Поднебесной как империи и приводит нас к текущей глобальной державе. Границы китайского государства в течение прошедших тысячелетий многократно расширялись, сокращались и снова увеличивались. В разделах настоящей главы, посвященных династиям Китая, мы хотим показать, что по мере пространственных изменений Поднебесной трансформировались экономика, культура, потребление ресурсов и даже внешнеполитические отношения всей страны. Для того, чтобы понимать современный Китай, важно сначала сознавать, как страна формировалась и росла.

Ранние люди в Китае

Вопреки тому, как давно изучают и почитают китайскую цивилизацию за ее древность, утонченность и достижения, истоки Китая и китайского народа не столь очевидны, как это может показаться на первый взгляд. Территория современного Китая когда-то охватывала по крайней мере три отдельные неолитические культуры (и весьма вероятно, были и другие культуры, которые нам еще предстоит открыть). Археологические исследования по многим регионам по-прежнему остаются поразительно неполными. При этом увеличение финансирования начиная с 1990-х годов позволило выявить тысячи древних локаций, которые дают основания для выдвижения всевозможных новых версий и трактовок. Нам еще предстоит ответить на многие вопросы, но исходя из последних археологических находок и применимых данных из палинологии (науки, связанной с изучением образцов пыльцы и спор) мы можем сказать, что первобытные люди – сначала человек прямоходящий, а позже и человек разумный — проживали на значительной части современного Китая по меньшей мере на протяжении 2,1 миллиона лет [Meyer 2018; Wu, Poirier 1995]. Многие археологи сознают, что историческая склонность Китая не вкладывать значительные средства в археологические раскопки ограничила возможности для полноценного исследования деятельности ранних гоминидов, однако с течением времени и благодаря вливаниям средств во все более крупные и системные раскопки этот тренд удастся переломить [Bar-Yosef, Wang 2012]. Различные виды гоминидов эпохи плейстоцена были обнаружены в 23 из 31 административной единицы провинциального уровня Китая. Самые ранние подтвержденные окаменелости орудий труда человека прямоходящего, датируемые 2,1 миллиона лет назад, были обнаружены археологом и климатологом при Академии наук Китая Чжаоюй Чжу на Лёссовом плато (Северо-Западный Китай) сравнительно недавно, после 13 лет работы. Эти ручные орудия – древнейшие находки за пределами Африки [Meyer 2018]. Значительное число иных палеолитических локаций было обнаружено в провинциях Юньнань, Сычуань и Гуйчжоу на юге Китая. Впрочем, важные находки делаются и на севере страны (см. рис. 3.1). Становится очевидно, что на территории современного Китая параллельно развивалось множество отдельных культур. Остается неясным, как общие предки китайцев распределялись между этими народами, какое время они оставались изолированными друг от друга и какие отношения – как генетические, так и культурные – связывали их друг с другом [Zheng 1997].

Распространенная ошибка – допущение, что китайцы и китайская культура возникли из некоего единого этнического истока, который может быть привязан к какой-то точке в пространстве и времени. Имеющиеся у нас свидетельства позволяют говорить, что с течением времени множество различных групп смешивались и растворялись в единой общности, которую мы сейчас называем ханьцами. Этот народ получил свое название по наименованию одной из династий, на которую пришлась «золотая эпоха» Китая. Этот процесс смешения и поглощения невозможно рассматривать вне династической системы, которой в первую очередь славится Поднебесная. При этом военные завоевания и территориальная экспансия были лишь наиболее заметными средствами гомогенизации населения Китая. Торговля, изыскания и даже религиозные паломничества, которые способствовали распространению буддизма, – все это способствовало интеграции множества людей, проживавших на территории Поднебесной, в единую культурную группу – ханьцев, которая начала доминировать над многочисленными мелкими группами, которые отказывались стать ее частью.

В свете того, что окружающая среда Китая принимает самые различные формы, неудивительно, что ранние люди находили разнообразное применение растениям и животным на всей территории будущей страны. В течение всей династической эры нашедшие распространение в одном регионе Китая сельскохозяйственные культуры и методы ведения сельского хозяйства, способы производства, медикаменты, архитектурные решения и породы животных быстро перенимались всей остальной империей за счет всевозможных бюллетеней, амбициозных придворных, стремящихся к наживе торговцев и иногда даже монастырей и монахов. В этом контексте лишь с переходом к династическому периоду китайская культура начала приобретать примерный вид того, что мы сейчас называем ханьской культурой. Причем все основы гибкой системы взаимодействия человека с окружающей средой были заложены еще в разнообразной деятельности древних людей эпохи плейстоцена.

Как и в Европе и Северной Америке, в Китае на плейстоцен приходятся существенные изменения в природных условиях будущей страны, в том числе тектонические сдвиги, формирование гор, перемены в климатических циклах и сопровождавшие их продолжительные периоды оледенения и аллювиальные циклы в сочетании с масштабными процессами эрозии и отложений пород. Для Китая плейстоцен обернулся несколькими стадиями климатических колебаний, сопровождавшихся соответствующими изменениями в рельефе, флоре и фауне. В частности, наблюдались четыре крупных периода холодных температур и повышенной влажности, на которые пришлись движения ледников на всех высокогорьях Северного Китая.

Рис. 3.1. Основные места обитания людей в Китае времен палеолита.

Основана на данных из [Ikawa-Smith 1978] и [Zheng 1997].

Картограф: Мэри Ли Эггарт

Существует некоторая дискуссия по поводу того, какие условия установились к заключительному этапу плейстоцена. Имеющиеся палинологические свидетельства указывают на постепенную тенденцию к потеплению и одновременному увеличению осадков. Обильные дожди приводили к большей эрозии пород, отложениям и осадочным циклам, которые качественно преобразовали топографию Китая. Например, в это время Великая Китайская равнина – сейчас один из самых густонаселенных районов Китая – по большей части представляла собой дельтообразные болота и топи (см. рис. 3.2), а высокогорья будущей провинции Шаньдун были грядой островов, отделенных от материка морем или множеством перемежающихся соляных болот и озер. Подобный экотон (граница между двумя различными экологическими зонами) оптимально подходил для расселения людей, потому что здесь ранние жители этого региона и прилегающих к нему западных территорий получали доступ к богатому разнообразию полезных прибрежных растений, моллюсков, птиц и животных. Именно эти места и станут колыбелью китайской цивилизации.

Неолит в Китае

Переход от сбора растений и охоты к выращиванию растений и приручению животных стал переломной точкой для многих древних человеческих сообществ. Одомашнивание животных, практика оседлого возделывания земли и оформление постоянных поселений повысили продовольственную безопасность и привели к формированию излишков, которые, в свою очередь, способствовали специализации и разделению труда. Последний феномен сыграл ключевую роль в развитии человечества, поскольку благодаря этому группы людей смогли обратить свои силы и творческие способности на другие занятия, в том числе строительство городов и учреждение государств.

Первоначально некоторые исследователи полагали, что Китай не имел самобытной цивилизации, базирующейся на самостоятельном развитии сельского хозяйства [Smartt, Simmonds 1995]. Продолжительное время бытовало неверное представление, что сельское хозяйство пришло в Северный Китай сравнительно поздно и за счет распространения соответствующих практик из Западной Азии [Fairbank, Goldman 1998: 29]. Сейчас мы имеем доступ к новым археологическим свидетельствам, собранным на севере Поднебесной. Мы можем говорить о наличии по крайней мере одного независимого центра китайской сельскохозяйствениз [Pannell, Ма 1983: 46]. Картограф: Мэри Ли Эггарт ной цивилизации в регионе Чжунъюань (Центральная равнина) в центре бассейнов рек Хуанхэ и Вэйхэ. Совсем недавно еще два района Китая – южная прибрежная зона (Тайвань, Фуцзянь, Гуандун и Гуаней) и восточное тихоокеанское побережье (от Шаньдун до Чжэцзян) – были признаны центрами других независимых неолитических сельскохозяйственных цивилизаций (см. рис. 3.3).

Рис. 3.2. Отложения и геологическая формация Великой Китайской равнины. Основана на данных

Исходя из расстояний между этими регионами, в китайской археологии и истории первобытного общества сложилось мнение, что неолитическая сельскохозяйственная революция и связанные с ней культурные процессы произошли в этих трех регионах независимо друг от друга и примерно в одно и то же время. Пока еще остается неизвестным, какие взаимоотношения и связи существовали между этими группами. Помимо Чжунъюань, среди важных неолитических локаций, обнаруженных на территории Китая, – места на побережье Тихого океана, связанные с культурой Цинляньган, и районы бассейна реки Хуанхэ в провинции Шаньдун и на севере провинции Цзянсу, связанные с культурой Дабэнькэн.

Из трех древнейших неолитических культур Китая самой известной и важной с точки зрения прослеживания наиболее ранних истоков китайской культурой является культура Яншао, располагавшаяся в середине бассейнов рек Хуанхэ и Вэйхэ (в регионе Чжунъюань). Результаты археологических исследований указывают, что Яншао возникла к 5000 году до нашей эры, но могла существовать и гораздо раньше этой временной рамки. Традиционно культура Яншао воспринимается как источник значительной части того, что в дальнейшем будет составлять сущность китайской цивилизации. В пользу этой точки зрения свидетельствует то, что именно в этом регионе возникли и развились первые китайские династии, по которым у нас имеются документальные источники: полулегендарная Ся (примерно 2100–1600 годы до нашей эры), Шан (около 1600–1050 годы до нашей эры) и Чжоу (примерно 1046-256 годы до нашей эры) (см. таблицу 3.1).

Рис. 3.3. Основные места обитания людей в Китае времен неолита. Основана на данных из [Yo 1997: 101]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

Культура Яншао характеризовалась оседлым земледелием и формированием поселений на лёссовых террасах с эоловыми грунтами – ветровыми осадками из Центральной Азии. Такие угодья располагались в речных долинах центральной части бассейна реки Хуанхэ [Chang 1977]. Как следует из находок археологов, люди Яншао в основном выращивали могар или так называемое итальянское просо (Setaria italica). Они пользовались всевозможными каменными орудиями и инструментами, в том числе мотыгами, лопатами, палками-копалками и каменными дисками, наиболее вероятно применявшимися на манер молотков. Люди Яншао имели доступ и к ножам, топорам, теслам и долотам, а также к различным глиняным сосудам, которые использовались для хранения излишков зерна и вина в урожайные годы. Сосуды делались вручную, и нет никаких оснований полагать, что в то время применялись гончарные круги. Исследования артефактов Яншао свидетельствуют, что глиняную посуду обрабатывали при температурах до 1000 °C. Умение контролировать и поддерживать настолько высокие температуры в печах – большое технологическое достижение.

Таблица 3.1. Оценки численности населения Китая при основных династиях и в ключевые исторические периоды[10]

Источники: Даты правления династий взяты из «Asia for Educators, Timeline of Chinese History and Dynasties», http://afe.easia.columbia.edu/ timelines/china_timeline.htm. Оценки численности населения адаптированы из [Sivin 1988; National Bureau of Statistics 2002; National Bureau of Statistics 2019: 31; Zhao 1994].

В дополнение к сельскому хозяйству люди Яншао активно занимались сбором дикорастущего зерна, охотой и рыболовством. Предположительно, во многих поселениях люди жили непостоянно. Это подтверждает гипотезу о том, что при Яншао применялась методика подсечно-огневого или переложного земледелия. Признаки подобного возделывания почвы были обнаружены в деревне Баньпо близ современного города Сиань в провинции Шэньси [Roberts 1996: 3].

Неолит продолжался в Китае примерно с 6000 по 3000 год до нашей эры, однако точные временные рамки периода варьировались в зависимости от локаций. Лишь на следующем этапе развития – околоо 3200 года до нашей эры – начинается формирование общего контура китайской культуры. В это время возникает то, что обычно называют культурой Луншань – предвестницей полноценной китайской цивилизации.

Для археологов становится все более сложным отслеживать неолитические артефакты по мере того, как мы приближаемся к задокументированной истории китайской цивилизации, начиная с династии Шан (1766–1122 годы до нашей эры). С этого периода начинают стираться грани между периодами. Расписная керамика Яншао – и связанные с ней культуры – постепенно замещается примерно с 3200 года до нашей эры черной керамикой Луншань, которая делалась уже с помощью гончарного круга. Существует тесная взаимосвязь между более новой культурой Луншань и культурой поздней Шан. Это, в частности, касается символов на керамике, активного использования гадальных костей и технологий строительства домов и деревенских стен.

Основные черты культуры Луншань

Скопления атрибутов культуры Луншань были обнаружены в провинциях Шаньдун, Шаньси и Шэньси, в низовьях рек Хуайхэ и Янцзы, а также в некоторых регионах на юго-востоке Китая (см. рис. 3.4). Судя по всему, люди, проживавшие в таких приморских районах и у берегов указанных рек, жили натуральным сельским хозяйством в сочетании с различной степенью активности в сфере охоты, рыболовства и сбора растений. На всех локациях культуры Луншань были обнаружены специальные каменные орудия, которые подходили для плотничьего дела и сельского хозяйства. Кроме того, археологи нашли весьма показательные фрагменты керамических изделий, среди которых выделялись такие репрезентативные сосуды, как дин (треножник, который использовался на открытом огне), доу (сосуд с примечательной конусообразной ножкой) и гуй (кувшин-треножник с ручками) (см. рис. 3.5). Как мы уже отмечали, считается, что гончарный круг начали использовать в Китае именно в период развития культуры Луншань.

Рис. 3.4. Основные места обитания людей в Китае времен культуры Луншань. Основана на данных из [Pannell, Ма 1983: 52] и [Veeck et al. 2011]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

Переход от фрагментированной, локализированной, гибридной экономики, базирующейся на примитивном сельском хозяйстве, охоте и сборе растений, к формализованной общественной системе с четко выделенными стратами, рыночной специализацией труда и доминирующим административным центром, по всей видимости, произошел в Китае где-то между 3000 и 2000 годами до нашей эры.

Рис. 3.5. Образцы гончарных изделий людей культуры Луншань. Источник: [Pannell, Ма 1983: 57]

Ся (примерно 2100–1600 годы до нашей эры) – легендарная династия, которая впервые упоминается в исторических хрониках, написанных через многие столетия после периода ее предполагаемого нахождения у власти, – является предметом активных дискуссий между историками и остается частью идеализированной линии преемственности китайских династий вопреки отсутствию определенных археологических свидетельств ее существования.

Сведения о первой общепризнанной китайской династии – Шан (1600–1050 годы до нашей эры, см. таблицу 3.1) – представляет собой сочетание сказаний и археологических фактов. Наиболее ранние китайские письменные источники прослеживаются примерно к 1800 году до нашей эры. Именно тогда появляются записи о предсказаниях, сделанных с помощью гадальных костей, которые обычно делались из лопаток крупного рогатого скота и овец или нижних пластин панцирей черепах [Cheng 1960]. Именно на такой гадальной кости были обнаружены самые древние китайские письмена. По состоянию на 1996 год более 107 тысяч гадальных костей из 80 археологических коллекций были отнесены к династии Шан [Roberts 1996: 8]. Династия Шан представляла собой преемственную линию правителей, чьи подданные проживали на определенной территории с центром в северной части провинции Хэнань. Письменные источники того времени, обнаруженные в самых различных локациях, подтверждают это умозаключение. Самые важные письменные свидетельства были найдены в городе Иньсюй, который выступал столицей для последних двенадцати правителей Шан.

Расцвет Шан не только породил китайскую цивилизацию как таковую. Собрание археологических находок и письменных источников позволило историкам сформировать более полное понимание о государстве Шан, чем о всех предшествующих государствах и царствах. Мощь и красота цивилизации и культуры Шан становятся очевидными при знакомстве со столичными градами того времени – центрами власти, государственности, искусства и экономики [Wheatley 1971].

Было обнаружено множество городских центров времен Шан, но особенно выделяются на общем фоне три важные локации. Две из них расположены на берегах Хуанхэ, в южной части провинции Хэбэй, третья – Аньян – находится в северной части провинции Хэнань (см. рис. 3.6). Лоян – наиболее старинная из этих локаций. Здесь располагаются древнейшие подтвержденные руины китайского дворцового комплекса. Считается, что в Лоя-не располагалась первая столица Шан. Среди характерных для культуры Шан артефактов – искусно выполненные бронзовые изделия, керамика тонкой работы и усеянные записями гадальные кости. Бронзовые изделия Шан не только прекрасные образчики металлургии и искусства, но и свидетельство того уровня, которого династия достигла в технологическом оформлении и организации производства бронзовых вещей. Некоторые находки весят более 90 килограммов. Для того чтобы отлить такие огромные сосуды, требовались общие усилия команд в составе более 300 мастеров и ремесленников, которым приходилось одновременно поднимать и опрокидывать в множество отдельных глиняных форм до 70 ковшей, наполненных расплавленным металлом. Эти ранние бронзовые изделия сделаны из самой крепкой бронзы, произведенной за всю династическую эпоху китайской истории, и показывают, какого уровня технического мастерства достигли люди того времени.

Рис. 3.6. Районы распространения влияния династии Шан.

Комбинированное изображение, основанное на данных из [Poon 2015] и [Cheng 1960: 14–16]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

Впрочем, наиболее важная столица Шан, из которой династия руководила страной на протяжении последних трех веков своего существования, располагалась на берегах реки близ современного города Аньян. Археологические находки в этой местности позволили собрать письменные свидетельства присутствия Шан и восстановить поразительно полную хронику деятельности правителей династии. Ни одна локация не может сравниться с Аньяном по важности для реконструкции ранней истории китайского государства. Располагавшиеся здесь раздельные дома и кварталы различного качества и сложности исполнения позволяют говорить о том, что это был гораздо более продвинутый населенный пункт по сравнению с более ранними поселениями. Археологи обнаружили свидетельства того, что в городе имелись элитные кварталы, центры ремесленников и трущобы для бедняков.

Истоки китайских градов

Исследователи считают, что Северный Китай наряду с Древним Ближним Востоком, бассейном реки Инд и двумя районами в Мезоамерике, был местом развития наиболее ранних городских цивилизаций. Здесь существовало множество поселений самых различных размеров и специализации. Периодически населенные пункты объединялись во имя общих политических и экономических целей. Между поселениями свободно циркулировали потоки людей и товаров. Общий контроль за производством и распределением товаров и обеспечением безопасности в соответствующем регионе возлагался на отдельный крупный город. На настоящий момент принята точка зрения, что целый ряд таких местных систем были объединены (иными словами, захвачены и/или поглощены административными средствами) на раннем этапе правления династии Шан, и составили ядро зарождающегося государства.

Царства, входившие в Шан, совместно защищали северную границу от внешних вторжений, однако переводы текстов с гадальных костей свидетельствуют о том, что эти государства постоянно спорили и воевали друг с другом. Как раз бесконечная борьба с соперниками как внешними, так и внутренними подорвала в конечном счете Шан. На смену ей пришла династия Чжоу, которая взяла под свой контроль бывшие владения Шан. По завершении консолидации власти Чжоу стала вести войны и продвигаться на юг для захвата новых территорий, зачастую имевших более надежные источники воды (см. рис. 3.7).

Рис. 3.7. Сравнение территории Западной и Восточной Чжоу. Карта оформлена с учетом [Poon 2015]. Картограф: Джейсон Глатц, Библиотека имени Уолдо, Университет Западного Мичигана

Исторические нарративы о конце династии Шан заложили характерный образец – а возможно, даже процесс – перехода между отдельными династиями, который действовал вплоть до конца династической эпохи в 1911 году. Заявлялось, что Чжоу Синь – последний правитель Шан – был человеком расточительным, распутным и абсолютно лишенным всех добродетелей, которыми должен обладать достойный правитель. Отсутствие сильного лидера обострило бунты и внутренние конфликты. В результате обычный люд столкнулся с постоянными несчастьями в виде нескончаемых войн, высоких налогов и голода. Из этого делался вывод, что «Небеса» (абстрактный образ, который может подразумевать и некий пантеон богов) отказали в поддержке царям династии Шан и выступили за приход к власти более добродетельного правителя и его потомков. Таким образом, причины гибели Шан сводились к всеобщей неприязни – как от Небес, так и на земле. Утрата «небесного мандата» («тянъмин») стала важным сквозным мотивом в китайской культуре, к которому обращались для необходимости обоснования смены династий. Да, Чжоу родилась из пепла, оставшегося от Шан. Но добронравному У-вану – основателю новой династии – это удалось только при «поддержке» Небес. Этот цикл потери и приобретения «небесного мандата» разыгрался за историю Китая множество раз – больше раз, чем можно предположить из списка династий. Это было связано с тем, что на территории Китая в одно время могло действовать сразу две и более противоборствующие династии, которые в равной мере претендовали на небесный мандат.

Династия Чжоу занимает особое место в истории, географии и культуре Китая. Тому есть несколько объяснений. Историки разделяют Чжоу – самую продолжительную из всех китайских династий – на два периода: Западная Чжоу (1046-771 годы до нашей эры) и Восточная Чжоу (770–256 годы до нашей эры), во время которой столица была перенесена в Лоян (см. рис. 3.7). Западная Чжоу представляла собой децентрализованное госуцарство, общественная иерархия и политическая система которого в некоторой степени напоминала те иерархию и систему, которые возникнут много позже в Европе. Наиболее важно, что именно в эту эпоху жили и творили многие великие мыслители и философы Китая, в том числе Конфуций, Мэн-цзы и Лао-цзы. Вне зависимости от того, что властные полномочия центральных властей начали распадаться и рассеиваться к середине и в конце правления династии, Чжоу первой стала периодом «классической древности» Китая, на который приходятся значительные достижения в области литературы, философии и искусства. Система ценностей, представленная в классических трактатах того времени, не просто пережила династию, но и стала ведущей философией, благодаря которой Китай и китайская культура процветали на протяжении более чем двух тысячелетий. При династии Чжоу также продолжилась консолидация институтов и традиций, которые воспринимаются как специфически китайские.

После 700 года до нашей эры наметился переход от подсечноогневого земледелия (выжженные поля использовались на протяжении 3–4 лет, а затем крестьяне переходили на другие сельхозугодия, зачастую на достаточном расстоянии от первоначальных пашен) к более эффективным системам оседлого земледелия. Тому способствовало совершенствование технологий, в том числе залежная система полеводства, когда землю оставляют под паром, дабы почва могла восстановиться, и применение органических удобрений: содержимого рыбоводных прудов и отходов от шелководства и ведения домашнего хозяйства. Начали активно использоваться железные плуги. В текстах времен Чжоу обнаруживаются требования беречь пахотные земли, что свидетельствует об осознании властями прошлых сельскохозяйственных проблем и стремлении поддерживать земельные ресурсы во имя продовольственной безопасности. Те же вопросы беспокоят Китай и в наши дни. Эти опасения отражают наличие и понимание экологических проблем в связи с ухудшением качества сельхозугодий, с которыми по-прежнему сталкивается Поднебесная.

Китайский язык

Для понимания того, как Китай развивался на протяжении веков и как подходить к имеющимся письменным источникам, важно иметь базовые познания о сути и особенностях китайского языка. Скорее всего, на Земле нет другого народа, для которого письменный язык сыграл бы столь важную роль в государственном строительстве, как это было с китайской цивилизацией. Стандартизация письменности позволила объединить на единой территории будущего Китая множество отдельных групп людей и культур, каждая из которых имела свой устный язык. Китайская письменность используется на протяжении по крайней мере 3500 лет. Таким образом, это древнейший письменный язык, который непрерывно используется по настоящее время. Китайская письменность также способствовала гомогенизации различных культур, составлявших Поднебесную, за счет внедрения общих средств коммуникации во всех уголках растущей империи. Письменный китайский язык вполне реально позволял правителям сплачивать нарождающуюся нацию и оказывать влияние на сопредельные регионы и государства, в том числе Корею и Японию, хотя последние две страны в конечном счете все-таки пришли к собственным системам письменности, хотя и много позже.

Китайский язык отличается от европейских языков по многим атрибутам. В первую очередь, китайский язык не имеет алфавита. Вместо него используются иероглифические изображения, которые представляют собой либо идеограммы (условные изображения), либо фонемограммы (символы, обозначающие звуки). Иероглифы разрабатывались в течение продолжительного времени и выражали представления о самых различных предметах, действиях и идеях. Каждый иероглиф по-своему уникален и имеет различную степень сложности при написании (разное количество черт), но в целом китайская иероглифика строится на стандартном наборе черт и знаков. Иероглифы, относящиеся к схожим концептам или категориям, зачастую имеют общие черты, которые называют ключами. В китайском языке используется примерно 200 ключей (по различным расчетам от 214 до 227). Есть отдельные ключи для обозначения металлов, речи, растений и так далее.

Все китайские иероглифы имеют специфические коннотации (то есть выступают морфемами), однако на практике многие китайские слова являются сочетаниями двух-трех иероглифов. Склонность сочетать иероглифы для обозначения новых вещей и идей придает китайскому языку ту долю гибкости, которая позволила ему просуществовать по настоящее время. При этом общее число иероглифов перевалило за 60 тысяч, большая часть из них, впрочем, редко используется [Mair 1997]. Считается, что для чтения обычной китайской газеты достаточно знание 2–3 тысяч иероглифов. По мере того, как Китай приобщается к новым концептам, материалам и идеям, в китайском языке появляются новые иероглифы и новые сочетания иероглифов – фактически новые слова.

В 1956 году с целью повышения грамотности среди населения правительство КНР упростило написание большого числа общеупотребимых иероглифов за счет сокращения числа черт, необходимых для написания отдельных ключей и иероглифов. В результате появились упрощенные иероглифы – цзяньтицзы. При этом традиционные (сложные или полные) иероглифы – фань-тицзы — по-прежнему используются в отдельных местах, в частности в Гонконге. Цзяньтицзы, впрочем, в самом деле легче для изучения, и это способствовало повышению грамотности среди китайцев. К 2018 году 96,84 % населения КНР было признано грамотным национальными властями. Еще одна новация, которая помогла упростить язык, – введение стандартных систем «романизации» (записи на латинице) для транскрипции китайских слов. Новейшая из этих систем – пиньинь — была разработана для содействия в изучении произношения китайских иероглифов, в особенности в первом и втором классе начальной школы, когда китайские дети только начинают учиться писать иероглифы. Пиньинь также активно используется по всему миру для транскрибирования китайского на другие языки. Перевод письменного китайского языка всегда вызывал сложности у иностранцев. Вплоть до 1972 года США, как и практически все западные страны, применяли транскрипционную систему Уэйда – Джайлза, предложенную профессорами-китаистами Кембриджского университета Томасом Уэйдом и Гербертом Джайлзом еще в 1867 году. Поскольку Великобритания на тот момент была самой могущественной державой, многие страны приняли систему Уэйда – Джайлза. После исторической поездки Ричарда Никсона в Китай и серии встреч с Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем пиньинь постепенно начал распространяться в США, а в конечном счете и в большинстве стран мира. Этот сдвиг, начавшийся всего около полувека назад, приводит к довольно большим разночтениям. Так, китайская столица на многих языках – в том числе на русском – воспроизводится как «Пекин». Однако по пиньиню следует записывать «Бэйцзин». Сами иероглифы, обозначающие слово, – буквально «Северная столица» – не меняются. Единственная разница – буквы, которые мы используем для фонетической записи этих иероглифов[11].

Устный китайский язык

Китайские языки – тоновые языки. Слова, произносимые одним слогом, но с разными тонами, будут иметь различные значения[12]. Именно поэтому столь принципиальное значение для обеспечения единства китайской нации сыграла стандартизированная письменность. При этом устный китайский язык имеет множество региональных вариаций, зачастую речь идет о полноценных языках (см. рис. 3.8).

Наличие такого большого числа языков в Китае вполне объяснимо изолированностью пространств на огромной территории Китая, неровным рельефом территории страны и ее сложной историей (см. главу 2). Более того, носители эти многочисленных и неоднородных региональных языков (иногда некорректно обозначаемых как «диалекты») обычно не понимают друг друга на слух. Самая распространенная форма устного китайского языка – так называемый мандарин.

Рис. 3.8. Распределение диалектов и языков национальных меньшинств в Китае. Данные взяты из China Highlights: https://www. chinahighlights.com/travelguide/nationality/ (дата обращения: 29.07.2020). Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

Язык получил такое название, потому что именно его представители западных держав услышали в конце XVIII века из уст чиновников династии Цин – «мандаринов». Мандарин имеет четыре основных тона (а также «легкий» нейтральный тон). Именно на нем изъясняется большая часть людей в Китае. Это официальный язык современного Китая. Сами китайцы склонны называть его «путунхуа» — «общепринятая речь». Путунхуа — язык людей с севера Китая. Его чистая вариация, наиболее близкая к стандарту, обнаруживается в Пекине и его окрестностях. На путунхуа говорят в Северном, Северо-Восточном и Центральном Китае. Другие языковые группы распространены на востоке и юге страны. Среди языков этих

регионов наиболее важно отметить кантонский (в первую очередь Гуандун) и южноминьский языки (Фуцзянь), потому что многие китайцы, мигрировавшие в другие страны мира начиная с XIX века, были носителями как раз этих языков. По различным оценкам, в кантонском выделяют от шести до девяти тонов, что, естественно, делает его более сложным для изучения не носителями.

В целом проблемы изучения китайского языка во многом связаны с тонами. При этом устный язык в некотором смысле относительно прост. Так, в китайском нет ни спряжений глаголов, ни склонений существительных. С начала 1950-х годов, в связи с переходом на стандартный официальный язык, все жители КНР должны были изучать путунхуа. Тогда же было введено требование использовать путунхуа во всех телевизионных и радиопередачах, а также во всех кинофильмах. При этом в последние двадцать лет возник тренд вещания на региональных языках. В особенности это касается Гуандун и Гуаней на юге страны. Возврат к местным языкам воспринимается как возрождение региональной культуры и чувства гордости за свои корни.

Китайская империя: эпоха «классических династий»

Как и в случае с развалом Шан, власть правителей Чжоу постепенно ослабла в течение III века до нашей эры в связи с конфликтами и войнами между противоборствующими царствами. На этом фоне возникает новое мощное государство – Цинь. За счет сочетания передовых технологий и умелой военной тактики Цинь удалось консолидировать власть и восстановить единство Китая к 221 году до нашей эры. Для современников взлет Цинь выглядел как что-то совсем из ряда вон выходящее. Цинь было самым западным из царств, составлявших Чжоу, и относительно малозначительным владением. Первоначально Цинь отвечало за оборону западных рубежей Чжоу от налетов со стороны Центральной Азии, а также за обеспечение вооруженных сил Чжоу лошадьми, которые закупались у монголов, уйгуров и других народов, живших к западу от территорий Чжоу. Подавив своих оппонентов (лидеров других царств Чжоу), правитель нового государства – чиновник по имени Ин Чжэн – провозгласил себя Цинь Шихуаном («императором-основателем [династии] Цинь») и учредил многие структуры и институты, которые позволили Китаю оставаться великой империей на протяжении более 2000 лет. Династия Цинь продержалась недолгое время (221–206 годы до нашей эры) и была отмечена поразительным всплеском насилия, однако созданная в это время единая имперская система, базирующаяся на династическом правлении, оставалась практически без изменений ведущей моделью госуправления и администрирования в Китае вплоть до 1912 года, когда ей на смену пришла республика. Захват Цинь множества мелких и более слабых государств – время волнений, которое обозначают как «период Сражающихся царств», – положил начало долгому процессу оформления границ, в которых существует современное китайское государство.

Карты территории различных династий, которые представлены в данном разделе, ясно демонстрируют, что территория Китая постоянно то расширялась, то сокращалась на протяжении 2200 лет династического правления. Этнические группы, проживавшие к северу, югу и западу от Великой Китайской равнины, включались в китайское государство иногда на многие сотни лет, но потом откалывались от него в ходе восстаний и бунтов. Стартовав от царства Цинь, расположенного у реки Вэйхэ, Цинь Шихуан повел свои войска сначала на восток, а затем и на юг – к плодородным сельхозугодиям (см. рис. 3.9). Приобретение богатых южных земель и наличие связанных с ними излишков продовольствия было принципиально важным для обеспечения масштабных общественных работ и дальнейшей военной экспансии, которыми славится Цинь. Династия была организована под влиянием идей сторонников легизма, в частности Шан Яна (Гунсунь Ян, 390–338 годы до нашей эры), который служил ведущим министром при Цинь в 359–338 годах до нашей эры, и Хань Фэя (примерно 280–233 годы до нашей эры). Легисты отвергали представления конфуцианцев о благодетельных правителях и нравственном просвещении рядовых граждан, предпочитая им жесткие предписания в виде военных и гражданских кодексов.

Рис. 3.9. Территория Китая при династии Цинь. По данным [Poon 2015]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

Цинь Шихуан ввел множество курсов, оформивших систему единения и управления Китаем, в том числе организовал систему общенациональной гражданской администрации, по которой Поднебесная была разделена на 36 «командорств» (цзюнь), дополнительно разделенных на отдельные округа. Введение подобной системы политической и военной организации единых территорий было поразительным нововведением в свете того, как династии Шан и Чжоу, в сущности, представляли собой свободные союзы и феодальные федерации. Для упрощения торговли и перевозок были введены единые стандарты валюты, единиц измерений и веса и даже ширины оси повозок. В это же время разрабатываются и публикуются официальные словари, которые способствовали унификации китайской письменности.

Изменчивая география царства Цинь

В дополнение ко множеству достижений первого императора династии Цинь по части единения Китая и оформления династической системы важно отметить три огромных строительных проекта, которые имели далеко идущие пространственные и экологические последствия: (1) самый амбициозный план возведения Великой Китайской стены на то время, (2) развитие сети магистральных дорог и (3) расширение и удлинение системы каналов. Великая Китайская стена позволяла обеспечивать безопасность государства и фиксировать его пределы, усовершенствованные дороги и каналы способствовали оптимизации перевозок и коммуникации, что стимулировало дальнейшие военные кампании и торговые предприятия. Многие каналы разрабатывались не только для перевозок, но и для контроля паводка и ирригации сопредельных сельских районов. Все эти инфраструктурные новации позволили Цинь Шихуану обрести еще больше территорий и ресурсов (в том числе металлов, продовольствия, древесины, лошадей и прочих товаров). Получив доступ к новым колесницам и пользуясь новыми путями, вооруженные силы Цинь оказались лучше организованными, обеспеченными и способными на быстрые переброски в сравнении со своими противниками. Территория империи быстро разрослась, особенно за счет полноводного юга. Парадоксально, но несмотря на все эти свершения династия Цинь считается одним из периодов наибольших лишений за всю китайскую историю. На строительство стен, каналов и дорог, сбор продовольствия и участие в военных кампаниях привлекали людей из слабых и покоренных царств. По мере нарастания военной экспансии сельскохозяйственные районы облагались все большими налогами. В результате все чаще происходили масштабные восстания, которые в конечном счете привели к развалу династии.

В эту же эпоху возникла Великая Китайская стена в том виде, как она известна нам сегодня. Великая Китайская стена олицетворяла собой попытку стабилизировать пространственную границу, отделявшую китайцев от оседлых земледельцев и кочевых скотоводов, среди которых наиболее мощным было объединение кочевников Хунну (также Сюнну) [Zhao 1994]. Стена сформировала четкий и определенный рубеж, отделявший китайских крестьян во внутренних районах Китая от кочевников-скотоводов по другую сторону. Стена также выступала символической культурной границей между «Срединной державой» (так можно перевести обозначение «Чжунго» — китайское название «Китая»), которую составляли восточные и южные земли, и северными и западными районами, которые находились под контролем некитайских этнических групп.

Консолидация Китайской империи в 221 году до нашей эры незамедлительно привела к строительству новых дорог и магистралей, которые были призваны обеспечить пространственную интеграцию новоприобретенных территорий с политическим центром Сяньян (к северо-западу от современного города Сиань). Главному полководцу Китая Мэн Тяню было вверено строительство основного магистрального пути с севера на юг общей длиной 800 километров от пустыни Ордос на севере до района, где сейчас располагается город Баотоу. Остальные новые дороги исходили от Сяньяна, как спицы от центра колеса. [Loewe 1986: 61] полагает, что общая протяженность дорожной системы Цинь составляла примерно 6800 километров, что превышает длину более общеизвестной древней системы дорог в Римской империи (5984 километра на самом протяженном участке). Китай расширял дороги и во время династии Хань, но после III века нашей эры строительство дорог замедляется, возможно, вследствие возросшего значения рек и каналов в качестве транспортных путей. В общей сложности масштабные инвестиции в дороги и каналы обеспечили максимальную административную, военную и экономическую интеграцию Центрального и Южного Китая, что способствовало эффективной инкорпорации ново-приобретенных южных районов в Цинь.

Цинь Шихуан скончался в 210 году до нашей эры. Построенный им легистский авторитарный режим продержался недолго. Попытки захватить часть Корейского полуострова увенчались кратковременным успехом, но стоили Китайской империи слишком больших жертв и ресурсов и в конечном счете подорвали стабильность Поднебесной. Следующая династия – Хань (206 до нашей эры – 220 год нашей эры) – была основана после относительно быстротечного периода неустойчивости. Первый император Хань восстановил отдельные элементы феодальной системы землевладения, что способствовало расширению влияния правящих кругов и ослаблению контроля центральных властей империи.

Рост и преобразования страны в начале династического периода

Традиции политического и административного правления, сформировавшиеся при Цинь и Хань, оказались достаточно устойчивыми, чтобы пережить 360 лет всполохов хаоса, которые последовали за развалом династии Хань в 220 году до нашей эры, а также длительные периоды оккупации и доминирования в Китае «монгольской династии» Юань (1279–1368 годы нашей эры) и «маньчжурской династии» Цин (1644–1911 годы нашей эры). Нельзя сказать, что политическая система Китая не претерпевала каких-либо изменений за все 2200 лет. Она неоднократно переживала периоды расширения и консолидации. Подробное описание правления китайских династий будет представлять собой многотомное исследование. Для наших целей достаточно обратить внимание на некоторые существенные географические и экономические преобразования [Huang 1997]. При Цинь и Хань территориальная экспансия происходила в основном на восток и юг, но это ничуть не исключало важность ключевых торговых центров на западе, на протяженности Шелкового пути. Значительное процветание Китаю принесло продвижение Поднебесной в Центральную Азию и формирование наземных торговых маршрутов, которые известны нам под общим названием «Шелковый путь». Если южные районы можно назвать «житницей» Китая, то растянувшийся на западе Шелковый путь выступал «кошельком» Поднебесной. Подавляющая часть поступлений в казну была связана с прибыльной торговлей с отдаленными рынками Персии (современный Иран) и Европы.

У-ди (156-87 годы до нашей эры) – один из самых деятельных и известных императоров Хань – часто направлял экспедиции в пограничные районы на севере и западе Китая (в частности, во владения Хунну), чтобы усмирять местное население, расширять территорию Поднебесной и развивать торговлю. В 133 году до нашей эры силами более 300 тысяч военных удалось возвести четыре крепости в местности на северо-западе, которая сейчас является китайской провинцией Ганьсу. Огромная армия позволяла Хань многие века успешно организовывать торговлю шелком, чаем и фарфором с крупными рынками Персии, Индии, Рима, остальной Европы и Центральной Азии. На юго-востоке Хань смогла захватить народы Юэ и Минь, которые проживали на территориях, где сейчас размещаются провинции Чжэцзян и Фуцзянь. Тем самым империя обеспечила себе полный контроль над тихоокеанским побережьем (см. рис. 3.10).

При этом расширение империи Хань, как и экспансия Цинь, обошлась дорогой ценой. Горькими плодами роста Поднебесной были региональные конфликты и восстания, которые возникали из-за проблем, связанных с придворными интригами, неэффективными действиями властей, принуждением к воинской службе и – как и ранее – непосильным налоговым бременем на крестьян и другие слои населения во имя обеспечения армии. Многочисленные внутренние восстания против неэффективности центральных властей – важный лейтмотив в долгой истории Китая. Династия Хань в конечном счете распалась на мелкие царства и территории под контролем военачальников, располагающих достаточной властью, чтобы удерживать контроль над определенными владениями, но не способных воссоединить империю.

Пройдет более 350 лет, прежде чем Китай вновь объединится под властью одного правителя. Это произошло с основанием династии Суй в 581 году нашей эры. Вэнь-ди (Ян Цзянь) – представитель неханьской народности Сяньбэй (также Сяньби) и высокопоставленный чиновник Северной Чжоу, одной из противоборствующих династий периода Южных и Северных династий, которая взяла под свой контроль северные районы Китая в 577 году.

Рис. 3.10. Максимальные пределы территории династии Хань.

По данным [Poon 2015]. Картограф: Дон Санетра

Вэнь-ди создал династию Суй, когда его армии наконец-то удалось завоевать южный Китай. На протяжении чуть менее 40 лет существования династии вооруженные силы Сей практически все время воевали с сопредельными царствами или жестко подавляли внутренние бунты. В целом даже неудивительно, что Суй и Цинь прошли весьма схожий исторический путь. Это были династии, при которых происходили стремительная экспансия и масштабная унификация китайского государства, но обе династии были крайне быстротечными и запомнились в первую очередь тяжелыми испытаниями, которым безжалостные властители подвергли население [Fairbank, Goldman 1998:78].

«Золотая эпоха» династии Тан

Подобно тому, как за неистовой и скоротечной Цинь последовала впоследствии вспоминаемая с гораздо большей симпатией Хань, хаотичную Суй сменила широко известная династия Тан (618–907 годы нашей эры). Дорогостоящие кампании по завоеванию Кореи ослабили поддержку Цинь Шихуана. Правители Суй, следуя примеру своего предшественника, так подорвали свою армию вылазками на Корейский полуостров, что государство оказалось уязвимым для нападений Восточно-тюркского каганата. Упадок Суй в конечном счете привел к формированию династии Тан [Roberts 1996]. Как и в случае с Хань, основные экономические и культурные связи Тан с другими странами и регионами развивались по западному направлению благодаря Шелковому пути. На ранних этапах становления династии армии Тан удалось приобрести или заново захватить огромные владения в Центральной Азии после серии кампаний против тюрков, тибетцев, уйгуров и многих других групп (см. рис. 3.11). В 635 году Тан вновь получила доступ к северной части маршрута Шелкового пути. В 702 году власти смогли усмирить то, что сейчас представляет собой Синьцзян-Уйгурский АР. В дополнение к северному маршруту был учрежден более защищенный южный маршрут Шелкового пути.

В VIII веке торговля через Центральную Азию была столь прибыльной, что китайцы основали собственные административные единицы вплоть до территории современного Афганистана. Торговля процветала вдоль Шелкового пути, который приносил Китаю не только огромные деньги, но и большие потоки иностранцев, а также завозных религиозных и философских идей. Тан была гораздо более космополитичной по характеру, чем любая из предшествующих династий. Китайская культура – как элитарная, так и простонародная – извлекла многое из зарубежных веяний.

Рис. 3.11. Территория Китая при династии Тан. По данным [Poon 2015]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

Важно подчеркнуть, что при Суй и Тан политика и экономика Китайской империи были направлены вглубь Азии. Благосостояние и власть державы обеспечивались поддержанием и защитой внутриматериковых маршрутов Шелкового пути в Центральную Азию и Европу. При этом на эпоху правления династии Тан приходятся многие существенные и занимательные новации. Правовая система Китая была полностью пересмотрена, и многочисленные реформы, инициированные правителями Тан, продержались значительную часть династического периода. [Ebrey 1996: 111] отмечает, что Танскийуголовный кодекс 652–653 годов является самым ранним примером кодификации законодательства, который дошел до наших дней в виде полноценного текста. Документ включает в себя свыше 500 статей, в которых подробно описываются конкретные виды преступлений и связанные с ними наказания. Кроме того, власти Тан стремились обеспечивать равенство доходов населения и удовлетворять запросы населения за счет конфискации и перераспределения земельных владений. Впрочем, поддержание равенства осуществлялось не столько из лучших побуждений, сколько из желания по возможности исключить восстания и бунты на территории Китая.

Широкое развитие получили изготовление изделий из керамики, поэзия, архитектура и изобразительные искусства. Сначала послы, а потом и народы Кореи, Японии, Вьетнама и даже отдаленной, но процветающей Персии находились под сильным впечатлением от художественных достижений Китая времен Тан. Близость культур Восточной Азии во многом объясняется далеко идущим и всепроникающим влиянием династии Тан на материальные и духовные условия жизни других стран и народов региона. Буддийские секты, зародившиеся в Китае, нашли распространение и стали популярными по всей Юго-Восточной Азии в эпоху Тан.

На пике Тан в Чанъане – столице династии – проживало более двух миллионов человек. Городские стены охватывали территорию площадью свыше 90 км^2. Необходимость поставок больших партий продовольствия не только в столицу, но и в многие другие большие города обусловила формирование обширной системы каналов, по которым можно было бы доставлять и распределять товары. Позднее, при династии Юань (1279–1368 годы), Великий канал (Даюнъхэ) был проложен дальше на север и восток, пока он не уперся в Пекин. Однако сами технологии выкапывания и устройства каналов были доведены до известной степени совершенства именно при Тан (см. рис. 3.12). Великий канал и многие десятки менее известных, но ничуть не менее значимых водных путей выполняли две важные функции. Во-первых, они способствовали развитию системы обменов товарами и людьми между северными и южными районами Китая. Во-вторых, они демонстрировали военную мощь центрального правительства, базировавшегося на севере страны, и его способность доставлять огромные партии зерна из южных и центральных районов страны. В дополнение к этому по каналам было удобно отправлять войска на подавление бунтов в склонные к волнениям южные пределы Китая.

Рис. 3.12. Участки пролегания Великого канала. Оригинальное изображение. Составлено на основе множества карт, в том числе [National Geographic 2008]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

Династия Сун и разворот на южные моря и Тихий океан

Политическая и экономическая ориентация на запад, вглубь континента, которая характеризовала ранние китайские династии вплоть до «золотой эпохи» Тан, резко изменилась при Северной и Южной Сун (960-1279 годы), которые пришли на смену Тан, погибшей вследствие войн и бунтов. Китай вновь «распался» на многочисленные противоборствующие царства. В течение более трехсот лет эпохи Сун Китайской империи не удалось вернуть контроль над обширными западными территориями, которыми распоряжались предшествующие династии (см. рис. 3.13).

Рис. 3.13. Территория Китая при династии Сун. По данным [Poon 2015]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

В равной мере Сун не имела доступа к тем областям, которые в наше время составляют Северо-Восточный Китай, где с 916 года правила маньчжурская династия Ляо, остававшаяся непокоренной вплоть до 1218 года. Западным пределам Поднебесной постоянно грозили тибетцы и тангуты, которые совместно с уйгурами в этот период контролировали Шелковый путь, тем самым лишив Сун исторически важного для китайцев источника доходов. Более того, Северной Сун не удалось как-либо сдержать наступление через Великую Китайскую стену соперничающих царств. Даже в самые благоприятные периоды для Сун значительная часть Северного Китая находилась во власти конкурирующей за первенство династии Цзинь. После распада злополучного союза с Чжурчжэнями (еще одна группа кочевников из Центральной Азии) Китай утратил Лёссовое плато и Великую Китайскую равнину в 1126 году, когда Чжурчжэни взяли Кайфэн.

В итоге Сун управляла существенно меньшими территориями, чем Тан, и утратила доступ к богатствам, которые сулил Шелковый путь. Можно было бы предположить, что потеря почти половины национальной территории должна была бы подорвать династию, однако, как это ни удивительно, Южная Сун оказалась одной из самых процветающих среди всех китайских династий. Относительная безопасность и стабильность установились только на землях к югу от Янцзы и к востоку от современного города Чэнду провинции Сычуань. Но постепенно Китай перестроил экономическую географию за счет политической и торговой экспансии в регион Южных морей (фактически Юго-Восточную Азию) и западную часть Тихого океана. Эти области зачастую остаются без должного внимания исследователей. С течением времени наметился стремительный рост поразительно прибыльной торговли по морю с Юго-Восточной Азией и, в частности, с теми державами, которые располагались на территории современных Индии, Индонезии, Малайзии и Филиппин. Эти новые возможности более чем восполнили Китаю потерю северных земель.

С учетом дальнейших трендов развития экономической географии Китая, разворот в направлении морских путей и морской торговли также привел к существенным сдвигам в области дипломатии и экономической политики, которые заслуживают отдельного рассмотрения. При Южной Сун Китай резко переориентировался с опоры на внутриматериковую торговлю по суше, в частности Шелковому пути, на нацеленность на торговлю по тихоокеанскому направлению, которая обеспечивалась огромным коммерческим флотом и отстаивалась высокоразвитым имперским военным флотом. Как и в случае с Европой несколькими веками позднее, торговля по морю, разумеется, преобразовала и расширила китайскую экономику и привела к повышению статуса крупных городов на южном и восточном побережье Китая в ущерб внутренним районам. Осмысляя подобную разительную трансформацию, [Ebrey 1996: 142] подчеркивает, что «уже к 997 году правительство Сун чеканило 800 миллионов монет в год – в два с половиной раза больше, чем на пике Тан».

Подавляющая часть морских перевозок при династии Сун имела региональный характер. Китай развивал связи в первую очередь со странами Юго-Восточной Азии, отдельными державами в регионе Индийского океана и многими областями Индонезии и Филиппин. Существовали также важные дальние маршруты до Ближнего Востока, Индии и даже восточного побережья Африки. Текущие претензии КНР на удержание контроля над всем бассейном Южно-Китайского моря и входящих в него архипелагов восходят как раз к этому времени, хотя, естественно, мы имеем доступ к документальным свидетельствам контактов между китайцами и многими культурами Юго-Восточной Азии и до этого периода.

В силу необходимости ведения торговли по каналам и морям Китай на тот момент добился большего прогресса в судостроении в сравнении с Европой. [Levathes 1994: 40] отмечает, что доходы Китайской империи от заморской торговли выросли с 500 тысяч на конец XI века до свыше двух миллионов связок монет[13] к середине XII века.

Для защиты торговых судов флот империи Сун вырос до 600 с лишним кораблей. Крупнейшие торговые суда могли перевозить по 300 тонн грузов [Levathes 1994:43]. По мере расширения торговли по морю возникали новые технологии, позволявшие обеспечивать большую эффективность морской навигации и отстаивать китайские интересы в соответствующих морях. Среди новаций по части судоходства, которые пришлись на династию Сун, – судовые рули на корме, несколько палуб на кораблях, деревянные мачты из композитных материалов и – потенциально самое важное нововведение – усовершенствованные морские компасы.

Новые технологии появлялись далеко не только в сфере морской торговли. [Fairbank, Goldman 1998: 88–90] указывают, что в 1078 году Северный Китай производил свыше 114 тысяч тонн чугуна в год. Через семьсот лет Англия будет вырабатывать лишь половину этого объема. Среди других важных коммерческих новаций при династии Сун стоит отметить усовершенствованное сталелитейное производство за счет использования угольных доменных печей, изготовление стекла и производство пороха. Кроме того, именно при Сун производство бумаги, книгопечатание и гончарное дело становятся полномасштабными индустриями, доходы которых в равной мере обеспечивались экспортом и торговлей внутри Китая. В текущих обзорах китайской истории зачастую не уделяется существенное внимание вкладу Китая в производственные технологии.

Описанный поразительный расцвет технологий и нововведений, который [Elvin 1973] в своей классической работе характеризует как «средневековую экономическую революцию [Поднебесной]», не обернулся долгосрочными предприятиями по параллельному продвижению морской торговли и колониальной экспансии. В отличие от Европы, Китай не пережил эпоху расширения своего экономического и политического влияния на весь мир, начало которой могло бы положить коммерческое внедрение изобретений, ставших столь существенными для расширения пределов власти европейских держав 500 годами позднее [Fairbank, Goldman 1998: 92].

До сих пор продолжается осмысление того, почему именно в случае Китая развитие морской торговли не обернулось приумножением политического влияния в форме колониализма. Однако большинство исследователей признают, что к началу XII века Китай был в техническом отношении самой продвинутой страной мира и что у правителей Сун были возможности расширять свои владения не только за счет продвижения торговли, но и посредством военных кампаний. Вопрос заключается в том, что китайские императоры того времени не приняли соответствующие решения [Needham et al. 1962]. Существует множество внутренних причин, объясняющих, почему «золотая эпоха» в экономике и торговле при Сун не привела Китай к территориальной экспансии, которая была столь существенной чертой предшествующих династий Хань и Тан. Времена были уже не те. К северу и западу возможности расширения династии Сун ограничивали эффективно организованные державы (кидани, чжурчжэни, тибетцы и тангуты), которые требовали от китайцев общения на равных. Часто безопасность границ приходилось обеспечивать взятками в виде шелка, серебра и золота, когда вооруженные силы Сун оказывались неспособны сделать это – даже на пике при численности в 1,25 миллиона бойцов.

Впрочем, при Сун не только сузились в сравнении с ранними династиями крайние пределы Поднебесной, но и поменялась внутренняя организация власти на сохранившейся за китайцами территории. Вследствие роста производства продовольствия и все нарастающей специализации труда наступает «золотая эпоха» и для китайских городов. В Китае того времени существовали уже десятки городов с населением свыше 50 тысяч человек при одновременном усилении контроля центральных властей над Поднебесной в целом [Skinner 1977].

Значительно увеличилась производительность сельского хозяйства, в особенности на юге Китая. Тому способствовало несколько факторов, но наиболее существенный из них – активное использование раннеспелого риса сортов тямпа (чампа), которые, вероятно, были привнесены в Китай из северных районов Вьетнама в начале XI века. Кроме того, были введены технические новации, позволившие усовершенствовать технику выращивания и ирригации при заливном рисосеянии. Сюда входят новые методы выравнивания и обработки земли под заливные поля, а также новые способы возведения дамб и направления воды на сельхозугодия с помощью системы насосов.

В этот же период начинают активно внедрять всевозможные сельскохозяйственные и технические учебники. Тому способствовали развитие коммерческого книгопечатания и меры высокоцентрализованного правительства по популяризации самых продвинутых методов земледелия. Скорее всего, наиболее известное среди подобных изданий – классический трактат «Ци-минь яошу» («Необходимые навыки для простого народа»), который был написан чиновником Цзя Сысе еще примерно в 533–544 годах, но постоянно перепечатывался и распространялся позже, начиная с династии Тан, которая стремилась таким образом приобщать население к наиболее эффективным практикам ведения сельского хозяйства [Shih 1982: 2–5].

[Fairbank, Goldman 1998: 108] указывают на главный парадокс династии Сун: как только китайская цивилизация достигла зенита, ее завоевали внешние силы. За исключением 276 лет правления династии Мин (1368–1644 годы), весь остаток династического периода истории Поднебесной – с конца Сун в 1279 году по Синьхайскую революцию 1911–1912 годов, с которой в Китай придет республика, – страной будут править чужеземные династии.

Монголы и конфуз с «империей без конца и края»

Захват монголами Китая во многом связывают с процессом экономической переориентации Китая, начало которой было положено в конце династии Тан. Китайская империя постепенно перефокусировалась с внутриматериковых районов и торговых путей во Внутренней Азии на Южные моря и в целом Тихий и Индийский океаны. По мере того как внутренние районы Китая становились все более изолированными в свете сдвига приоритетов в область Тихого океана и Юго-Восточной Азии, а также регионов за их пределами, прежние связи между царствами и народами севера и юга Китая, а также между прибрежными и внутриматериковыми районами начали рушиться. На фоне спада торговли и взаимной заинтересованности в поддержании стратегических контактов становилось все сложнее поддерживать какие-либо союзы. Дипломатия все чаще оборачивалась вечными спорами, которые формировали взаимное неприятие и все более частые конфликты между различными группами. На фоне сокращения сферы влияния Китая стали возникать многочисленные местные государства и группы, готовые заполнить брешь. Однако в конечном счете им всем предстояло пасть перед монголами. Чжурчжэни (династия Цзинь), тангуты, уйгуры и другие группы и государства не могли сравниться ни по количеству воинов, ни по эффективности военной стратегии, ни по дисциплинированности с монголами, пришедшими в регион из степей Центральной Азии. Последние климатические исследования свидетельствуют, что монгольская экспансия совпала по времени с периодом повышенных температур воздуха и осадков, который способствовал стремительному наращиванию производительности пастбищ. В результате наблюдался бурный прирост населения и поголовья лошадей – ключевой фактор для действенности монгольской конницы [Massey 2014].

Со временем весь Северный Китай подпал под контроль монголов. Угэдэй (также Огодэй) – третий сын Чингисхана – начал наступление на империю Сун на юге. Решающая победа монголов привела к полноценному оформлению «монгольской» династии Юань в 1279 году (см. рис. 3.14). Расправы над мирным населением того времени принимали легендарные масштабы. Многие районы Китая были сильно опустошены на сто с лишним лет в результате безудержных бесчинств монголов. Примером здесь служит регион Сычуань, после захвата которого, как утверждается во многих источниках, Угэдэй приказал вырезать весь город Чэнду, где тогда проживало свыше миллиона человек [Ebrey 1996: 169–170]. Захват Южного Китая завершил уже Хубилай – внук Чингисхана. Примечательно, что прежде чем завоевать оставшуюся часть Поднебесной, Хубилай некоторое время изучал нравы и методы управления китайцев, возглавив округ в Хэбэй [Davis 1996:211–218].

Рис. 3.14. Максимальные пределы территории Монгольской империи. Источник: Архив Миннеаполисского института искусств. Картограф: Мэри Ли Эггарт

Покорение Китая монголами и воцарение династии Юань – водораздельный период в истории Поднебесной. Северные районы Китая неоднократно бывали и ранее под контролем чужеземцев-неханьцев, в том числе при династиях Ляо и Цзинь. Поражение династии Сун стало первым случаем, когда под контроль иностранцев попал и Южный Китай. Де-факто при династии Юань весь Китай оказался под зарубежной оккупацией. Дополнительная ирония заключается в том, что также впервые с конца династии Тан в 907 году Китай вновь был объединен. При этом монгольские правители продержались в Поднебесной не так долго вследствие бунтов, которые практически сразу охватили южные, а потом и северные районы Китая. Частично восстания подогревались сторонниками Сун [Davis 1996].

Династия Юань не оказала столь долгосрочное воздействие на экономическую географию Китая. Большинство нововведений монголов были отменены после завершения правления династии. Так, административная система Сун осталась неизменной, в основном остались прежними налоговая и монетарная системы и свод законов. В то же время монголы восстановили и усовершенствовали пользовавшуюся широкой славой при династиях Тан и Сун транспортную сеть за счет использования подневольного труда на расчистке каналов и обновлении покрытия дорог.

Введенная монголами система доставки сообщений с помощью гонцов на лошадях, которая обеспечивалась 200 тысячами скакунов, также способствовала совершенствованию системы коммуникаций на территории обширной империи.

Вероятно, наиболее существенное влияние династия Юань оказала не на экономику или политику Китая, а на его культуру. Распространенные представления о закрытости и изолированности Китая несколько разрушает тот факт, что династия Юань продолжила тренд на космополитизм, который оформился еще при династиях Тан и Сун. В 1275 году Марко Поло посетил летнюю резиденцию Хубилая – Шанду (на Западе устоялось наименование «Занаду») в окрестностях юаньской столицы Ханбалык (Марко Поло записал название города как «Камбалу»; нам этот город известен под другим названием: Пекин). Путешественник обнаружил, что град переполняли гости, советники и послы из самых различных стран мира. О стремлении династии Юань к космополитизму свидетельствует в полной мере следующая цитата:

В китайских портах торговали арабы, венецианцы и русские. Был даже русский, которому удалось занять первое место на государственных экзаменах 1321 года. В 1341 году его назначили высокопоставленным чиновником в регион Чжэцзян. Китайцы и монголы проникли в Персию и Европу. Например, китайские инженеры участвовали в совершенствовании системы ирригации в бассейне рек Тигр и Евфрат, а в таких городах, как Новгород, Москва и Тебриз, существовали китайские кварталы. Несторианский монах Раббан Саума, родившийся в Ханбалыке около 1225 года, был отправлен в качестве посланника монгольского руководства с визитами в Византию и Рим в 1287-88 годах. Он также имел возможность видеться с королем Англии в Гаскони и Филиппом IV Красивым в Париже. Саума оставил после себя записи о посещении, помимо множества прочих мест, базилики Сен-Дени и капеллы Сент-Шапель [Goodrich 1969: 178-79].

Упадок династии Юань наступил не только в связи с событиями на территории Китая, но и во многом из-за распада самой Монгольской империи. Первый император династии Мин Чжу Юаньчжан – первоначально неимущий крестьянин – повел повстанческую армию против монгольских правителей. Жителями Поднебесной руководили как праведный гнев и недовольство правителями, так и голод. Восстание было нацелено на восстановление прежней славы Китая. В 1356 году повстанцы захватили Нанкин, а в 1368 году – и Пекин. Монгольский двор был вынужден бежать на север и перегруппировывать силы. Вооруженным силам Мин так и не удалось захватить территории, которые составляют северо-восток современного Китая, и отдаленные северо-западные районы (Синьцзян), но это не помешало династии на ранних порах стать одной из самых процветающих в истории Поднебесной. Китай все еще был ориентирован на приморские районы, как это было и при династии Сун, и экономика страны достигла существенного расцвета. Первые несколько императоров династии Мин активно занимались общественными сооружениями, в том числе массированной застройкой городов, которая в некоторой степени задала современный вид многих населенных пунктов, в том числе Пекина и Нанкина. Великую Китайскую стену полностью обновили. Именно при династии объект достигает своей максимальной длины (см. рис. 3.15) После кончины первого императора Мин в Нанкине в качестве постоянной национальной столицы был избран Пекин.

Очень краткий возврат к торговле по морю с отдаленными местами и экспедициям по морю положил начало одному из самых интересных периодов династии Мин. Во время этой быстротекущей фазы – 1403–1433 годы – Китай строит крупнейшие деревянные торговые и исследовательские корабли за всю историю человечества. Это само по себе свидетельство рано оформившегося интереса китайцев к остальному миру. Большие экспедиции флота Мин (считается, что их было всего семь) поражают своим масштабом и размахом: огромные корабли, невообразимая дальность плавания и богатое собрание ценностей, перед которым меркнут самые известные сокровищницы в истории. Трагично, что очень немногие люди Запада знают о путешествиях на Запад при династии Мин.

Рис. 3.15. Великая Китайская стена и территория Китая при династии Мин. По данным [Poon 2015]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

Они начались за 80 лет до экспедиций Васко да Гамы в Африку. Флот, покинувший Нанкин в 1405 году для исследования «западных морей», включал 317 кораблей и команду численностью около 27 тысяч человек! Крупнейшими из суден, входивших во флотилию, были «корабли-сокровищницы» баочу-ань: их длина варьировалась от 118 до 127 метров, а ширина – от 48 до 50 метров при водоизмещении в районе 3000 тонн. Самые большие корабли были превышали более чем в четыре раза длину 26-метровой «Санта-Марии» – флагмана, на котором Христофор Колумб достиг Америки в 1492 году [Levathes 1994:80–83]. Во главе китайского флота стоял адмирал-евнух Чжэн Хэ, мусульманин весьма скромного происхождения, которому удалось выдвинуться в первые ряды государственных служащих благодаря исключительно своим заслугам. Чжэн намеревался во время путешествий посетить Святую землю. Сами по себе экспедиции были нацелены и на установление дипломатических отношений, исследование морей и организацию торговли. Предполагалось, что за время путешествий Чжэн Хэ должен был описать и оформить в виде карт все северные побережья Индийского океана, побережье Африки вплоть до Мадагаскара и значительную часть индонезийских островов (см. рис. 3.16). Флот Мин проводил встречи с представителями всех стран, которые обнаруживались на его пути, получал от них подношения, обменивался чиновниками и, когда это было возможно, добивался выгодных торговых уступок. Тем самым китайцам удалось сломить блокировку арабами торговли в водах Индийского океана. Учитывая огромные вложения, которые потребовались для строительства и поддержания такого флота, тем более поразительно, что великая династия Мин позволила ему прийти в упадок всего через 30 лет. Причин тому много, и по большей части они весьма прозаичны: жалобы придворных на запредельные расходы на флот, растущее негодование внутри Китая и завершение работ по обновлению Великого канала, что сделало защиту прибрежной торговли от пиратов (к тому моменту и японцев, и китайцев) менее насущной. Однако самая важная причина заключалась в том факторе, который по настоящее время оказывает влияние на состояние дел в Китае: политическое противостояние между противоборствующими элитами. В 1430-х годах всколыхнулось пламя конфликта между евнухами и конфуцианцами при дворе. И те, и другие желали обеспечить себе доступ к высшей власти. В морской торговле заправляли евнухи, поэтому конфуцианцы неизменно рекомендовали не вкладывать чрезмерные средства в поддержание и расширение флота, как военного, так и торгового. В силу всего этого флот Мин, который на пике включал 3000 кораблей, стал стремительно уменьшаться.

Рис. 3.16. Путешествия на Запад при династии Мин. По данным [Veeck et al. 2011]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

В 1644 году, после многолетних войн, маньчжуры – народ, базирующийся на территории современного Северо-Восточного Китая (отсюда историческое название Маньчжурия), – сверг пришедшую в упадок династию Мин. Предками маньчжуров было тунгусско-маньчжурское племя из Центральной Азии. Они не разделяли интереса к развитию морской навигации, который объединял династии Сун и Мин. По расчетам [Crossley 1997: 81], захватнические войска маньчжуров включали всего от 120 до 150 тысяч людей «под знаменами» (подразумевается специфический вид военных формирований, которые различались по знаменам). Такая небольшая армия не смогла бы одержать верх над Мин, если бы та не была уже подорвана внутренними бунтами и неоднократными бедствиями, включая голод, которые охватили сразу множество регионов страны. Маньчжуры во многом повторили путь монголов. Им удалось сломить Мин при поддержке зарубежных торговцев и немалого числа китайцев-ханьцев, которые участвовали в бунтах против правящей династии. Маньчжуры, как и монголы, активно применяли методы устрашения и насилия для получения доступа к ресурсам и средствам, в которых нуждались их солдаты. После осады Ян-чжоу (в южной части Цзянсу) в массовых захоронениях у городских стен было сожжено более 800 тысяч тел.

Большую часть тех 268 лет, которые маньчжуры управляли Китаем в качестве династии Цин (см. рис. 3.17), экономика Китая продолжала развиваться в прямой связи с расширением морской торговли, как и при династиях Сун и Мин. Время правления Цин совпало с активизацией европейской торговли. Китай снабжал весь мир чаем, фарфором, шелком, мебелью из редких видов дерева, перцем и многими другими товарами. Цин удалось снова захватить Шелковый путь у нескольких групп в Синьцзяне, однако торговые маршруты по морю оставались более прибыльными, особенно в области реализации чая и керамики. Морскую торговлю тогда развивали и Европа, и Северная Америка. Предприятия эпохи Цин были по большей части традиционалистскими, и процветание торговли было лишь в некоторой степени связано с технологическими новациями средств производства. При этом сильно возросли общие показатели производства традиционных товаров, которыми славился Китая. Чай, фарфор, шелк и прочая продукция пользовались огромным спросом у растущего среднего класса на Западе. Сельское хозяйство стало более трудоемким. Китайцы начали культивировать такие западные культуры, как кукуруза и картофель, однако в целом в сельском хозяйстве каких-то существенных нововведений не было. Маньчжуры преуспели в усмирении исторических конкурентов Поднебесной на Западе, в частности, в Монголии, Туркестане (Синьцзяне) и Тибете. В это время Китай располагает наибольшей территорией, чем когда-либо прежде. В период примерно с 1680 по 1820 год постепенно расширялась торговля между Востоком и Западом. Начиная с 1820-х годов европейцы проявляют все большую настойчивость и алчность в отношениях с Китаем, а «незаконная» торговля опиумом выходит из-под контроля.

Рис. 3.17. Максимальные пределы Китая при династии Цин.

По данным [Poon 2015]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

Первый этап нахождения Цин у власти был временем процветания, которое не могло быть долгосрочным в отсутствие инноваций и в условиях стремительно растущего населения, особенно в заключительное столетие правления династии. С 1600 по 1911 год население Китая удвоилось, а по некоторым оценкам даже утроилось. В результате из земли приходилось выжимать все больше ресурсов. При этом нехватка продовольствия и последующие восстания, напрямую связанные с ухудшением условий окружающей среды и природными бедствиями ближе к концу династии Цин, во многом способствовали крушению всей династической системы в 1911 году. Впрочем, это были далеко не все проблемы, с которыми Китаю предстояло столкнуться. Об этом поговорим в следующем разделе.

Современный Китай

Большинство историков маркируют начало современности для Китая заключением в 1842 году Нанкинского договора, который положил конец Первой опиумной войне между Цин и Великобританией. Конфликт произошел после того, как Китай предпринял попытку прекратить незаконную торговлю опиумом, подвергнув сожжению запасы наркотика, которые британские торговцы хранили на складах в Гонконге. Вопреки всевозможным запретам на изготовление и потребление опиума на родине британцы поставляли опиум, произведенный в Индии. Наркотик продавался китайским посредникам в обмен на серебро. В свою очередь те распространяли опиум среди стремительно растущего числа китайских наркоманов. На вырученные незаконным образом средства британцы закупали чай, который пользовался большим спросом и в Великобритании, и во всех британских колониях. Проваленная военная кампания никак не сказалась на торговле опиумом. Широкое пристрастие к опиуму среди представителей среднего класса, в особенности среди мелких аристократов в сельской местности, – одна из причин, стоящая за неэффективным противостоянием Китая иностранной агрессии. Для китайцев Нанкинский договор станет одним из длинного ряда унизительных «неравных договоров», навязанных Поднебесной западными державами. Память об этих унижениях свежа и по сей день. Неравные договоры, на которые маньчжурские правители были вынуждены соглашаться, обеспечивали покорность Китая постоянными угрозами со стороны западных стран сжечь дотла густонаселенные прибрежные города Поднебесной. Иностранные компании, пользовавшиеся поддержкой собственных правительств и перспективой военного вмешательства, положили начало эксплуатации Китая в коммерческих масштабах. Это привело к множеству существенных географических и экономических изменений, в том числе стагнации китайского производственного сектора и внутреннего развития страны. Ко всему прочему, договоры обеспечивали иностранцам экстерриториальные привилегии, которые защищали приезжих от местных китайских законов и системы наказаний. В то же время контроль над прибыльной международной торговлей постепенно перестал быть монополией правительства Цин и перешел к другим странам и зарубежным компаниям. Невозможно как-либо нравственно оправдать казавшийся бесконечным поток иностранных интервенций и политических манипуляций. Это трагический период великого уничижения и страшных лишений народа Поднебесной под гнетом иностранных компаний и соглашателей-китайцев, которые получали огромные доходы, пока население было вынуждено довольствоваться мизерными зарплатами, быстро растущими ценами на продовольствие, перешедшим все разумные границы допустимого потреблением опиума и всеобщей коррупцией.

Еще до развязывания опиумных войн явственно ощущалась внутренняя слабость Китая. На конец XVIII–XIX век приходится множество восстаний против нищенского существования народа и чрезмерно высоких налогов. Среди подобных бунтов особенно выделяются восстание Белого лотоса (примерно 1795–1804 годы) и Восстание тайпинов (1850–1864 годы). Внутренняя нестабильность Китая свидетельствует о глубине проблем, которые сформировались за период медленного заката династии Цин. Опиумные войны и их бесславная развязка породили разрушительные явления. Не пройдет и столетия, как все политические, общественные и экономические основы жизни в Китае преобразуются самым кардинальным образом.

Силы, которым Нанкинский договор развязал руки после 1842 года, были не только социально-политическими, бросавшими решительный вызов заведенному порядку, но и экономическими и технологическими. Последние сыграют в конечном счете свою особую роль в трансформации окружающей среды и пространства Китая. В XIX веке стало очевидно, что на фоне бурно растущего населения Поднебесной и сохранения устоявшейся системы сельского хозяйства и промышленности нельзя было обеспечить оптимальные условия жизни сразу для всего китайского народа. Кроме того, ясно ощущалось, что обширная территория Китая не имела полноценной наземной транспортной инфраструктуры. Это ограничивало дальнейшие возможности расширения торговли и приводило к росту цен на самые основополагающие товары, в особенности из прибрежных районов и зарубежных анклавов. К середине XIX века Китай располагал транспортной системой из плохо интегрированных друг с другом дорог (в том числе железных), портов и прочих инфраструктурных объектов, которые, вопреки огромным природным ресурсам и дешевой рабочей силе, суммарно не могли обеспечить Китаю становление в качестве современной державы. Проблемы географического характера – слабые экономические и политические связи между отдаленными друг от друга регионами Китая – делали всю нацию особенно уязвимой к иностранному вмешательству, которое стало характерным для всего последующего периода истории Поднебесной.

Договорные порты и приход Запада в Китай

Одним из наиболее существенных нововведений для пространственного оформления Китая в свете неравных договоров стало учреждение иностранных «договорных портов». Нанкинский договор требовал от слабого правительства Цин дозволять западным торговым компаниям открывать фабрики по производству шелка, текстиля и прочей продукции и управлять необходимой портовой и складской инфраструктурой в отдельных городах, расположенных на морском побережье и на берегах крупных рек Китая. При этом такие предприятия фактически находились вне таможенного контроля Поднебесной. Десятки тысяч выходцев из западных держав прибывали в Китай и основывали в приморских городах фабрики и импортно-экспортные компании. Первоначально существовало всего пять договорных портов. На пике их число превысило сотню. Сформировался целый пласт новых торговых и промышленных центров, которые накладывались на существовавшую структуру крупных коммерческих центров, возникших в период династий. Предприниматели, заправлявшие в договорных портах, внедряли новые производственные технологии, инструменты, приборы и вооружения, новые средства сбора, хранения, обработки и распространения товаров и современные подходы к ведению бизнеса, обеспечению бухгалтерского учета и разрешению торговых споров. Нововведения пошатнули экономические основы Китая и привели к существенным преобразованиям в Поднебесной вплоть до 1949 года, когда власть в стране попала в руки нового революционного режима. Одним из самых важных географических последствий учреждения договорных портов стали пространственные перестановки и реструктуризация производственного сектора в пользу экспортной продукции.

Ослабленная династия Цин в конечном счете была свергнута на волне общественного негодования и националистических настроений. На место Цин пришло республиканское правительство, условно действующее исходя из демократических принципов и идеалов Сунь Ятсена – политического деятеля националистического толка, который частично получил образование на Гавайях. К сожалению, образованная в 1912 году Китайская республика изначально не продемонстрировала эффективности в обеспечении национального развития. Фракционность, зародившаяся еще в последние годы упадка Цин, создала условия для захвата власти во внутренних районах Китая могущественными региональными военачальниками. Этот период раздробленности обычно называют эпохой милитаристов. Центральному республиканскому правительству так и не удалось обеспечить полный контроль над всей национальной территорией. Не стоит также забывать о том, что в это же время иностранные державы де-факто управляли большей частью промышленных мощностей Китая. Естественно, в результате действия этих двух факторов сократились налоговые поступления в казну, а то, что все-таки удавалось получить с населения, исчезало в руках коррупционеров.

Именно в этот период общенационального смятения и нестабильности происходят два важных события. Во-первых, в 1921 году в Шанхае учреждают Коммунистическую партию Китая (КПК). На дальнейшее оформление движения ушло много лет, однако многих интеллигентов в городах привлекало стремление партии к возрождению китайского национализма и обеспечению независимости страны от зарубежного вмешательства и контроля.

Росту КПК препятствовали официальные власти, признавшие движение противозаконным, но в конечном счете КПК показала способность к единению нации и высвобождению Китая из-под гнета иностранной оккупации. Во-вторых, к власти над Китаем приходит Чан Кайши (также Цзян Цзеши). В начале 1920-х годов Националистическая партия Китая (Гоминьдан [ГМД]), первоначально основанная Сунь Ятсеном и его сторонниками для управления республикой, была преобразована при содействии советских консультантов, которые в тот момент совсем недавно завершили свержение имперского режима в России. Реорганизация происходила в авторитарном ключе и преобразовала ГМД в некое подобие российской большевистской партии – будущей Коммунистической партии Советского Союза. В то же время была основана и Национально-революционная армия во главе с Чан Кайши. Сунь Ятсен скончался в начале 1925 года. После крайне запутанной внутренней борьбы за первенство в ГМД Чан Кайши возглавил и партию. Практически сразу же начались военные кампании против милитаристов и – что наиболее существенно – новообразованной КПК. Этот конфликт, начавшийся так давно, по сей день не утратил свое значение. Именно разрыв между ГМД и КПК лежит в основе разлада между Тайванем и континентальным Китаем, который у всех на слуху в наше время.

Коммунистическая революция в Китае

История подъема и развития КПК и биографии известных лидеров движения пересказывались бесчисленное множество раз. В рамках нашего общего обзора истории мы ограничимся лишь некоторыми наиболее существенными деталями, а также рассмотрим то, как коммунистическая революция повлияла на экономическую географию Китая – на пространственную организацию и ключевые ориентиры экономики Поднебесной.

КПК первоначально была создана как городское движение, стремившееся заручиться поддержкой городского пролетариата: работников фабрик и сектора услуг. В этом китайские активисты руководствовались зарубежными теориями коммунизма, почерпнутыми у советских деятелей, а также европейских коммунистов и социалистов. После безуспешных попыток склонить на свою сторону городских трудящихся некоторые из руководителей КПК устремили свое внимание на сельские районы и сфокусировали усилия на сильно разочарованных сложившимися обстоятельствами крестьянских массах. Ведущим сторонником такой стратегии был Мао Цзэдун, выходец из крестьянской семьи среднего достатка в провинции Хунань. На протяжении 1920-х и в начале 1930-х годов молодой активист, которому предстояло стать «председателем Мао», трудился над организацией нищих и среднеобеспеченных крестьян в центральных провинциях Хунань и Цзянси. И Мао добился в этом неплохих результатов, в особенности в наиболее обездоленных и изолированных районах. Мао и его союзники так преуспели в развитии сельской базы поддержки коммунистов, что верховенство над КПК вскоре перешло от городских кадров к харизматичному и умевшему толкать речи Мао.

Со временем противостояние между националистами и коммунистами вылилось в полноценный конфликт. Чан Кайши и его войскам практически удалось уничтожить коммунистов в Южном и Центральном Китае. В 1934–1935 годах Мао и его крестьянские вооруженные силы (85 тысяч солдат, 15 тысяч правительственных чиновников и партийных функционеров и 35 женщин, по большей части – супруги руководителей) смогли спастись от преследования националистов, отправившись в продолжительное и тяжелое путешествие на запад страны. Преодолев маршрут в 12,5 тысяч километров, коммунисты в конечном счете достигли уединенного местечка Яньань в провинции Шэньси, прямо на Лёссовом плато. В переходе выжило лишь 8 тысяч человек. В Яньане была учреждена база коммунистов. Штаб-квартира разместилась на близлежащих лёссовых холмах. Из этого отдаленного места КПК постепенно расширяла сферы своего влияния. Великий поход стал символом революционного движения. Пережившие путешествие люди стали оплотом революции и, что наиболее существенно, – оставались на ведущих постах в Китае до 1990-х годов.

Китайско-японская война – китайцы ее обычно обозначают как «Война сопротивления китайского народа японским захватчикам» – и Вторая мировая война обеспечили КПК новые возможности для усиления ее роли, и коммунисты в полной мере воспользовались всеми последствиями этих катастрофических событий. Руководство КПК мудро решило фокусироваться на патриотическом противостоянии японцам и старалось не растрачивать силы на противодействие внутренним врагам: ГМД во главе с Чан Кайши. К концу Второй мировой войны КПК и ее вооруженные силы – Народно-освободительная армия Китая – заручились обширной поддержкой, в особенности в сельских районах и городах Северного Китая. Попытки разрешить политический конфликт между националистами и коммунистами закончились ничем, и за войной с внешним агрессором последовала гражданская война. Коммунистам, сконцентрировавшим силы в сельской местности, удалось взять верх в борьбе и достаточно быстро и эффективно изолировать остававшихся на севере Китая националистов. К 1949 году националисты во главе с Чан Кайши бежали с континента на остров Тайвань, куда они перенесли и остатки правительства Китайской Республики (см. главу 13).

1 октября 1949 года была образована КНР. Первым председателем нового государства стал Мао Цзэдун. Тем самым был положен конец целому веку внутренних волнений и иностранного вмешательства в дела Китая. На смену продержавшейся свыше 2000 лет империи в составе множества династий пришла полноценная революционная система, которая была нацелена на радикальную модернизацию общества, экономики и политики Поднебесной. Новое влиятельное центральное правительство, установленное КПК, имело четкую идеологию, сильную армию и мощный административный аппарат. Коммунисты возглавили Китай и остаются во власти по настоящий день. В последующих главах мы подробно рассмотрим то, как Китай с поразительной решимостью отстаивает в духе национального самоопределения свои позиции перед лицом политической и экономической гегемонии США и Европы.

Вопросы к обсуждению

1. Как взаимосвязаны места расположения китайских поселений эпохи раннего палеолита и неолита с условиями окружающей среды?

2. С учетом всего, что мы узнали в главах 2 и 3, попытайтесь назвать основные виды окружающей среды и экосистем, в которых существовали ранние жители Поднебесной. Какие изменения в принципах размещения населения по территории Китая происходили с течением времени?

3. Каковы основные достижения скоротечной династии Цинь? Почему они важны для последующих династий?

4. Что такое путунхуа? Почему для Китая важно иметь национальный язык?

5. Что такое «небесный мандат»? Какую роль сыграла эта идея при передаче власти между династиями?

6. Что подразумевается под пространственной «переориентацией», которая отличает династию Сун от Тан и других предшествующих династий?

7. В чем состояли преимущества обширной системы водных каналов для развивающегося китайского государства? В чем заключались цели возведения и преимущества Великой Китайской стены?

8. Что подразумевается под тем, что Юань и Цин были «чужеземными» династиями? В чем заключались последствия таких «оккупаций» для экономического развития Китая?

9. Каковы были последствия опиумных войн и «эпохи неравных договоров» для современного Китая? Как китайцы воспринимают остальные страны мира?

Библиография

Asia for Educators n.d – Asia for Educators. N.d. Timeline of Chinese History and Dynasties. URL: http://afe.easia.columbia.edu/timelines/china_ timeline.htm (дата обращения: 24.07.2020).

Bar-Yosef, Wan 2012 – Bar-Yosef, Ofer, Youping Wang. Paleolithic Archaeology in China // Annual Review of Anthropology. 2012. Vol. 41. P. 319–335.

Chang 1977 – Chang, К. C. The Archaeology of Ancient China. New Haven, CT: Yale University Press, 1977.

Cheng 1960 – Cheng, Te-k’un. Shang China. Vol. 2: Archaeology in China. Toronto: University of Toronto Press, 1960.

China Highlights 2020 – Chinese Dialects and Minority Language Distribution II China Highlights. 2020. URL: https://www.chinahighlights.com/ travelguide/nationality/ (дата обращения: 29.07.2020).

Crossley 1997 – Crossley, Pamela Kyle. The Manchus. Cambridge, MA: Blackwell, 1997.

Davis 1996 – Davis, Richard L. Wind against the Mountain: The Crisis of Politics and Culture in Thirteenth-Century China. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.

Ebrey 1996 – Ebrey, Patricia Buckley. The Cambridge Illustrated History of China. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Elvin 1973 – Elvin, Mark. The Pattern of the Chinese Past. Stanford, CA: Stanford University Press, 1973.

Fairbank, Goldman 1998 – Fairbank, John K., Merle Goldman. China: A New History. Cambridge, MA: Belknap, 1998.

Goodrich 1969 – Goodrich, L. Carrington. A Short History of the Chinese People. London: Allen and Unwin, 1969.

Huang 1997 – Huang, R. China: A Macro History. Turn of the Century Edition. Armonk, NY: Sharpe, 1997.

Ikawa-Smith 1978 – Ikawa-Smith, Fumiko, ed. Early Paleolithic Sites in South and East Asia. The Hague: Mouton, 1978.

Levathes 1994 – Levathes, Louise. When China Ruled the Seas: The Treasure Fleet of the Dragon Throne, 1405–1433. New York: Simon and Schuster, 1994.

Loewe 1986 – Loewe, Michael. Introduction to the Ch’in and Han Empires II The Cambridge History of China I ed. by Dennis Twitchett and Michael Loewe. Vol. 1. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. P. 2–19.

Mair 1997 – Mair, V. H. Script Reform in China // China Global Studies. 7th edition. Guilford, CT: McGraw-Hill Duskin, 1997. P. 175–179.

Massey 2014 – Massey, N. Rise of Genghis Khan Linked to Unusual Rains in Mongolia // Scientific American. 2014, March. URL: http://www.scientifi-camerican.com/article/rise-of-genghis-khan-linked-to-unusual-rains-in-mongolia (дата обращения: 3.07.2020).

Meyer 2018 – Meyer, R. Ancient Humans Lived in China 2.1 Million Years Ago. 2018. URL: https://www.theatlantic.eom/science/archive/2018/07/early-humans-Ieft-Africa-250000-years-earlier-than-thought/564896/ (дата обращения: 24.07.2020).

Minneapolis Institute n.d. – The Mongol Empire // Minneapolis Institute of Arts Archives. N.d. URL: http://archive.artsmia.org/art-of-asia/history/ mongol-empire-map.cfm (дата обращения: 3.07.2020).

National Bureau of Statistics 2002 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2002 [China statistical yearbook 2002]. Beijing: China Statistics Press, 2002.

National Bureau of Statistics 2019 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2019 [China statistical yearbook 2019]. Beijing: China Statistics Press, 2019.

National Geographic 2008 – Atlas of China // National Geographic. Washington, DC: National Geographic Society, 2008.

Needham et al. 1962 – Needham, Joseph, et al. Science and Civilization in China. Vol. 4, pt. 3. Cambridge: Cambridge University Press, 1962.

Pannell, Ma 1983 – Pannell, Clifton W., Laurence J. C. Ma. China: The Geography of Development and Modernization. New York: Halsted, 1983.

Poon 2015 – Poon, Leon. History of China Project: The History Pages. 2015. URL: http://www.chaos.umd.edu/his-tory/toc.html (дата обращены: 3.07.2020).

Roberts 1996 – Roberts, J. A. G. A History of China. Vol. 1: Prehistory to c. 1800. New York: St. Martin’s, 1996.

Shih 1982 – Shih Sheng-han. A Preliminary Survey of the Book Ch’i Min Yao Shu: An Agricultural Encyclopedia of the 6th Century. Beijing: Science Press, 1982.

Sivin 1988 – Sivin, Nathan. The Contemporary Atlas of China. Boston: Houghton Mifflin, 1988.

Skinner 1997 – Skinner, G. William, ed. The City in Late Imperial China. Stanford, CA: Stanford University Press, 1977.

Smartt, Simmonds 1995 – Smartt, J., N. W. Simmonds. Evolution of Crop Plants. 2nd edition. Essex, UK: Longman Scientific and Technical, 1995.

Veeck et al. 2011 – Veeck, Gregory, Clifton Pannell, Christopher J. Smith, Youqin Huang. China’s Geography: The Dynamics of Political, Economic and Social Change. Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2011.

Wheatley 1971 – Wheatley, Paul. The Pivot of the Four Quarters: A Preliminary Enquiry into the Origins and Character of the Ancient Chinese City. Chicago: Aldine, 1971.

Wu, Poirier 1995 – Wu, X. Z., Frank E. Poirier. Human Evolution in China: A Metric Description of the Fossils and a Review of the Sites. New York: Oxford University Press, 1995.

Yo 1997 – Yo, Weichao, ed. A Journey into China’s Antiquity. Vol. 1. Beijing: Morning Glory Publishers, 1997.

Zhao 1994 – Zhao, Songqiao. Geography of China: Environment, Resources, Population and Development. New York: Wiley, 1994.

Zheng 1997 – Zheng, Wenlei. Paleolithic Age. Vol. 1: A Journey into China’s Antiquity / ed. by Weichao Yu. Beijing: Morning Glory Publishers, 1997.

Глава 4

Политика: Срединное царство в глобализированном мире

Клифтон Паннел и Грегори Вик

Политическая география в XXI веке

Политическая география такого древнего, крупного и многомерного государства, как Китай, – одновременно крайне обширная и сложная тема. Как мы уже отмечали, сами китайцы называют свою страну Чжунго — «Срединная держава». Значительную часть истории Китай со всей очевидностью воспринимал себя как центрального, ключевого актора. Контакты Поднебесной с другими государствами, в особенности расположенными в непосредственной близости, обычно оформлялись как отношения между высшей державой и вторичными образованиями. Подобное восприятие собственных культуры и цивилизации сохранялось у китайцев даже в те периоды, когда их вооруженные силы были значительно слабее зарубежных войск [Spence 1999]. Что в свете этого мы можем сказать о роли Китая в мировой политике и безопасности в XXI веке? Какую линию поведения избирает Китай в отношениях с международным сообществом и другими странами? Совершим небольшой исторический экскурс, чтобы разобраться с этими вопросами.

С течением времени Китай в контактах с другими странами пришел к политическим и дипломатическим отношениям, которые будет наиболее правильно описать как взаимоотношения между сувереном и вассалами или покровителем и сателлитами. Вплоть до XIX века Поднебесная оставалась важной азиатской державой даже тогда, когда в ней заправляли некитайские династии Юань и Цин. Китай по крайней мере частично – а возможно, и полностью – в силу своего этноцентризма был склонен заниматься внутренними процессами и довольствоваться текущим положением и значением. Исторически это потенциально вылилось в обеспокоенность Китая внутренней консолидацией национальной территории и извечные усилия китайских властей обеспечивать зависимость и лояльность регионов по отношению к центру. Здесь прослеживается связь с символической ролью, которую исполнял китайский император, («Сын Неба») – неприкосновенное ядро великой империи. Место, где находился император, становилось средоточением всей власти, священным узлом, вокруг которого, в глазах китайцев, выстраивался весь мир [Wheatley 1971].

Впрочем, естественно, были и периоды, когда Китай уделял внимание и тому, что происходило по ту сторону границ. Еще в VIII веке лишенные земли крестьяне, торговцы, рыбаки и пираты выходили в море и отправлялись в дальние страны на поиски лучшей доли и возможностей устроить собственные дела. Тогда начинается распространение китайцев сначала в Юго-Восточную Азию (или, как ее обозначали сами выходцы из Поднебесной, «Южных морей» («Наньян»)), а затем и в более отдаленные края Земли. Этот процесс продолжается по сей день [Spence 1999; Wiens 1967].

С позиции людей XXI века ранние путешествия китайцев по морю имели эпизодический характер, но тем не менее являются важными историческими событиями. Несмотря на их внезапное прекращение, такие экспедиции демонстрировали как текущие, так и потенциальные возможности империи. Даже в наши дни крайне примечательны и символически значимы расширение китайского флота и первое кругосветное плавание небольшой группы китайских кораблей в 2002 году, во время которого судна провезли флаг КНР вокруг света. Подобные предприятия заставляют вспоминать о том, что китайцы еще со времен Чжэн Хэ питали интерес к формированию морского флота и желали продемонстрировать всему миру свою растущую военную мощь и технологические возможности [Dewan 2013; Shambaugh 2004].

Нынешний экономический рост Поднебесной создал запасы ресурсов, необходимых для построения современных вооруженных сил. Особый упор в этом процессе был сделан на расширение флота, которое продолжается уже более 25 лет. Военно-морской флот Народно-освободительной армии Китая представляет собой мощную силу в близлежащих морях, а также действует и в западной части Тихого океана, Индийском океане и акватории Африки. По всей видимости, основная цель увеличения и модернизации флота заключается в исключении доступа в регион США в случае нападения Китая на Тайвань, дабы помощь со стороны США пришла слишком поздно, чтобы как-то помешать триумфу КНР на Тайване. Еще одна цель – обеспечить контроль со стороны Китая большей части Южно-Китайского моря в пределах так называемой девятипунктирной линии, которая, по мнению КНР, охватывает территориальные воды Китая. Притязания Китая на эту акваторию опротестовываются сразу несколькими сопредельными странами. Соответствующее дело было представлено на рассмотрение Международного арбитражного суда, который не нашел оснований для заявления КНР притязаний на указанные воды [Congressional Research Service 2020а].

Мировая геополитика глазами Китая

Традиционная точка зрения на процесс формирования самовосприятия Китая и его места в мире рисует образ сконцентрированной целиком на себе Поднебесной, которой был неведом остальной мир. Исключение – ближайшие соседи, с которыми Китай обычно стремился формировать вассальные отношения. Вопреки периодическим сбоям династической системы эта политика давала свои плоды на протяжении двух тысяч лет.

Рис. 4.1. Китай и азиатские соседи. Картографы: Авторы

Как отмечают [Ginsburg 1968] и [Whitney 1970], китайцы полагали, что отдаленные районы империи в сущности были менее ценными, чем восемнадцать провинций в восточной половине страны, составлявших ядро национальной идентичности. Соответственно, значение районов, входивших в Китай, сокращалось в прямой зависимости от их удаленности от этого центрального региона (см. рис. 4.1). Отдельные части Юго-Восточной и Центральной Азии, а также Монголия и некоторая часть Сибири, находились в традиционных пределах области, над которой Китай имел некоторую степень контроля и с которой у Поднебесной установились относительно устойчивые вассальные отношения.

С началом европейского вмешательства, в особенности после опиумных войн XIX века, эти традиционные представления сильно пошатнулись. Возможно, из-за нарастания внешних угроз Китай стал уделять гораздо больше внимания периферийным территориям и заявлять неприкрытые притязания на приграничные зоны. Однако в XIX веке вследствие нарастающей слабости и неэффективности династии Цин Китаю пришлось уступить значительную часть земли России, Японии, находившейся под контролем Великобритании Южной Азии и другим странам и регионам.

Как указывает [Shambaugh 2000], траектория эволюции китайского государства в относительно недавнем прошлом – одна из наиболее притягательных тем для исследователей. Автор отмечает, что на современном этапе произошел транзит «от империи к республике, затем – к коммунистической революции, наконец – к социалистической модернизации, а на Тайване – к демократии». При этом [Shambaugh 2000] выделяет три неизменные цели, которые китайское государство преследовало по меньшей мере весь XX век: «экономическая модернизация, социальная трансформация и национальная безопасность перед лицом внешней агрессии». При оценке развития Китая будет полезно рассмотреть, как – в частности, какими средствами – эти цели преследовались после 1949 года, с переходом к социализму. Особый интерес здесь вызывают те изменения, которые произошли под руководством действующего председателя КНР и генерального секретаря ЦК КПК Си Цзиньпина (см. фотографию 4.1).

В 2012 году, вскоре после его назначения генсеком на Всекитайском съезде КПК, Си сформулировал идею «китайской мечты» о великом возрождении китайской нации, которое следовало претворить жизнь к важным столетним годовщинам: к 2020 году (или 2021 году) – 100-летней годовщине учреждения КПК – и к 2049 году – 100-летней годовщине образования КНР. К 2021 году Китай должен был достигнуть статуса общества среднего достатка – как для городских, так и для сельских жителей – и располагать мощными вооруженными силами. К 2049 году Китаю предстоит стать полноценной современной державой, сопоставимой с любой другой нацией [Economy 2018; Johnson 2017; Kuhn 2013; Ward 2019; Xi 2014].

Фотография 4.1. Председатель КНР Си Цзиньпин с вице-президентом Джозефом Байденом. Источник: Государственный департамент США. 2015 год

Одна из задач, в реализации которой КНР частично преуспела за счет неизменных усилий недвусмысленной направленности, – восстановление государственных территорий в пределах «Большого Китая» (Да Чжунхуа), то есть возвращение под суверенитет КНР тех земель, которые находились вне юрисдикции страны по состоянию на 1950 год. Очевидные примеры таких территорий – Гонконг, Макао и Тайвань. Гонконг был возвращен Китаю Великобританией в 1997 году по условиям соглашения, заключенного в 1984 году. На протяжении 50 лет с момента передачи Гонконг будет существовать в статусе специального административного района (САР) в составе КНР. На это время будут продолжать действовать устоявшиеся практики ведения дел, гражданские права и политическая демократия [Basic Law 1991]. Схожие условия были согласованы с Португалией, и в декабре 1999 года Китай вернул себе Макао[14]. Тайвань остается вне контроля Китая. Перспектива включения острова в состав Большого Китая превратилась в весьма спорный и проблемный вопрос.

Категория «Большого Китая» в данном случае подразумевает районы, населенные китайцами-ханьцами или исторически связанные с отчизной через ранее существовавшие вассальные отношения. В действительности концепт «Большого Китая» крайне неопределенный и сложный и допускает множество различных прочтений и интерпретаций [Harding 1993].

Претензии Китая на Южно-Китайское море и отсутствие правовых оснований на них по мнению Постоянной палаты третейского суда

КНР заявила претензии практически на все архипелаги в акватории Южно-Китайского моря (ЮКМ), требуя признания ЮКМ в качестве собственных территориальных вод и исключительной экономической зоны [Kaplan 2014; Samuels 1982] (см. рис. 4.2). Подобные геополитические утверждения по своей природе дискуссионны. Однако в активном поведении КНР прослеживается отход от ориентации на внутреннюю жизнь страны, характерную для династии Цин, в пользу более открытой политики, а также готовности более агрессивно заявлять свои требования.

В 2013 году Филиппины представили иск на рассмотрение базирующейся в Гааге Постоянной палате третейского суда. Свои требования заявитель основывал на Приложении VII к Конвенции ООН по морскому праву, подписантами которой являются как КНР, так и Филиппины. Предметом иска явились претензии Китая на ЮКМ, которые оформлены в виде так называемой девятипунктирной линии. Последняя используется для обоснования принадлежности большей части ЮКМ к территориальным водам КНР. В 2016 году суд пришел к выводу, что у Китая нет исторических оснований претендовать на ресурсы в пределах девятипунктирной линии. Требования КНР на ЮКМ, таким образом, были признаны несостоятельными. Китай не согласился с решением суда и отказывается соблюдать его [New York Times 2020; Permanent Court of Arbitration 2016].

Рис. 4.2. Притязания Китая на Южно-Китайское и Восточно-Китайское моря. Источник: Канцелярия министра обороны США (2010 год). Картографы: Авторы

Си Цзиньпин занял еще более агрессивную позицию в разрешении вопросов, проистекающих из территориальных требований Китая на Восточно-Китайское море (ВКМ) и ЮКМ. Большая настойчивость Китая в отстаивании собственных притязаний в ВКМ привела к прямому конфликту с Японией. Происходят частые инциденты с участием флота Японии и кораблей береговой охраны. Был даже момент, когда казалось, что противостояние перерастет в полноценные столкновения, однако обе стороны в конечном счете сбавили обороты. При этом сохраняется принципиальное несогласие по поводу того, кому принадлежат острова Сенкаку или, как их называют в Китае, острова Дяоюйдао. Китай также называет ЮКМ своими территориальными водами. В результате мы имеем прямой конфликт и столкновения КНР сразу с Вьетнамом, Филиппинами и Малайзией, а также нарастающие трения в отношениях с США. Среди самых вопиющих действий Китая здесь стало создание новых островов в составе архипелага Спратли или Наныпа. Одна из «новостроек» располагает достаточно большой взлетно-посадочной полосой для размещения военной авиации [Kaplan 2014].

Сравнительно недавно корабли береговой охраны и прочих подразделений Китая стали топить рыболовные судна Вьетнама и других менее крупных сопредельных стран и угрожали нефтеразведочному судну Малайзии. Параллельно КНР разворачивает акции устрашения вплоть до окрестностей островов Натуна (Бунгуран), которые входят в территориальные воды Индонезии. По всей видимости, Китай полагал, что в условиях пандемии COVID-19, начавшейся в 2020 году, другие страны будут медленнее реагировать на более агрессивные действия в ЮКМ, где, вопреки ранним заверениям в отсутствии намерений милитаризировать регион, началось активное формирование дополнительных рифов и участков суши, а также размещение военного оборудования и вооружений.

В мае 2020 года госсекретарь США Майкл Помпео заявил, что претензии Китая на ресурсы ЮКМ «абсолютно незаконны». Тем самым отвергнув – пускай по прошествии четырех лет после соответствующего судебного решения – проблематичные притязания КНР на воды и ресурсы ЮКМ, США наконец-то привели свою позицию в соответствие с положениями международного права. Другие страны, в том числе Австралия, в дальнейшем также признали, что требования Китая в ЮКМ недействительны и противозаконны [New York Times 2020].

Мы можем предложить многочисленные трактовки и прийти к различным выводам по поводу роли Китая в международных делах после 1950 года, однако будет корректно предположить, что сама КНР намерена играть существенную роль как в Восточной Азии, так и во всем мире. Вслед за развитием экономики Китая расширяются возможности Поднебесной усиливать свое военное присутствие и политическое влияние. Недавние стычки с Японией по поводу островов Сенкаку в окрестностях Тайваня, усиленное создание искусственных островов и отстаивание притязаний на ЮКМ в полной мере демонстрируют все более силовой и агрессивный подход Китая к вопросам собственной безопасности. Усилия, которые Китай на протяжении 20 с лишним лет направляет на формирование глубоководного флота и распространение своего влияния над Тихим океаном, – прямой вызов былому доминированию США в качестве морской державы. Кажется вполне очевидным, что Китай заявляет о себе как о господствующей силе в Восточной Азии и желает признания собственного статуса со стороны как сопредельных стран, так и международного сообщества. Растущая мощь Китая может предвещать наступление периода обострения конфликтов [Goldstein 2005; Krepinevich 2015; Pillsbury 2015].

Империя или национальное государство: цели Китая на XXI век

Один из самых интересных и дискуссионных вопросов, который часто поднимают в связи со ускоренным превращением Китая в мировую сверхдержаву, – как нам стоит воспринимать Китай как нацию и страну? С учетом огромных территориальных масштабов Поднебесной и разнообразия населяющих ее людей, возможно, Китай можно представить в качестве империи, воспроизводимой под видом современного государства образца XXI века из прежних структур и систем Китайской империи? Или, несмотря на составляющее его население множество национальных меньшинств и этнических формирований, а также разнообразных языковых групп, которые дополняют ханьское большинство, Китай – все же полноценное национальное государство?

В том, насколько большую силу в качестве модели долгосрочного построения нации представляют собой средства ассимиляции китайцев под эгидой ханьцев, можно убедиться на примере того, как группы на периферии ханьской цивилизации постепенно инкорпорировались в нее. [Jacques 2009] полагает, что Китай – «цивилизационное государство» в свете долгой истории существования основополагающих политических институтов Китая. Эта выдающаяся цивилизация с течением времени просто впитала в себя и преобразовала многие периферийные территориальные группы, с которыми она имела возможность контактировать. Если не принимать во внимание аспекты самоидентификации, то можно предположить, что постепенно некоторые из этих групп (например, маньчжуры или хуэйцы), в особенности там, где получил распространение в качестве первого языка путунхуа (часто обозначаемый как «мандарин»), стали практически неотличимы от китайцев-ханьцев[15].

С конца 1970-х годов Китай в рамках реструктуризации и реформирования социалистической системы нацелился на продвижение экономического роста и национального развития при одновременном обеспечении режима социально-политического контроля во главе с КПК. В 1980-х годах были сделаны некоторые послабления в области политической либерализации, однако в свете последовавших волнений, и в особенности трагических событий июня 1989 года, во время которых на площади Тяньаньмэнь в Пекине было убито большое количество студентов, партия и правительство сделали упор на поддержании порядка и предупреждении всего, воспринимаемого китайцами как хаос (луанъ) и нестабильность в области политики [Liang 2001]. «Унифицированный авторитаризм» – так описывает избранный китайским руководством путь японский специалист в области международной политики Сатоси Амако [Amako 1997].

После жестокого подавления протестов на площади Тяньаньмэнь в 1989 году захлопнулась крышка котла внутренней политической жизни Китая. Мало что менялось в политике Китая за последовавшие 13 лет, вплоть до осени 2002 года, когда на 16-м Всекитайском съезде КПК был инициирован процесс передачи властных полномочий, в результате которого Китай возглавило новое поколение руководителей. Председатель КНР Цзян Цзэ-минь и премьер Госсовета КНР Ли Пэн уступили свои посты более молодым Ху Цзиньтао и Вэнь Цзябао. Однако после десяти лет жизни под эгидой новых лидеров стало очевидно, что существенной либерализации в политической эволюции Китая так и не произошло. Вместо этого КНР сконцентрировалась на экономическом росте. Впрочем, нельзя отрицать, что поразительные успехи Китая в области развития – ключевой фактор в обеспечении легитимности и триумфа КПК в качестве единоличной властительницы Китая.

На 18-м Всекитайском съезде КПК в 2012 году был начат очередной процесс смены лидеров. В 2013 году председателем КНР и генеральным секретарем ЦК КПК стал Си Цзиньпин, который принял немедленные меры по воплощению собственного видения авторитарного стиля руководства. Си провел антикоррупционную кампанию, в результате которой многие ведущие политические фигуры оказались за решеткой. Возникают естественные вопросы, насколько стабильно положение дел внутри КПК и в каком направлении развивается партия. Си – самый сильный руководитель со времен давно скончавшегося Дэн Сяопина. Целенаправленное продвижение Си курса всеохватывающего контроля КПК над внутренней политикой Китая свидетельствует о том, что в ближайшем будущем, скорее всего, не следует ожидать каких-либо политических реформ или либерализации. Си вознамерился к 2049 году сделать из Китая глобального лидера, располагающегося огромными возможностями, пользующегося всемирным влиянием и дарующего всем и вся процветание [Economy 2018; Garver 2016; Xi 2014].

С приходом к власти в 1949 году коммунистов современный Китай как государство и нация всецело следует в своем развитии по пути, намечаемому КПК [McGregor 2010]. Цель движения, дополнительно подтвержденная в 2002 году на 16-м Всекитайском съезде КПК, сводится к

направлению представителей всех этнических групп по пути повышенной координации, самообеспечения и новаторства для обращения Китая в процветающее, сильное, демократическое и развитое в культурном отношении современное социалистическое государство. Для этого нашей первостепенной задачей должно быть обеспечение экономического развития при соблюдении четырех основных принципов и продвижении политики реформ и открытости [Xinhua News Agency 2002].

«Четыре основных принципа» – следование по пути социализма, обеспечение демократической диктатуры народа, отстаивание руководящей роли КПК и соблюдение предписаний марксизма-ленинизма и учения Мао Цзэдуна. Ключевое здесь – именно поддержание социалистического пути развития, какие бы формы он ни принимал в рамках своей эволюции на территории Китая, и сохранение эксклюзивного и приоритетного доминирования КПК во всех политических вопросах.

Тот же документ закрепляет и подчеркивает ведущее значение экономического роста в продвижении дела построения социализма: «КПК должна продолжать отстаивать в качестве своей основной задачи развитие экономики. Все остальные направления работы должны быть подчинены и способствовать реализации этой задачи» [Xinhua News Agency 2002]. Такое повышенное внимание к этому вопросу позволяет предположить следующее: КПК и высшее руководство КНР понимают, что основа всех их мер по продвижению Китая – экономический рост. Развитие экономики обеспечивает стабильность и процветание как общества, так и политической системы. Соответственно, успешное сохранение в дальнейшем политического контроля, по всей видимости, напрямую зависит от эффективности властей в обеспечении развития экономики.

Внешняя политика, международные отношения и проблема Тайваня

Помимо усиления контроля и стабильности внутри Поднебесной, партия и государство Китая также должны тщательно отслеживать состояние дел в международной политике, чтобы одновременно обеспечивать безопасность страны и заставить международное сообщество со всей серьезностью воспринимать амбиции по КНР как стремительно развивающейся державы регионального и мирового значения. С наступлением XXI века, вслед за распадом СССР и становлением США в качестве единственной сверхдержавы, а также региональных конфликтов, разразившихся на территории Афганистана, Южной Азии и Ирака после событий 11 сентября 2001 года, Китай вознамерился добиться соответствующего статуса в качестве региональной силы и нарождающейся мировой державы. С учетом этого важно понять, как КНР взаимодействует со своими соседями, а также США, и как страна претворяет свое давнее устремление, граничащее с догматической верой, по воссоединению с Тайванем [Garver 2016; Vogel 1997]?

Задачи, обозначаемые в рамках внешнеполитической доктрины Китая, на первый взгляд кажутся очевидными и разумными. Вот как их формулирует официальный китайский ресурс:

Основные цели этой политики состоят в обеспечении независимости, суверенитета и территориальной целостности страны, формировании максимально благоприятных долгосрочных международных условий для претворения в жизнь политики реформ, открытости и модернизации в Китае, сохранении мира во всем мире и продвижении всеобщего развития [China through a Lens 2004].

В текущем общемировом контексте такое целеполагание представляется вполне приемлемым. Китай дополняет эти положения заявлениями, что страна будет преследовать независимую политику, избегать вступления в союзы и противостоять так называемому гегемонизму в действиях других стран и групп стран. Среди других целей КНР – развитие благоприятных отношений с соседями, укрепление связей с развивающимися странами, открытость внешнему миру и взаимодействие в вопросах построения мира во всем мире под эгидой ООН. Однако реалии поведения Китая в отношении своих соседей и региона Восточно-Китайского и Южно-Китайского морей раскрывают истинный характер внешнеполитических задач и намерений страны. Столкновения на границе с Индией и неизменное противостояние с государствами вокруг акватории Южно-Китайского моря свидетельствуют, что Китай все-таки предпочитает демонстрировать силу, а не умеренность в отношениях с меньшими и менее мощными странами [New York Times 2020; Ward 2019].

С учетом прокламаций Китая по поводу собственной внешней политики и отношений с другими странами, особенно агрессивными и дискуссионными представляются заявления властей КНР касательно Тайваня. Здесь позиция Китая очевидна и недвусмысленна: Тайвань – неотъемлемая часть Китая, и Китай будет добиваться возврата Тайваня в состав Родины; Тайваню будет обеспечена некоторая степень автономии и определенный запас времени на поддержание развития на фоне такого транзита; притом что Китай рассчитывает на мирное завершение этого процесса, власти страны сохраняют за собой право при необходимости применить силу [Garver 2016; Goldstein 2001].

«Тайваньский вопрос» – в сущности проблематичная, но неизменно отстаиваемая цель – является источником значительного напряжения, особенно в отношения между КНР и США. Это принципиальная часть политики партии и государства, и Китай исключает возможность каких-либо альтернативных предположений по поводу будущего Тайваня.

В настоящее время Китай, вопреки быстро наращиваемому оборонному бюджету и заметному прогрессу в деле модернизации армии, не обладает достаточной боевой мощью, чтобы захватить Тайвань. Однако реализуемое сейчас ускоренное развитие вооруженных сил очевидно сконцентрировано на расширении десанта, флота и тактических вооружений, в том числе крылатых и баллистических ракет, которые как раз предназначены и подходят для вторжения на Тайвань и противодействия весьма вероятному военному содействию Тайваню со стороны США. Впрочем, даже существующая нехватка сил не останавливает Китай от периодических угроз и военных операций вблизи Тайваня. Такие заявления и акции, судя по всему, рассчитаны на то, чтобы вынудить тайваньцев просто сдаться и капитулировать без сопротивления под власть Китая.

Китай предлагал реализовывать принцип «одна страна, две системы». Схожая идея уже была реализована в Гонконге. По такой модели некоторое время – скажем, 50 лет – Тайваню было бы дозволено сохранять экономическую и политическую независимость. Однако сами тайваньцы уже рассмотрели и отвергли такую перспективу. Пользуясь поддержкой со стороны США, Тайвань пока что автономен от Китая. При этом между Китаем и Тайванем установились тесные экономические связи. Многие тайваньские предприниматели перевели производство на материк. Низкая стоимость рабочей силы в континентальном Китае позволяет тайваньским компаниям поддерживать конкурентные цены на продукцию. К тому же немало тайваньских бизнесменов, которые продвигают подобные экономические контакты, сейчас живут в Шанхае и его окрестностях.

Однако очередная сокрушительная победа на выборах 2020 года действующего президента Тайваня Цай Инвэнь – либеральнонастроенного лидера Демократической прогрессивной партии Тайваня, которая выступает против воссоединения с материковым Китаем, – подтверждает, что КПК, как, впрочем, и сама идея о единении Китая, не пользуется популярностью среди тайваньских избирателей. Результаты выборов могут предвещать дальнейшее сокращение экономических связей между континентом и островом. В своей инаугурационной речи президент Цай подчеркнула необходимость переорганизации мировых цепочек поставок в свете вызовов, связанных с пандемией COVID-19 [Bush 2020].

Китай в последнее время продемонстрировал склонность прибегать к репрессиям, чтобы отвергнуть требования Гонконга и его жителей на право голосовать за независимых кандидатов на должность главы администрации Гонконга на предстоящих выборах. Такое право зафиксировано в Основном законе Гонконга, и его отрицание в совокупности с заявлением Си Цзиньпина о противозаконности протестов ясно дает понять, что Пекин игнорирует любые устремления к подлинной политической демократии [New York Times 2014; Forsythe, Wong 2014].

В ответ на все разрастающиеся и ожесточенные манифестации в Гонконге на протяжении 2018 и 2019 годов, власти КНР пошли на еще более драконовскую меру: в июне 2020 года Всекитайским собранием народных представителей был принят Закон «О защите национальной безопасности в САР Сянган». Нормативноправовой акт, подготовленный втайне и без участия представителей Гонконга, усиливает уголовную ответственность за такие преступления, как попытки отделения, подрыв режима, терроризм и взаимодействие с зарубежными силами. Закон также позволил КНР учредить Ведомство Центрального народного правительства КНР по обеспечению национальной безопасности в САР Сянган. В штат структуры входят исключительно специалисты по вопросам безопасности из КНР. Наконец, законом предусмотрено, что любые судебные разбирательства по делам протестующих и других нарушителей спокойствия будут вестись судьями, отбираемыми специально под эти цели властями КНР. Нормативно-правовой акт исключает суд присяжных и допускает тайные судебные разбирательства. Все это дамокловым мечом нависло над головами гонконгцев [Economist 2020d].

Все описанные события как раз привели к тому, что многие жители Тайваня, где существует полноценная демократическая система, стали значительно менее расположены к политическому воссоединению с КНР [Economist 2014; Economist 2020d]. Все это мы еще подробно рассмотрим в главе 14, посвященной Гонконгу и Макао.

КНР и США придерживаются разных взглядов на статус Тайваня, притом что формально и КНР, и США поддерживают политику «одного Китая» и позицию о Тайване как части Китая. Это отражено в Шанхайском коммюнике 1972 года и других официальных заявлениях, с которыми США и КНР выступали в 1970-е годы. Все эти документы создали правовые рамки для признания США именно правительства КНР как легитимной власти в Китае и выхода из двустороннего соглашения между США и Тайванем. Однако США также неизменно называют неприемлемым применение силы для возвращения Тайваня в состав Китая. Посредством принятия в 1979 году Закона «Об отношениях с Тайванем» США ввели принцип, по которому они будут предоставлять оборонительные вооружения и военное оборудование Тайваню в случае нападения на остров КНР. КНР не признает правомочность указанного закона и всегда протестует против продаж американских вооружений Тайваню, однако страна все же не предпринимает прямых операций по возврату Тайваня в «родную гавань».

Отношения Китая с США все еще характеризуются высокой степенью неопределенности и значительными сложностями. Обе страны стремятся к конструктивному взаимодействию, но все еще испытывают разногласия по таким вопросам, как статус Тайваня, ситуация в Южно-Китайском море, проблема прав человека в Тибете и свобода вероисповедания для национальных меньшинств Китая. Военное руководство КНР все еще относится с подозрением к целям США и предполагаемой гегемонии США в мировых делах. Китайские военные, наиболее вероятно, будут противостоять любым попыткам США формировать новые и поддерживать уже существующие аванпосты в западной части Тихого океана или на Азиатском континенте. В свою очередь, США и Япония видят в стремительном наращивании расходов Китая на армию и модернизацию национальных вооруженных сил свидетельства долгосрочных намерений КНР стать доминирующей военной и экономической державой в Восточной Азии. Соответственно, США и КНР следует подходить с особой осторожностью к дальнейшему развитию двусторонних отношений для того, чтобы, вопреки периодически возникающим противоречиям и трениям, в конечном счете в спорах всегда достигался наиболее благоприятный и мирный исход [Garver 2016].

Расширяющееся глобальное влияние Китая и стремление к большим ресурсам, рынкам и власти

Потрясающий экономический рост, который Китай демонстрировал последние 20 лет, стал основанием для активизации деятельности КНР по поиску новых ресурсов для поддержания собственной промышленности и рынков сбыта огромного множества производимых страной товаров. Причем эти изыскания в самом деле приняли общемировой характер и развивались параллельно усиленным дипломатическим мерам по установлению дружественных отношений с другими странами и оказанию влияния на тех акторов, с которыми Китай взаимодействует. Наиболее очевидный пример здесь – Африка, куда Китай направляет значительное число компаний, подрядчиков и высокопоставленных чиновников. По всей видимости, все эти мероприятия преследуют три цели: (1) обеспечить требующие все больше ресурсов промышленные предприятия Китая нефтью, ключевыми полезными ископаемыми и металлами и прочим сырьем; (2) сформировать рынки для китайских товаров и услуг, в том числе посредством строительства таких крупных инфраструктурных объектов, как плотины, электросети, нефтеперерабатывающие заводы, порты, железные дороги, автомагистрали, мосты, общественные здания и жилые комплексы; (3) расширять и закреплять дипломатические возможности Китая за счет предоставления партнерам финансовой, культурной, медицинской и образовательной поддержки. Ангола – располагающая большим разнообразием природных ресурсов страна на юго-западном побережье Африки – сейчас выступает одним из основных источников импортной нефти для Китая. Здесь в полной мере проявляются все три обозначенные выше подхода [Pannell 2008].

Все эти усилия позволяют Китаю поддерживать ускоренный экономический рост и наращивать возможности использования своего влияния посредством того, что обычно называют «мягкой силой», – иными словами, добиваться осуществления национальных целей без необходимости прибегать к прямым военным мерам воздействия и насилия.

Исследования последних лет уделяют особое внимание внутреннему развитию Китая и стратегии КНР по повышению своей влиятельности параллельно экономическому росту Много было написано о том, как Китай сильно увеличил расходы на нужды армии, однако КНР все же продолжает фокусироваться именно на усилении экономики. Китайское руководство в полной мере осознает взаимосвязь между мощной экономикой и возможностью формирования современных действенных вооруженных сил. За последние два десятилетия экономический рост создал условия для реструктуризации армии Китая и сокращения общего числа военнослужащих при одновременной модернизации самих вооруженных сил и систем вооружения. Тем самым Китай стремится не отставать в военном отношении от других стран мира. Все эти преобразования происходят так быстро, что вызывают серьезное беспокойство у представителей оборонного истеблишмента США [Congressional Research Service 2020b; Lai 2011; Office of the US Secretary of Defense 2010; Ward 2019].

Дэвид Лэмптон [Lampton 2008] в своем исследовании называет «три фронта китайской власти» в начале XXI века: капитал, мозги и мощь. И Китай усиленно продвигается по всем трем направлениям. Вполне очевидно, что Китай в рамках стратегии по продвижению экспортно ориентированной торговли агрессивно наращивал резервы иностранной валюты, по объему которых – почти $4 триллиона – КНР превосходит любую другую страну. Китай также вкладывает огромные средства в совершенствование образовательной системы. Особое внимание здесь уделяется увеличению потенциала в науке и технологиях, а также разработках по ключевым сферам как экономического развития и торговли, так и безопасности и военного дела.

Экономика Китая на настоящий момент является второй крупнейшей в мире, и КНР постоянно нуждается в огромных ресурсных вливаниях. Впрочем, сырьевые потребности в последние годы несколько снизились на фоне замедления экономического роста Китая. Общемировые поиски источников ресурсов привели китайские власти к более агрессивной внешней политике и усиленным мерам безопасности для обеспечения открытости стратегически важных для Китая путей морских перевозок, по которым страна получает энергетические ресурсы, в том числе нефть из Африки и Ближнего Востока. В свете таких приоритетов значительные инвестиции направляются на развитие флота, который должен позволить Китаю расширить военное присутствие и возможности отстаивания собственных интересов в области безопасности за пределы традиционных для страны прибрежных и периферийных регионов. Особенное беспокойство вызывает наращивание Китаем военно-морских и стратегических ракетных сил, которые сформировали для страны гораздо большую и защищенную зону безопасности в западной части Тихого океана. Интересы Китая теперь выходят за пределы вод, омывающих Тайвань, и акваторий Южно-Китайского и Восточно-Китайского морей. Сфера влияния КНР теперь распространилась и на так называемую вторую цепь островов, которая тянется от Японии и на востоке достигает даже острова Гуам. Вполне естественно, пускай это и не говорится прямо, что Китай намерен в рамках своей новой зоны безопасности отстаивать стратегические морские пути в акватории Индийского океана, в частности Малаккский пролив и ключевые «узкие места» в окрестностях Индонезии (см. рис. 4.3 и 4.4).

Китайская инициатива «Пояс и путь»

В сентябре 2013 года во время визита в Казахстан Си Цзиньпин впервые анонсировал свою идею или концепцию инфраструктурно взаимосвязанной Евразии. Соответствующие пути начинались бы в Китае и пересекали бы по земле весь Евразийский континент, объединяя Центральную, Южную и Юго-Западную Азию с Европой. Эта задумка была представлена как некое возобновление Шелкового пути и получила соответствующее название: Экономический пояс Шелкового пути и Морской Шелковый путь XXI века, вместе – «Один пояс, один путь» («Идай Илу»).

Рис. 4.3. Расширенная зона безопасности Китая и «вторая цепь островов». Источник: Канцелярия министра обороны США (2010 год)

В 2015 году КПК упростила международные наименования инициативы до «Пояс и путь» – несколько более простое в применении для иностранцев название. «Пояс и путь» – «новый Шелковый путь» – должен стать образцово-показательным масштабным начинанием, которым Китай собирается продемонстрировать готовность брать на себя роль лидера в оказании содействия в развитии множеству стран, нуждающихся в инвестициях для совершенствования существующей инфраструктуры. Три базирующихся в Китае банка должны предоставлять финансирование для завершения и оптимизации целого ряда железнодорожных и автомагистральных проектов и связанных с ними транспортных и промышленных узлов. В октябре того же года Си Цзиньпин выступил с речью во время пребывания в Индонезии. Глава Китая рассказал, что морские пути, проходящие по западной части Тихого и Индийскому океану, будут объединены в морской Шелковый путь – параллельно сухопутному Шелковому пути (см. рис. 4.5) [Garver 2016; Ziegler 2020].

Рис. 4.4. Стратегические морские пути Китая в Индийском океане и в акваториях Южной и Юго-Восточной Азии. Источник: Канцелярия министра обороны США (2010 год). Картографы: Авторы

Конечная цель всего начинания – сформировать крупнейший за всю историю мира инфраструктурный проект, который реструктурирует торговые и коммуникационные пути и сократит время и издержки перевозок между различными регионами Евразии, а также Африки и Австралазии. Реализация инициативы может полностью сместить всю систему ориентиров и объединить значительную часть мира в большую сеть торговых, дипломатических, социально-экономических и политических контактов. Это должно стать альтернативой внедрявшейся в прошлом системы развития, где центром всего выступал Запад и где царили колониализм и меркантилизм [Economist 2020а].

Рис. 4.5. Карта инициативы «Пояс и путь» («Идай Илу»).

Подготовлена авторами на основе различных источников, в том числе [Education World 2019] и [Economist 2020а]. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

Си Цзиньпин конкретно не определил все цели и задачи «Пояса и пути», но это не помешало инициативе стать важной составляющей его «китайской мечты». Претворение в жизнь концепции Си должно задать очевидный пример руководящей роли КНР в построении нового сообщества стран, где Китай будет восприниматься как образцовая сверхдержава будущего и сменит в качестве ведущей мировой силы США, отстаивающие неолиберальную демократию по западной модели.

«Пояс и путь» – крайне амбициозный проект, который выступает олицетворением тщательного и продуманного подхода Китая к развитию и применению «мягкой силы» во внешней политике и созданию системы взаимоотношений, устанавливающихся между КНР и странами по всему миру [Ziegler 2020].

Внутренняя политическая организация и администрация

Одно из базовых требований к политической системе любой страны заключается в том, чтобы она максимально эффективно осуществляла организацию подконтрольной территории и обеспечивала оптимальные возможности для управления этой территорией. Если государство намерено выступать в качестве заслуживающего доверия и легитимного института, то ему важно надлежащим образом исполнять правительственные функции, реализуя должные контроль и поддержку населения. Государство должно использовать территорию страны таким образом, чтобы последняя приносила как экономические, так и политические блага людям [Liu 2015].

Исторически китайские императоры в первую очередь добивались централизации власти, поскольку управление огромным населением и большой территорией Китая – в самом деле колоссальная задача. Как отмечает [Hsiao 1960],

Решение, к которому Китай пришел в ходе сменяющих друг друга династий (от Цинь до Цин), в сущности, сводилось к разработке административного аппарата, помогающего императору обеспечивать покорность населения и сдерживать восстания. Частично это достигалось за счет обеспечения базовых материальных потребностей подданных таким образом, чтобы как можно меньшее количество людей «вступало на опасный путь» под воздействием невыносимых лишений. Частично это становилось возможным благодаря внушению населению осторожно подобранных предписаний (по большей части позаимствованных из конфуцианских трактатов), которые понуждали человека принять или не препятствовать сложившемуся порядку вещей. Наконец, частично это проводилось в жизнь посредством постоянной слежки за народом с целью выявления и скорейшей расправы с «дурными людьми».

Описанная административная система, поддерживаемая армией, позволяла династиям удерживаться у власти продолжительное время. Как мы уже отмечали выше, основы системы контроля и управления в Китае практически не изменились за две с лишним тысячи лет. В данном случае мы не намерены перечислять существовавшие в истории Поднебесной методы административного контроля. Нас в первую очередь интересует осмысление того существенного преобразования, которое случилось с китайской системой управления после 1949 года. Мы намерены описать новую административную систему (в особенности ее территориальные аспекты), рассмотреть отдельные функции и оценить эффективность существующей системы и, наконец, показать то, как эта система работает на территориях, которые традиционно не считаются «китайскими»: отдаленные районы, в которых проживают национальные меньшинства КНР.

География администрирования

После 1949 года в административной системе Китая происходят значительные изменения. Коммунистическая революция преобразовала все основы государственности. Причем новые базовые административные единицы, предложенные коммунистами, оказались крайне эффективными для управления. Административная система Китая теперь полностью интегрирована [Liu 2015]. В результате оказывается гораздо легче стимулировать массовое участие и государственный контроль над политическими, социальными и экономическими программами страны, начиная от самого низкого уровня. Власть центрального правительства и КПК в самом буквальном смысле распространяется на каждую семью, а возможно – и на каждого отдельного человека.

Ретроспектива административной географии Китая при коммунистах

Придя к власти в 1949 году, КПК начала уделять особое внимание организации национальной территории Китая и значительно укрепила управление на местном уровне. Среди наиболее важных достижений КПК – расширение контроля и участия людей на уровне отдельных городских районов и сельских волостей в экономике и политике страны [Chan 2010; Ma, Cui 1987]. Произошедшая с экономикой трансформация укрепила значение партийных кадров на местах. Представители партии глубоко внедрены в процессы локального экономического развития. А хорошие экономические показатели придают большую легитимность КПК на всех уровнях сразу: местном, региональном и национальном. При этом улучшение экономической ситуации не сопровождалось политическими реформами.

Рис. 4.6. Административно-территориальные единицы первого звена в Китае. Картографы: Авторы

Новое, младшее поколение лидеров во главе с председателем Си Цзиньпином и премьером Ли Кэцяном вышло на первый план в 2013 году. Этот истеблишмент находится у власти уже 10 лет. К тому же в случае Си не существует каких-либо ограничений по сроку нахождения на постах председателя КНР и генерального

секретаря КПК. При Си власть еще больше сконцентрировалась в руках КПК, и тем более жестко стали подавляться проявления гражданских свобод. Становится все более очевидно, что Китай и КПК на настоящий момент не намерены проводить либерализацию ни в политическом, ни в экономическом отношении. И до тех пор Китай будет оставаться государством в духе ленинизма, где все определяется исходя из приоритета и эксклюзивного статуса КПК. Жесткая политическая линия, которую руководство КПК заняло после развала СССР, указывает на практически навязчивую идею, что любое движение в сторону демократии поставит под угрозу дальнейшее правление КПК и, соответственно, недопустимо.

Национальные меньшинства

Китай – многонациональное государство. По официальным данным, их насчитывается 56. Примерно 92 % населения – ханьцы (ханьжэнь). Это самообозначение китайского народа, отличающее его ото всех национальных меньшинств, вошло в оборот еще со времен династии Хань (206 год до нашей эры – 220 год нашей эры).

В Китае под национальностью подразумевается группа людей с общими истоками, которые проживают в общем месте, говорят на одном языке и демонстрируют чувство групповой идентичности как в социально-экономических вопросах, так и в повседневном поведении [Dreyer 1976]. В 1982 году в Китае проживало 67 233 254 человека, которые считались представителями 55 национальных меньшинств (см. таблицу 4.1). К 2000 году этот показатель вырос уже до 106,43 миллиона человек – 8,41 % от численности населения Китая [National Bureau of Statistics 2014]. Перепись 2010 года фиксирует численность национальных меньшинств на уровне 112 миллионов человек – 8,47 % населения КНР. В 1982 году 15 национальных меньшинств имели численность свыше одного миллиона человек. С того времени это число выросло до 18. Но притом, что национальные меньшинства составляют лишь 8,47 % от общей численности населения, именно эти этнические группы населяют около 60 % территории страны (см. рис. 4.7). Да, экономически национальные меньшинства отстают от ханьского большинства, однако их значение не сводится лишь к числовым показателям. Национальные меньшинства пользуются большой поддержкой со стороны правительства КНР, которое часто заявляет, что они не только политически равноправны с ханьцами, но и заслуживают преференциального отношения с учетом их небольшой численности и более уязвимого социально-экономического положения [Du 2000].

Можно выделить несколько причин особого отношения к национальным меньшинствам. Во-первых, большинство из них населяет стратегически важные пограничные районы Китая. Представители некоторых группы, в том числе шанов, корейцев, монголов, уйгуров, Яо и казахов, также проживают в сопредельных Таиланде, Мьянме, Корее, Монголии и странах Центральной Азии. Если бы представители этих народов вступили во враждебные действия с центральным правительством КНР, то им бы удалось существенно подорвать пограничную оборону Китая и тем самым повысить риск атак со стороны других стран. Важная группа тибетских изгнанников во главе с далай-ламой обосновалась в Индии с 1959 года.

Таблица 4.1. Расчет размеров крупнейших национальных меньшинств Китая по результатам Всекитайского опроса 2010 года

Источник: [National Bureau of Statistics 2014: 285, табл. 25–19].

Во-вторых, большинство регионов проживания национальных меньшинств Китая отличаются меньшей плотностью населения, чем остальные районы страны, но зато наделены богатыми природными ресурсами. Например, в Хэйлунцзян и Синьцзяне находятся обширные запасы нефти, в Юньнань и Гуйчжоу – залежи олова и меди, на границе Синьцзяна с Центральной Азией – месторождения урана. Большая часть китайских лесов также располагается в пограничной зоне, в особенности на северо-востоке и юго-западе страны. Большие стада скота выращиваются на засушливых и полузасушливых северо-восточных просторах, которые производят свыше 80 % шерсти и шкур животных Китая. Кроме того, в распоряжении некоторых национальных меньшинств имеются целинные земли, которые могут быть использованы для переселения для снижения переизбытка населения в других районах Китая. Последние 50 лет китайские переселенцы активно разрабатывали и развивали обширные целинные земли в Хэйлунцзян, Синьцзяне и других провинциях Поднебесной.

В-третьих, не стоит забывать и о соображениях политического имиджа социалистической системы. Умиротворенные, открытые к сотрудничеству и процветающие национальные меньшинства – живое доказательство превосходства социализма, которое служит лишь усилению политических позиций центральных властей.

Рис. 4.7. Административно-территориальные единицы первого звена для национальных меньшинств в Китае. Источник: Государственное статистическое управление КНР (1995, 2002, 2014а, 2015, 2016, 2017, 2018, 2019, 2020 годы)

В свою очередь, сложности вокруг национальных меньшинств не только вредят положительному имиджу правительства, но и являются источником национальных и международных кризисов. Впрочем, в истории взаимоотношений китайских властей с национальными меньшинствами остается много неясностей и противоречий. Более того, вопреки вежливой и оптимистичной риторике чиновников, на практике действия правительства были скорее амбивалентны, а временами – жестоки и репрессивны, как это было в случае Тибета и Синьцзяна в конце 1980-х годов и крупных восстаний в Синьцзяне в 2009 и 2014 годах.

Пространственная экспансия китайцев-ханьцев

Исторически китайцы-ханьцы никогда не были полностью изолированы от народов, населявших регионы сферы распространения китайской культуры. Контакты между китайцами и неханьскими группами были уже достаточно тесными еще при династии Чжоу (примерно 1122-221 годы до нашей эры). Частые вторжения неханьских народов на территорию Китая вдоль северной границы стали основанием для возведения защитных стен от кочевников при различных царствах, начиная по меньшей мере от Чжоу. Вопреки своему оборонному назначению, Великая Китайская стена в действительности далеко не всегда была эффективна именно как защитный объект. Однако она никогда не утрачивала свое символическое значение. Для китайцев эта стена была символической границей, отделявшей степь от полей, кочевничество от оседлого земледелия, варварство от цивилизации [Fairbank 1992].

Практически все учреждавшие сторонние государства на китайской территории неханьские народы, за исключением монголов при династии Юань (1271–1368 годы), в конечном счете оказывались ассимилированы технологически более продвинутыми и количественно превосходящими ханьцами. К таким народам можно отнести сяньби (также сяньбэй), чжурчжэни, кидани, тангутов и маньчжуров. С течением веков браки между ханьцами и представителями других этнических групп сформировали генетически неоднородное население Китая. Именно с точки зрения генетики не может быть такого понятия, как «китайская раса». Авторитетные источники фиксируют генетические различия, например, между северными и южными китайцами [Cavalli-Sforza et al. 1994]. Китаизированные чужеземцы с готовностью принимались в ряды китайцев. Сама категория «китайский» является скорее культурным конструктом.

Распространение китайской культуры было ограничено в первую очередь территориями, где было возможно возделывание орошаемого риса. При этом более высотные, засушливые и неплодородные пограничные районы оставались местом обитания неханьских народов. Некоторые из таких отдаленных краев, в том числе Синьцзян и Тибет, номинально выступали как китайские провинции, но фактически существовали как полноценные царства, которые вплоть до Коммунистической революции часто ставили под вопрос свою подконтрольность китайцам.

[Gaubatz 1996] раскрывает и анализирует опыт колонизации китайцами пограничных районов посредством учреждения и расширения городских гарнизонов, которые в дальнейшем превратились в полноценные города. Это исследование – заслуживающая внимание интерпретация роста и расширения китайской биосферы и культурной среды вплоть до западных границ национальной территории. Стремительный рост ханьского населения в этих периферийных регионах указывает, что китаизация окраин остается частью активной политики действующего правительства КНР.

Автономные районы

Особый статус национальных меньшинств в Китае находит отражение и в административной системе. Наряду с провинциями в Китае существуют пять ведущих автономных районов (АР), каждый из который является центром определенного национального меньшинства: уйгуров, монголов, хуэйцев (китайские мусульмане), тибетцев и чжуанов (также Чжуан) (см. рис. 4.6). Сами АР делятся административно на такие единицы, как автономные округа (чжоу) и автономные аймаки (мэн) – аналоги стандартных китайских округов. Округа и аймаки подразделяются на автономные уезды и хошуны (цй) – аналоги уездов в ханьских регионах. АР чаще всего называются по крупнейшему национальному меньшинству, которое проживает в нем. Так, в Синьцзян-Уйгурском АР именно уйгуры составляют большинство. Практически исключено доминирование какой-либо группы над другой, но отдельные районы все же называют по двум или трем ведущим национальным меньшинствам. Например, в провинции Юньнань есть Цзянчэн-Хани-Ийский автономный уезд, а в Цинхай – Хайси-Монголо-Тибетский автономный округ. Не у всех национальных меньшинств есть собственные АР. При этом невозможно учреждение АР для ханьцев, даже в тех случаях, когда те оказываются на определенной территории в меньшинстве [Schwarz 1971]. В таблице 4.1 представлены крупнейшие национальные меньшинства Китая и их численность согласно переписи населения за 2010 год.

Как мы убедимся в дальнейших разделах, Синьцзян и Тибет – одни из наиболее проблематичных пограничных районов Китая: центральные власти в Пекине воспринимают как сами регионы, так и основные этнические группы, населяющие их (уйгуры, казахи и тибетцы), как неблагонадежные и даже потенциально склонные к госизмене. Именно в этой связи в отношении местного населения применяются особо жестокие репрессивные меры, которые обосновываются необходимостью обеспечения безопасности и сохранения этих регионов в составе КНР.

Синьцзян-Уйгурский АР (СУАР)

Синьцзян – буквально «новый рубеж» или «новая территория» по-китайски – прежде был известен под названием «Китайский Туркестан»[16]. При площади свыше 1,6 миллиона км^2 Синьцзян – крупнейший регион и АР Китая. За исключением Тибета, Синьцзян – единственный АР, где национальные меньшинства численно превосходят ханьцев. При этом миграция в регион развивается столь активно, что весьма скоро ханьцы смогут по численности обойти уйгуров и сформировать абсолютное большинство в Синьцзяне. В АР представлены тринадцать национальностей: уйгуры, ханьцы, казахи, монголы, хуэйцы, киргизы, русские, узбеки, сибинцы (Сибо), таджики, татары, дауры и маньчжуры. В середине 1960-х годов здесь проживало примерно 4 миллиона уйгуров и 500 тысяч казахов, к 1982 году – уже почти 6 миллионов уйгуров и более 900 тысяч казахов. В 1987 году общее население Синьцзяна превысило отметку в 14 миллионов. В 2001 году, по прошествии менее двух десятилетий, в регионе проживало примерно 8,4 миллиона уйгуров и 1,3 миллиона казахов; общее же население Синьцзяна составляло 18,76 миллиона человек; причем в регионе уже тогда проживало 7,42 миллиона китайцев-ханьцев – 40 % от общей численности населения [National Bureau of Statistics 2002; Starr 2004]. Последние расчеты указывают, что население Синьцзяна составляет 24,8 миллиона человек, из которых около 11,1 миллиона – уйгуры [Congressional Research Service 2020b].

Население Синьцзяна постепенно росло благодаря оптимизации системы здравоохранения. Была искоренена оспа, а лепра, малярия, брюшной тиф, венерические заболевания и прочие заразные заболевания взяты под контроль. Сильно сократились показатели младенческой смертности и материнской смертности при родах. В АР активно не внедряются меры регулирования рождаемости, поскольку численность местного населения обычно значительно меньше по сравнению с другими регионами Китая. При этом широко доступны программы планирования семьи. Однако есть сообщения о том, что в последнее время коммунистические власти предпринимали попытки форсированно сократить показатели рождаемости среди исповедующих ислам этнических групп в Синьцзяне [Congressional Research Service 2020b].

Ключевой фактор роста населения в Синьцзяне – масштабная миграция китайцев-ханьцев. По большей части речь идет о демобилизованных солдатах и членах их семей, недавно получивших среднее образование молодых людях, направляемых в регион из крупных городов группах и гражданских служащих. Пик наплыва ханьцев пришелся на 1957–1958 годы. К концу 1958 года в Синьцзяне поселилось примерно 556 тысяч ханьцев. Как мы уже отмечали выше, к 2001 году численность ханьцев в Синьцзяне достигла почти 7,5 миллиона – примерно 40 % от населения АР.

Основной силой в китайской колонизации Синьцзяна стал Синьцзянский производственно-строительный корпус Народно-освободительной армии Китая. Контингент корпуса увеличился со 100 тысяч в начале 1950-х годов до свыше 500 тысяч. Корпус обеспечил культивацию более 700 тысяч гектаров целинных земель в Синьцзяне. Кроме того, военные разрабатывали шахты, строили железные дороги и фабрики и управляли ста с лишним фермами. В целом миграция и рост ханьского населения в Синьцзяне поражают воображение. Многие ханьцы концентрируются в промышленных районах и таких городах, как Шихэцзы у северных подножий горной гряды Тяньшань [Pannell, Ма 1997].

Многие века «Китайский Туркестан» представлял собой нестабильную территорию с политически неопределенным статусом. В наши времена Синьцзян остается политически проблемным регионом в силу близости к бывшим советским республикам, которые сейчас составляют Центральную Азию. Некоторые национальные меньшинства, в том числе уйгуры, казахи, хуэйцы, узбеки, таджики и киргизы, проживают по обе стороны международной границы. В конце 1950-х – начале 1960-х годов, когда возникла напряженность в отношениях между Китаем и СССР, произошли отдельные бунты казахов против правительства КНР. С того времени существовали значительные проблемы, связанные с деятельностью сепаратистов-уйгуров, которые устраивали взрывы и организовывали иные инциденты [Gladney 1990; Toops 2003]. Теракты 11 сентября 2001 года лишь обострили беспокойство китайских властей по поводу ситуации внутри страны, и в регион был направлен еще больший военный контингент для противостояния предполагаемым угрозам, связанным с контактами между сепаратистами и внешними силами, в том числе представителями «Аль-Каиды» в Афганистане. Китайцы в то время также отмечали возросшую активность армии США, в частности ВВС США, в Афганистане и Узбекистане.

Летом 2008 года и осенью 2009 года в городах Кашгар, Урумчи и других местах прошла целая серия взрывов, бунтов, атак и контратак с участием уйгуров и ханьцев. Некоторые из событий (в частности, взрывы) будто бы специально были приурочены к моменту проведения летних Олимпийских игр – 2008 и были нацелены на то, чтобы поставить Китай в крайне неловкое положение во время проведения крупного международного мероприятия. Китайцы обвинили в инцидентах террористов из Исламского движения Восточного Туркестана. Истоком более поздних событий осени 2009 года была первоначально признана дискриминация трудовых прав уйгуров-мигрантов на территории удаленной провинции Гуандун. Однако размах восстаний и количество погибших как среди уйгуров, так и среди ханьцев явственно свидетельствуют, что проблемы национальных меньшинств остаются существенными, несмотря на попытки центральных властей улучшить положение и повысить качество условий жизни соответствующих категорий населения.

Скорее всего, наибольшее беспокойство из всех последних событий в Синьцзяне вызывает создание так называемых лагерей перевоспитания. Глава парткома КПК в СУАР Чэнь Цюаньго приказал учредить не один такой лагерь за последние годы. По данным нескольких достоверных источников, в этих местах содержится свыше миллиона мусульман, по большей части – уйгуров. Китайцы заявляют, что цель лагерей – «переобучать» мусульман, чтобы те не участвовали в экстремистской и террористической деятельности. Впрочем, невозможно отрицать, что «переобучение» во многом сводится к уничтожению элементов ислама, которые составляют важную часть жизни этих людей. В Синьцзяне были снесены многие мечети, а также вводились запреты на ношение одежды, которая как-либо связана с исламом, отпускание бороды и использование надписей на арабском языке и любых других сигнификаторов ближневосточной культуры. Многие уйгуры сообщают о родственниках, которых забрали в такие лагеря и от которых с тех пор ни слуху ни духу. По имеющимся данным, с людьми в лагерях перевоспитания обращаются жестоко. «Перевоспитание» становится наказанием за отказ местных жителей воспринять меры китайских властей по вынуждению их отвергнуть свою религию и культуру. Вся эта ситуация – несомненно, нелицеприятное и даже бесчеловечное проявление стремления КНР ассимилировать национальные меньшинства в общем ханьском мейнстриме. При этом в этой жестокости находит явственное отражение ханьский шовинизм, который мы уже упоминали ранее [Congressional Research Service 2020b].

В июне 2020 года действующий президент США Дональд Трамп подписал Закон «О политике США по правам уйгуров», что представляет собой более агрессивную попытку принудить Китай отказаться от текущей практики заключения и подавления уйгуров за желание сохранить собственные язык, культуру и религию. Документ предусматривает санкции в отношении китайских чиновников, в том числе главы парткома в Синьцзяне, за нарушения прав уйгуров и других мусульман. По различным расчетам, 10 %, а возможно, и больше, уйгурского населения прошли через китайскую версию ГУЛАГа [Economist 2020с].

Тибетский АР (Сицзан, ТАР)

Вплоть до 1950-х годов Тибет был по большей части изолирован от остального Китая и ощутил лишь частичное китайское влияние. Культурно тибетцы разительно отличаются от представителей других национальностей, входящих в Китай. До прихода КПК Тибет существовал как традиционалистская теократия. Примерно три миллиона человек проживали на территории, в два раза превосходящей площадь штата Техас. В 2010 году общая численность тибетцев составляла 6,3 миллиона. Причем многие из них живут не в ТАР, а в сопредельных провинциях Цинхай и Сычуань. В прошлом общий тон политике Тибета во многом задавали небольшая группка аристократов и могущественные монастыри, связанные с далай-ламой. Лучшие сельхозугодия принадлежали монастырям, высшее духовенство которых происходило из знати. Примерно треть мужчин-тибетцев были монахами. Политическая и религиозная власть концентрировалась в руках далай-ламы – царя, бога и высшего жреца в одном лице, предполагаемом воплощении буддийского божества Авалокитешвары. Следующую реинкарнацию бодхисаттвы искали среди детей, родившихся вскоре после кончины прежнего далай-ламы, – сложный религиозный ритуал, который позволял выявлять новых лидеров Тибета. Нынешний Далай-лама – 14-й по счету – сейчас находится в ссылке и проживает в Индии.

Ни одно государство не признало Тибет в качестве независимого государства. Еще в 1950 году Далай-лама признавал, что были времена, когда Тибет стремился заручиться – обычно безуспешно – протекцией Китая. Симлская конвенция 1914 года, подписанная только Великобританией и Тибетом, должна была ограничить вмешательство Китая в дела Тибета. Согласно документу, Китай должен был признать автономию Тибета, согласиться с так называемой линией Макмагона, определяющей границу между Тибетом и тогда являвшейся частью Британской империи Индией, и размещать единовременно не более 500 солдат на территории Тибета. При этом тибетские власти согласились сделать формальное заявление, что Тибет теперь подпадал под сюзеренитет Китая и становился частью территории Поднебесной. В дальнейшем Британская Индия в любых вопросах, касающихся Тибета, ясно давала понять китайцам, что Тибет находился под властью Китая. Но де-факто Индия всегда действовала с Тибетом как с самостоятельным государством. Китай же никогда не признавал Симлскую конвенцию, и есть некоторые тибетцы, которые полагают, что этот документ ни к чему не обязывает Тибет.

С точки зрения китайцев Тибет – часть территории Китая. На всех картах, издававшихся в Китае за последние 100 лет, Тибет неизменно включен в состав страны. Идея принадлежности Тибета Китаю содержится во всех китайских учебниках, публиковавшихся после заката династии Цин. Когда КПК пришла к власти и направила вооруженные силы для захвата и оккупации Тибета в 1950 году, это воспринималось не как вторжение в другое государство, а лишь закрепление политического контроля за районом, который традиционно считался частью Китая. В 1954 году Индия и Китай подписали соглашение о признании суверенитета Китая над Тибетом.

В конце 1950-х годов начали активно распространяться сообщения о том, как тибетцы противостояли властным мерам со стороны китайцев. Стремительное и форсированное внедрение социализма в Тибете сопровождалось ликвидацией традиционных для Тибета социально-экономических институтов, в том числе монашества, крепостного права, рабства и принудительного труда, которые имели многовековую историю в Тибете. Аристократы и монашеские ордены встречали новые меры вооруженными протестами, кульминацией которых стали известные восстания 1958–1959 годов. В марте 1959 года тибетские повстанцы на несколько дней захватили Лхасу – столицу Тибета. Однако в конечном счете китайской армии удалось выдворить их из города. Далай-лама и многие из его последователей бежали на юг, в Индию, где они остаются по сей день. Китайцы распустили правительство, сформированное Далай-ламой, и передали управление Тибетом в руки созданному еще в 1956 году Комитету по подготовке к учреждению Тибетского автономного района. Формально ТАР был основан лишь в 1965 году. После кончины в 1989 году Панчен-ламы – второго по значимости религиозного лидера Тибета – китайские власти сильно обеспокоились выбором его преемника. В 1995 году шестилетний мальчик Гедун Чокьи Ньима был признан Далай-ламой 11-м Панчен-ламой. Вскоре ребенок был взят под стражу китайцами и с того времени не появлялся на публике. КНР в дальнейшем выдвинула своего собственного кандидата – Гьялцен Норбу – в качестве 11-го Панчен-ламы. Однако последний не пользуется признанием и доверием среди тибетцев [Economist 2020b].

Нам известно сравнительно мало о жизни в Тибете после восстаний конца 1950-х годов. Мы, в частности, можем отметить, что до объявления о создании ТАР прошло несколько лет. Предоставление региону автономии свидетельствует, что правительство КНР уверилось в своей способности контролировать местное население. При этом достаточно большой временной разрыв между восстаниями и официальным учреждением ТАР позволяет предположить, что установление китайской власти над Тибетом оказалось далеко не самым простым делом. В свете вышесказанного не приходится удивляться тому, что китайские власти за последние десятилетия добились неоднозначных результатов в управлении Тибетом [Weiner 2020]. В регионе теперь есть светские школы, учреждения здравоохранения, почтовые службы, авиалинии, автомагистрали, промышленность, газеты, радио и прочие современные блага, к которым ранее тибетцы не были приобщены. Сравнительно недавно было завершено строительство железнодорожной линии, связавшей Тибет с провинцией Цинхай. Однако общий уровень жизни тибетцев особо не изменился. Приток китайцев-ханьцев в Тибет вызывает значительное негодование среди местных жителей, которые полагают, что ханьцы забирают себе лучшие рабочие места и контролируют все местные властные и административные структуры.

Тибет и тибетцы остаются для Китая большой проблемой. Достаточно масштабные восстания 1988–1989 годов были жестоко подавлены силами общественной безопасности и армией. Настолько мощные средства не использовались против тибетцев со времен «культурной революции». Такие события свидетельствуют о провале китайской политики в отношении национальных меньшинств на территории Тибета, а также позволяют строить предположения, что в долгосрочной перспективе Китай фактически будет нейтрализовать противостояние со стороны национальных меньшинств посредством принудительной аккультурации и китаизации – конечный итог и результат ханьского шовинизма [Economist 2020b]. В настоящий момент ТАР представляет собой лишь половину территории, на которой традиционно проживали тибетцы и которая воспринималась частью Тибета. Все земельные «излишки» были переданы в ведение сопредельных провинций Сычуань и Цинхай [Demick 2020].

Усилия по национальной интеграции

Вплоть до сравнительно недавнего времени национальные меньшинства Китая пользовались достаточно широкой культурной свободой и переживали заметные изменения в традиционном укладе жизни. По всей видимости, действующие правители Поднебесной вознамерились интегрировать национальные меньшинства в общенациональные социально-экономические и политические системы. Для этого используются различные средства. В частности, в районы проживания национальных меньшинств заселяются миллионы ханьцев, которые помогают развивать местные ресурсы и укреплять китайский контроль над соответствующими территориями. Помимо этого, молодых людей из числа представителей национальных меньшинств направляют на получение образования в ведущие вузы. По окончании обучения они возвращаются в родные места, где их ожидают руководящие посты. Однако этот политический курс не имел большого успеха среди многих национальных меньшинств, в том числе тибетцев.

У нас недостаточно информации, чтобы прогнозировать с полной уверенностью, в какой мере национальные меньшинства успешно интегрируются в социалистическую систему Китая. В равной мере мы не имеем возможности получить представление, насколько улучшились жизненные условия национальных меньшинств Китая после 1949 года. Практически никогда не проводились объективные и углубленные исследования национальных меньшинств, а китайские СМИ сообщают о них лишь в контексте позитивных сюжетов. В свою очередь, западные журналисты, имевшие возможность посетить районы проживания национальных меньшинств, склонны крайне критично оценивать политику китайских властей и фактически достигнутые результаты. Это особенно касается всего, связанного с Тибетом, и – в чуть меньшей мере – Синьцзяна. Так, один западный корреспондент сообщал, что между китайцами и тибетцами существует значительное взаимное недоверие, что тибетцы не приветствуют вмешательство китайцев в их религиозные дела, что тибетцы желают возвращения Далай-ламы и что Тибет сталкивается с нищетой, голодом и политическими арестами. Информация, собранная [Avedon 1989] и другими источниками по поводу волнений 1988–1989 годов, представляется достаточно мощным свидетельством того, что растянувшиеся на 40 лет попытки китайцев интегрировать тибетцев в свою систему обернулись провалом [Demick2020].

В наши дни представляется вполне очевидным, что правительство КНР не намерено предоставлять полную политическую автономию национальным меньшинствам. Все ведущие посты в АР заняты китайцами-ханьцами. Религиозные мероприятия вновь разрешены после того, как любая деятельность верующих жестоко преследовалась и запрещалась во времена начальной фазы «культурной революции» (1966–1976 годы), а также на фоне последующих событий 1970-х годов. При этом активное и последовательное продвижение религии считается недопустимым в Китае и предполагает четкий контроль со стороны профильных государственных структур. Подобное положение дел не радует китайские национальные меньшинства, в особенности мусульман и тибетцев. Однако с учетом того, что национальные меньшинства составляют лишь 8,47 % населения Китая и проживают в экологически проблемных регионах, которые требуют огромных денежных вливаний для обеспечения приемлемых результатов, реальных возможностей как-то опротестовывать политические решения и противодействовать действиям центральных властей у них нет. Впрочем, возможно, за исключением тибетцев и уйгуров, все национальные меньшинства Китая, в том числе чжуаны, хуэйцы и ийцы, которые являются крупнейшими национальными меньшинствами страны, по всей видимости, пассивно смирились с правлением коммунистов. Удастся ли Китаю интегрировать национальные меньшинства в общую систему? Это мы узнаем только с течением времени.

Вопросы к обсуждению

1. Традиционно Китай в течение значительной части своей истории был сфокусирован на внутреннем развитии. Что вы можете сказать о текущем преобразовании самовосприятия страны в качестве нарождающейся мировой державы и члена сообщества наций?

2. Как бы вы охарактеризовали современный Китай? Как империю? Как национальное государство? Или как некий политический гибрид, в котором сочетаются и империя, и национальное государство и который постепенно трансформируется в нечто новое?

3. Есть ли вероятность, что растущая военная мощь Китая приведет к более частым конфронтациям страны с соседними государствами и США? Или существует возможность более тесного взаимовыгодного взаимодействия между всеми заинтересованными сторонами в будущем?

4. На ваш взгляд, в чем наиболее существенные преимущества, которые КПК создала для граждан Китая за последние полвека?

5. В рамках расширения государства и территории Китай исторически часто прибегал к практике ассимиляции и китаизации народов, проживающих в приграничных районах. На ваш взгляд, может ли эта модель быть применима и приносить плоды в наши дни в контексте взаимодействия китайцев с национальными меньшинствами, в том числе тибетцами и уйгурами на западе страны?

6. Кто такие китайцы-ханьцы? Что означает это самоопределение китайцев? Что такое «ханьский шовинизм», считаете ли вы это явление серьезной проблемой в свете того, как центральные власти КНР обращаются с национальными меньшинствами?

Библиография

Amako 1997 – Amako, Satoshi. Asia since the Cold War and the New International Order: The Historical Perspective and Future Prospects // China in the Twentieth Century: Politics, Economy and Society I ed. by Fumio Itoh. Tokyo: OOH University Press, 1997. P. 159–167.

Avedon 1989 – Avedon, John. Tibet Today// Utne Reader. 1989, March/ April. P. 34–41.

Bush 2020 – Bush, Richard. Taiwan’s President Begins Her Second Term with a Call for Unity // Brookings Institution Series: Asia a Key Frontier of Democracy. 2020, May 21. URL: www.brookings.edu.orderfromcha-os.2020/05/21 (дата обращения: 18.08.2020).

Basic Law 1991 – Basic Law of the Hong Kong Special Administrative Region of the КНР. Hong Kong: Joint Publishing, 1991.

Cavalli-Sforza et al. 1994 – Cavalli-Sforza, L. Luca, Paolo Menozzi, Alberto Piazza. The History and Geography of Human Genes. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

Chan 2010 – Chan, Kam Wing. Fundamentals of China’s Urbanization and Policy// China Review. 2010. Vol. 10. P. 63–94.

China through a Lens 2004 – China through a Lens // Foreign Policy. 2004, August 5. URL: http://china.org.cn/features/photos/index.htm

Congressional Research Service 2020a – Chinese Naval Modernization: Implications for U.S. Navy Capabilities – Background and Issues for Congress II Congressional Research Service. 2020, July 30. URL: https://crsreports. con-gress.gov

Congressional Research Service 2020b – In Focus, Uyghurs in China // Congressional Research Service. 2020, July 13. URL: https://crsre-ports. congress.gov

Demick 2020 – Demick, Barbara. Eat the Buddha: Life and Death in a Tibetan Town. New York: Random House, 2020.

Dewan 2013 – Dewan, Sandeep. Chinas Maritime Ambitions and the PLA Navy. New Delhi: United Services Institution of India, 2013.

Dreyer 1976 – Dreyer, June T. Chinas Forty Million. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976.

Du 2000 – Du, Peng. The Ethnic Minority Population in China // The Changing Population of China I ed. by Xizhe Peng and Zhigang Guo. Oxford: Blackwell, 2000. P. 207–215.

Economist 2014 – The Struggle for Hong Kong // Economist. 2014, September 6. P. 16.

Economist 2020a – Chinas Belt and Road. Special Report // Economist. 2020, February 8. P. 3–5.

Economist 2020b – Tibet, the Lost Boy// Economist. 2020, May 16. P. 34.

Economist 2020c – Human Rights in Xinjiang, Walk on By // Economist. 2020, June 27. P. 30–31.

Economist 2020d – Hong Kong’s Freedoms, the Evenings of Its Days // Economist. 2020, July 4. P. 34.

Economy 2018 – Economy, Elizabeth. The Third Revolution: Xi Jinping and the New Chinese State. New York: Oxford University Press, 2018.

Education World 2019 —China’s Belt and Road Initiative // Education World. 2019. URL: https://www.educationworld.in/china-bri-higher-ed-connection/ (дата обращения: 18.08.2020).

Fairbank 1992 – Fairbank, John K. China: A New History. Cambridge, MA: Belknap, 1992.

Forsythe, Wong 2014 – Forsythe, Michael, Alan Wong. Chinese President Sends Signals against Political Change in Hong Kong // International New York Times. 2014, September 23. URL: http://www.nytimes.com/2014/09/24/ world/asia/chinese-president-sends-signal-against-political-change-in-hong-kong.html

Garver 2016 – Garver, John. China’s Quest: The History of the Foreign Relations of the People’s Republic. New York: Oxford University Press, 2016.

Gaubatz 1996 – Gaubatz, Piper R. Beyond the Great Wall: Urban Form and Transformation on the Chinese Frontiers. Stanford, CA: Stanford University Press, 1996.

Ginsburg 1968 – Ginsburg, Norton. On the Chinese Perception of a World Order II China in Crisis / ed. by Tang Tsou. Vol. 2. Chicago: University of Chicago Press, 1968. P. 73–91.

Gladney 1990 – Gladney, Dru C. Ethnogenesis of the Uighur // Central Asian Survey. 1990. Vol. 9 (1). P. 1–28.

Goldstein 2001 – Goldstein, Avery. The Diplomatic Face of Chinas Grand Strategy: A Rising Powers Emerging Choice // China Quarterly. 2001. Vol. 168. P. 835–864.

Goldstein 2005 – Goldstein, Avery. Rising to the Challenge: Chinas Grand Strategy and International Security. Stanford, CA: Stanford University Press, 2005.

Harding 1993 – Harding, Harry. The Concept of ‘Greater China’: Themes, Variations and Reservations // China Quarterly. 1993. Vol. 136. P. 660–685.

Hsiao 1960 – Hsiao, Kung-chuan. Rural China: Imperial Control in the Nineteenth Century. Seattle: University of Washington Press, 1960.

Jacques 2009 – Jacques, Martin. When China Rules the World: The End of the Western World and the Birth of a New World Order. New York: Penguin, 2009.

Johnson 2017 – Johnson, Ian. Xi Jinping and China: New Era of Glory // New York Times. 2017, October 15.

Kaplan 2014 – Kaplan, David. Asia’s Cauldron: The South China Sea and the End of a Stable Pacific. New York: Random House, 2014.

Krepinevich 2015 – Krepinevich, Andrew F. How to Deter China: The Case for Archipelagic Defense // Foreign Affairs. 2015. Vol. 94 (2). P. 78–86.

Kuhn 2013 – Kuhn, Robert Lawrence. Xi Jinping’s China Dream // New York Times. 2013, June 4.

Lai 2011 – Lai, David. The USA and China in Power Transition. Carlisle, PA: Strategic Studies Institute, US Army War College, 2011.

Lampton 2008 – Lampton, David M. The Three Faces of Chinese Power: Might, Money and Minds. Berkeley: University of California Press, 2008.

Liang 2001 – Liang, Zhang, comp. The Tiananmen Papers I ed. by Andrew J. Nathan and Perry Link. New York: Public Affairs Press, 2001.

Liu 2015 – Liu, Weidong. Governance, Politics and Culture // The Geographical Transformation of China I ed. by Michael Dunford and Weidong Liu. London and New York: Routledge, 2015. P. 22–59.

Ma, Cui 1987 – Ma, Laurence J. C., Gonghao Cui. Administrative Changes and Urban Population in China // Annals of the Association of American Geographers. 1987. Vol. 77 (3). P. 373–395.

McGregor 2010 – McGregor, Richard. The Party: The Secret World of Chinas Communist Rulers. New York: HarperCollins, 2010.

National Bureau of Statistics 2002 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2002 [China statistical yearbook 2002]. Beijing: China Statistics Press, 2002.

National Bureau of Statistics 2012 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2012 [China statistical yearbook 2012]. Beijing: China Statistics Press, 2012.

National Bureau of Statistics 2014 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2014 [China statistical yearbook 2014]. Beijing: China Statistics Press, 2014.

New York Times 2014 – Editorial Board. Chinas Crackdown in Hong Kong II New York Times. 2014, September 30. P. A22.

New York Times 2020 – Editorial Board. Chinas Claims to the South China Sea Are Unlawful. Now What? // New York Times. 2020, July 27. URL: https://www.nytimes.com/2020/07/27/opinion (дата обращения: 18.08.2020).

Office of the US Secretary of Defense 2010 – Office of the US Secretary of Defense. Annual Report to Congress: Military and Security Developments Involving the PRC. 2010. URL: https://archive.defense.gov/pubs/ pdfs/2010_CMPR_Final.pdf (дата обращения: 18.08.2020).

Pannell 2008 – Pannell, C. W. China Economic and Political Penetration in Africa // Eurasian Geography and Economics. 2008. Vol. 49 (6). P. 706–730.

Pannell, Ma 1997 – Pannell, C. W., L. J. C. Ma. Urban Transition and Interstate Relations in a Dynamic Post-Soviet Borderland: The Xinjiang Uygur Autonomous Region of China // Post-Soviet Geography and Economics. 1997. Vol. 38 (4). P. 206–229.

Permanent Court of Arbitration 2016 – Permanent Court of Arbitration. The Hague. The Republic of Philippines v the PRC. PCA Case no. 2013-19. 2016, July 12.

Pillsbury 2015 – Pillsbury, Michael. The Hundred-Year Marathon: Chinas Secret Strategy to Replace America as the Global Superpower. New York: Henry Holt, 2015.

Samuels 1982 – Samuels, Marwyn S. Contest for the South China Sea. New York: Methuen, 1982.

Schwarz 1971 – Schwarz, Henry G. Chinese Policies towards Minorities. Occasional paper № 2. Western Washington State University, Program in East Asian Studies. 1971.

Shambaugh 2000 – Shambaugh, David, ed. The Modern Chinese State. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Shambaugh 2004 – Shambaugh, David, ed. Modernizing Chinas Military: Progress, Problems and Prospects. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 2004.

Spence 1999 – Spence, Jonathan D. The Search for Modern China. 2nd edition. New York: Norton, 1999.

Starr 2004 – Starr, S. Frederick, ed. Xinjiang: Chinas Muslim Borderland. Armonk, NY: Sharpe, 2004.

Toops 2003 – Toops, Stanley. Xinjiang (Eastern Turkistan): Names, Regions, Landscapes, and Futures // Changing China: A Geographic Appraisal I ed. by Chiao-min Hsieh and Max Lu. Boulder, CO: Westview, 2003. P. 411–423.

Vogel 1997 – Vogel, Ezra, ed. Living with China: U.S.-China Relations in the Twenty-First Century. New York: Norton, 1997.

Ward 2019 – Ward, Jonathan T. Chinas Vision of Victory. Plano, TX: Atlas Publishing, 2019.

Weiner 2020 – Weiner, Benno. The Chinese Revolution on the Tibetan Frontier. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2020.

Wheatley 1971 – Wheatley, Paul. The Pivot of the Four Quarters: A Preliminary Enquiry into the Origins of the Ancient Chinese City. Chicago:

Aldine, 1971.

Whitney 1970 – Whitney, Joseph B. R. China: Area Administration and Nation Building // Research paper. № 123. Chicago: University of Chicago, Department of Geography, 1970.

Wiens 1967 – Wiens, Herold J. Han Chinese Expansion in South China. Hamden, CT: Shoe String Press, 1967.

Xi 2014 – Xi, Jinping. The Governance of China. Beijing: Foreign Languages Press Co. Ltd., 2014.

Xinhua News Agency 2002 – Xinhua News Agency. Sixteenth National Congress of the CCP, 2002. 2002, November 18. URL: http://www.china.org. cn/english/features/44519.htm (дата обращения: 18.08.2020).

Ziegler 2020 – Ziegler, Dominic. Return to Centre // Chinas Belt and Road. Special Report // Economist. 2020, February 8. P. 3–5.

Глава 5

Города: на пути к урбанистической революции

Юцинь Хуан

Китай, после многовекового существования в качестве преимущественно аграрного общества, в настоящее время переживает урбанистическую революцию, которая уже оказала и будет продолжать оказывать воздействие на весь мир. Крайне тяжело замерить этот стремительный процесс: слишком много сложных и изменчивых факторов могут учитываться при определении того, что мы подразумеваем под городскими системами (в частности, см. [Chan 2007; Chan, Hu 2003]). Однако новейшие официальные статистические данные за 2019 год свидетельствуют о том, что городское население Китая достигло отметки в 848 миллионов человек – это свыше 60 % общенационального населения [National Bureau of Statistics 2020]. По количественным показателям Китай располагает крупнейшим городским населением в мире, которое превышает по численности общее население любой другой страны мира, за исключением Индии. Впервые за всю историю больше половины китайцев проживают в городах. В Китае существует 687 городов, из которых 160 имеют население свыше миллиона человек. Кроме того, в стране также находится более 19 тысяч поселков (чжэнь) – еще один вид населенного пункта городского типа[17]. Дополним это тем фактом, что каждый год между деревнями и городами мигрируют около 200 миллионов человек, и мы обнаруживаем в КНР самый быстро урбанизирующийся регион в мире. Ожидается, что к 2030 году свыше миллиарда китайцев будут проживать в городах. Тем самым Китай превратится в преимущественно городское общество [Woetzel et al. 2009]. Урбанизация КНР при ее беспрецедентных масштабах и скорости реализации представляется событием мирового и исторического значения. Этот процесс существенным образом преобразует не только экономику, рельеф и культуру Китая, но и мировую экономику, потребляющую огромные потоки экспортной продукции под меткой «Made in China» – «Сделано в Китае».

В течение продолжительного времени считалось, что в развитии городов Китаю удавалось удерживать уникальный баланс между социальным равенством и экономической эффективностью. Китайские города эпохи построения социализма были переполнены и не имели развитой жилищно-коммунальной инфраструктуры, в отличие от горожан в развитых странах. Однако китайские города практически не сталкивались с многочисленными проблемами, которые казались неизменными и неизбежными атрибутами крупных населенных пунктов в других развивающихся странах, в том числе высокие показатели преступности, безработицы и неравенства [Whyte, Parish 1984]. Параллельно Китаю удалось претворить в жизнь ускоренную индустриализацию и обеспечить быстрый экономический рост. Экономические реформы, инициированные после 1978 года, вдохнули новую жизнь в китайские города, в особенности в приморских регионах, и это стало очередным фактором в поразительном подъеме экономики Поднебесной. Многие ученые задаются вопросом, не предлагают ли китайские города развивающимся странам альтернативную модель урбанизации. В настоящей главе мы рассмотрим динамику развития китайских городов с особым упором на период после 1949 года. В частности, мы уделим внимание тому, как правительственная политика и идеология влияют на оформление социальных и пространственных структур в китайских городах.

Краткая история развития китайских городов до 1949 года

Китай имеет давнюю и сложную историю развития городов. Крупные населенные пункты начали формироваться на Великой Китайской равнине, скорее всего, еще при династии Шан (1766–1122 годы до нашей эры). Полноценная городская система, охватывающая национальную столицу, некоторое количество региональных центров и региональных столиц и множество уездных центров и торговых поселков, существует в Китае уже свыше 2000 лет [Ма 1971; Skinner 1977]. К концу XI века нашей эры в Поднебесной существовало 3220 городов и поселков, в том числе несколько городов с населением свыше одного миллиона человек [Ма 1971; Steinhardt 1999]. На тот момент в городах проживало примерно 6-10 % китайского населения. И уже тогда и вплоть до середины XIX века чисто количественно Китай лидировал по числу городских жителей [Whyte, Parish 1984].

Традиционно китайские города представляли собой преимущественно политические и административные центры и имели весьма ограниченный торговый функционал [Ма 1971; Skinner 1977]. Размеры отдельно взятого населенного пункта чаще всего зависели от его положения в административной иерархии и часто соответствовали должностному положению чиновников, которые в нем проживали [Chang 1977; Sit 1995]. Однако на династию Сун (960-1279 годы) приходится заметный взлет развития торговли, особенно в портовых городах. Это было связано с расширением торговли по морю [Ма 1971]. В дальнейшем китайская диаспора во многом способствовала быстрому развитию портовых городов благодаря укреплению экономических связей со странами Юго-Восточной Азии [Cartier 2001а]. В 1077 году в Китае существовало 170 крупных торговых городов, однако, как отмечает [Ма 1971], несмотря на возросшее значение коммерции, судьба конкретных населенных пунктов все еще во многом зависела от политических факторов. Например, смена столицы зачастую приводила к существенному упадку прежней столицы и параллельному усилению нового столичного града [Steinhardt 1999]. Кроме того, традиционно китайские города принимали на себя целый ряд функций, связанных с армией, транспортом, связью, а также религиозной, культурной и интеллектуальной деятельностью [Mote 1977]. В период с X по XIX век многие китайские города процветали. Зарубежный путешественник, посетивший Нанкин в конце XVI века, замечал, что град «превосходил по красоте и величественности все остальные города мира» [Ricci 1953]. Еще один пример в данном контексте – древний город Пинъяо в провинции Шаньси. Населенный пункт сохранился до наших дней по большей части в неизменном виде. Первоначально Пинъяо был просто административно важным городом, но с течением времени в нем разместились представительства множества финансовых структур. Начиная с XVI века Пинъяо стал финансовым центром всего региона, а к концу XIX века – всей империи Цин. В городе прекрасно сохранились постройки и градостроительные объекты времен Мин и Цин. Пинъяо включен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО (см. фотографию 5.1).

Вопреки тому, что китайские города имеют давнюю историю и в Китае существовало великое множество мегаполисов, ни один город не оказал того довлеющего воздействия на китайскую цивилизацию, как, например, Рим на Римскую империю [Mote 1977]. В китайской культуре города не воспринимались как нечто предпочтительное по отношению к сельской местности, поэтому китайцы никогда не ощущали необходимости построить один крупный полис, который бы выражал некий идеал городской жизни. Вопреки сложной бюрократической организации и изощренности планирования традиционные китайские города всегда включали сельские элементы как с точки зрения архитектурного оформления, так и с позиций социальной организации.

Фотография 5.1. Древний город Пинъяо. Автор: Юцинь Хуан

Это проявляется в том, что китайские города по большей части состояли из одно- и двухэтажных домов с центральными дворами (сыхэюань), которые редко можно было отличить от схожих строений в деревнях. Органичная преемственность между городами и деревнями обеспечивалась и свободной социальной и географической мобильностью в Китае [Mote 1977].

Обращая внимание на огромную территорию Китая и разнообразные социальные и географические условия жизни в различных районах страны, [Skinner 1977] отмечает, что в Поднебесной существовала не единая интегрированная система городов, а, скорее, несколько обособленных региональных систем, которые оформлялись под воздействием физиографических факторов, в том числе речных долин и горных гряд. Другие исследователи разделяют китайские города на порты и внутриматериковые торговые и административные центры. Эта дихотомичная система закрепилась к середине XIX века, когда индустриализированная Великобритания одержала победу над Китаем по итогам опиумных войн [Murphey 1970]. В результате этого поражения многие китайские морские и речные порты были вынуждены открыться для зарубежной торговли. С того момента эту группу городов называли «договорными портами» (см. главу 8). Гонконг и Макао стали первыми оккупированными иностранными силами анклавами: они были заняты соответственно Великобританией и Португалией и были возвращены Китаю лишь сравнительно недавно (в 1997 и 1999 годах). Такие договорные порты, как Шанхай, Нанкин и Циндао, также были вынуждены передать отдельные районы в ведение различных западных держав (например, США, Германии, Великобритании и Франции). В этих кварталах возводились преимущественно здания на западный манер и царили чужеземные правила и порядки [Whyte, Parish 1984]. В силу возросшего значения зарубежной торговли и общего сдвига региональных ресурсов в сторону побережья договорные порты начали расширяться непропорционально относительно их прошлого статуса в системе китайских городов. Здесь также важно отметить, что, вновь вопреки давней истории развития городов в Китае, крупные промышленные центры появились в Китае лишь к началу XX века, когда Россия и Япония посменно оккупировали северо-восточную часть Поднебесной для добычи полезных ископаемых, которые использовались преимущественно для нужд их собственных национальных экономик. Подъем индустриальных городов – еще один фактор в преобразовании системы китайских городов.

Рост приморских городов Китая в течение XIX века можно объяснить их участием в зарубежной торговле. Однако многие китайцы полагают, что договорные порты имели в целом негативное влияние на страну: несправедливая торговля привела к утрате существенных ресурсов и наполнению китайского рынка опиумом, что, в свою очередь, способствовало обострению в городах таких социальных проблем, как наркомания, безработица и нищета [Нао 1986]. Тяжелое положение внутри китайских городов лишь ухудшилось в результате последующих гражданских войн (1927–1937 и 1946–1949 годы) и войны сопротивления японским захватчикам (1937–1945 годы). На момент прихода к власти КПК в 1949 году Китай располагал крайне неравномерно развитой системой городов, испытывающих масштабные социальные проблемы. КПК вознамерилась за последующие десятилетия сформировать города, которые бы не сталкивались со всеми указанными сложностями.

Развитие городов в эпоху построения социализма (1949–1977 годы)

С момента образования социалистического правительства в 1949 году произошел резкий разрыв с прошлой историей Поднебесной, и в развитии китайских городов основную роль стала играть индустриализация, а не административные функции и коммерция, как прежде. Несмотря на стремительные темпы наращивания промышленности и экономики в целом власти контролировали рост городов, в особенности наиболее крупных населенных пунктов, во избежание «городского бума» и сопутствующих ему сложностей, с которыми хорошо знакомы другие развивающиеся страны. Коммунисты получили в наследство неоднородную систему городов, где преимущество было за морскими портами, и поставили себе цель обеспечить более сбалансированную систему развития населенных пунктов. Опираясь на социалистические представления о равенстве, идею «производящих городов» и принципы социалистического градостроительства, КПК удалось выйти на новый этап развития городов.

Недоурбанизация

Несмотря на быстрый рост городов в течение 1950-х годов, Китай времен строительства социализма выделялся низкими показателями урбанизации: менее 20 % населения страны проживало в городах (см. рис. 5.1). При этом Китай добился ускоренной индустриализации: объемы промышленного производства увеличились в 21 раз в период с 1952 по 1982 год [Lin 1998]. Этот феномен – медленное развитие городов при параллельной быстрой индустриализации – обозначают как «недоурбанизацию». Он резко контрастирует со «сверхурбанизацией», которая часто наблюдается в наиболее развитых странах, где урбанизация в отсутствие существенной индустриализации приводит к формированию огромных «излишков» городского населения и высокому уровню безработицы в городах [Castells 1977]. Причем китайское правительство как раз нацеливалось на «неполную урбанизацию»: сдвоенные процессы индустриализации и урбанизации в Китае фактически были разделены «невидимой стеной» – системой прописки домохозяйств (хукоу) [Chan 1994, 2010]. Недоурбанизации Китая способствовало сразу несколько явлений: жесткий контроль властей над миграцией из деревень в города, политические кампании, приводившие к массовой высылке жителей из городов, и специфический подход к определению категории «городское население».

Рис. 5.1. Население городов и уровень урбанизации Китая (1950–2019 годы). Источник: [National Bureau of Statistics 1995, 2002, 2014a, 2015, 2016, 2017, 2018, 2019, 2020]

В 1950-е годы китайские города быстро росли: городское население КНР увеличилось с 11,78 % в 1951 году до 19,75 % в 1960 году. Тому способствовала поствоенная стабильность и улучшение условий жизни. Кроме того, именно в этот период правительство практически не контролировало миграции между сельскими и городскими районами. Приоритизация промышленности в экономическом развитии Китая привела к массированной миграции в города на протяжении 1950-х годов [Kirkby 1985]. При этом параллельно формировался один из самых важных для КНР институтов – упомянутая система хукоу, которая была полностью внедрена в конце десятилетия, чтобы, помимо прочего, взять под контроль миграционные потоки [Chen, Seldon 1994]. В рамках хукоу все население было разделено на городское (не задействованное в сельском хозяйстве) и сельское (занимающееся сельским хозяйством). Принадлежность к той или иной группе зависела в первую очередь от места рождения человека, и поменять хукоу было крайне затруднительно. Более того, лишь люди с городской пропиской имели доступ к таким мерам социального обеспечения, как государственный продовольственный паек, субсидированное жилье, гарантированная занятость и пенсия. Таким образом, хукоу установила четкую систему привилегий и социальную иерархию, которую в отдельных случаях называют «внутренней паспортизацией населения» [Chan 1994]. Эта система и связанный с ней распорядок нормирования продуктов жестко ограничили миграцию в пределах Китая, в особенности из сельской местности в города. Будущим мигрантам, помимо справок с места работы, нужно было заручиться разрешениями от властей как по месту текущей прописки, так и по месту нового места жительства. Это зачастую оборачивалось малоприятной и затянутой бюрократической волокитой. Кроме того, в городах для получения еды, одежды и других предметов первой необходимости требовались разнообразные талоны, что усложняло, если не сказать фактически исключало возможность временной миграции. Последующие два десятилетия показали действенность системы хукоу, которая сильно ограничивала миграцию в города.

Параллельно всему этому правительство КНР депортировало миллионы горожан в сельскую местность, в результате чего происходила стагнация городов и даже обращение вспять достижений в области их развития. Провал «большого скачка» (1958–1960 годы) в сочетании с неблагоприятными погодными условиями привел к значительному спаду производительности сельского хозяйства и массовому голоду. По мере того, как для Китая становилось все более проблематичным обеспечивать огромное городское население, горожан начали ссылать в деревни в 1961–1963 годы. В результате произошло резкое снижение уровня урбанизации страны: с 19,75 % в 1960-м до 16,84 % в 1963 году. Некоторые ученые называют этот процесс «деурбанизацией». После быстротечного периода восстановления экономики Мао Цзэдун объявил о запуске еще одной радикальной кампании: «культурная революция» (1966–1976 годы). В рамках инициативы молодым городским жителям, кадрам КПК и трудящимся активно рекомендовалось – вплоть до насильственного переселения – перемещаться в сельскую местность и заниматься физическим трудом. Отсутствуют точные данные по числу мигрантов из городов в деревни. По расчетам ученых, речь может идти о 49 миллионах человек [Kirkby 1985]. Вопреки столь массовой миграции уровень урбанизации остался в районе 17 % в связи с естественным приростом городского населения и существенным притоком крестьян, которые пополняли ряды трудящихся[18].

Кроме того, феномену недоурбанизации способствовали специфические определения городских районов и городского населения, которые применялись властями. В силу действия системы хукоу и внедрения правительством политики «города ведут за собой уезды» («ши ся сянь»)[19], сложно определить, что именно составляет городское население в Китае. Значительное количество профильной литературы – лишнее подтверждение этому предположению (например, [Chan 1988,1994; Ма, Cui 1987; Zhang, Zhao 1998; Zhou, Ma 2003]). В четырех переписях населения правительство КНР каждый раз использовало несколько иное определение категории «городское население». В Китае существуют два вида населенных пунктов, которые официально считаются городскими районами: города (ши) и поселки (чжэнъ). Для выявления численности городского населения использовались данные как по общей численности населения городов и поселков, так и по общей численности населения городов и поселков с городской хукоу. Несмотря на то что фактически проживающие в городских районах люди могут иметь сельскую хукоу (например, работающие в пригородах крестьяне и сельские мигранты), чаще всего расчеты производились по наличию городской хукоу [Chan 1994]. Во времена строительства социализма эти тонкости были не столь насущными, поскольку в Китае было относительно небольшое число мигрантов из деревень в города. Однако после начала реформ, которые вызвали массированную и постоянную миграцию людей в города, в Китае занижается реальная доля городского населения. Уже предлагалось ввести более сложное определение «городского населения», в котором, помимо хукоу, учитывались бы сфера занятости и место проживания человека [Zhang, Zhao 1998].

Социалистическая идеология и сбалансированная городская система

Развитие городов в Китае времен строительства социализма во многом предопределялось социалистическими принципами всеобщего равенства. Не считая стремительного увеличения городского населения, которому способствовал первоначальный период восстановления страны в первые годы после окончания гражданской войны, по большей части в эпоху построения социализма упор делался на обеспечение контролируемого и сбалансированного развития городов. Официальная линия развития городов сводилась к «жесткому контролю развития крупных городов, умеренному развитию средних городов и решительному продвижению развития малых городов и поселков» [Kirkby 1985]. Во исполнение этих целей использовались различные средства, в том числе выделение государственных средств, проектирование новых городских районов, четкий контроль за миграцией в города и даже депортация горожан в рамках всевозможных политических кампаний. В результате число средних и малых городов увеличивалось гораздо быстрее, чем количество крупных городов. Кроме того, значительно сдерживался рост крупнейших городов, в том числе Пекина, Шанхая и Тяньцзиня [Pannell 1981].

Поскольку большая часть крупных городов Китая располагалась в приморских районах и на северо-востоке страны (в основном под влиянием международной торговли и иностранного воздействия), подавляющая часть государственных субсидий направлялась во внутриматериковые города, чтобы обеспечить более сбалансированное региональное развитие городов. В течение первого пятилетнего плана (1953–1957 годы) две трети из почти 700 крупных и средних правительственных промышленных проектов было размещено в городах внутри материка [Cannon 1990]. Конфликтные ситуации в международной политике 1960-х годов лишь стимулировали власти КНР на выделение более половины всех госинвестиций на развитие внутриматериковых горных районов, в особенности в провинции Сычуань. Эту стратегию обозначали как Движение «третьего фронта»[20]. Хотя это фактически была в первую очередь военная инициатива, кампания способствовала развитию городов во внутриматериковых регионах Китая. Таким образом, несмотря на тяжелые природные условия внутри страны и исторический уклон Китая в отношении развития приморских районов, удалось сформировать более сбалансированную систему городов. В 1949 году более 52 % городов и 63 % городского населения Китая располагались в восточной части страны. Соотношение числа городов в восточных, центральных и западных регионах КНР составляло 1:1:0,4, а численности населения – 1: 0,46: 0,18. К концу 1978 года эти показатели составляли уже 1: 2,2: 0,6 и 1: 0,69: 0,33 соответственно [National Bureau of Statistics 2009а]. В центральных и западных регионах Китая заметно увеличилось как число городов, так и численность населения.

Социалистические представления о равноправии сильно сказались на пространственной организации китайской урбанизации. Хотя коммунистическое правительство КНР унаследовало неравномерную систему городов, в которой преимущество имели приморские портовые города и северо-восточные индустриальные центры, новым властям удалось добиться существенного прогресса на пути к продвижению более сбалансированного процесса урбанизации.

Социалистическое градостроительство и социальнопространственная структура городов

Внутренняя структура отдельно взятого города зачастую отражает культурные и идеологические устои общества, выступающие неотъемлемой частью стратегий проектирования и планирования крупных населенных пунктов.

Рис. 5.2. Схема традиционного китайского города. Источник: [Yung Lo Da Din 1425]

На протяжении двух тысяч лет китайские города в своем развитии сильно отличались от западных аналогов. Традиционные китайские города часто имели прямоугольную форму и симметричную планировку, дополненную разнообразными наслоениями городских стен и ворот, которые, в дополнение к чисто защитной функции, выступали символами власти и безопасности. Во всем этом прослеживается воздействие китайской космологии ([Chang 1977; Ма 1971; Sit 1995; Steinhardt 1999; Wright 1977]; см. рис. 5.2). Большинство китайских городов первоначально выступали политическими и административными центрами. Доминировали здесь правительственные здания и учреждения. Коммерческая деятельность и церемониальные строения оказывались отодвинутыми на периферию [Skinner 1977]. Даже сегодня в центральных районах Пекина, Сианя и Нанкина можно обнаружить следы традиционного китайского городского планирования.

На систему социалистического планирования в КНР оказало заметное влияние городское планирование в СССР, которое привнесло в структуру китайских крупных населенных пунктов новые веяния: в частности, (1) повышенное внимание к символическому значению центра города, (2) упор на промышленность и (3) стремление к сотообразной планировке на основе районов деятельности рабочих ячеек (даньвэй). Во-первых, центральные районы городов воспринимались как символические центры культурной и политической жизни. Во имя прославления социалистического государства требовались большие площади для общественных мероприятий, широкие бульвары и монументальные общественные здания [Sit 1995]. Все это резко контрастирует с западными городами, которые интенсивно развиваются, в первую очередь исходя из коммерческих и деловых интересов их жителей. Например, в центре Пекина располагается одна из крупнейших площадей в мире: Тяньаньмэнь (см. фотографию 5.2). Она была заложена рядом с Запретным городом – дворцовым комплексом, который исторически был центром власти в Китае. Площадь окружают огромные архитектурные комплексы, которые имеют важное политическое и культурное значение: Дом народных собраний и Национальный музей Китая. На самой площади высится Памятник народным героям. Центр Пекина во многом уникален в силу статуса города как столицы, однако многие китайские города в эпоху строительства социализма воспроизводили его планировку: большие площади с правительственными зданиями и расходящиеся от них в разные стороны широкие бульвары. Таким образом, в центрах китайских городов того времени отмечалась минимальная степень землепользования. В результате китайские города представали с точки зрения застройки как пончики с отверстием посередине – большая разница с центрами западных городов, которые застраиваются активнейшим образом.

Фотография 5.2. Площадь Тяньаньмэнь в самом сердце Пекина.

Автор: Юцинь Хуан

Во-вторых, большой упор делался на индустриализации и концепции «производственных городов», играющих центральное значение в социалистическом планировании [Ма 1976; Sit 1995]. Промышленно неразвитые города, вроде Шанхая, считались властями паразитирующими образованиями, на которых, помимо этого, лежало тяжелое клеймо колониальной истории. Новое правительство Китая вознамерилось превратить такие «потребительские города» в «производительные города» за счет полномасштабного развития индустрии. Даже Пекин, несмотря на статус культурной и политической столицы, не был исключением из общего правила. Большая часть государственных инвестиций в Пекине направлялась в промышленность, в особенности тяжелую промышленность: сталелитейные заводы, нефтехимические предприятия и электростанции. Это обернулось огромным расходованием местных ресурсов (особенно воды и электричества) и существенными экологическими проблемами [Dong 1985]. В 1981 году Пекин стал вторым крупнейшим промышленным городом Китая. При этом лишь небольшая часть госинвестиций (1–3 % от общих долгосрочных инвестиций в города при рекомендованном ООН уровне в 10 %) направлялась на гражданскую инфраструктуру. Сильный упор на повышение производительности привел к тому, что земля, в особенности на внешних окраинах городов, преимущественно использовалась под промышленные предприятия. Инфраструктура, жилье, услуги и досуг не являлись приоритетными направлениями. Соответственно, нет ничего удивительного в том, что как раз на нехватку удобств и неразвитую инфраструктуру в основном жаловались жители китайских городов эпохи строительства социализма [Whyte, Parish 1984].

В-третьих, основной единицей городской застройки того времени были изолированные комплексы данъвэй. Этот фактор во многом связан с активным развитием промышленности в прошлом. Чтобы сократить транспортные заторы и создать города, где все будет в пешей доступности, комплексы с многоквартирными домами строились рядом с местами работы. Таким образом, люди, работавшие вместе, зачастую были соседями [Ма 1981]. Это было принципиально важно для китайских городов. В то время основными средствами передвижения были велосипеды и автобусы. Кроме того, эти комплексы – в рамках филоСофии «пешей доступности» – также обеспечивали доступ жильцов к коммунальным, социальным и развлекательным услугам, в том числе столовым, баням, продовольственным магазинам, небольшим клиникам, детским садам и скверам. Таким образом в китайских городах удалось сформировать обобщенную модель функциональной организации пространства, которая разительно отличается от большей специализации пространств в традиционных китайских городах и в большинстве западных городов. Комплексы рабочих ячеек предоставляли людям работу, жилье и всевозможные услуги. В силу столь тесной взаимосвязи между работой и жильем для отдельного рабочего было крайне проблематично переехать куда-либо, даже в пределах одного города. В 1960-е и 1970-е годы лишь 1 % всех городских домохозяйств Китая в пределах года менял место жительства, а средняя продолжительность пребывания в одной квартире составляла 18 лет – крайняя степень оседлости в сравнении не только с другими странами, но и с самим Китаем в прошлом [Whyte, Parish 1984].

В пределах таких «ульев» формировалось сравнительно однородное общество. Жилье считалось элементом социального обеспечения и предоставлялось государством через рабочие ячейки, которые обычно строили стандартизированные комплексы малоэтажных многоквартирных домов. Квартиры затем распределялись среди сотрудников рабочих ячеек, которые платили за жилье номинальную квартплату. Несмотря на некоторые различия в потреблении разных домохозяйств [Logan et al. 1999], люди из одной рабочей ячейки, в том числе высокопоставленные кадры и их подчиненные на фабриках или профессора и их помощники в вузах, зачастую все жили в одном комплексе, если не в одном доме. Люди имели доступ к одинаковым удобствам. Хотя в большинстве случаев семьи страдали от неблагоприятных жилищных условий и перенаселенности комплексов [Huang 2003], китайские города времен строительства социализма фактически минимизировали проблемы социальной стратификации и жилищной сегрегации. В городах существовали различные общественные пространства, но разница заключалась в первую очередь в конкретных целях использования земли, сферах занятости и плотности населения районов, а не, как на Западе, в разном социально-экономическом статусе людей [Sit 2000; Yeh, Wu 1995]. Посредством массированного обеспечения населения жильем в комплексах при рабочих ячейках удалось сформировать относительно равномерное общество.

Подводя итог вышесказанному, социалистические принципы планирования, согласно которым повышенное внимание уделялось символизму центра города, концепции «городов-производителей» и совмещению жилых и рабочих пространств, китайские города времен строительства социализма отличались весьма специфическими чертами, в том числе низкой плотностью застройки центральных районов городов, стандартизированной функциональной организацией комплексов рабочих ячеек, доминированием промышленности, преобладанием однообразного социального жилья и однородностью общества. Во всем этом китайские города того времени отличались как от западных аналогов, так и от традиционных китайских городов.

Социалистическая идеология и развившиеся на ее основе представления о градостроительстве, конечно, имеют существенное значение, но не стоит забывать, что развитие городов в Китае времен строительства социализма было сложным процессом, на который влияли политические, социальные, исторические и экономические факторы [Tang 1997]. Например, ограниченные ресурсы и неблагоприятная международная обстановка также были важными составными частями социалистической стратегии городского развития. Как указывает [Lin 1998], «нет единого фактора, будь то идеологические убеждения или рациональные экономические соображения, который бы целиком предопределял процесс урбанизации Китая». Социалистическое правительство КНР, которое отчаянно желало продемонстрировать свою легитимность и превосходство, в деле развития городов было вынуждено соотносить соображения социального и пространственного равенства с потребностью обеспечивать экономическую целесообразность, что никогда не бывает самой простой задачей. Китайским властям зачастую приходилось выбирать либо то, либо другое или, при наличии таких возможностей, пытаться найти баланс между этими двумя крайностями [Lin 1998]. Изменения в стратегии урбанизации, произошедшие с переходом от строительства социализма к реформам, могут показаться на первый взгляд радикальными, но в действительности это было продолжение все той же борьбы за поиск компромисса между равенством и эффективностью. И с течением времени фокус все больше сдвигался в пользу экономической эффективности и роста городов.

Развитие городов в эпоху реформ (с 1978 года по настоящее время)

После того как в 1978 году в Китае к власти пришел более прагматичный Дэн Сяопин, правительство КНР переключило свое внимание с классовой борьбы на развитие экономики, с социального равенства на экономическую эффективность. С того времени Китай переживал беспрецедентную урбанизацию. Китайские города преобразились. Они быстро росли как по численности, так и по размеру. В 2019 году в КНР было уже 687 городов, а городское население увеличилось до 848 миллионов человек, притом что всего четыре десятилетия назад в Китае было лишь 195 городов и 172 миллиона горожан. Население многих городов увеличилось в несколько раз за это время, особенно за последние 20 лет (см. таблицу 5.1). Например, население Пекина выросло более чем на 230 %, Чунцина – на 687 %. Беспрецедентный рост Чунцина в основном связан с изменением его статуса города провинциального значения на город центрального подчинения в 1997 году и последовавшими за этим массированными инвестициями в город. Китайские города теперь выступают двигателем, который приводит в движение всю машину национальной экономики: только города окружного уровня и более высокой градации обеспечивают почти % ВВП КНР.

Таблица 5.1. Изменения численности населения в крупных городах Китая

Примечание: По 1982 году указаны данные по официально зарегистрированному населению; по 2000 и 2019 годам – численность долгосрочно проживающих в городах людей.

* Включает всех проживающих в черте города людей, а также может охватывать сельское население в отдаленных пригородах.

Источники: National Bureau of Statistics 1983, 1985, 2001, 2020.

Китайские города – динамичные, поразительные и временами непомерно большие – демонстрируют повышенную степень урбанизации, все более космополитичный облик, высокий уровень мобильности, рост потребительства и все более явное культурное и социальное разнообразие. Новые паттерны развития городов можно связать только с изменениями в принципах деятельности правительства КНР и последствиями экономических реформ, которые привели к институциональным переменам на многих фронтах. Среди таких сдвигов – интеграция городской экономики с мировой экономикой через политику открытости, высвобождение негосударственных секторов экономики, ослабление контроля за миграцией и земельные и жилищные реформы.

Открытость и неравномерность городского развития

В 1978 году новое китайское руководство инициировало так называемую политику открытости, которая была нацелена на привлечение иностранных инвестиций и участие в международной торговле. Этот курс оказал глубокое влияние на развитие китайских городов. Стратегия осуществлялась поэтапно, а не сразу по всему Китаю. Первоначально она была реализована только в приморских городах. Четыре особые экономические зоны (ОЭЗ[21]) были учреждены в 1979 году: Шэньчжэнь, Чжухай и Шаньтоу в провинции Гуандун и Сямэнь в провинции Фуцзянь (см. рис. 8.2). Во всех четырех случаях ОЭЗ расположены рядом с Гонконгом и Тайванем. Тем самым предполагалось облегчить привлечение иностранных инвестиций от хуацяо — китайцев, живущих за пределами Китая. В свете мгновенного успеха первых четырех ОЭЗ в 1984 году доступ для иностранных инвестиций был открыт еще в четырнадцати приморских городах. В 1985 году были учреждены открытые экономические районы в дельтах рек Янцзы и Чжуцзян, на юге провинции Фуцзянь (Миньнань), на Шаньдунском и Ляодунском полуостровах. Остров Хайнань и новый район Пудун в Шанхае стали ОЭЗ в 1988 и 1990 годах соответственно. В 2010 году Кашгар в Синьцзяне стал одной из последних на настоящий момент ОЭЗ. В таких городах и регионах часто действуют административные преференции и налоговые льготы, направленные на привлечение иностранных инвестиций. В результате Китай вошел в список наиболее популярных направлений для вложения прямых иностранных инвестиций (ПИИ). В период с 1979 по 2008 год страна привлекла в общей сложности около $1,5 триллиона оговоренных в соглашениях ПИИ и фактически использовала более $853 миллиардов ПИИ [National Bureau of Statistics 2009b]. C 2010 года объем ежегодно используемых ПИИ в Китае держался выше отметки в $100 миллиардов [National Bureau of Statistics 2017].

В силу благоприятствования политики открытости определенным регионам и более развитой общественной и материальной инфраструктуры в крупных городах большая часть иностранных инвестиций направляется в крупные и средние города на востоке Китая, в особенности ОЭЗ и открытые приморские города[22]. Соответственно, именно такие населенные пункты в наибольшей степени испытали урбанизацию и достигли большего экономического роста, чем внутриматериковые города. Так, Шэньчжэнь – в прошлом ничем не примечательная рыбацкая деревушка – превратился в современный, оживленный и экономически состоятельный город, где проживает свыше 13 миллионов человек, а средний показатель ВВП на душу населения в 2018 году составлял $29 498 – максимальный уровень во всем Китае [Shenzhen Statistical Bureau 2019] (см. фотографию 5.3). В свою очередь, дельта реки Чжуцзян в провинции Гуандун, где расположено три ОЭЗ и два открытых приморских города, стала одним из регионов Китая с наиболее быстрыми темпами урбанизации. В 2010 году уже 80 % населения дельты реки Чжуцзян проживало в городах или поселках [Guangdong Statistics Bureau 2010] – показатель, сопоставимый с Северной Америкой.

Фотография 5.3. Городской пейзаж Шэньчжэня. Автор: Юцинь Хуан

В дополнение к потокам миллионов трудящихся, переезжающих в регион из других районов Китая, местное сельское население по большей части отказалось от занятия земледелием и теперь работает в несельскохозяйственных отраслях, чаще всего на промышленных предприятиях, которые учреждают здесь компании из Гонконга и Тайваня. Таким образом, дельта реки Чжуцзян трансформировалась в «мировую фабрику» [Chan R. 1995; Xu, Li 1990]. Новый район Пудун в Шанхае – новейшая из ОЭЗ. Благодаря ему Шанхай восстановил статус любимого китайского города среди иностранных компаний, как это было в колониальную эпоху. Только в 2019 году объем использованных иностранных инвестиций в Шанхае составил $19 миллиардов. Параллельно население Шанхая выросло до 24 миллионов человек. Феноменальное преображение Пудуна с 1980-х годов до настоящего времени из сельских полей в финансовый район, усеянный футуристичными небоскребами (см. фотографию 5.4) – очередной пример того, насколько колоссальную трансформацию пережил Китай за счет политики открытости.

Фотография 5.4. Вид на новый район Пудун, Шанхай. Автор: Юцинь Хуан

В сравнении с периодом строительства социализма в этих приморских городах действуют иные движущие силы и тренды развития. Термины «экзоурбанизация» [Sit, Yang 1997] и «урбанизация извне» [Fan 1995] используются для обозначения переживаемого такими населенными пунктами стремительного развития преимущественно за счет привлечения иностранных инвестиций. Мы, конечно же, можем спорить насчет того, насколько ускоренная урбанизация Китая обязана действию именно внешних, а не внутренних факторов [Friedmann 2005], однако в целом очевидно, что введение политики открытости и последующая интеграция КНР в мировую систему привели к смене ориентиров развития китайских городов. Фокус сдвинулся с пространственной равномерности на экономическую эффективность, с внутриматериковых на приморские города, с малых на крупные города, с самообеспечения на глобализацию. В результате мы имеем неравномерную урбанизацию, где самый быстрый экономический рост достигается в крупных приморских городах.

«Урбанизация снизу»

Малые города и поселки (сяо чэн чжэнъ) на протяжении значительной части истории Китая выступали в первую очередь как торговые и административные центры, и их положение никак не менялось вплоть до начала 1980-х годов, когда они переквалифицировались в промышленные центры [Fei et al. 1986; Skinner 1977]. Именно тогда Госсовет КНР [State Council 1984] издал важное постановление, позволяющее крестьянам переезжать в малые города и поселки при условии, что они смогут обеспечивать себя там питанием и жильем. В силу действия системы семейной подрядной ответственности за ведение любых работ[23], в результате которой возникли излишки рабочей силы в сельской местности, исчисляющиеся миллионами человек, новая политическая линия привела к массовой миграции людей из деревень в города: в течение пяти лет городское население Китая увеличилось на пять миллионов с лишним человек [Zhu, Gu 1991]. В начале 1980-х годов большинство мигрантов, которым все еще был путь заказан в госсектор, активно поступали на работу в расширяющиеся негосударственные отрасли, в том числе в сектор услуг и частные компании или предприятия в коллективной собственности, зачастую поселково-волостные предприятия (ПВП)[24], производившие всевозможные потребительские товары, от кроссовок до электроники. Мигранты, фактически лишенные льготного жилья, медицинского и пенсионного страхования и других преимуществ, которые были доступны трудящимся в госсекторе, обеспечивали негосударственным предприятиям огромный пул дешевой рабочей силы. Бурно росли негосударственные сектора и ПВП, дополняя предпринимательскую деятельность местных властей: в 1998 году на них приходилось 72 % общего объема промышленного производства Китая. Наплыв мигрантов и феноменальное развитие негосударственных отраслей экономики способствовали стремительному разрастанию малых городов и поселков.

В 1984 году правительство упростило критерии для причисления поселений к поселкам в целях дальнейшего стимулирования развития указанных категорий населенных пунктов. В Китае сразу резко увеличилось количество поселков: в 1983 году их было 2781, в 1984 году – уже 6211, в 2008 году – 19 234 [Chan 1994; National Bureau of Statistics 2009а]. Кроме того, с 1978 по 2008 год 462 населенных пункта были признаны городами. В результате по состоянию на 2008 год 45 % городского населения Китая проживает в малых городах и поселках. В 1978 году этот показатель составлял всего 20 % [National Bureau of Statistics 2009а]. Большое количество малых городов и поселков и важное место, которое они занимают в экономике китайских городов, придали китайской урбанизации весьма специфический характер в сравнении с большинством развивающихся стран, где ведущую роль обычно играет один крупный системообразующий город [Clark 1996]. Описанный феномен развития преимущественно благодаря поселкам и малым городам и за счет инициатив и ресурсов на местах часто обозначают как «урбанизация снизу». Такой подход резко контрастирует с «урбанизацией сверху», которая предполагает действие программ государственного планирования и основывается на расширении крупномасштабных предприятий в больших городах [Ма, Fan 1994].

Малые города и поселки действуют в особенности активно в приморских районах Китая, что, впрочем, не исключает наличия существенных различий между регионами. Например, многие малые города и поселки в дельте реки Янцзы извлекли существенную экономическую, технологическую и культурную выгоду от своей близости к таким крупным населенным пунктам, как Шанхай, Чанчжоу, Уси и Сучжоу [Tan 1993]. В провинции Чжэцзян малые города и поселки получили ускоренное развитие за счет динамичного частного бизнеса. Иностранные инвестиции, преимущественно исходящие от китайцев за рубежом, привлекли в провинцию Гуандун миллионы мигрантов со всех концов Китая и превратили некоторые местные поселки и даже деревни в крупные города. Так, Дунгуань – когда-то совсем небольшое поселение – теперь входит в число крупнейших городов Китая, и 5,7 миллиона человек из его 7,3 миллиона жителей составляют мигранты. Вокруг больших городов в дельтах реки Янцзы и реки Чжуцзян формируются расширенные агломерации или урбанизированные регионы, в которые входит великое множество быстро развивающихся малых городов, поселков и переживших в той или иной мере индустриализацию деревень [Lin 1994; Zhou 2003].

Поразительный рост малых городов и поселков сопровождается немалыми проблемами, в том числе загрязнением окружающей среды (например, в силу использования устаревших технологий или недостаточно тщательного экологического надзора) и утратой сельскохозяйственных угодий [Tan 1993]. При этом «урбанизация снизу» помогает в некоторой мере решать такие проблемы крупных городов, как перегруженность транспортной и жилищно-коммунальной инфраструктуры. Излишняя сельская рабочая сила может перенаправляться в малые города и поселки. В продвижении таких населенных пунктов упор делается на приватизацию и экономическую целесообразность – подход, сильно отличающийся от методов развития городов в эпоху построения социализма, когда больше внимания уделялось обеспечению равенства. Впрочем, по иронии Китаю удалось в этом отношении добиться меньшего пространственного неравенства и беспрецедентных темпов экономического роста, в частности в приморских районах.

Массовая миграция из деревни в города. Городское общество на два класса

Во времена строительства социализма миграция, в особенности из деревень в города, сильно сдерживалась системой хукоу. В результате мобильность отдельных людей резко ограничивалась: коэффициент ежегодной миграции в пределах Китая составлял около 2–3 % в 1960-е и 1970-е годы. Причем большая часть существующей ограниченной миграции организовывалась сверху, посредством мобилизации трудовых ресурсов, организации проектов развития пограничных районов, крупных программ и переездов в силу политических факторов [Chan 2001]. Случаи индивидуальной миграции были крайне редкими. Тогда отмечались и миграции из деревень в города, однако по большей части потоки миграции протекали из городов в деревни и с востока на запад страны. Отказ крестьянам в праве переезжать в города за счет системы хукоу — одна из основных стратегий, посредством которых Китай добивался «недоурбанизации» в эпоху строительства социализма [Chan 2010].

Однако с 1980-х годов миграционный контроль был существенно ослаблен. Возрастающее количество мигрантов – по большей части переезжающих в города сельских жителей – стремится извлечь максимум из новых возможностей, возникающих в результате проведения реформ. Согласно переписи населения за 2010 год, 221 миллион мигрантов желал найти себе постоянную работу в китайских городах. В 1982 году этот показатель составлял 30 миллионов [Chan 2015]. По состоянию на 2010 год на мигрантов приходилась треть всего городского населения КНР и свыше 44 % населения в городах, где проживали свыше 5 миллионов человек (см. таблицу 5.2). И за последние десять с небольшим лет число мигрантов в городах лишь увеличилось. Например, Шэньчжэнь – одну из первых ОЭЗ – называют «городом мигрантов»: в 2018 году здесь проживало 8,48 миллиона мигрантов – это 65 % от общего населения города, составляющего 13,02 миллиона человек. В 2019 году в Шанхае жило почти 10 миллионов мигрантов, в Пекине – более 7 миллионов. Переполненные транспортные узлы – железнодорожные и автодорожные вокзалы, аэропорты – выступают лучшим свидетельством повышенной мобильности и огромных потоков мигрантов, направляющихся в китайские города. В частности, сразу же вспоминается ежегодный «чуньюнь» — буквально «весенние перевозки»: миллионы мигрантов преодолевают огромные расстояния на поездах и автобусах, чтобы посетить родные края к китайскому Новому году. Мировые СМИ активно освещают этот феномен – «самую большую ежегодную миграцию населения в мире» [Mitchell 2009].

Многие факторы способствуют массовой миграции китайцев из сельской местности в города, в том числе большой разрыв в экономике между сельскими и городскими районами, сельские реформы, которые освободили от земледелия миллионы излишних пар рабочих рук, стремительное расширение городской экономики, особенно в трудоемких отраслях и частном секторе услуг, реформирование системы хукоу в сочетании с ослаблением контроля за миграцией и ускоренное развитие городских рынков продовольствия и труда в связи с постепенной отменой системы нормирования [Chan 2001]. В 1984 году разрешение крестьянам переезжать в малые города и поселки воспринималось как большой прорыв для системы хукоу. Это событие обозначило начало новой эпохи массовых миграций между деревнями и городами. Потребность в дешевой рабочей силе в крупных населенных пунктах с течением времени привела к тому, что власти стали с большей готовностью принимать мигрантов, что, впрочем, не мешает чиновникам периодически сносить поселения мигрантов и выпроваживать их под различными политическими и социальными предлогами [Zhang 2001]. Кроме того, система нормирования еды и товаров первой необходимости была постепенно отменена в 1990-е годы, а для обеспечения возможности мигрантам оставаться в городах были введены сертификаты о временной регистрации. В результате на настоящий момент мигранты могут по своему усмотрению ездить в любой город страны (и по сельской местности) без необходимости менять официальную прописку. Людей с таким статусом называют «временными мигрантами». Крайне распространена практика, когда мигранты сохраняют за собой прописку в родных местах и живут между городами и деревнями или между разными городами, в зависимости от времени года и ситуации на рынке труда. Неудивительно, что мигрантов иногда обозначают как «передвижное» или «мобильное» население. При этом в Китае существуют и «постоянные мигранты», которые в конечном счете официально регистрируются в своем месте назначения. Обычно это образованные и квалифицированные рабочие и специалисты. Постоянных мигрантов насчитывается примерно 20 миллионов человек – сравнительно немного в сравнении с около 200 миллионами временных мигрантов [Chan 2012].

В силу политики открытости и возникшего последующего неравномерного развития городов, от которого в первую очередь выиграли приморские города, большинство сельских мигрантов прибывают из центральных и западных районов Китая и направляются в города на востоке страны. Китайцы в этом контексте часто приводят первую строку древнего стихотворения: «павлины летят на юго-восток». Основные точки назначения – Пекин, Шанхай, Гуандун, Чжэцзян и Цзянсу (см. рис. 5.3). Основными источниками миграции выступают густонаселенные регионы, не имеющие выхода к морю: Сычуань, Аньхой, Хэнань, Хунань, Хубэй, Гуаней и Чунцин. В популярные дестинации мигранты обычно приезжают не издалека, а из соседних регионов, которые располагают для них преимуществами географической и культурной близости. Например, самый большой поток мигрантов в Пекин исходит из провинции Хэбэй, а в Гуандун – из Гуаней и Хунань. География текущих миграций в целом напоминает те процессы, которые происходили в 1980-е и 1990-е годы, но с еще более ярко выраженным трендом к передвижению на восток. При этом в обоих случаях мы говорим фактически о полном развороте трендов, которые наблюдались в годы построения социализма [Chan 2012; Fan 2008]. Некоторые мигранты задерживаются в малых городах и поселках, но большинство переезжает в крупные города, особенно приморские, где и возможностей больше, и общественные услуги лучше развиты. В 2010 году более четверти всех мигрантов перебирались в крупнейшие четырнадцать городов с населением свыше пяти миллионов человек (см. таблицу 5.2).

Мигранты обычно оказываются на периферии городов, в деревнях, когда-то выступавших пригородами. Здесь образуются «анклавы мигрантов» или «деревни в городах» [Ма, Xiang 1998].

Таблица 5.2. Городское население и мигранты в крупнейших городах Китая (2010 и 2018 годы)

Источник: Данные за 2010 год взяты из [Chan 2015], данные за 2018 год – из различных сборников статистических данных.

Поскольку временные мигранты не имеют возможности получить субсидированное жилье в китайских городах, а официальный рынок аренды жилья сильно недоразвит (квартиры в крупных частных домах обычно доступны лишь для покупки), приезжим приходится снимать пространства у отдельных частных домохозяйств. Крестьяне в пригородах пользуются правом строить под свои нужды жилье на находящейся в коллективной собственности земле[25], однако на практике они часто нелегально возводят дополнительные постройки под аренду. При этом, несмотря на значительное улучшение ситуации с жильем за последние десятилетия и быстрый рост показателей приобретения вторичного жилья (20 %), большинство городских домохозяйств продолжают существовать в достаточно стесненных условиях ([Huang 2003; Huang, Yi 2010; Huang et al. 2020]. Таким образом, мигранты по большей части вынуждены искать относительно дешевое, но плохо обустроенное жилье в пригородных деревнях, коллективное жилье, например, общежития при фабриках и в подвалах или отдельное частное жилье, которое разбросано по всему городу [Huang, Yi 2015]. Миграции на территории Китая в значительной мере способствуют социальные связи на основе принадлежности к одному месту [Ma, Xiang 1998; Zhang 2001]. Земляки из одного края зачастую селятся в едином месте и даже имеют одну и ту же профессию. В результате в городах образуются большие поселения мигрантов по месту рождения и роду занятий. Например, крупнейшим анклавом мигрантов в Пекине является так называемая «Чжэцзянская деревня», где преимущественно селятся мигранты из провинции Чжэцзян, которые обычно работают на текстильных предприятиях; в «Хэнаньской деревне», соответственно, живут в первую очередь выходцы из провинции Хэнань, которые в основном задействованы в отрасли переработки отходов (см. фотографию 5.4).

Рис. 5.3. Двадцать крупнейших миграционных потоков между провинциями (2005–2010 годы). Источник: [Chan 2012]

Поскольку основными мотивами миграции являются стремление заработать и желание устроить профессиональные дела, неудивительно, что мигранты – обычно молодые взрослые мужчины, не состоящие в браке. Впрочем, китайские женщины также активно прибегают к переездам, чтобы улучшить свои жизненные условия [Fan 2008; Fan, Huang 1998; Gaetano, Jacka 2004]. Кроме того, все чаще среди мигрантов оказываются супружеские пары и целые семьи. В 2009 году около 30 % мигрантов были детьми школьного возраста [Huang, Tao 2015]. Все более разнообразный состав мигрантов обязывает города не только предоставлять приезжим рабочие места, но и улучшать жилищные условия и оптимизировать здравоохранение и иные общественные услуги, в том числе образование для детей мигрантов.

Фотография 5.5. «Чжэцзянская деревня» – крупнейший анклав мигрантов в Пекине. Автор: Юцинь Хуан

Это огромный вызов для большинства городов. Численность «мигрантов во втором поколении» – людей, родившихся после 1980 года, – в последние годы нарастает, и эта группа становится доминирующей в среде мигрантов. Будучи более молодыми и лучше образованными, такие люди лучше понимают свои права и сильнее желают обосноваться в городах, чем их родители, которые проявляли склонность к вахтенному мышлению и в конечном счете возвращению в родные места. Соответственно, мигранты во втором поколении более склонны к организации коллективных акций протестов и выражению недовольства. Они требуют к себе равноправного отношения, повышения заработных плат и улучшения условий работы. Многие из манифестаций, которые проходят сегодня в Китае, готовятся как раз мигрантами – возникает разрыв устоявшегося шаблона об отсутствии желания мигрантов отстаивать свои права.

Переселенцы из деревень в города, вне всяких сомнений, значительно способствовали ускоренному развитию городов своим трудом, навыками и талантами, которые позволили им восполнить пробелы на трудовом рынке и, в частности, в секторе услуг в крупных населенных пунктах. Однако мигранты продолжают сталкиваться с дискриминацией со стороны как существующих институций, так и горожан. Система хукоу сейчас реформируется, и различия в экономических возможностях и социальном обеспечении между людьми по этой части постепенно идут на убыль [Wang 1997], однако институционализированное пренебрежительное отношение к мигрантам пока никуда не ушло. Постоянные мигранты пользуются теми же возможностями по трудоустройству и социальному обеспечению, которые доступны горожанам. Временным мигрантам – в основном выходцам из сельской местности, которые составляют большинство мигрантов, – отказывают в трудоустройстве в госструктуры. Представители этой группы часто задействованы в неофициальном секторе и на временных проектах – в том, что называют черной работой, обычно весьма изматывающей, опасной и нелицеприятной [Chan 2001]. Временные мигранты часто концентрируются в отдельных трудовых нишах, которые считаются неблагоприятными для большей части населения: для мужчин это строительные работы, для женщин – продажи и общественное питание [Huang 2001]. Они также не имеют доступа к социальному обеспечению, в том числе субсидированному жилью, и им приходится довольствоваться гораздо худшими жилищными условиями в сравнении с горожанами [Solinger 1995; Wu W. 2002]. Формирование неопрятных анклавов мигрантов в крупных городах – в первую очередь результат ограниченности опций с жильем, доступных временным мигрантам. Кроме того, у детей временных мигрантов – около 100 миллионов несовершеннолетних – отсутствует право обучения в городских государственных школах, поэтому они либо остаются в деревнях вместе с дедушками, бабушками и другими родственниками, или ходят в незаконные, нерегулируемые и плохо подготовленные городские образовательные заведения, которые рассчитаны исключительно на детей мигрантов. От центрального правительства в последнее время начали звучать призывы к равноправному отношению к детям мигрантов при зачислении в школы. Однако большинство государственных школ либо отказываются принимать детей мигрантов, либо взимают слишком большую плату за обучение, которую мигранты заведомо не могут потянуть. Отказ детям мигрантов в возможности обучаться в городских государственных школах может существенным образом сказаться на их будущих перспективах [Huang et al. 2018]. Более того, китайские горожане в целом склонны негативно относиться к мигрантам, приезжающим в их города. Такие взгляды лишь подкрепляются соответствующими сюжетами в СМИ. Мигрантов часто обвиняют в росте преступности, перенаселенности, перегрузке транспортной системы и даже ухудшении условий жизни в городах. Муниципальные администрации периодически предпринимают меры по депортации мигрантов и сносу их поселений [Huang, Yi 2015; Zhang 2002]. В условиях настойчивого негативного публичного дискурса и институционализированной системы дискриминации у мигрантов практически не остается возможностей влиться в городскую среду. В результате в китайских городах формируется двухслойное общество [Chan 1996; Solinger 1995].

В 2014 году центральное правительство КНР инициировало Новый план урбанизации, который обозначал урбанизацию как новый двигатель экономического роста и требовал обеспечить к 2020 году регистрацию 100 миллионов мигрантов в качестве городских жителей с полным доступом к соответствующему социальному обеспечению. Все это описывалось, как «урбанизация с человеческим лицом» [State Council 2014]. Однако мигрантам рекомендуется заселяться в малые города, где действует относительно мало ограничений по линии хукоу. Возможности постоянного проживания и регистрации в системе хукоу в крупных городах, особенно тех, где население превышает пять миллионов человек, все еще остается под жестким контролем. В частности, действует «балльная система», которая фактически направлена на привлечение преимущественно специалистов.

Некоторые люди соглашаются на переезд в малые города, однако крупные города остаются основной целью для большинства мигрантов. Таким образом, вопреки амбициозным целям, обозначенным в программе, ее воздействие на интеграцию мигрантов в городскую среду и доступность для них социального обеспечения остаются ограниченными. Более того, крупные города вводят жесткие меры по ограничению роста населения в рамках реализации стратегии по сокращению загрязнения окружающей среды и упрощению городского управления. Например, в 2016 году Пекин ввел план, по которому численность населения столицы до 2020 года не могла превышать отметку в 23 миллиона человек, а также программу по сокращению населения в шести ключевых городских районах с 12,8 миллиона в 2015 году до 10,85 миллиона в 2020 году. Это привело к массовой депортации людей «низкого класса» в 2017 году, сопровождавшейся значительным общественным резонансом [Beijing Bureau Responds 2017]. Иными словами, крупные города, вооруженные лимитами предельной численности населения, теперь еще менее склонны принимать мигрантов, чем прежде.

Реформы земельной и жилищной системы.

Социально-пространственная реструктуризация городов

Сразу же бросаются в глаза разительные визуальные изменения китайских городов. Если в эпоху строительства социализма населенные пункты Поднебесной состояли по большей части из однородных, утилитаристских зданий, то сейчас китайские города украшают торговые площади, офисные небоскребы, которые привлекают внимание жителей всего мира головокружительными высотами и необычными архитектурными решениями, и яркие жилые комплексы с разнообразной инфраструктурой, которые растут, как молодой бамбук после дождя (см. фотографию 5.3, фотографию 5.4). Земельная и жилищная реформы, вписывающиеся в общие рамки рыночного транзита Китая, формируют все более развитые рынки землепользования и жилья, которые, в свою очередь, еще больше способствуют трансформации пейзажей и социально-пространственных структур китайских городов.

В Китае вся городская земля по закону принадлежит государству. Во времена построения социализма власти бесплатно выделяли городскую землю различным землепользователям, в том числе рабочим ячейкам, на неопределенный период времени. Конституция КНР исключала любые земельные сделки [Ding 2003; Но, Lin 2003]. Иными словами, земля не воспринималась в качестве некоего товара и не имела сама по себе существенной ценности. У предприятий не было каких-либо оснований отбирать себе участки «получше» и застраивать их так, чтобы максимизировать доходы. Такая система приводила к неэффективному землепользованию. Свидетельства тому – огромные публичные пространства и низкоэтажная застройка в центрах городов и организация складов и фабрик в локациях с благоприятным местоположением. Китайские города были «приземистыми и плоскими». Например, в Чанчуне – городе с населением свыше 2 миллионов человек на северо-востоке Китая – средняя высота зданий составляла всего 1,74 этажа [Ding 2003]. В конце 1980-х годов в целях развития земельного рынка был проведен ряд реформ, в том числе отделение прав на землепользование от прав собственности на землю и коммерциализация прав на землепользование. Начиная с 1988 года права на пользование землей в городах сдаются конечным пользователям в аренду за соответствующую плату. Причем пользователи имеют возможность передавать права пользования другим лицам через вторичный рынок земли [Но, Lin 2003]. Результатом этого стало более интенсивное и эффективное использование земли. По всему Китаю возводятся многоэтажные здания и небоскребы, что сильно изменило вид многих китайских городов. В частности, центр Пекина представляет собой большую впадину, где основными элементами выступают площадь Тяньаньмэнь и по большей части невысокий Запретный город. В восточной части китайской столицы был построен новый центральный деловой район, в котором расположено множество высотных офисных зданий (в том числе 109-этажная башня China Zun), крупные гостиницы и площадки для проведения конференций и прочих мероприятий.

Фотография 5.6. Скоростные трассы и ветки метро на восточных окраинах Пекина. Автор: Юцинь Хуан

Градостроители и политики Пекина, очевидно, ориентировались в данном случае на сопоставимые комплексы в западном стиле: например, деловые кварталы Гонконга, Парижа и Нью-Йорка. В 1980 году в Шанхае практически не было небоскребов в современном понимании этого слова. Сейчас же город имеет более чем вдвое больше высоток, чем Нью-Йорк [Campanella 2008]. Новый район Пудун, где базируются свыше 100 банков и финансовых институций, включает в себя некоторые из самых высоких зданий в мире, в том числе 128-этажную Шанхайскую башню (третье высочайшее здание в мире), 101-этажный Шанхайский всемирный финансовый центр и 88-этажную башню «Цзинь Мао» (см. фотографию 5.4). Другие крупные города следуют примеру Пекина и Шанхая и стремятся приобретать вид городов-космополитов с самыми высокими зданиями: например, в Шэньчжэне отстроили 115-этажный Международный финансовый центр «Пин Ань» и 100-этажный КК100, а в Гуанчжоу – 111-этажный Финансовый центр CTF и 103-этажный Международный финансовый центр Гуанчжоу

Фотография 5.7. Торговая улица Ванфуцзин в центре Пекина. Автор: Юцинь Хуан

Сдача прав на землепользование в аренду под коммерческие цели выступает источником значительной прибыли для муниципальных администраций. Власти преимущественно направляют доходы на строительство дополнительной инфраструктуры, которая лишь повышает арендные ставки на землю. В 2014 году на инвестиции в общественную инфраструктуру приходилось примерно 8 % ВВП Китая, в 2017 году – уже 9,7 %.

Это крайне высокий показатель по сравнению с другими странами [Naughton 2020]. Хотя немалая часть этих средств направляется на обустройство междугородней транспортной системы (в частности, высокоскоростных железных дорог и автомагистралей), существенные инвестиции вкладываются во внутригородскую инфраструктуру. За последние 15 лет Китай совершил огромный скачок вперед в развитии системы высокоскоростных железнодорожных магистралей. Более 2/3 всех таких железных дорог располагается именно в Китае. В крупных городах, в том числе Шанхае, Пекине и Нанкине, строятся большие транспортные узлы, которые обеспечивают слияние высокоскоростных железнодорожных магистралей, метро, автобусов и даже аэропортов в единую транспортную систему, что сильно упрощает путешествия по Китаю и повышает мобильность пассажиров. Внутри китайских городов постоянно ведутся масштабные стройки: дороги, метро, аэропорты, мосты, тоннели, площади, музеи, оперные театры, конференц-центры, места для отдыха и развлечений, парки и набережные (см. фотографию 5.6). Муниципальные власти также тратят миллионы юаней на благоустройство городов. Обновленная пешеходная улица Ванфу-цзин – пекинская вариация на тему Пятой авеню – украшена цветами, фонтанами и подсветкой (см. фотографию 5.7). Площадь культуры Сидань, также расположенная в Пекине, сильно контрастирует с бетонированной и пустующей Тяньаньмэнь: на Сидань вы найдете ухоженные лужайки и постмодернистские скульптуры. Каждую ночь небоскребы Пудуна в Шанхае загораются всеми цветами радуги, а в Сиане у пагоды Даяньта – буквально «Большая пагода диких гусей» – начинает работать крупнейший музыкальный фонтан Азии. В обоих случаях посмотреть на зрелища собираются миллионы туристов. И аналогичные преображения общественных пространств происходят во всех городах Китая. Такие крупные мероприятия, как летние Олимпийские игры 2008 года в Пекине и Всемирная выставка 2010 года в Шанхае, становятся триггером для муниципальных властей на дальнейшее совершенствование инфраструктуры и улучшение условий жизни в городах.

Фотография 5.8. Новое частное жилье в пригородах Пекина.

На переднем плане – высотки и многоквартирные жилые дома, на заднем плане – виллы. Автор: Юцинь Хуан

Например, в рамках подготовки к Олимпиаде Пекин построил восемь новых линий метро, 154-километровую систему легкорельсового транспорта, две новых кольцевых дороги, новый терминал для международного аэропорта «Шоуду» (Терминал 3) и 19 спортивных объектов [Campanella 2008]. Реформы земельной системы и децентрализация налоговой системы Китая дают муниципальным властям беспрецедентную свободу для мобилизации ресурсов на улучшение городской инфраструктуры и условий жизни [Wu W. 1999]. В этом прослеживается резкий контраст с идеей «сначала производство, потом потребление», которая главенствовала во времена построения социализма, когда для китайского градостроительства эстетические соображения и удобства не представлялись ключевыми приоритетами.

С этим связана и приватизация жилищной системы. Как мы уже отмечали ранее, в эпоху построения социализма жилищный фонд представлял собой преимущественно сдаваемое в аренду социальное жилье – однообразные унылые комплексы при рабочих ячейках. Данная система улучшила жилищные условия для множества людей, но ее реализация сопровождалась существенными проблемами, в том числе дефицитом жилья и его невысоким качеством, что в основном было результатом политики занижения арендных ставок [Wang, Murie 1999; Zhang X. Q. 1998]. В 1988 году, после запусков экспериментальных проектов в отдельных городах, было положено начало общенациональной реформе городского жилья, которая была нацелена на внедрение рыночных механизмов в жилищную систему. Эти преобразования продолжаются и по сей день. Во-первых, хотя существующее социальное жилье и приватизируется посредством субсидированных продаж и повышения арендных ставок, параллельно жилищный фонд быстро расширяется за счет строительства нового частного жилья китайскими и зарубежными застройщиками [Huang, Clark 2002; Zhang X. Q. 1998] (фотография 5.8). Китай за последние 25 лет построил больше жилья, чем любая нация в истории, и только новый жилищный фонд Поднебесной превышает общий жилищный фонд многих стран мира [Campanella 2008]. Во-вторых, в сравнении с периодом построения социализма, когда частные дома подвергались конфискации, домовладение в настоящее время активно продвигается различными средствами. Например, социальное жилье распродается нынешним жильцам по ценам, значительно более низким, чем на рынке, а цены на отдельное частное жилье (например, в рамках программ «доступного жилья») контролируются правительством, чтобы стимулировать домовладение среди семейств с низкими и средними доходами [State Council 1998]. Кроме того, был создан Фонд жилищных накоплений – долгосрочная система обязательного резервирования средств под жилье: трудящиеся вносят не менее 5 % своих заработных плат на свои счета в фонде; рабочие ячейки, в которых люди трудятся, дополняют эти средства аналогичной суммой. В последнее время все более важным источником финансирования домовладения становятся коммерческие жилищные кредиты [Li, Yi 2007].

Горожане, желающие обзавестись жильем, в сравнительно недавнем прошлом имели не так много альтернатив долгой очереди на социальное арендное жилье. Теперь же у них есть возможность выбирать между социальным и частным жильем, а также между арендой и полноценным домовладением [Huang, Clark 2002; Li 2000]. Домовладение, после десятилетий подавления во времена правления Мао и недавних правительственных кампаний, теперь очевидно выступает предпочтительной опцией для большинства китайцев. Примерно 90 % всех домохозяйств являются собственниками жилья, в котором они проживают. Это делает Китай одной из стран мира с самыми высокими показателями домовладения. Более того, около 20 % городских домохозяйств располагают больше чем одним домом [Huang et al. 2020]. Это поразительное достижение с учетом того, что еще в 1980-х годах коэффициент домовладения в Китае составлял менее 20 %. Жилищные реформы также кардинально улучшили жилищные условия в китайских городах: жилплощадь на душу населения увеличилась с 3,9 м^2 в 1978 году до примерно 40 м^2 в последние годы. В дополнение ко всему этому городские домохозяйства пользуются большей профессиональной и пространственной мобильностью, поскольку жилье больше не привязано жестко к работе в определенной организации. Люди могут свободно переезжать в предпочтительный для них район и менять занятость без опасения, что им придется потерять жилье в связи с этим.

Однако все эти успехи сопровождаются некоторыми поступлениями. Во-первых, миллионы городских жителей подверглись выселению для создания пространства под новую инфраструктуру и новое жилье. Многие старые городские кварталы, существовавшие не один век и хранившие на себе отпечаток китайской культуры и традиций, в том числе классические хутуны[26] в Пекине, исчезли навсегда. В китайских городах все чаще возникают конфликты между горожанами и застройщиками, в которые иногда вмешиваются и муниципальные власти. Незначительная компенсация, выплачиваемая выселяемым жителям, была основным источником недовольства населения. За последние десятилетия ситуация существенно изменилась в лучшую сторону. Вынужденным переселенцам иногда предоставляют несколько квартир, что приводит к формированию целого класса «лендлордов». Однако сохранение городского наследия на фоне ускоренной урбанизации и масштабных мер по перестройке городов – все еще один из самых крупных вызовов, с которыми сталкиваются китайские города.

Во-вторых, растущее социальное и пространственное неравенство вызывает особое беспокойство в свете того, что раньше китайское общество было в целом однородным (см. главу 7). Если сравнительно недавно китайцы имели схожее классовое происхождение и проживали в типовых жилых комплексах при рабочих ячейках, то сейчас городские домохозяйства отличаются разными типами кварталов и жилья. Сравнительная однородность китайского общества быстро стирается с появлением престижных закрытых жилых комплексов и обветшалых анклавов мигрантов. Формируется общество социальной разобщенности и жилищной сегрегации. Кроме того, недавний бум в области недвижимости привел к тому, что в большинстве городов жилье оказывается все менее доступным для обычных людей. Это особенно касается домохозяйств низкого и среднего достатка в крупных городах. Соотношение цен на жилье к доходам населения в отдельных населенных пунктах составляет до 10–15 %, притом что коэффициент, при котором жилье считается доступным, – 3–5 % [Man, Ren 2009]. Помимо повышенного спроса и распространенности спекуляций, рост цен на землю и, соответственно, на жилье во многом способствует зависимости муниципальных властей от аренды земли для обеспечения собственных доходов. Признавая недостаток доступного жилья и общественное недовольство, центральное правительство начиная с 2010 года агрессивно продвигает жилищные программы для категорий населения с низким достатком. Ставятся амбициозные цели и выделяются огромные средства на льготное арендное жилье [Huang 2014]. Однако администрации на местах не склонны торопиться с развитием данного направления с учетом большой выгоды, которую они приобретают в сфере коммерческого жилья. Льготное жилье чиновники предпочитают использовать для привлечения талантливых кадров и, соответственно, стимулирования экономического роста, а не для обеспечения потребностей бедных слоев населения. Более того, миллионы мигрантов по большей части не имеют прав на льготное жилье, некоторые эксперименты по этой части в таких городах, как Чунцин, где мигранты пользуются теми же жилищными правами, что и официальные горожане, не являются репрезентативными.

Новые города для нового тысячелетия

Несмотря на стратегию поступательного движения и сравнительно недолгий период проведения реформ, в китайских городах произошли крупные перемены. Все еще сохраняются некоторые пережитки социалистического градостроительства, в том числе огромные общественные пространства и однообразные многоквартирные дома. Однако китайские населенные пункты все больше походят на современные мегаполисы: высотные офисные здания, разросшиеся пригороды, огромные торговые центры, специализированные кварталы для приобщения к искусству, развлечениям и высоким технологиям. Глобализация придала китайским городам интернациональный характер.

Если раньше китайские города выглядели как соты, состоящие из комплексов рабочих ячеек, которые брали на себя широкий спектр функций, то теперь в китайском градостроительстве ставка делается на специализацию и дифференциацию. Эти преобразования явно проявляются в том, как изменились принципы землепользования и как трансформировались городские пейзажи. Во-первых, преимущественно на окраинах городов формируются большие жилищные комплексы, которые отделены от мест работы и которые нацелены на размещение домохозяйств трудящихся различных производственных подразделений. Естественно, большинство горожан предпочли бы жить в центральных кварталах, где имеется больший доступ к удобствам и услугам. Однако во многих крупных городах происходит процесс субурбанизации [Zhou, Ма 2000]. Человек теперь может жить вдалеке от бдительного ока коллег. Но в целом трудящимся приходится тратить больше времени на то, чтобы добраться до работы. Отделение жилого и рабочего пространства превратило ситуацию на дорогах в каждодневную головную боль для многих китайских городов. Активные меры по расширению и улучшению дорог и автомагистралей здесь помогают лишь в определенных пределах. Ситуацию никак не скрашивает резко выросший частный автопарк. Китай на настоящий момент является крупнейшим рынком и производителем автомобилей в мире. На улицы каждый день выезжают тысячи новых машин. В Пекине действует система «лотерей» на право на покупку нового автомобиля, которая дополняется требованием, чтобы машина не выезжала на дорогу один день в неделю. В обоих случаях меры связаны с борьбой против пробок на дорогах. «Царство велосипедов» заметно пошатнулось, и, вопреки популярности программы байкшеринга, число китайцев на велосипедах сильно сократилось (на 26 % только с 2001 по 2006 год [Campanella 2008]).

Во-вторых, в крупных городах формируются специализированные районы, в том числе зоны высоких технологий, анклавы иностранцев, перестроенные кварталы и арт-кварталы [Gaubatz 1995]. Для привлечения иностранных инвестиций, содействия экономическому развитию и стимулирования инноваций муниципальные власти формируют всевозможные зоны освоения высоких технологий и зоны экономического развития. 1990-е годы даже обозначают как период «зональной лихорадки» [Cartier 2001b; Deng, Huang 2004]. Многие из них оказываются неуспешными прожектами, однако, например, технопарк Чжун-гуаньцунь на северо-западе Пекина – процветающий комплекс высокотехнологичных предприятий и НИОКР-лабораторий, который часто называют «Кремниевой долиной» Китая. Чжун-гуаньцунь расположен в непосредственной близости к множеству престижных вузов и исследовательских институтов и имеет доступ к огромному пулу талантливых кадров [Zhou Yu 2007]. Аналогичные технопарки в Пекине, Шэньчжэне, Шанхае и других городах добиваются сдвига имиджа страны от «Сделано в Китае» к «Создано в Китае». В свою очередь, торговый район Синьтяньди в Шанхае переосмыслил свое колониальное прошлое в контексте глобализации. Это место, где застройка шикумэнъ — архитектурное решение, восходящее к XIX веку, – сосуществует с такими современными брендами, как Starbucks. Полуразрушенный район был трансформирован в потребительское пространство на стыке различных исторических периодов и разных национальных традиций, олицетворяющее переживающий глобализацию Шанхай в целом [Wai 2006]. Синьтяньди приобрел такую популярность, что схожие торговые районы, обыгрывающие китайское культурное наследие, появились и в других городах: например, Цяньмэнь в Пекине, 1912 в Нанкине и Сиху Тяньди в Ханчжоу (см. фотографию 5.9). Разнообразие в пейзажи китайских городов вносят и специализированные арт-кварталы, в том числе 798 в Пекине и М50 в Шанхае, – авангардистские и сверхмодные пространства, которые объединяют галереи, художественные центры, студии деятелей искусств, дизайнерские и архитектурные бюро, кафе и бары. Культурный сектор – новый фаворит местных администраций, вознамерившихся добиваться реструктуризации экономики.

По мере нарастания процессов глобализации китайские горожане также приобщаются к потребительским предпочтениям и образу жизни западных стран. Все еще существует множество магазинов у дома и сельскохозяйственных рынков, однако все чаще практически в любом китайском городе можно наткнуться на торговые центры и гипермаркеты на западный манер, но нередко построенные с гораздо большим размахом, чем на Западе. Семь из десяти крупнейших торговых центров мира расположены в Китае, a South China Mall в Дунгуане (провинция Гуандун) какое-то время был самым большим ТЦ в мире: его площадь составляет почти 660 тысяч м^2 – это больше, чем, например, здание Пентагона [Campanella 2008]. Крупные торговые сети, в том числе Walmart, Carrefour (Франция) и IKEA, спешат извлечь максимальную выгоду вследствие растущей покупательной способности нарождающегося китайского городского среднего класса и открывают точки везде, где это возможно. Walmart открыл свой первый ТЦ в Шэньчжэне еще в 1996 году и сейчас имеет свыше 350 по всему Китаю (http://www.walmartchina.com); французский гигант розничной торговли Carrefour управлял 210 гипермаркетами и 24 продовольственными магазинами прежде, чем продать большую их часть китайской Suning International в 2019 году (http://carrefour.com); IKEA имеет 37 точек в Китае (http://www.ikea.com) (см. фотографию 5.10).

Жители китайских городов уделяют все большее внимание брендам и с готовностью покупают западные товары, от импортных авто и одежды до электроники и косметики. ТЦ в Китае ломятся от продукции со всех концов мира. Китайцы также пристрастились к западным (особенно американским) сетям быстрого питания, в частности, KFC, Pizza Hut, McDonald’s и Starbucks. KFC открыла свою первую точку в Пекине в 1987 году, и некоторое время она оставалась самым большим рестораном сети в мире: трехэтажное здание рассчитано на 500 посадочных мест. Ресторан сразу же стал крайне популярным, побив в 1988 году рекорды продаж за один день и за год среди более чем 9000 точек KFC по всему миру [Yan 2000]. В свою очередь, McDonalds открыл свою первую точку в Пекине 23 апреля 1992 года, и ресторан только в этот первый день обслужил свыше 40 тысяч человек. Многие тысячи точек быстрого питания открыли свои двери с того времени по всему Китаю. Причем для китайцев это во многом больше место, где можно встретиться с родными и близкими, а не только поесть. Через такие рестораны жители Поднебесной в некоторой мере приобщаются к западному образу жизни [Yan 2000].

Фотография 5.9. Обновленный торговый район Цяньмэнь в Пекине. Автор: Юцинь Хуан

Фотография 5.10. Гипермаркет Walmart на оживленной улице в Шэньчжэне. Автор: Юцинь Хуан

Кроме того, китайские города, в особенности крупные приморские города, преображаются за счет усилий международных архитектурных бюро и архитекторов с мировым именем. Важные достопримечательности в Пекине, Шанхае, Гуанчжоу и прочих населенных пунктах зачастую проектируются иностранными специалистами [Ren 2011] – существенный контраст по сравнению с упором на самообеспечение во времена построения социализма. Например, Шанхайский всемирный финансовый центр и башня «Цзинь Мао» в новом районе Пудун (см. фотографию 5.4) были спроектированы американскими компаниями (Kohn Pedersen Fox Associates и Skidmore, Owings & Merrill соответственно), а пекинский Национальный центр исполнительских искусств, напоминающий по форме то ли жемчужину, то ли яйцо, и современный шанхайский международный аэропорт Пудун – французским архитектором Полем Андрё. Построенные в преддверии пекинской Олимпиады 2008 года спортивные комплексы, в том числе Национальный стадион («Птичье гнездо») и Пекинский национальный комплекс водных видов спорта («Водный куб»)

(см. фотографию 5.11), первый маглев в Шанхае, башня Citic Plaza в Гуанчжоу и административный центр в Шэньчжэне – все это проекты западных архитектурных бюро. Даже пекинская штаб-квартира находящегося в государственной собственности Центрального телевидения Китая (CCTV), известная своей необычной кольцеобразной формой в составе шести горизонтальных и вертикальных блоков, была выполнена по эскизам Рема Колхаса (Нидерланды) и Оле Шерена (Германия). Помимо отдельных строений, иностранные компании также зачастую стоят за мегапроектами, в том числе новым центральным деловым районом Пекина, финансовыми кварталами Пудуна и шанхайским жилым комплексом «девять поселков в одном городе», рассчитанном на проживание 500 тысяч человек. Китай превращается в отличную площадку, на которой могут проявить себя ведущие архитекторы и дизайнеры со всех концов мира. Международные эксперты тем временем беспрецедентным образом преобразуют городские ландшафты Китая.

По мере того как вышеперечисленные и другие китайские города все больше увеличиваются и становятся все более космополитичными, им приходится сталкиваться, вопреки постоянным попыткам властей избежать новых сложностей, с целым букетом социальных проблем, в том числе нарастающим социальным и пространственным неравенством (см. главу 7), перенаселенностью, пробками на дорогах, загрязнением окружающей среды, бездомностью и высокими показателями преступности и безработицы. В частности, с началом реформ ситуация с загрязнением атмосферы в китайских городах становилась все более острой и достигла некоего пика в 2014 году, когда Пекин и многие районы Северного Китая достигли так называемого атмосферного апокалипсиса, в рамках которого неблагоприятное для здоровья качество воздуха сохранялось многие недели. Тяжелый смог, который зависает продолжительное время над множеством населенных пунктов, вызывает большое беспокойство как общественности, так и властей, а также оказывает все более серьезное воздействие как на здоровье населения, так и на состояние экономики.

Фотография 5.11. Национальный стадион («Птичье гнездо»)

В феврале 2015 года Интернет потряс документальный и Пекинский национальный комплекс водных видов спорта («Водный куб»), построенные к летним Олимпийским играм – 2008. Автор: Юцинь Хуан фильм «Под куполом». Расследование за несколько дней с момента выхода в эфир просмотрели сотни миллионов человек. Сюжет спровоцировал общенациональную дискуссию о загрязнении воздуха и вынудил правительство предпринимать еще более решительные действия на этом направлении. Премьер Госсовета КНР Ли Кэцян объявил войну против загрязнения атмосферы еще в 2014 году, и с тех времен власти вкладывают существенные средства в возобновляемые источники энергии, сокращают потребление угля, вводят более жесткие стандарты для фабрик и транспортных средств. Были закрыты десятки тысяч предприятий и электростанций, не соблюдавших ограничения. Все указанные агрессивные меры способствовали значительному улучшению качества воздуха в китайских городах при понижении концентрации в воздухе взвешенных частиц РМ2.5 и увеличении числа дней под ясным небом. Разумеется, Китаю еще предстоит пройти долгий путь в рамках противодействия загрязнению окружающей среды. Несколько десятилетий назад правительство КНР сделало все ставки на экономический рост. В наши дни китайским властям приходится искать решения, как поддерживать развитие экономики при обеспечении надлежащего состояния окружающей среды в оживленных городах.

Выводы

Неудивительно, что в Китае, который имеет самую давнюю историю формирования крупных населенных пунктов в мире, города пережили в своем становлении заметные изменения: от полноценной городской системы до середины XIX века через дисбаланс городского развития с упором на договорные порты в колониальные времена и жестко контролируемое и планируемое сверху градостроительство во времена построения социализма к текущей урбанизации под руководством рыночных сил, снова с перекосом в пользу приморских городов. Несмотря на постоянные сдвиги в идеологии и политике развития городов, особенно после 1949 года, вполне очевидно, что правительство КНР стремилось здесь одновременно к социально-пространственному равенству и экономической эффективности, уделяя большее внимание тому или иному направлению в зависимости от требований времени и места. Дискуссионно, преуспели ли в этом китайские власти. Тем не менее мы вполне можем заключить, что Китаю удалось в некоторой степени избежать бурного роста городского населения и связанных с ним проблем, которые крайне распространены во многих развивающихся странах. Китайская урбанизация в самом деле представляется уникальным феноменом в свете недоурбанизации, изменчивых приоритетов, иерархически сбалансированной системы и смеси традиционных, социалистических и современных элементов, которые составляют городские ландшафты Поднебесной. Устоявшиеся теории о развитии городов, основанные на европейских реалиях, недостаточны, чтобы прояснить сущность урбанизации в Китае. Необходимо вырабатывать позиции, концепты и теории, которые бы отражали специфические процессы внутри Поднебесной [Fan 1999; Lin 1994; Ма 2002]. Важно признавать значение исторических факторов, глобализации и инициатив на местах в развитии китайских городов. При этом значительную роль в направлении урбанизации Китая, в особенности после 1949 года, сыграли социалистические институты и политические курсы. [Ма 2002] выступает за интерпретацию феноменов, которые происходят в Китае, исходя из положений политической экономики, с особым упором на роль государства как органа, принимающего окончательные решения, регулятора и участника процесса урбанизации. Несмотря на существенный сдвиг в политике и формирования несколько иных паттернов развития городов, государственные структуры продолжают играть ключевую роль во всех процессах. В эпоху построения социализма именно официальные власти разработали систему хукоу, которая обеспечила им контроль над миграцией из деревень в города и расширением городов, использовали государственные инвестиции для выработки необходимых параметров городской экономики и сбалансированной системы, внедряли принципы пространственной и административной организации, которые были нацелены на сокращение неравенства между сельскими и городскими районами, и проводили в жизнь такие политические кампании, как «большой скачок», «культурная революция» и «третий фронт», которые оказали прямое и глубокое воздействие на развитие городов. В эпоху реформ вопреки глобализации производства, обширной приватизации и вливаниям иностранного капитала государство сохранило за собой ведущую роль в развитии и трансформации городов. Как мы убедились в настоящей главе, именно официальные власти подготовили политические курсы на постепенное продвижение открытости с пространственным перекосом в пользу вполне конкретных локаций, способствовали развитию негосударственных секторов, разрешили в известных пределах миграцию из деревень в города и заложили основы приватизации земли и жилья. Несмотря на экономические реформы, Китай политически остается социалистической страной с единой доминирующей партией, и государство все еще играет значительную роль в развитии китайских городов. При этом с учетом децентрализации фискальных и политических полномочий в пользу администраций низшего уровня местные власти все более активно участвуют в принятии решений по направлению дальнейшего развития китайских городов. Свидетельства тому – стремительное расширение городской инфраструктуры и, соответственно, заметные различия в развитии городов в разных регионах страны. Исследователи вводят такие термины, как «государственное предпринимательство» [Wu Е 2018] и «государственный корпоративизм на местах» [Oi 1992], чтобы обосновать сущностную роль, которую власти КНР играют в продвижении экономики и урбанизации Поднебесной.

Вопросы к обсуждению

1. В чем заключаются ключевые особенности развития городов в Китае? В чем отличия китайской урбанизации от аналогичных процессов в других странах, как развитых, так и развивающихся?

2. В чем заключаются пространственные паттерны развития китайских городов? Как они менялись с течением времени, от досоциалистической эпохи до социалистической эпохи и эпохи реформ?

3. Как именно правительственная политика и политическая идеология сказались на направленности урбанизации в Китае? Сопоставьте и сравните в этом отношении досоциалистическую эпоху (до 1949 года), социалистическую эпоху и эпоху реформ.

4. В чем заключаются основные особенности структуры китайских городов в досоциалистическую эпоху, социалистическую эпоху и эпоху реформ? Какие основные силы стоят за изменениями, происходившими при переходах между указанными периодами?

5. Как повлияли на развитие китайских городов политика открытости и глобализация? Примите во внимание как экономические, так и социально-пространственные аспекты при ответе на вопрос.

6. Что представляет собой система хукоу^7. Как она повлияла на процессы миграции и урбанизации в Китае? Какие изменения пришлись на эпоху реформ? Как они сказались на миграции и урбанизации в Поднебесной?

7. Сопоставьте и сравните феномены «урбанизации снизу», «урбанизации сверху» и «урбанизации извне». В чем заключаются их преимущества и недостатки? Как эти явления повлияли на урбанизацию в Китае?

8. С какими основными вызовами и проблемами сталкиваются в настоящее время китайские города?

Библиография

Beijing Bureau Responds 2017 – Beijing Bureau Responds to the Rumor of‘Clearing out Low-class People; There Never Has Been a ‘Low-class People Terminology // China Youth Network. 2017, November 26. URL: http://news. youth.cn/sh/20171 l/t20171126_11065186.htm (дата обращения: 2.02.2019).

Campanella 2008 – Campanella, Thomas J. The Concrete Dragon: Chinas Urban Revolution and What It Means for the World. New York: Princeton Architectural Press, 2008.

Cannon 1990 – Cannon, Terry. Region, Inequality, and Spatial Policy // The Geography of Contemporary China / ed. by Terry Cannon and Alan Jenkins. London: Routledge, 1990. P. 28–59.

Cartier 2001a – Cartier, Carolyn. Globalizing South China. Malden, MA: Blackwell, 2001.

Cartier 2001b – Cartier, Carolyn. Zone Fever, the Arable Land Debate, and Real Estate Speculation: Chinas Evolving Land Use Regime and Its Geographical Contradictions // Journal of Contemporary China. 2001. Vol. 10 (28). P. 445–469.

Castells 1977 – Castells, Manuel. The Urban Question: A Marxist Approach. Cambridge, MA: MIT Press, 1977.

Chan 1988 – Chan, Kam Wing. Rural-Urban Migration in China, 1950–1982: Estimates and Analysis // Urban Geography. 1988. Vol. 9 (1). P. 53–84.

Chan 1994 – Chan, Kam Wing. Cities with Invisible Walls: Reinterpreting Urbanization in Post-1949 China. Hong Kong: Oxford University Press, 1994.

Chan 1996 – Chan, Kam Wing. Post-Mao China: A Two-Class Urban Society in the Making // International Journal of Urban and Regional Research. 1996. Vol. 20 (1). P. 134–150.

Chan 2001 – Chan, Kam Wing. Recent Migration in China: Patterns, Trends, and Policies // Asian Perspective. 2001. Vol. 25 (4). P. 127–155.

Chan 2007 – Chan, Kam Wing. Misconceptions and Complexities in the Study of Chinas Cities: Definitions, Statistics, and Implications // Eurasian Geography and Economics. 2007. Vol. 48 (4). P. 383–412.

Chan 2010 – Chan, Kam Wing. Fundamentals of Chinas Urbanization and Policy // China Review. 2010. P. 63–93.

Chan 2012 – Chan, Kam Wing. Migration and Development in China: Trends, Geography and Current Issues // Migration and Development. 2012. Vol. 1 (2). P. 187–205.

Chan 2015 – Chan, Kam Wing. Evaluating Chinas City Size-Based Urbanization Policy: An Analysis of the Census Data, 1982–2010. Unpublished policy report. Asian Development Bank. 2015.

Chan, Hu 2003 – Chan, Kam Wing, Ying Hu. Urbanization in China in the 1990s: New Definition, Different Series, and Revised Trends // China Review. 2003. Vol. 3 (2). P. 49–71.

Chan R. 1995 – Chan, Roger С. K. Urban Development Strategy in an Era of Global Competition: The Case of Hong Kong and South China // Globalization and Regional Development in South Eastern China and Pacific Rim I ed. by Gun Young Lee and Yong Woong Kim. Seoul: Korea Research Institute for Human Settlements, 1995. P. 202–227.

Chang 1977 – Chang, Sen-dou. The Morphology of Walled Capital // The City in Late Imperial China I ed. by William Skinner. Stanford, CA: Stanford University Press, 1977. P. 75–101.

Chen, Seldon 1994 – Chen, Tiejun, Mark Seldon. The Origins and Social Consequences of Chinas Никои System // China Quarterly. 1994. Vol. 139. P. 644–668.

Clark 1996 – Clark, David. Urban World/Global City. London: Routledge, 1996.

Deng, Huang 2004 – Deng, E Frederic, Youqin Huang. Uneven Land Reform and Urban Sprawl in China: The Case of Beijing // Progress in Planning. 2004. Vol. 61. P. 211–236.

Ding 2003 – Ding, Chengru. Land Policy Reform in China: Assessment and Prospects // Land Use Policy. 2003. Vol. 20. P. 109–120.

Dong 1985 – Dong, Liming. Beijing: The Development of a Socialist Capital II Chinese Cities: The Growth of the Metropolis since 1949 I ed. by Victor F. S. Sit. Oxford: Oxford University Press, 1985.

Fan 1995 – Fan, C. Cindy. Developments from Above, Below, and Outside: Spatial Impacts of Chinas Economic Reforms in Jiangsu and Guangdong Provinces // Chinese Environment and Development. 1995. Vol. 6 (1, 2). P. 85–116.

Fan 1999 – Fan, C. Cindy. The Vertical and Horizontal Expansions of Chinas City System // Urban Geography. 1999. Vol. 20 (6). P. 493–515.

Fan 2008 – Fan, C. Cindy. China on the Move: Migration, the State, and the Household. London: Routledge, 2008.

Fan, Huang 1998 – Fan, C. Cindy, Youqin Huang. Waves of Rural Brides: Female Marriage Migration in China // Annals of the Association of American Geographers. 1998. Vol. 88 (2). P. 227–251.

Fei et al. 1986 – Fei, H.-Т., et al. Small Towns in China: Functions, Problems, and Prospects. Beijing: New World Press, 1986.

Friedmann 2005 – Friedmann, John. Chinas Urban Transition. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2005.

Gaetano, Jacka 2004 – Gaetano, Arianne, Tamara Jacka. On the Move: Women in RuraLto-Urban Migration in Contemporary China. New York: Columbia University Press, 2004.

Gaubatz 1995 – Gaubatz, Piper Rae. Urban Transformation in Post-Mao China: Impacts of the Reform Era on Chinas Urban Form // Urban Spaces in Contemporary China: The Potential for Autonomy and Community in Post-Mao China I ed. by Deborah S. Davis et al. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 1995. P. 28–60.

Guangdong Statistics Bureau 2010 – Guangdong Statistics Bureau. 2009 nian Guangdong sheng guoming jinji he shui-hui Fazhan tongji gongbao [A statistical report on economic and social development in Guangdong Province in 2009]. 2010. URL: http://www.gdstats.gov.cn/tjgb/t20100225_ 74438.htm (дата обращения: 20.08.2010).

Hao 1986 – Hao, Yen-Ping. The Commercial Revolution in Nineteenth-Century China: The Rise of Sino-Western Mercantile Capitalism. Berkeley: University of California Press, 1986.

Ho, Lin 2003 – Ho, Samuel P. S., George C. S. Lin. Emerging Land Markets in Rural and Urban China: Policies and Practices // China Quarterly. 2003. Vol. 175. P. 681–707.

Huang 2001 – Huang, Youqin. Gender, Никои, and the Occupational Attainment of Female Migrants in China (1985–1990) // Environment and Planning A. 2001. Vol. 33 (2). P. 257–279.

Huang 2003 – Huang, Youqin. A Room of Ones Own: Housing Consumption and Residential Crowding in Transitional Urban China // Environment and Planning A. 2003. Vol. 35 (4). P. 591–614.

Huang, Clark 2002 – Huang, Youqin, William A. V. Clark. Housing Tenure Choice in Transitional Urban China: A Multilevel Analysis // Urban Studies. 2002. Vol. 39 (1). P. 7–32.

Huang, Tao 2015 – Huang, Youqin, Ran Tao. Housing Migrants in Chinese Cities: Current Status and Policy Design // Environment and Planning C: Government and Policy. 2015. Vol. 33 (3). P. 640–660 (advance online publication in 2014, doi:10.1068/cl2120).

Huang, Yi 2010 – Huang, Youqin, Chengdong Yi. Consumption and Tenure Choice of Multiple-Home in Transitional Urban China // International Journal of Housing Policy. 2010. Vol. 10 (2). P. 105–132.

Huang, Yi 2015 – Huang, Y, C. Yi. Invisible Migrant Enclaves in Chinese Cities: Underground Living in Beijing, China // Urban Studies. 2015. Vol. 52 (15). P. 2948–2973.

Huang et al. 2018 – Huang, Youqin, Qian Song, Ran Tao, Zai Liang. Migration, family arrangement, and childrens health in China // Child Development. 2018. Vol. 89 (2). P. e74-e90.

Huang et al. 2020 – Huang, Y, D. Yi, W. A. Clark. Multiple Home Ownership in Chinese Cities: An Institutional and Cultural Perspective // Cities. 2020. Vol. 97. P. 102518.

Kirkby 1985 – Kirkby, Richard. Urbanization in China: Town and Country in a Developing Economy, 1949–2000 A.D. London: Croom Helm, 1985.

Li 2000 – Li, Si-ming. The Housing Market and Tenure Decision in Chinese Cities: A Multivariate Analysis of the Case of Guangzhou // Housing Studies. 2000. Vol. 15 (2). P. 213–236.

Li, Yi 2007 – Li, Si-ming, Zheng Yi. Financing Home Purchase in China, with Special Reference to Guangzhou // Housing Studies. 2007. Vol. 22 (3). P. 409–425.

Lin 1994 – Lin, George C. S. Changing Theoretical Perspectives on Urbanisation in Asian Developing Countries // Third World Planning Review. 1994. Vol. 16(1).P. 1-23.

Lin 1998 – Lin, George C. S. Chinas Industrialization with Controlled Urbanization: Anti-Urbanism or Urban-Biased? // Issues and Studies. 1998. Vol. 34 (6). P. 98–116.

Lo 1987 – Lo, С. P. Socialist Ideology and Urban Strategies in China // Urban Geography. 1987. Vol. 8 (5). P. 440–458.

Logan et al. 1999 – Logan, John, Yanjie Bian, Fuqin Bian. Housing Inequality in Urban China in the 1990s // International Journal of Urban and Regional Development. 1999. Vol. 23 (1). P. 7–25.

Ma 1971 – Ma, Laurence J. C. Commercial Development and Urban Change in Sung China (960-1279). Ann Arbor: University of Michigan Press, 1971.

Ma 1976 – Ma, Laurence J. C. Anti-Urbanism in China // Proceedings of the Association of American Geographers. 1976. Vol. 8. P. 114–118.

Ma 1981 – Ma, Laurence J. C. Introduction: The City in Modern China // Urban Development in Modern China I ed. by Laurence J. C. Ma and Edward W. Hanten. Boulder, CO: Westview, 1981.

Ma 2002 – Ma, Laurence J. C. Urban Transformation in China, 1949–2000: A Review and Research Agenda // Environment and Planning A. 2002. Vol. 34. P. 1545–1569.

Ma, Cui 1987 – Ma, Laurence J. C., Gonghao Cui. Administrative Changes and Urban Population in China // Annals of the Association of American Geographers. 1987. Vol. 77. P. 373–395.

Ma, Fan 1994 – Ma, Laurence J. C., Ming Fan. Urbanization from Below: The Growth of Towns in Jiangsu, China // Urban Studies. 1994. Vol. 31 (10). P. 1625–1645.

Ma, Xiang 1998 – Ma, Laurence J. C., Biao Xiang. Native Place, Migration, and the Emergence of Peasant Enclaves in Beijing // China Quarterly. 1988. Vol. 155. P. 546–581.

Man, Ren 2009 – Man, Joyce, Rongrong Ren. Housing Affordability in Chinese Cities. Unpublished manuscript. 2009.

Mitchell 2009 – Mitchell, Tom. Daunting Departure // Financial Times. 2009, January 7. URL: http://www.ft.eom/cms/s/0/b3990974-dcfl-l Idd-a2a9-000077b07658.html#axzzlEidYtWMN

Mote 1977 – Mote, Frederick W. The Transformation of Nanking, 1350–1400 // The City in Late Imperial China / ed. by William Skinner. Stanford, CA: Stanford University Press, 1977. P. 101–154.

Murphey 1970 – Murphey, Rhoads. The Treaty Ports and Chinas Modernization: What Went Wrong? Ann Arbor: University of Michigan, Center for Chinese Studies, 1970.

National Bureau of Statistics 1983 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Chengshi Tongji Nianjian 1983 [Urban statistical yearbook of China 1983]. Beijing: China Statistics Press, 1983.

National Bureau of Statistics 1995 – National Bureau of Statistics. Zhong – guo Chengshi Tongji Nianjian 1995 [Urban statistical yearbook of China 1995]. Beijing: China Statistics Press, 1995.

National Bureau of Statistics 2001 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Chengshi Tongji Nianjian 2001 [Urban statistical yearbook of China 2001]. Beijing: China Statistics Press, 2001.

National Bureau of Statistics 2002 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2002 [China statistical yearbook 2002]. Beijing: China Statistics Press, 2002.

National Bureau of Statistics 2003 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Chengshi Tongji Nianjian 2003 [Urban statistical yearbook of China 2003]. Beijing: China Statistics Press, 2003.

National Bureau of Statistics 2009a – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Chengshi Tongji Nianjian 2009 [China urban statistical yearbook 2009]. Beijing: China Statistics Press, 2009.

National Bureau of Statistics 2009b – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2009 [China statistical yearbook 2009]. Beijing: China Statistics Press, 2009.

National Bureau of Statistics 2010 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2010 [China statistical yearbook 2010]. Beijing: China Statistics Press, 2010.

National Bureau of Statistics 2014 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Chengshi Tongji Nianjian 2014 [China urban statistical yearbook 2014]. Beijing: China Statistics Press, 2014.

National Bureau of Statistics 2017 – National Bureau of Statistics. Zhong – guo Chengshi Tongji Nianjian 2017 [China urban statistical yearbook 2017]. Beijing: China Statistics Press, 2017.

National Bureau of Statistics 2020 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo 2019 nian guoming jingji he shehui fazhan tongji gongbao [China 2019 statistical report on the economy and social development]. Beijing: China Statistics Press, 2020.

Naughton 2020 – Naughton, B. Xi Jinping’s Economic Policy and Chinese Urbanization // Chinese Cities in the 21st Century I ed. by Youqin Huang. Cham, Switzerland: Palgrave Macmillan, 2020. P. 35–59.

Oi 1992 – Oi, J. C. Fiscal reform and the economic foundations of local state corporatism in China // World Politics: A Quarterly Journal of International Relations. 1992. P. 99–126.

Pannell 1981 – Pannell, Clifton W. Recent Growth and Change in Chinas Urban System // Urban Development in Modern China / ed. by Laurence J. C. Ma and Edward W. Hanten. Boulder, CO: Westview, 1981.

Ren 2011 – Ren, Xuefei. Building Globalization: Transnational Architecture Production in Urban China. Chicago: University of Chicago Press, 2011.

Ricci 1953 – Ricci, Matteo. China in the Sixteenth Century: The Journals of Matthew Ricci, 1583–16101 trans, by Louis J. Gallagher. New York: Random House, 1953.

Shanghai Statistics Bureau 2018 – Shanghai Statistics Bureau. Shanghai Tongji Nianjian 2018 [Shanghai statistical yearbook 2018]. Beijing: China Statistics Press, 2018.

Shenzhen Statistical Bureau 2019 – Shenzhen Statistical Bureau. Shenzhen Tongji Nianjian 2019 [Shenzhen Statistical Yearbook 2019]. 2019. URL: http:// www.sztj.gov.cn/nj2019/indexce.htm (дата обращения: 30.08.2020).

Sit 1995 – Sit, Victor F. S. Beijing: The Nature and Planning of a Chinese Capital City. New York: Wiley, 1995.

Sit 2000 – Sit, Victor F. S. A Window on Beijing: The Social Geography of Urban Housing in a Period of Transition, 1985–1990 // Third World Planning Review. 2000. Vol. 22 (3). P. 237–259.

Sit, Yang 1997 – Sit, Victor F. S., C. Yang. Foreign-Investment-Induced Exo-Urbanization in the Pearl River Delta, China // Urban Studies. 1997. Vol. 34. P. 647–677.

Skinner 1977 – Skinner, G. W. Introduction: Urban Development in Imperial China II The City in Late Imperial China / ed. by William Skinner. Stanford, CA: Stanford University Press, 1977. P. 1–32.

Solinger 1995 – Solinger, Dorothy J. The Floating Population in the Cities: Chances for Assimilation? // Urban Spaces in Contemporary China: The Potential for Autonomy and Community in Post-Mao China I ed. by Deborah S. Davis, Richard Kraus, Barry Naughton, and Elizabeth J. Perry. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 1995. P. 113–139.

State Council 1984 – State Council. Guowuyuan guanyu nongmin jinru jizhen luohu wenti de tongzhi [Circular of the State Council concerning the question of peasants entering towns for settlement] // Guowuyuan gongbao [Bulletin of the State Council]. 1984. Vol. 26. P. 919–920.

State Council 1998 – State Council. Guowuyuan guanyu jingyibu shenhua chengzhen zhufang zhidu gaige jiakuai zhufang jianshe de tongzhi [A notification from the State Council on further deepening the reform of urban housing system and accelerating housing construction] // State Council documentation № 23. 1998.

State Council 2014 – State Council. Guowuyuan guanyu jinyibu tuijin huji zhidu gainge de yijian [Suggestion on further advancing the reform of the hukou system] // State Council documentation № 25. 2014.

Steinhardt 1999 – Steinhardt, Nancy S. Chinese Imperial City Planning. Honolulu: University of Hawaii Press, 1999.

Tan 1993 – Tan, К. C. Chinas Small Town Urbanization Program: Criticism and Adaptation // GeoJournal. 1993. Vol. 29 (2). P. 155–162.

Tang 1997 – Tang, Wing-Shing. Urbanization in China: A Review of Its Causal Mechanisms and Spatial Relations // Progress in Planning. 1996. Vol. 48 (1). P. 1–65.

Wai 2006 – Wai, Albert Wing Tai. Place Promotion and Iconography in Shanghais Xintiandi // Habitat International. 2006. Vol. 30. P. 245–260.

Wang 1997 – Wang, Feng. The Breakdown of a Great Wall: Recent Changes in the Household Registration System of China // Floating Population and Migration in China: The Impact of Economic Reforms I ed. by Thomas Scharping. Hamburg: Institute of Asian Studies, 1997. P. 149–165.

Wang, Murie 1999 – Wang, Ya Ping, Alan Murie. Housing Policy and Practice in China. New York: St. Martins, 1999.

Whyte, Parish 1984 – Whyte, Martin King, William L. Parish. Urban Life in Contemporary China. Chicago: University of Chicago Press, 1984.

Woetzel et al. 2009 – Woetzel, J., Mendonca, L., Devan, J., Negri, S., Hu, Y, Jordan, L…. Yu, F. Preparing for Chinas urban billion. Washington, DC: McKinsey Global Institute, 2009. P. 1.

Wright 1977 – Wright, Arthur F. The Cosmology of the Chinese City // The City in Late Imperial China / ed. by William Skinner. Stanford, CA: Stanford University Press, 1977. P. 33–74.

Wu F. 2002 – Wu, Fulong. Sociospatial Differentiation in Urban China: Evidence from Shanghais Real Estate Market // Environment and Planning A. 2002. Vol. 34. P. 1591–1615.

Wu F. 2018 – Wu, Fulong. Planning Centrality, Market Instruments: Governing Chinese Urban Transformation under State Entrepreneurialism // Urban Studies. 2018. Vol. 55 (7). P. 1383–1399.

Wu W. 1999 – Wu, Weiping. Reforming Chinas Institutional Environment for Urban Infrastructure Provision // Urban Studies. 1999. Vol. 36 (13). P. 2263–2282.

Wu W. 2002 – Wu, Weiping. Migrant Housing in Urban China: Choices and Constraints // Urban Affairs Review. 2002. Vol. 38 (1). P. 90–119.

Xu, Li 1990 – Xu, Xueqiang, Si-ming Li. Chinas Open Door Policy and Urbanization in the Pearl River Delta Region // International Journal of Urban and Regional Research. 1990. Vol. 14 (1). P. 46–69.

Yan 2000 – Yan, Yunxiang. Of Hamburger and Social Space // The Consumer Revolution in Urban China I ed. by Deborah S. Davis. Berkeley: University of California Press, 2000. P. 201–225.

Yeh, Wu 1995 – Yeh, Anthony Gar-on, Fulong Wu. Internal Structure of Chinese Cities in the Midst of Economic Reform // Urban Geography. 1995. Vol. 16 (6). P. 521–554.

Zhang 2001 – Zhang, Li. Strangers in the City: Reconfigurations of Space, Power, and Social Networks within Chinas Floating Population. Stanford, CA: Stanford University Press, 2001.

Zhang 2002 – Zhang, Li. Spatiality and Urban Citizenship in Late Socialist China II Public Culture. 2002. Vol. 14 (2). P. 311–334.

Zhang, Zhao 1998 – Zhang, Li, Simon X. B. Zhao. Re-examining Chinas ‘Urban Concept and the Level of Urbanization // China Quarterly. 1998. Vol. 154. P. 330–381.

Zhang X. Q. 1998 – Zhang, Xin Quan. Privatisation: A Study of Housing Policy in Urban China. New York: Nova Science, 1998.

Zhao 1981 – Zhao, Lukun. Zai lun laodong jiuye wenti [A further discussion on the employment question] // Renkou Yanjiu [Population research]. 1981. Vol. 4.P. 18–24.

Zhou 2003 – Zhou, Yixing. Gaige kaifang tiaojian xia de zhongguo chengshi jingji qu [Urban economic regions in China under reform] // Dili Xuebao [Acta geographica sinica]. 2003. Vol. 58 (2). P. 271–284.

Zhou, Ma 2000 – Zhou, Yixing, Laurence J. C. Ma. Economic Restructuring and Suburbanization in China // Urban Geography. 2000. Vol. 21 (3). P. 205–236.

Zhou, Ma 2003 – Zhou, Yixing, Laurence J. C. Ma. Chinas Urbanization Level: Reconstructing a Baseline from the Fifth Population Census // China Quarterly. 2003. Vol. 173. P. 176–196.

Zhou Yu 2007 – Zhou, Yu. The Inside Story of Chinas High-Tech Industry: Making Silicon Valley in Beijing. Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2007.

Zhu, Gu 1991 – Zhu, Baoshu, Guoqian Gu. Renkou qianyi fenxizhong de diyu koujing wenti [The spatial specification in the migration analysis] // Renkou Yanjiu [Population research]. 1991. Vol. 6. P. 28–34.

Глава 6

Население: демографические сдвиги и вызовы

Сяопин Шэнъ

Изменчивая демография

За последние три десятилетия демографическая ситуация в Китае неоднократно менялась весьма кардинальным образом. В частности, преобразовывалась структура семьи, увеличивалась стареющая популяция, усиливалось этническое разнообразие. Динамичная внутренняя миграция населения и изменчивые паттерны распределения людей в пространстве привели к разрастанию городов и повышению плотности населения в приморских регионах. Все эти и многие другие демографические сдвиги будут продолжать оказывать воздействие на социально-экономические перспективы Китая и корректировать положение страны в мировом обществе [Wang 2010]. В качестве крупнейшего производственного центра и растущего потребительского рынка Китай сталкивается одновременно с огромными возможностями и беспрецедентными вызовами.

В настоящей главе мы продолжим рассматривать идею, обозначенную в самом начале книги: огромное население – основной ресурс и ценность Китая, но в то же время потенциально самый большой вызов для страны. Среди сложностей, связанных с большим числом людей, которые проживают в Китае, – поглощение трудовых ресурсов, сокращение пахотных земель на душу населения, беспокойство по поводу будущего производства продовольственных зерновых культур, все более проблематичная ситуация с природными ресурсами, в том числе водой, и потребность в дальнейшем повышении общего уровня образования трудящихся на фоне транзита статуса Китая от производственного центра к производителю инновационных технологий. Стремительно меняющиеся демографические показатели населения: старение нации и – в случае отдельных регионов – снижение численности женщин, будут иметь существенные социально-экономические проблемы, на которые потребуется найти ответ в будущем. Все эти сложности указывают на то, что колоссальное и на настоящий момент по-прежнему увеличивающееся население Китая – одна из наиболее фундаментальных проблем, которые будет ставить под вопрос и тормозить стремление державы к развитию и модернизации.

Примерно 18,6 % населения мира проживает в пределах границы КНР [UN DESA 2020]. Согласно переписи населения от 2010 года, в Китае проживало 1 339 724 852 человека (сюда не входят жители Гонконга, Макао, Тайваня и китайские экспаты; см. таблицу 6.1). Это значит, что с 2000 года китайское население увеличилось примерно на 74 миллиона человек – на 5,84 %. В 2019 году сообщалось, что население Китая составило 1 400 050 000 человек [China National Bureau of Statistics 2020]. Чистый показатель естественного прироста населения (ежегодная рождаемость за вычетом ежегодной смертности) составил 3,34 на тысячу человек за 2019 год. Это ниже, чем 4,79 на тысячу человек в 2010 году [China National Bureau of Statistics 2020].

Таблица 6.1. Демографические и урбанистические тренды в Китае (1950–2019 годы)

* Годы проведения переписи населения.

Источник: [China National Bureau of Statistics v.y.].

Китай – единое многонациональное государство, в которое входят 56 этнических групп (сюда входят национальные меньшинства, официально признанные центральным правительством КНР). По состоянию на 2010 год в континентальном Китае проживало 112 миллионов человек, относящихся к национальным меньшинствам. Это 8,4 % от общей численности населения. Согласно данным из переписи населения за 2010 год, крупнейшими национальными меньшинствами Китая являются следующие группы: Чжуан (16,9 миллиона), уйгуры (11,5 миллиона), Хуэй (10,5 миллиона), маньчжуры (10,3 миллиона), Мяо (9,4 миллиона), И (8,7 миллиона), Туцзя (8,3 миллиона), тибетцы (6,2 миллиона), монголы (5,9 миллиона), Дун (2,8 миллиона), Буи (2,8 миллиона), Яо (2,7 миллиона), Бай (1,9 миллиона), корейцы (1,8 миллиона), Хани (1,6 миллиона), Ли (1,4 миллиона), казахи (1,4 миллиона) и Дай (1,2 миллиона). В период между переписями 2000 и 2010 годов численность национальных меньшинств увеличилась на 6,74 миллиона. По большей части эти этнические группы проживают в западных регионах Китая. В некоторых территориальных единицах провинциального уровня неханьские этнические группы составляют большинство или практически большинство населения: это, в частности, Тибет (91,8 %), Синьцзян (59,5 %) и Цинхай (47 %). В случаях, когда одно национальное меньшинство составляет большинство или почти большинство населения, регионы получают статус национальных автономных единиц. Такой статус закреплен за Тибетским АР, Гуанси-Чжуанским АР, Нинся-Хуэйским АР, АР Внутренняя Монголия и Синьцзян-Уйгурским АР, а также 117 автономными уездами [China National Bureau of Statistics 2020]. Многие национальные меньшинства сконцентрированы в западных регионах с низкой плотностью населения, которые сильно отстают от других районов Китая по уровню экономического роста, образования и общественных услуг. Частично это связано с географическими факторами, которые выступают как барьеры для развития.

Подсчет населения Китая и регистрация домохозяйств

На протяжении многих столетий китайское государство применяло всевозможные механизмы для расчета численности домохозяйств, обеспечения безопасности и сбора налогов. После 1949 года начинается усиление административных возможностей страны и активизация мероприятий по отслеживанию и контролю численности населения, в частности, через введение реестров домохозяйств вскоре после образования КНР. В 1958 году, после десятилетия значительной миграции населения из деревень в города, была установлена система регистрации домохозяйств (хукоу), которая четко разделила все население по месту нахождения, работы и рождения на сельское и несельское [Bao et al. 2010]. Система хукоу совместно с другими институтами сформировала многослойную сеть миграционного контроля, завязанную на возможности получения продовольствия, одежды, жилья, образования, работы, медицинского страхования, пенсии и в целом социального обеспечения в различных формах. Для отдельного человека в целом было крайне проблематично изменить статус с сельского жителя на несельского. Вплоть до 1990-х годов была в сущности урезана личная свобода выбирать место жительства. Тем не менее в свете того, что установилось общее соответствие между данными по переписи населения за 1982 год и данными по официальной регистрации домохозяйств, система хукоу, вне зависимости от предполагаемых недооценки или переоценки численности отдельных групп, по всей видимости, была достаточно точным и эффективным средством отслеживания численности населения Китая.

В 1990-е годы, с учетом повысившейся мобильности населения после начала рыночных реформ, система хукоу оказалась менее достоверным источником информации по населению, поскольку прописка теперь далеко не всегда отражала фактическое местонахождение или устанавливала факты рождения/кончины людей среди внутренних мигрантов. По имеющимся расчетам, «передвижное» население, проживающее в китайских городах и приморских регионах, составляет до 253 миллионов человек [Chan 2012,2009,2010; China National Bureau of Statistics 2019]. Начиная с переписи за 2000 год данные по постоянно проживающему населению, в том числе в сельских и городских районах, считаются исходя из места жительства, а не места прописки.

С учетом неполноты охвата социологических исследований следует проявлять некоторую осторожность при обращении к официальным данным по населению Китая, причем как прошлым, так и текущим. Следует держать в памяти, что исторически Китай собирал информацию о численности населения не столько из желания располагать объективными цифрами или производить какое-то экономическое планирование, а, скорее, для сбора налогов и реализации повинности всего здорового мужского населения по отбыванию военной службы [Но 1959]. Данные из переписей за начало XX века не считаются достаточно точными, чтобы позволять ученым как-либо полноценно анализировать динамику демографических показателей. Вплоть до середины прошлого века информация по таким аспектам, как возрастные коэффициенты рождаемости и смертности, коэффициенты миграции, региональные характеристики, в том числе различия между сельскими и городскими районами, и половой и возрастной состав населения, в целом отсутствовали. Данные, представленные в настоящей книге, и, в частности, исторические показатели численности населения Китая, представленные в таблице 6.1, взяты из «China Compendium of Statistics 1949–2008». Однако нет никакой информации, которая бы позволила историкам точно определить, насколько эти цифры отображают фактические демографические реалии [China National Bureau of Statistics 2009].

Исторические паттерны роста населения

Население Китая менялось существенным образом на протяжении всей истории страны (см. таблицу 6.2). Вероятно, что на деле возникал принципиальный разрыв между официальными данными по населению страны, отраженными в сохранившихся до наших дней письменных источниках, и объективной демографической ситуацией. Помимо недостоверности этих цифр в силу причин, которые мы упоминали ранее, еще одним значимым фактором в огромных флуктуациях численности населения были изменения в территориальных границах китайских государств, царств и империй, которые преобразовывались вслед за подъемом и упадком политических и военной мощи различных династий.

Самые ранние имеющиеся данные по численности населения Поднебесной относятся к эпохе Хань. Ко 2 году нашей эры династия фиксировала у себя около 60 миллионов подданных. В последующие 16 веков население то уверенно росло в более мирные периоды, то резко уменьшалось во времена войн или бедствий. Различия в численности китайцев также связаны с расширением или сокращением пределов государственной территории и, соответственно, подведомственного властям населения.

Таблица 6.2. Примерная оценка численности населения Китая со времени династии Западная Хань вплоть до образования КНР (2-1949 годы)

Источники: [Hinsbergh 2020; China National Bureau of Statistics 2009; Zhao 1994; Zhou 1979].

[Chao 1986] связывает демографические изменения с двумя основными факторами. Начиная с династии Чжоу (1122-221 годы до нашей эры) традиционная культура Китая оказалась под глубоким воздействием конфуцианских ценностей, в том числе идеала общества, в котором доминировали мужчины. Патриархальное семейство выступало как основной структурной ячейкой общества, так и концептуальной моделью для более масштабных социальных отношений. Конфуцианство требовало практически ото всех мужчин вступать в брак и производить на свет несколько сыновей, которые бы могли продолжать род и совершать ритуалы воспевания предков. В свою очередь, каждая семья была обязана содействовать всем входящим в нее мужчинам в создании собственных семейств, даже в условиях, когда ресурсов на всех не хватало, и обеспечении экономической состоятельности новообразованных социальных ячеек.

Кроме того, рост и сокращение населения обычно отражали цикличные паттерны подъема и упадка династий, хотя здесь бывает сложно отслеживать реальные тренды. По подсчетам, представленным в [Chao 1986: 30–31], при общих равных условиях и при том, что средняя продолжительность жизни не превышала 30 лет, прирост населения Китая вплоть до династии Мин (1368–1644 годы) составлял примерно 0,5–1,0 % в год. Автор предполагает, что времена стабильного роста обычно сопровождались продолжительными периодами военных действий и смуты, которые приводили к существенным флуктуациям в численности населения. Вплоть до XV века сочетание этих трендов удерживало китайское население примерно в рамках или ниже уровня, которого оно достигло еще при империи Хань (около 60 миллионов; см. таблицу 6.2).

Основываясь на предшествующем китайском исследовании, [Mallory 1926] указывает, что в период с 108 года до нашей эры до 1911 года нашей эры «на территории Китая было зафиксировано 1828 случаев голода». Это означает, что в среднем китайцы сталкивались с дефицитом продовольствия практически каждый год со времен Хань. [Mallory 1926] описывает и анализирует целый ряд факторов, причем как природных, так и антропогенных, которые стоят за такими бедствиями. Из этой работы мы можем заключить, что исторически голод был в большей или меньшей мере чуть ли не рядовым явлением для Китая, во многом сказавшимся на демографических показателях Поднебесной и передвижении населения в ее границах.

Разрыв с устоявшимся паттерном расширения и сокращения населения пришелся на относительно стабильный период в рамках династии Сун (960-1279 годы), когда Китай переживал значительные экономические преобразования, расширение торговли и урбанизацию. Несмотря на то что после 1120 года Поднебесная разделилась по линии течения реки Хуайхэ на Южную и Северную Сун, общее население двух империй могло достигать 120 миллионов человек [Chao 1986: 36]. Рост численности китайцев сменился очередным временем сокращения населения в результате набегов монголов и основания «монгольской династии».

Такое положение сохранялось вплоть до возникновения династии Мин в 1368 году. По состоянию на конец XIV века в Китае вновь воцарились мир и порядок, которые стали основой для четырех столетий беспрецедентного роста численности китайского народа. По всей видимости, были отрезки времени, когда ежегодный прирост населения превышал 1 %.

Самый стремительный рост численности населения происходил с 1657 по 1848 год, когда численность китайского народа выросла с минимальной отметки в 70 миллионов до 427 миллионов человек. Расширению населения способствовал режим благонамеренного деспотизма раннего периода правления «маньчжурской» династии Цин, когда политическая стабильность дополнялась благоприятными экономическими условиями [Но 1959]. Экономика Цин вышла на новый этап развития. Распространение и широкое внедрение новых продовольственных культур, в частности скороспелого риса, сильно укрепили возможности нации прокормить себя. Осваивалось все больше земель, прежде считавшихся непригодными для земледелия. [Perkins 1969] описывает воздействие завоза в Китай картофеля, кукурузы и арахиса из Нового Света в XVI–XVII веках. Эти культуры приобрели существенное значение, поскольку их можно было выращивать в отдаленных засушливых регионах Поднебесной, которые прежде воспринимались как малозначимые или просто мало использовались. При этом автор подчеркивает, что китайцы в силу вкусовых предпочтений не были склонны есть картофель и весьма умеренно потребляли кукурузу вплоть до XX века. Рост значимости кукурузы для сельского хозяйства Китая, в особенности в качестве корма для животных, стал возможен благодаря активному внедрению этой культуры в северо-восточных районах страны, которые китайцы-ханьцы начали полноценно осваивать как раз в XX веке. Соответственно, наиболее примечательные улучшения ситуации в области производства продовольствия, весьма вероятно, связаны с интенсивным использованием более совершенных сортов риса и более эффективных техник выращивания продовольственных культур в пределах традиционной системы земледелия.

И вновь тренд роста населения оказался сдержан специфическими особенностями последних ста с лишним лет правления маньчжуров, на который пришлась череда волнений, в том числе восстание Белого лотоса (примерно 1795–1804 годы), восстание тайпинов (1850–1864 годы) и восстание няньцзюней или факельщиков (1853–1868 годы), а также сильные наводнения, засухи и периоды голода. В результате бедствий погибли миллионы людей. Таким образом, на момент окончательного краха династии Цин в 1911–1912 годы население Китая составляло около 400 миллионов человек.

Как отмечают [Perkins 1969; Elvin 1973; Chao 1986], после образования династии Мин в Китае сформировались сложные взаимосвязи между производством продовольствия и ростом населения. Экологические, культурные, экономические и политические аспекты в равной мере сыграли роль в формировании сети неоднородных функциональных и пространственных отношений, где практически невозможно как-то выделить на общем фоне отдельные причинно-следственные связи. Численность населения и объемы производства продовольствия и зерна на протяжении всей истории Китая росли параллельно, но беспорядочным, неравномерным и многогранным образом. Об отдельных аспектах этого процесса мы еще отдельно поговорим в главе 8. В период Китайской республики, до образования КНР в 1949 году, власти во главе с партией Гоминьдан предприняли несколько попыток произвести реалистичный подсчет населения страны. Расчеты производились сразу несколькими правительственными структурами, в том числе управлением почтовой связи, министерством внутренних дел, бюджетным управлением и службой морской таможни. Однако формированию полноценной системы учета населения препятствовала политическая нестабильность, связанная со внутренней милитаристской политикой, а впоследствии вторжением Японии в Китай. Отсюда различные данные по численности населения в период нахождения у власти националистов. В целом распространено мнение, что в 1930-е и 1940-е годы на территории Китая проживало примерно 475 миллионов человек.

Распределение населения в пространстве

Текущие особенности пространственного распределения людей на территории Китая являются результатом расширения и миграции населения как в имперский период, так и в современный период. В наши дни большинство китайцев проживает в восточной половине страны, концентрируясь в нескольких районах, которые характеризуются оптимальными условиями окружающей среды для активного занятия земледелием, сравнительно удобными транспортными путями и быстро растущими городскими центрами. Профессор Ху Хуаньюн ввел линию, которая разделяет Китай на две части, различные с позиций топографии, климата, культуры и плотности населения [Ни 1990]. Так называемая линия «Ху Хуаньюна» проходит от города Хэйхэ в провинции Хэйлунцзян на северо-востоке до города Тэнчун в провинции Юньнань на юго-западе и делит всю страну на восточный и западный регионы (см. рис. 6.2). На восточный регион приходится около 45 % территории Китая, однако плотность населения здесь максимальная: примерно 95 % китайских граждан проживают именно здесь. Обширный западный регион располагает 55 % китайской земли, но заселяет его всего лишь около 5 % населения. На востоке Китая, всегда выделявшемся плотностью заселения, можно выделить четыре крупных района с особо высокими показателями: Великая Китайская равнина (сюда в первую очередь входят Пекин и Тяньцзинь, а также провинции Хэбэй, Шаньдун и Хэнань), средняя и нижняя часть бассейна и дельта реки Янцзы (провинции Хубэй, Хунань, Цзянси, Аньхой, Цзянсу, Чжэцзян и Шанхай), Сычуаньская впадина и, наконец, бассейны и дельты рек Сицзян и Чжуцзян (Гуандун и Гуаней) (см. рис. 6.1). В дополнение к относительно обильным осадкам и ровному рельефу в поймах местных речных систем формируются плодородные аллювиальные почвы. В южных районах Китая протекают удобные для судоходства реки Янцзы, Чжуцзян и Сицзян, а также их многочисленные притоки. Эти водные пути в значительной мере способствуют передвижению людей и товаров, а соответственно, и развитию торговли. Большинство крупных населенных пунктов Китая располагается в указанных четырех процветающих и продуктивных районах.

Рис. 6.1. Плотность населения в континентальном Китае, по уездам (2017 год). Рассчитано исходя из данных в [China National Bureau of Statistics 2018]

Второстепенные концентрации людей с несколько более низкой плотностью населения обнаруживаются на неровных нагорьях Южного и Юго-Западного Китая; на оставшейся части Маньчжурской равнины[27], которая охватывает северо-восточные провинции Ляонин, Цзилинь и Хэйлунцзян, заселенные сравнительно поздно в истории Китая в силу холодного климата и огромных водно-болотных угодий – долгое время исключавшие высокую концентрацию населения факторы; вдоль коридора Хэси[28] в провинции Ганьсу; и, наконец, в оазисах Синьцзян-Уйгурского АР, Тибетского АР, АР Внутренняя Монголия, провинции Цинхай и других районах Синьцзяна и провинции Хэйлунцзян, где проживают национальные меньшинства. Недостаточные осадки, экстремальные перепады температур и бедные почвы ограничили возможности развития и производительности значительной части Западного Китая.

Рис. 6.2. Естественный прирост населения в материковом Китае, по провинциям (2018 год). Данные взяты из [China National Bureau of Statistics 2019]

В первые десятилетия после образования КНР наибольший рост населения в процентном соотношении наблюдался в малонаселенных внутриконтинентальных провинциях и регионах Китая, в том числе Синьцзяне. Однако с началом реформ миграция населения сместилась в пользу приморских провинций. Сельские жители оставляли поля и искали себе работу и лучшую долю в городских районах и омываемых морями регионах с динамично развивающейся экономикой и все расширяющимися связями со внешним миром [Fan 2005]. В последние годы наметился рост населения во внутриматериковых районах Китая. Это может быть связано с высокими показателями рождаемости у представителей национальных меньшинств и внутренней миграцией китайцев в эти районы в поисках экономических возможностей, связанных с сельским хозяйством, горным делом, а также розничной и приграничной торговлей (см. таблицу 6.3 и рис. 6.2).

Численность населения и демографические показатели

Первая перепись населения, которую китайские власти провели после образования КНР, пришлась на 1953 год. Демографы просили участников переписи ответить на ряд простых вопросов: адрес места проживания каждого китайского домохозяйства, имя, возраст, пол, этническая принадлежность главы домохозяйства и его связи с каждым членом домохозяйства. Согласно результатам переписи было установлено, что к середине 1953 года в Китае проживало 582,6 миллиона человек, если не считать 11,7 миллиона человек на Тайване. Поскольку это были итоги первой переписи населения, выполненной после возникновения КНР, данная статистическая информация за 1953 год широко использовалась для демографических оценок и прогнозов, а также служила отправной точкой для последующих переписей 1964, 1982, 1990, 2000, 2010 и 2020 года.

Начиная с середины 1970-х годов правительство КНР вводит жесткие политические меры по линии семейного планирования и добивается в своих начинаниях поразительных результатов. Показатель естественного прироста населения в Китае упал с 23,4 на тысячу (2,34 %) в 1971 году до 12,0 на тысячу человек (1,2 %) в 1978 году [Banister 1984].

Рис. 6.3. Изменения в коэффициентах рождаемости и смертности Китая (1949–2019 годы). Данные взяты из [China National Bureau of Statistics 2020]

Столь резкое сокращение темпов чистого роста населения всего за несколько лет – исключительно редкое явление в истории человечества, если мы не берем в расчет такие крупные бедствия, как массовый голод. Обратите внимание на таблицы 6.1 и 6.3: к 1990 году показатель естественного прироста населения увеличился до 1,44 %. Это стало возможно благодаря послаблениям политики одного ребенка в сельских районах Китая в первые годы реформ. Однако к 2019 году показатель рождаемости упал до 1,05 % при ежегодном чистом приросте населения на уровне 0,33 %. Это свидетельствует о сохраняющемся тренде к нулевому показателю роста численности населения [China National Bureau of Statistics 2020]. Как мы видим из таблицы 6.3, показатели рождаемости сильно варьируются между различными регионами Китая: существенно более высокие цифры фиксируются не в восточных провинциях, а в западных и внутриконтинентальных регионах. Это связано с тем, что меры семейного планирования не распространялись на представителей национальных меньшинств.

Таблица 6.3. Общее население, темпы рождаемости и смертности и естественный прирост населения в Китае, по регионам (2018 год)

Источник: [China National Bureau of Statistics 2019].

В 2010 году средний коэффициент фертильности по всему Китаю, указанный в переписи населения за этот год, составлял 1,18 – значительно ниже необходимого для естественного замещения населения уровня в 2,1. В городских районах коэффициент фертильности составлял 0,88 на каждую женщину – существенно меньше, чем среди женщин в сельских районах: 1,44 [Population Census Office Under the State Council 2012]. Прогнозировалось, что общий коэффициент фертильности на 2020 год составит 1,6 детей на женщину. Это небольшое повышение показателя с 2010 года объясняется окончанием политики семейного планирования в 2015 году, однако мы все равно не выходим на уровень, необходимый для полноценного воспроизводства населения.

Все представленные данные свидетельствуют о том, что Китай пережил значительный демографический переход в крайне сжатые сроки. Демографический переход – тренд, который отмечался во многих странах, проходящих индустриализацию. Этот процесс разворачивается в рамках трех этапов. На первом этапе мы наблюдаем относительно высокие показатели как рождаемости, так и смертности (например, 30–50 на тысячу человек в год). На втором этапе происходит стремительный рост населения при спаде показателей смертности и сохранении высоких показателей рождаемости. На третьем этапе отмечаются низкие показатели как рождаемости, так и смертности (например, 5-15 на тысячу человек в год; см. рис. 6.4). В начале существования КНР Китай пережил стремительный рост населения благодаря стабильной политической обстановке, более совершенному здравоохранению, улучшению ситуации с продовольствием и более эффективными мерами по охране окружающей среды. Все это способствовало снижению смертности. В этот же период показатели рождаемости и фертильности сокращались медленно. Частично это было связано с тем, что все еще продолжали играть свою роль традиционные культурные ценности, и в первую очередь конфуцианские идеалы, согласно которым предпочтительны большие семьи и воспроизводство мужского потомства. В особенности это касается сельских районов, где на протяжении всей истории Поднебесной проживала большая часть китайского населения. Сокращение коэффициента фертильности – обычно медленный процесс, который протекает не только вследствие изменений в восприятии семейных структур, но и в связи с осознанием и внедрением новых представлений и техник семейного планирования. Согласно теории демографического перехода, снижение фертильности происходит на фоне улучшения условий жизни, повышения доходов и роста уровня образования среди женщин. В городах такие перемены протекают гораздо быстрее, чем в сельской местности. Примечательно и то, что Китаю удавалось с большой легкостью обеспечивать соблюдение политики семейного планирования именно в городах, где люди могли полагаться на работу в государственных структурах для обеспечения себя жильем, доступом к системе здравоохранения, пенсионному страхованию и другим льготам.

После 1949 года в Китае происходит заметное сокращение показателей как рождаемости, так и смертности. Уже в переписи населения за 1953 год фиксируется впечатляющее снижение общего коэффициента смертности, составившего 17 умерших на тысячу человек, при высоком общем коэффициенте рождаемости, достигшем 37 рождений на тысячу человек. В результате коэффициент общей рождаемости составляет 20 детей на тысячу человек. По официальным данным, в период с 1954 по 1957 год смертность снижалась быстрее, чем рождаемость. Это также способствовало формированию тренда на значительный естественный прирост населения. В таблицах 6.1 и 6.3 можно посмотреть выборочные данные по коэффициентам рождаемости, смертности и прироста населения за разные годы.

Рис. 6.4. Возрастная пирамида Китая (2018 год). Источник: [China National Bureau of Statistics 2019]

Помимо факторов продовольственного снабжения и питания, сокращение смертности и фертильности в Китае можно объяснить действием двух национальных программ, нацеленных на развитие системы здравоохранения и семейного планирования. Общеизвестны значительные достижения КНР в первые годы своего существования в сфере здравоохранения. За сравнительно короткий период Китаю удалось исключить или значительно снизить угрозы, связанные с такими страшными заболеваниями, как тиф, оспа, холера, скарлатина, туберкулез, трахома и инфекции, передающиеся половым путем. Паразитарные заболевания, в том числе шистосомоз, анкилостомы и малярия, были взяты под контроль и в настоящее время не представляют существенной опасности для населения. Все это обеспечивалось массовыми кампаниями вакцинации, программами по истреблению вредителей, мерами по очистке окружающей среды и мероприятиями по части профилактической медицины. Причем программы здравоохранения охватывали все провинции, города и уезды Китая.

Население Китая переживало уверенный естественный прирост с 1949 года вплоть до 1960 года, когда показатель ушел в минус: -4,5 на тысячу человек. В 1958 году Мао Цзэдун объявил о начале «большого скачка» – инициативы, которая была направлена на форсированную коллективизацию сельскохозяйственных земель и связанного с ними имущества, а также на радикальные преобразования в организации производства и общественной политике. Крестьяне реагировали негативно на новый курс, который лишил их частных наделов и скота, и производительность сельского хозяйства, в частности производство зерна, резко снизилась в 1959 и 1960 годах. Ситуацию лишь обострили неблагоприятные погодные условия и склонность чиновников рапортовать о завышенных показателях по производству зерна. Возник дефицит продовольствия, который обернулся для страны массовым голодом [Ashton et al. 1984]. По имеющимся расчетам, миллионы людей погибли напрямую в связи с нехваткой продовольствия [Dikotter 2010]. Демографические показатели отражают всю серьезность бедствия: рождаемость сократилась, а смертность подскочила (см. рис. 6.3). Производительность сельского хозяйства повысилась, а сельская экономика и общий образ жизни сельских жителей несколько нормализовались лишь после того, как наиболее радикальные меры были отменены, а крестьянам были возвращены небольшие частные наделы и скот.

С учетом среднего показателя естественного прироста населения на уровне 20 рождений на тысячу человек в период с 1949 по 1982 год Китай за 33 года показал чистое увеличение населения примерно на 480 миллионов человек (см. таблицу 6.1). Численность населения выросла приблизительно на 126 миллионов с 1982 по 1990 год, на 124 миллиона с 1990 по 2000 год, на 74 миллиона с 2000 по 2010 год и на 59 миллионов с 2010 по 2019 год [Population Census Office Under the State Council v.y; China National Bureau of Statistics 2020]. Таким образом, в недавнем прошлом население Китая увеличивалось примерно на 10 миллионов человек в год. Огромный размер населения страны и большое число женщин в оптимальном для рождения детей возрасте с 15 до 45 лет на тот момент способствовали поддержанию устойчивого демографического роста вопреки сокращению показателей рождаемости. Однако число готовых иметь детей женщин в настоящее время резко сокращается. Сравнительно низкий коэффициент рождаемости сохраняется уже на протяжении целого поколения (см. рис. 6.4). В силу такого стремительного снижения показателей рождаемости некоторые аналитики предполагают, что Китаю придется столкнуться с серьезными последствиями быстро стареющего населения [Kinsella, Phillips 2005].

Планирование семьи

Существуют прогнозы, что Китай придет к нулевым значениям прироста населения где-то в первой половине XXI века и достигнет пикового уровня населения на уровне 1,6 миллиарда человек примерно в 2030 году [Wu 1997: 6]. С 1950-х вплоть до 1970-х годов председатель КНР Мао Цзэдун, основываясь на буквалистской интерпретации марксистской концепции «прибавочного труда», полагал, что большое население естественным образом будет обеспечивать повышение производительности. Китайские власти на первых порах не признавали, что чрезмерно большое население может исчерпать имеющиеся ресурсы и даже препятствовать росту и развитию национальной экономики. Несмотря на отдельные предложения по семейному планированию, реальных мер по сокращению показателей рождаемости не предпринималось на протяжении 1950-х годов.

Первые начинания и политические курсы

Первые весьма осторожные и ограниченные инициативы по производству средств контрацепции и продвижению самой идеи регулирования рождаемости относятся к 1956 году. Однако реализация таких мер была прервана «большим скачком» в 1958 году. В течение 1960-х годов пропагандировалась идея о позднем вступлении в брак как способе снижения фертильности. Начиная с 1971 года Китай делает все больший упор на планировании семьи. Ото всех новобрачных ожидалось использование противозачаточных средств. Стремление к сокращению показателей рождаемости реализовывалось через многочисленные медицинские и здравоохранительные меры [Chen 1976]. Свыше миллиона «босоногих врачей» – специалистов, которые обычно проходили ускоренную подготовку в пределах 3–6 месяцев и в свободное от исполнения врачебного долга время могли заниматься сельскохозяйственным трудом, работали в сельских районах Китая. Параллельно на всех уровнях административных единиц в сельской местности действовали специализированные медицинские сотрудники. В городских районах квартальные комитеты выступали базовой единицей, ответственной за претворение в жизнь программ планирования семьи. Согласно данным опросов, к 1990-м годам свыше 80 % супружеских пар в Китае практиковали контрацепцию [Xie 2000:58]. Сильно сократилось количество абортов: с 20 миллионов в год в течение 1980-х годов до 10 миллионов в 1992 году.

Правительственные и образовательные структуры открыто отстаивали необходимость семейного планирования с 1950-х годов. С 1981 года политику в области контроля численности населения определял Государственный комитет по народонаселению и планированию рождаемости[29] [Xie 2000: 52]. Ведущие кадры на уровне провинций, округов и уездов сообщают о политических решениях в данной сфере нижестоящим органам в сельских и городских районах.

Внедрение и отмена политики одного ребенка

В январе 1979 года в Китае началась новая кампания по вопросам планирования семьи. Для большей части населения Китая, за исключением представителей национальных меньшинств, начала действовать политика одного ребенка. В период с 1979 по 2015 год супружеским парам активно рекомендовалось иметь не более одного ребенка. Во многих местах новобрачным, которые клялись ограничиться рождением одного ребенка, выдавались специальные почетные сертификаты. Держатели таких документов обладали рядом экономических преимуществ. Так, в ряде городских районов семьи с одним ребенком получали полное медицинское обеспечение ребенка и «ежемесячное пособие на одного ребенка». Последнее было сопоставимо со значительной долей ежемесячного дохода среднестатистического рабочего и предоставлялось до достижения ребенком определенного возраста. Дети из однодетных семей на приоритетной основе принимались в ясли, детские сады и школы и зачастую имели возможность учиться бесплатно. Во многих городах семьи с одним ребенком пользовались преимуществами при получении жилья и получали квартиры той же площади, что и семьи с двумя и более детьми. При рождении в семье второго ребенка все указанные льготы отменялись. И во многих местах семьям, нарушившим обещания остановиться на одном ребенке, приходилось возвращать властям все полученные средства в рассрочку. При этом, несмотря на название политического курса, предусматривалось множество исключений, в которых было допустимо рождение более одного ребенка (в частности, для уже упоминавшихся представителей национальных меньшинств). По состоянию на 2007 год политика одного ребенка распространялась примерно лишь на треть всего населения крупных населенных пунктов. В течение большей части периода действия курса супружеским парам в сельской местности разрешалось иметь второго ребенка, если первым ребенком оказывалась девочка.

В период между 1979 и 2015 годами демографическая политика Китая обосновывалась с позиции, что огромное население препятствовало развитию национальной экономики и создавало серьезные проблемы с наличием продовольствия, жилья, получением образования и рабочих мест. Власти были обеспокоены перспективой того, что увеличение населения могло привести к сокращению роста средних доходов граждан и дальнейшему снижению и без того низкого показателя площади пахотных земель в пересчете на душу населения. Это вполне естественная тревога с учетом того, насколько значительное число китайцев занимаются сельским хозяйством. В целом младшие поколения более восприимчивы к мерам семейного планирования в сравнении с предшествующими поколениями, а горожане с большей готовностью ограничили размер своих семей, чем сельские жители. Программа контроля рождаемости Китая существенно сократила естественный прирост населения: с 12 на тысячу человек в 1978 году и до 5 на тысячу человек в 2015 году. Обстоятельства складывались благоприятным образом в последние десятилетия: как раз в то время, когда доля людей в трудоспособном возрасте достигла своего пика, Китай переживал ускоренную индустриализацию, урбанизацию и расширение международной торговли. Все эти тренды сформировали большое количество рабочих мест и способствовали стремительному экономическому росту. Однако сейчас начинают проявляться и негативные последствия политики семейного планирования КНР, в частности, стареющее население и потенциальная нехватка трудовых ресурсов.

Китай прошел масштабный демографический переход за столь короткое время, что уже в третье десятилетие XXI века страна столкнулась с проблемой быстрого старения населения. Коэффициент пенсионной нагрузки (соотношение людей в возрасте от 65 лет к людям в возрасте от 15 до 64 лет) увеличился с 9,9 % в 2000 году до 17,8 % в 2019 году, в то время как коэффициент молодых иждивенцев (люди в возрасте от 0 до 14 лет по отношению к людям в возрасте от 15 до 64 лет), наоборот, снизился: с 32,6 % в 2000 году до 23,8 % в 2019 [China National Bureau of Statistics 2020]. По имеющимся расчетам, коэффициент пенсионной нагрузки в Китае может достигнуть или даже превысить отметку в 30 % к 2050 году [UN DES А 2019]. Это положение может стать источником беспрецедентных вызовов по части социального обеспечения, здравоохранения и устойчивого социально-экономического развития. В связи с потенциальными социально-экономическими последствиями описанного возрастного состава населения КНР, власти серьезно озаботились перспективой завершения политики одного ребенка в городах. В ноябре 2013 года правительство КНР приняло новое положение: супружеским парам было разрешено иметь двух детей, если по крайней мере один из родителей происходил из однодетной семьи. 29 октября 2015 года правительство КНР объявило о решении отменить политику одного ребенка и разрешить всем супружеским парам иметь двух детей. Центральные власти Китая, весьма вероятно, продолжат ослаблять или даже откажутся в принципе от мер по контролю численности населения, если в стране будет продолжаться снижение рождаемости.

Достижения в области образования и грамотности

За последние десятилетия Китай пережил стремительные экономические преобразования и изменения, однако результаты экономического роста не распределяются равномерно среди всего населения страны. Большая численность населения воспринималась руководством КНР как значительная проблема, препятствующая выводу страны из порочного круга недоразвитости. По мере увеличения финансовых ресурсов правительство КНР наращивало инвестиции в образование, особенно после 1990 года. Только в 2018 году Китай вложил в образование свыше $659 миллиардов – примерно 5 % своего ВВП. В 2019 году около 99,9 % китайских детей учились в начальных школах. 99,5 % выпускников начальных школ переходили в средние школы первой ступени. В дальнейшем примерно 94,5 % выпускников средних школ первой ступени поступали в среднюю школу второй ступени или ПТУ Наконец, около 33,2 % выпускников этих учебных заведений поступали в вузы. Причем учащиеся вузов составляют все большую долю от общей численности учащихся Китая. По состоянию на тот же 2019 год в КНР существовало 2688 вузов, которые позволяли растущему числу китайских граждан соответствующего возраста получать высшее образование, если таков их выбор. Для сравнения: в США действуют 4298 вузов, которые могут обеспечить учебными местами до 40 % абитуриентов [Moody 2019]. В 2019 году более 30 миллионов учащихся получали высшее образование в Китае [China National

Bureau of Statistics 2020]. Около 2,86 миллиона человек получали послевузовское профессиональное образование: это пока что меньше в сравнении с 3,9 миллионом обучающихся по соответствующим учебным программам США. В 2018 году зафиксировано 662 100 китайцев, проходивших обучение за рубежом. Этот показатель неизменно увеличивался последние 30 лет.

Грамотность

Уровень грамотности среди взрослых существенно возрос со времени образования КНР: с примерно 25 % в 1949 году до более 94 % в наши дни. «Грамотность» можно определять по-разному. В Китае под этим термином подразумевается, что человек в возрасте 12 лет и старше способен прочитать и написать 1500–2000 иероглифов [Population Census Office Under the State Council 1985]. В 1950-е годы была инициирована программа по повышению грамотности среди старшего поколения, и эти меры были сравнительно успешными. К 1982 году 19 % китайцев и 45 % китаянок оставались неграмотными. К 2018 году эти показатели снизились соответственно до 2,42 % и 7,52 % [China National Bureau of Statistics 2019].

Более того, практически полностью было устранено гендерное неравенство при зачислении в образовательные учреждения. По данным министерства образования КНР, в 2017 году около половины всех обучавшихся в китайских учебных заведениях были женщинами, в случае вузов этот показатель даже чуть выше – 54 % [China Ministry of Education 2018]. Положение женщин в системе образования значительно изменилось в сравнении с прошлым. За последние 20 лет женщины добились стабильного и ощутимого улучшения условий обучения, в особенности в городских районах.

Роль женщин в современном Китае

На протяжении свыше 2000 лет Китай представлял собой патриархальное общество, в котором мужчины располагали привилегиями и были доминирующей силой, а женщины были целиком подчинены им и имели лишь отдельные права. Конфуцианская философия, составлявшая основу официальной культуры Китая и оказывавшая влияние на систему китайских ценностей начиная с IV века до нашей эры, идеологически обосновывала второстепенное положение женщин. Новые представления о социальной роли, которую могут играть женщины, начали привноситься в Китай и оказывать воздействие на статус-кво лишь в середине XIX века. Первым проявлением этого тренда были попытки обучать женщин и первые предложения отказаться от таких направленных против женщин жестоких устоев, как бинтование ног и убийство новорожденных девочек. В начале XX века в Поднебесной существовало множество женских сообществ и школ для женщин. В 1907 году министерство образования Китая издало постановление, регулирующее деятельность школ для девочек [Не 2003].

Временная конституция, которая была введена с образованием Китайской республики в 1911 году, предоставляла гражданские права всем китайцам, в том числе женщинам. Однако давняя историческая традиция социального неравенства препятствовала движению за предоставление женщинам всей полноты прав, которыми пользовались мужчины. В 1929 году был принят новый гражданский кодекс, который исключал возможность дискриминации по половому признаку и предоставлял имущественные права женщинам – немалый шаг вперед. В 1954 году, после образования КНР, была принята новая конституция, гарантировавшая равенство между женщинами и мужчинами. Дополнительные нормативно-правовые документы (в том числе ранее принятый закон о браке) и соответствующие политические курсы также были направлены на обеспечение и укрепление прав женщин.

Мао Цзэдуну приписывается замечание, что «женщины удерживают на себе полнеба». Этот слоган приобрел особое значение во времена «культурной революции» (1966–1976 годы). Он должен был продемонстрировать, что глава КПК поддерживает идею полного равенства женщин. В годы правления Мао женщины активно вступали в ряды трудящихся в городах и, в частности, работали на госпредприятиях. Увеличивающаяся доля женщин в рабочей силе закрепила за ними статус полноценных участниц смелого проекта построения нового общества. Женщин часто можно было увидеть и среди начальников на различных уровнях административного управления. Стоит признать, что женщины продолжают сталкиваться с существенной гендерной дискриминацией как в городах, так и в сельской местности. Однако крайне сомнительно, что возможен решительный откат вспять достижений по продвижению равенства полов в Китае за последние 150 лет [Zheng 2000]. Положение женщин улучшилось и в связи с действием политики одного ребенка. Семьям приходилось концентрировать все свои ресурсы на обеспечении успеха для единственного ребенка вне зависимости от его/ее пола. В результате у девочек возникло больше образовательных возможностей [Fong 2002].

Одной из острых социальных проблем по линии гендерной дискриминации в Китае была практика аборта зародышей женского пола. В некоторых регионах страны это привело к гендерной несбалансированности. По данным переписи 1990 года, на каждые 100 китаянок приходилось 106,6 китайцев. Этот показатель чуть-чуть изменился, начиная с 1982 года, когда он составлял 106,3. Исходя из результатов опросов 1999 года, соотношение полов выравнивалось при сохранении преимущественной доли в обществе женщин. Статистический ежегодник 2019 года указывает, что на каждые 100 китаянок приходилось уже 104,5 китайцев.

Общие показатели соотношения мужчин и женщин в Китае сопоставимы с ситуацией в других развивающихся странах. Однако существуют значительные вариации данных показателей между различными регионами Китая. Общенациональная статистика скрывает за собой межрегиональные различия, которые можно было проследить в данных на уездном уровне по меньшей мере с 1982 года: уже тогда в отдельных кластерах уездов Северо-Западного Китая соотношение мужчин к женщинам достигало 112 к 100 или даже выше[30].

Рис. 6.5. Численное соотношение полов (2018 год). Источник: [China National Bureau of Statistics 2019]

По состоянию на 2018 год соотношение полов на провинциальном уровне сильно разнится и составляет от 98,3 до 117,3. Показатели выше 108 фиксируются в первую очередь на юге и юго-востоке страны, в том числе в Гуандун, Гуаней, Гуйчжоу, Фуцзянь, Чжэцзян, а также в Тяньцзине и Цинхай (см. рис. 6.5). Все указанные регионы в той или иной мере переживают ускоренные индустриализацию и урбанизацию, и, соответственно, сюда стекается в поисках работы молодежь, в первую очередь – молодые мужчины. Как отмечают некоторые аналитики, настолько несбалансированные показатели соотношения полов приводят к тому, что некоторые мужчины испытывают затруднения при поиске супруги по месту фактического проживания и работы.

Человеческие ресурсы и занятость населения

Экономика Китая прошла сдвиг от системы, в значительной мере основанной на сельском хозяйстве, к системе, преимущественно базирующейся на производстве и услугах. Занятость в области сельского хозяйства сократилась с 84 % в 1952 году до 25,1 % в 2019 году. Однако многие вызовы, с которыми сталкивается Поднебесная, связаны с обширными трудовыми ресурсами: если в 1982 году КНР располагала примерно 522 миллионами трудящихся, то в 2019 году – уже 774 миллионами. По состоянию на тот же год 194 из 774 миллионов человек были задействованы в области сельского хозяйства (25,1 %), 213 миллионов – в сфере производства (27,5 %), 367 миллионов – в секторе услуг (47,4 %) [China National Bureau of Statistics 2020]. Все больший фокус китайской экономики на второстепенной, промышленной и сервисной деятельности привел к значительным перекосам в занятости населения на региональном уровне. На востоке страны большая доля трудящихся задействована в промышленности и услугах. Однако во внутриконтинентальных регионах, преимущественно на западе Китая, существенная часть населения все еще работает в аграрном секторе.

Миграция

Миграция граждан КНР – как внутренняя, так и внешняя – начала подвергаться ограничениям достаточно рано. В первые восемь лет существования «Нового Китая» царила практически полная свобода личного передвижения. В это время многие сельские жители переехали в города и поселки. Подобной вседозволенности был положен конец в 1957 году, когда была внедрена система регистрации домохозяйств (хукоу). Мы уже подробно рассматривали ее ранее в этой главе. Система, в сущности, ограничила возможности внутренней миграции [Bao et al. 2009]. В дальнейшем Китай переживал периоды значительной, но спорадической миграции, в том числе при «большом скачке» и «культурной революции». Кроме того, с 1984 года общий политический курс в данной сфере несколько менялся. Однако в целом власти сдерживали внутреннюю миграцию населения [Chan 2004, 2009; Goldstein, Goldstein 1985].

Начиная с 1983 года принимаются новые нормативно-правовые акты, которые разрешали сельским жителям переезжать в города для работы на фабриках, в сфере услуг и на стройках. При этом переселенцы не пользовались теми же мерами государственного поощрения, которые были доступны городским трудящимся. Эти миграционные потоки повысили плотность населения в восточных провинциях, где расположены большинство крупных городов Китая. Существует множество крайне разнообразных расчетов численности и данных по местонахождению временных мигрантов. Согласно переписи населения за 2010 год, в КНР было зафиксировано до 260 миллионов человек, которые жили за пределами официального места жительства свыше полугода. Причем большинство межрегиональных мигрантов – 85,8 миллиона – находились в приморских или приграничных регионах (см. рис. 6.6). К 2018 году число временных мигрантов достигло 286 миллионов человек. По общему правилу эта категория населения не учитывалась при расчете численности постоянных городских жителей. Однако сравнительно недавние изменения в строгой в прошлом системе хукоу создали возможности для того, чтобы переселенцы из сельской местности могли получить официальный статус городских жителей во многих населенных пунктах.

Власти меняют правила с учетом фактических реалий миграций между городами и деревнями. Мигранты, которые занимаются считающимся высокоценным или необходимым трудом, могут становиться законными жителями мест, где они работают. Становится очевидно, что экономики многих крупнейших городов и городских агломераций Китая просто не смогли бы работать в отсутствие мигрантов. Более того, меры поощрения, которые ранее во многом спонсировали жизнь городских жителей, постепенно утрачивают свою значимость. Частично это связано со стремлением обеспечить большую эффективность и доходность государственных предприятий. В частности, считается допустимым давать малопроизводительным предприятиям банкротиться и увольнять сотрудников. Постепенно временный статус мигрантов приобрел долгосрочный характер, что отражает их вклад в развитие экономик китайских городов.

Рис. 6.6. Межрегиональные миграционные потоки в Китае, по провинциям (2010 год). Источник: [Population Census Office under the State Council 2012]

Для лучшего понимания действительных сил, которые стоят за миграционными потоками в Китае, важно принимать во внимание демографические и экономические процессы, формирующиеся в сельской местности. Сельская экономика КНР находится в состоянии ускоренного транзита с 1978 года. Возникло множество новых способов заработка, а сельское хозяйство стало значительно более продуктивным. В сельских районах слишком мало рабочих мест при имеющемся количестве людей. В 1980-е годы Китай столкнулся с тяжелой проблемой в виде неполной занятости сельского населения, которая была тем острее с учетом того, что на тот момент примерно 50–55 % граждан страны занимались сельским хозяйством [Chinadaily.com 2003]. Многие бывшие крестьяне к тому моменту уже успели переселиться в поселки и города в поисках более благоприятных возможностей трудоустройства. Поиск работы – важная причина, по которой люди в целом решаются на переезд на новое место.

1980-е и 1990-е годы были отмечены стремительным экономическим ростом китайских городов и сопредельных им районов, в особенности в приморских провинциях, на фоне укрепления связей с глобальной экономикой [Fan 2002]. Возник огромный спрос на строителей и фабричных рабочих, а также на трудящихся, которые могли бы выполнять различные услуги. По мере роста потребности в рабочей силе миграционные ограничения были смягчены, чтобы сельские жители могли взять на себя выполнение таких задач в качестве временных работников.

В 1984 году власти КНР скорректировали правила личного передвижения таким образом, чтобы разрешить временные переезды в ограниченных пределах работникам, которые могли сами себя обеспечить зерновым пайком. Изменчивая экономическая ситуация и потребности в новой рабочей силе в расширяющихся городах и поселках сформировали внушительный поток мигрантов в крупные населенные пункты. Правительственные структуры реагировали на это переменами в политике и системе хукоу. Смягчались и адаптировались подходы к контролю места жительства и работы граждан [Fan 2008].

Мигранты переезжали из сельских районов в города и поселки, а в отдельных случаях – ив другие сельские районы, которые сулили новые возможности трудоустройства с более высокой оплатой [Shen, Ма 2005]. Мигранты «из деревни в деревню» – по общему правилу крестьяне из бедных регионов, которые переселяются в места побогаче и возделывают землю бывших коллег, занятых теперь в нарождающихся местных несельскохозяйственных отраслях или иной коммерческой и торговой деятельности. При этом в последние годы бывает и так, что крестьяне из богатых приморских регионов уезжают во внутриконтинентальные районы и берут землю в аренду или соглашаются на подряды по обработке участков в рамках проектов по линии коммерческого сельского хозяйства. В свою очередь, трудящиеся «из деревни в поселок» чаще всего приглашаются в окрестные населенные пункты для работы на новых фабриках и предприятиях. Это также могут быть предприниматели, которые хотят открыть собственное небольшое дело в поселках. Переселенцы «из деревни в город» и «из поселка в город» обычно перемещаются в города для работы по найму, например, в таких отраслях, как фабричное производство, строительство, транспорт и бытовые услуги. Некоторые мигранты переезжают в городские районы в отсутствие каких-либо конкретных перспектив для самих себя и просто ищут первые попавшиеся возможности для трудоустройства. Есть также отдельный поток постоянных мигрантов из сельских в городские районы, которым удается сменить прописку за счет официального переезда. Это может, например, быть переезд для поступления в вуз или работы на государственное предприятие.

Мигранты – по большей части молодые и довольно хорошо образованные люди [Liang et al. 2014; Shi, Bao 2007]. Рабочими-мигрантами становятся как мужчины, так и женщины, но среди мужчин, которые, помимо прочего, чаще оказываются не в браке, вероятность стать рабочим-мигрантом выше. Временная миграция может принимать различные законные формы в зависимости от продолжительности пребывания человека за пределами постоянного места жительства. В наши дни многие мигранты получают возможность стать постоянными жителями крупных населенных пунктов в свете все большей либерализации миграционной политики властей. Впрочем, все еще есть люди, которые переезжают в города без местной прописки. Во многих населенных пунктах на трудовых мигрантов приходится 10–20 % от общей численности населения. В таких крупных городах, как Пекин и Шанхай, может проживать до 10–12 миллионов временных мигрантов [China National Bureau of Statistics 2019]. Неблагоприятные условия жилья, санитарии, трудоустройства, здравоохранения и образования в совокупности с растущей преступностью – лишь некоторые из проблем, которые часто связывают с пребыванием большого количества временных мигрантов в китайских городах. Однако потоки мигрантов принципиально важны для экономики крупных населенных пунктов, а потому все больше внимания уделяется потребности в улучшении условий жизни временных работников [Chan 2010].

В начале политики реформ и открытости китайские власти фокусировались на идее временной миграции, поскольку, в случае ухудшения экономической ситуации и отсутствия рабочих мест в городах, мигранты естественным образом выталкивались бы из крупных населенных пунктов и возвращались бы в родные края. Однако с учетом огромного избыточного населения в сельской местности, экономических стимулов, которые предоставляют государственные структуры, и как социальных проблем, так и проблем с состоянием окружающей среды, которые, наряду с перегрузкой жилищного фонда и имеющейся инфраструктуры, могли бы стать результатом неожиданной массовой миграции, вполне очевидно, почему китайские чиновники не торопились полностью снять все ограничения свободной миграции из сельских в городские районы. По мере того как правительство все больше осознавало экономические преимущества беспрепятственной миграции трудящихся и становилось более гибким в политических курсах, некоторые комментаторы предпологали, что государство более не должно сдерживать передвижение населения внутри Китая [Oi 1999; Solinger 1999]. В январе 2003 года Госсовет КНР ввел новые правила, которые закрепляли за мигрантами из сельской местности право работать в городах и устанавливали процесс потенциального получения ими официальной прописки по месту фактической работы [Hutzler, Lawrence 2003: А12]. В марте 2015 года премьер Госсовета КНР Ли Кэцян объявил на сессии Всекитайского собрания народных представителей (ВСНП), что Китай смягчит систему хукоу, чтобы рабочие-мигранты могли свободно становиться городскими жителями. Власти КНР намерены расширять инфраструктурные возможности небольших городов и уездов при параллельном сдерживании роста наиболее крупных населенных пунктов. План Госсовета КНР предполагает прекращение действия традиционной системы хукоу и устраняет различия между городскими и сельскими жителями Китая, обеспечивая рабочих-мигрантов в городах доступом к коммунальным услугам и социальному обеспечению. Эти меры могут помочь КНР поддерживать здоровый экономический рост и социально-политическую стабильность, а также ликвидировать негативное воздействие урбанизации на окружающую среду. При этом система хукоу по настоящее время продолжает формально действовать.

Рост населения и будущее Китая

Китай вступил в новую демографическую эпоху, которая характеризуется устойчивой низкой фертильностью, неравномерным соотношением полов, стареющим населением, ускоренной урбанизацией и перераспределением населения на территории страны. Эти тренды во многом напоминают схожие явления, которые можно наблюдать в США, Великобритании, Франции, Японии и многих других развитых странах [Cai 2013]. Показатели смертности Китая упали до сопоставимого с развитыми странами уровня [UN DES А 2019], а вот показатели фертильности КНР сейчас даже ниже, чем в развитых странах, в том числе США, Великобритании и Франции. Более того, Китай в этом отношении сильно отстает от большинства стран мира. При этом КНР приходится переживать самую массовую внутреннюю миграцию населения и продолжающуюся урбанизацию в масштабах, не имеющих аналогов за всю историю человечества. Все эти процессы сформировали специфическую структуру общества, которое достигло своего пика по показателям населения в трудоспособном возрасте и теперь быстро стареет.

Население – один из самых ценных ресурсов Китая, однако оно же формирует различные вызовы, с которыми Китаю придется справляться, если страна хочет продолжать улучшать свое экономическое положение и качество жизни китайцев. Руководство Поднебесной уже четыре с лишним десятилетия уделяет пристальное внимание демографическим проблемам, и тренд на стремительный рост населения Китая сохранялся вопреки не всегда однозначной демографической политике властей страны в отмеченные периодами политической нестабильности первые 20 лет существования КНР. Еще в 1992 году [Tien et al. 1992] указывали, что в свете показателей экономического развития Китая правительство КНР, наиболее вероятно, уже добилось всего возможного по части сокращения фертильности и, соответственно, ускорения демографического перехода страны. Однако период с 1990-х по 2010-е годы оказался временем поразительного экономического развития Китая, что – в сочетании с продолжавшей действовать политикой одного ребенка – привело к дальнейшему снижению показателей рождаемости. В итоге мы имеем чистый естественный прирост населения столь же низкий, как, например, в США.

В свете сохранения тренда на экономический рост и связанных с этим социальных преобразований весьма вероятно, что Китай вслед за Японией и Южной Кореей будет продолжать сталкиваться со снижением фертильности населения. Есть основания предполагать, что КНР достигнет нулевого прироста населения в ближайшие одно-два десятилетия. Япония и Южная Корея, как и другие восточноазиатские общества, могут послужить полезными моделями для проработки изменений, которые Китаю придется пережить в XXI веке. На фоне дальнейшего продвижения Китая к недостаточным для воспроизводства населения показателям рождаемости возникают интересные вопросы о том, какие формы будет принимать китайская семья и какое будущее ожидает китайское общество в целом. Большая часть целого поколения китайских детей уже выросли без братьев и сестер. В свою очередь, у многих представителей следующего поколения детей не будет ни теть, ни дядей. Вне всякого сомнения, динамика жизни сильно изменится по мере сокращения численности семейств. Здесь кроется перспектива полной трансформации традиционных семейных ценностей и в целом роли семьи в китайском обществе.

Но, скорее всего, еще более существенными представляются экономические последствия стремительного замедления роста населения и сокращения трудовых ресурсов. Мы только начинаем наблюдать первые результаты этих процессов. В 2010 году примерно 9 % населения Китая составляли лица в возрасте от 65 лет и старше. В США этот показатель составлял 19,54 %. Но существенно, что в Китае указанная цифра должна подскочить вдвое к 2030 году – всего за 20 лет. США на удвоение численности населения старшего возраста потребовалось 69 лет. Сжатый по времени демографический переход Китая к стареющему населению схож с теми процессами, которые произошли в Южной Корее и Японии. При этом, в отличие от Японии, Китай может стать первой страной, которая «состарится, не разбогатев» – ситуация, связанная с целым спектром социальных, экономических и политических вызовов [Kinsella, Phillips 2005].

По мере того, как все больше трудящихся Китая будут достигать пенсионного возраста, резко возрастет доля неработающих иждивенцев от общей численности населения. Возможно, КНР придется повышать возрастной ценз для выхода на пенсию государственных служащих. Можно предположить и то, что Китай ожидает период, когда стране будет не хватать трудовых ресурсов. Правительство КНР формально отменило политику одного ребенка в 2015 году, однако сочетание таких факторов, как растущие доходы, повышение уровня образования, урбанизация и повышенные расходы на жизнеобеспечение приводит к тому, что многие китайские супружеские пары сами предпочитают иметь не более одного-двух детей. Весьма вероятно, что по окончании демографического перехода Китай в течение долгого отрезка времени будет фиксировать медленный прирост, отсутствие роста или даже сокращение численности населения.

Также ожидаются значительные изменения в географическом распределении населения Китая [Bao, Woo 2004; Fan et al. 2018]. Тренды миграции из сельских в городские районы, из центральных и западных в приморские регионы и, наконец, из северных в южные регионы, наиболее вероятно, сохранятся, но замедлятся. По имеющимся расчетам, за последние десятилетия каждый год в Китае прекращали свое существование сотни деревень. Преобразования в области расселения населения Китая по территории страны сильно скажутся не только на экономике и окружающей среде, но и на культурной и политической сферах.

Вопросы к обсуждению

1. Какие ключевые факторы способствовали росту или сокращению населения Китайской империи?

2. Опишите демографический переход, который Китай переживал последние 60 лет. Отметьте основные вехи и политические инициативы, которые повлияли на тренды прироста населения.

3. Что такое «хукоу»7 Почему эта система во многом объясняет процессы миграции и социально-экономического развития крупных населенных пунктов Китая? Как может система хукоу сказываться на жизни рабочих-мигрантов?

4. Чем выступает огромное население Китая с точки зрения текущего и перспективного развития страны: важным активом или источником рисков? Обоснуйте вашу точку зрения.

5. Опишите пространственное распределение населения в Китае. Какие аспекты в первую очередь влияют на распределение населения в стране? Как могут повлиять изменения в этой части на культурный и политический ландшафт Китая?

Библиография

Ashton et al. 1984 – Ashton, Basil, et al. Famine in China, 1958-61 // Population and Development Review. 1984. Vol. 10 (4). P. 613–645.

Banister 1984 – Banister, Judith. An Analysis of Recent Data on the Population of China // Population and Development Review. 1984. Vol. 10. P. 3241–3271.

Bao, Woo 2004 – Bao, Shuming, Wing Thye Woo. Migration Scenarios and Western China Development: Some Evidence from 2000 Population Census Data // Chinas West Region Development: Domestic Strategies and Global Implications I ed. by Ding Lu and William A. W. Neilson. Singapore: World Scientific Publishing, 2004. P. 345–371.

Bao et al. 2009 – Bao, Shuming, Orn Bodvarsson, Jack Hou, Yaohui Zhao. Migration in China from 1985 to 2000 // Chinese Economy. 2009. Vol. 42 (4). P. 7–28.

Bao et al. 2010 – Bao, Shuming, Orn Bodvarsson, Yaohui Zhao, Jack Hou. The Regulation of Migration in a Transition Economy: Chinas Никои System II Contemporary Economic Policy. 2010. Vol. 29 (4). P. 564–579.

Cai 2013 – Cai, Yong. Chinas New Demographic Reality: Learning from the 2010 Census // Population Development Review. 2013. Vol. 39 (3). P. 371–396.

Chan 2004 – Chan, Kam Wing. Internal Migration // Changing China: A Geographic Appraisal / ed. by Chiao-min Hsieh and Max Lu. Boulder, CO: Westview, 2004. P. 229–242.

Chan 2009 – Chan, Kam Wing. The Chinese Никои System at 50 // Eurasian Geography and Economics. 2009. Vol. 50 (2). P. 197–221.

Chan 2010 – Chan, Kam Wing. Fundamentals of Chinas Urbanization and Policy// China Review. 2010. Vol. 10. P. 63–94.

Chao 1986 – Chao, Kang. Man and Land in Chinese History: An Economic Analysis. Stanford, CA: Stanford University Press, 1986.

Chen 1976 – Chen, Pi-chao. Population and Health Policy in the PRC. Washington, DC: Smithsonian Institution, Interdisciplinary Communications Program, 1976.

Chinadaily.com 2003 – Premier Preoccupied with Rural Areas, Unemployment, Poverty// Chinadaily.com. 2003. URL: http://www.chinadaily.com. cn/highlights/nbc/news/318rural.html (дата обращения: 18.07.2003).

China Ministry of Education 2018 – China Ministry of Education. Education Statistical Yearbook of China, 2017. Beijing: China Statistics Press, 2018.

China National Bureau of Statistics 2009 – China National Bureau of Statistics. China Compendium of Statistics 1949–2008. Beijing: China Statistics Press, 2009.

China National Bureau of Statistics 2019 – China National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Nianjian 2019 [China Statistical Yearbook, 2019]. Beijing: China Statistics Press, 2019.

China National Bureau of Statistics 2020 – China National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Zhaiyao 2020 [China Statistical Abstract, 2020]. Beijing: China Statistics Press, 2020.

China National Bureau of Statistics v.y. – China National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Nianjian [China Statistical Yearbook]. Beijing: China Statistics Press, various years.

Dikotter 2010 – Dikotter, Frank. Mao’s Great Famine: The History of China’s Most Devastating Catastrophe, 1958–1962. New York: Walker Publishing, 2010.

Elvin 1973 – Elvin, Mark. The Pattern of the Chinese Past. Stanford, CA: Stanford University Press, 1973.

Fan 2002 – Fan, C. Cindy. Population Change and Regional Development in China: Insights Based on the 200 °Census // Eurasian Geography and Economics. 2002. Vol. 43 (6). P. 425–442.

Fan 2005 – Fan, C. Cindy. Modeling Interprovincial Migration in China, 1985–2000 II Eurasian Geography and Economics. 2005. Vol. 46 (3). P. 165–184.

Fan 2008 – Fan, C. Cindy. China on the Move: Migration, the State and the Household. New York: Routledge, 2008.

Fan et al. 2018 – Fan, Xiaomei, Hongguang Liu, Zimeng Zhang, Jie Zhang. The Spatio-Temporal Characteristics and Modeling Research of Inter-Provincial Migration in China // Sustainability. 2018. Vol. 10 (3). P. 618.

Fong 2002 – Fong, Vanessa. Chinas One-Child Policy and the Empowerment of Urban Daughters // American Anthropologist. 2002. Vol. 104 (4). P. 1098–1109.

Goldstein, Goldstein 1985 – Goldstein, Sydney, Alice Goldstein. Population Mobility in the PRC. Papers of the East-West Population Institute, № 95. Honolulu: East-West Center, 1985.

He 2003 – He, Pequin. Womens Rights and Protection Policy in China: Achievements and Problems // Social Policy Reform in China I ed. by Catherine Jones Finer. Aidershot, UK: Ashgate, 2003. P. 203–214.

Hinsbergh 2020 – Hinsbergh, G. V. Song Dynasty History (960-1279) // China Highlights. 2020, June 13. URL: https://www.chinahighlights.com/ travelguide/china-history/the-song-dynasty.htm (дата обращения: 1.09.2020).

Но 1959 – Ho, Ping-ti. Studies on the Population of China, 1368–1953. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1959.

Hu 1990 – Hu, Huanyong. The Distribution, Regionalization and Prospect of Chinas Population // Acta Geographica Sinica. 1990. Vol. 45 (2). P. 139–145.

Hutzler, Lawrence 2003 – Hutzler, Charles, Susan Lawrence. China Acts to Lower Obstacles to Urban Migration // Wall Street Journal. 2003, January 22. P. A12.

Kinsella, Phillips 2005 – Kinsella, Kevin, David R. Phillips. Global Ageing: The Challenge of Success // Population Bulletin. 2005. Vol. 60, № 1. Washington, DC: Population Reference Bureau, 2005.

Li 1987 – Li, Chengrui, ed. The Population Atlas of China. Hong Kong: Oxford University Press, 1987.

Liang et al. 2014 – Liang, Zai, Zhen Li, Zhongdong Ma. Changing Patterns of the Floating Population in China, 2000–2010 // Population and Develop-mentReview.2014. Vol. 40(4).P.695–716.doi:10.1111/j.l728-4457.2014.00007.x

Mallory 1926 – Mallory, Walter H. China: Land of Famine. New York: American Geographical Society, 1926.

Moody 2019 – Moody, Josh. A Guide to the Changing Number of U.S. Universities // U.S. News. 2019, February 15. URL: https://www.usnews.com/ education/best-colleges/articles/2019-02-15/how-many-universities-are-in-the-us-and-why-that-number-is-changing (дата обращения: 16.08.2020).

Oi 1999 – Oi, Jean C. Two Decades of Rural Reform in China: An Overview and Assessment // China Quarterly. 1999. Vol. 159. P. 616–628.

Perkins 1969 – Perkins, Dwight H. Agricultural Development in China, 1368–1968. Chicago: Aldine, 1969.

Population Census Office under the State Council 2012 – Population Census Office under the State Council. Census Population of China, 2010. Beijing: China Statistics Press, 2012.

Population Census Office under the State Council v.y. – Population Census Office under the State Council. Census Population of China. Beijing: China Statistics Press, various years.

Shen, Ma 2005 – Shen, Xiaoping, Laurence J. C. Ma. Privatization of Rural Industry and de facto Urbanization from below in Southern Jiangsu // Geoforum. 2005. Vol. 36 (6). P. 761–777.

Shi, Bao 2007 – Shi, Anqing, Shuming Bao. Migration, Education and Rural Development: Evidence from China 2000 Population Census Data // Journal of Chinese Economic and Business Studies. 2007. Vol. 5 (2). P. 163–177.

Solinger 1999 – Solinger, Dorothy J. Demolishing Partitions: Back to Beginnings in the Cities? // China Quarterly. 1999. Vol. 159. P. 1–34.

Tien et al. 1992 – Tien, H. Yuan, et al. Chinas Demographic Dilemmas // Population Bulletin. 1992. Vol. 47 (1). P. 1–42.

UN DESA 2019 – UN Department of Economic and Social Affairs, Population Division. World Population Prospects 2019, Online Edition. Rev. 1. 2019.

UN DESA 2020 – UN Department of Economic and Social Affairs, Population Division. Demographic Yearbook 70th Issue 2019. New York: OOH, 2020. URL: https:// unstats.un.org/unsd/demographic-social/products/ dyb/dybsets/2019.pdf (дата обращения: 15.08.2020).

Wang 2010 – Wang, Feng. Chinas Population Destiny: The Looming Crisis // Brookings Institution. 2010. URL: http://www.brookings.edu/research/ articles/2010/09/china-population-wang (дата обращения: 10.09.2020).

World Bank 2020 – World Bank. Literacy Rate, Adult Total (% of Population Age 15 and Above). 2020. URL: http://data.worldbank.org/indicator/ SE.ADT.LITR.ZS/countries/lW?display=map (дата обращения: 15.07.2020).

Wu 1997 – Wu, Canping, ed. General Report of Chinas Changing Population and Its Development. Beijing: Higher Education Press, 1997.

Xie 2000 – Xie, Zhenming. Population Policy and the Family Planning Program II The Changing Population of China / ed. by Peng Xizhe and Zhigang Guo. Oxford: Blackwell, 2000. P. 51–63.

Zhao 1994 – Zhao, Songqiao. Geography of China Environment Resources Population and Development. New York: John Wiley & Sons, Inc., 1994.

Zheng 2000 – Zheng, Wang. Gender, Employment and Womens Resistance // Chinese Society: Change, Conflict and Resistance I ed. by Elizabeth J. Perry and Mark Selden. London: Routledge, 2000. P. 62–82.

Zhou 1979 – Zhou, Jinghua. Interview with a Specialist on Population // Beijing Review. 1979. Vol. 22 (46). P. 20–22.

Глава 7

Неравенство: растущее социально-экономическое и территориальное разделение

Юциньъ Хуан

Эгалитаризм был одним из руководящих принципов социалистического Китая. Однако за последние десятилетия Поднебесная трансформировалась в одно из самых неравноправных обществ в мире. Поразительный экономический рост, которого добился Китай в рамках своего транзита к более открытой экономике, привел к значительному снижению бедности в стране. По данным Всемирного банка, КНР вывела из-за черты бедности свыше 850 миллионов человек. В 2020 году Китай объявил о том, что в стране было покончено с крайней нищетой – беспрецедентное достижение [Xinhuanet.com 2020]. Но впечатляющая ликвидация бедности не увенчалась сокращением неравенства. Как раз наоборот, за прошедшие три десятилетия Китай столкнулся со стремительным ростом неравенства. Пока сотни миллионов людей силятся свести концы с концами, в Поднебесной сформировался крупнейший рынок люксовых товаров. Как следует из списка наиболее обеспеченных китайцев Hurun Global Rich List за 2020 год, в Китае проживает 799 миллиардеров – больше, чем в США (626) и Индии (137), вместе взятых. Китай – когда-то одна из самых эгалитарных стран мира – в некоторой мере превратилась в одно из самых неоднородных обществ на Земле.

Коэффициент Джини – устоявшийся показатель социального неравенства. Коэффициент может принимать значения от 0 до 1, где 0 – абсолютное равенство, al – абсолютное неравенство. Значения от 0,4 и выше свидетельствуют о существенных проблемах с равенством в отдельно взятом обществе. Коэффициент Джини по части располагаемых семейных доходов на душу населения в Китае с течением времени возрастал (см. рис. 7.1). Исходя из последних правительственных документов, показатель достиг пика в 0,49 в 2008 году, а затем чуть сократился до около 0,47 в 2014 году [National Bureau of Statistics 2015]. Ученые представляют различные расчеты данного показателя. По одной оценке, коэффициент Джини мог достигать тревожного уровня в 0,53-0,55 примерно в 2010 году [Xie, Zhou 2014]. С учетом того, что некоторые группы людей с высочайшими доходами склонны скрывать определенную часть своих поступлений, даже указанные цифры могут не отражать действительное положение с неравенством в Китае. Впрочем, какой бы расчет мы ни взяли за основу наших рассуждений, коэффициент Джини в Китае в любом случае сильно подскочил с периода до 1978 года, когда он составлял 0,16-0,19. Это явно свидетельствует о возросшем неравенстве китайского общества [Hauser, Xie 2005; Ravallion, Chen 2007].

Помимо доходов на душу населения, мы также можем рассчитывать неравенство исходя из таких показателей, как обеспеченность жильем и благосостояние. За последние десятилетия цены на жилье взлетели до небес, и сейчас него приходится до 75 % активов среднестатистической китайской семьи [Xie, Jin 2015]. Кроме того, чистые активы на душу населения в Китае возросли более чем в четыре раза в период с 2002 по 2010 год [Li et al. 2014]. При этом продолжается стремительный рост неравенства в благосостоянии населения. На богатейший 1 % населения Поднебесной приходится свыше одной трети общенациональных активов домохозяйств, а на беднейшие 25 % – менее 2 %. Коэффициент Джини в части благосостояния увеличился с 0,54 в 2002 году до 0,73 в 2010 году – заметно более резкий скачок показателя в сравнении с данными по доходам [Xie, Jin 2015; Xie, Zhou 2014].

Рис. 7.1. Неравенство доходов в Китае, по коэффициенту Джини (1981–2019 годы). Источник: [Ravallion, Cheng 2007; National Bureau of Statistics v.y.]

Усиление неравенства в Китае – часть тренда, который охватил Азию в целом. Среди 30 стран с сопоставимыми данными 12 стран, на которые приходилось примерно 82 % населения развивающейся части Азии, столкнулись с ростом неравенства в период с 1990-х по 2000-е годы [Kanbur et al. 2014]. Коэффициент Джини для развивающихся азиатских стран составлял от 0,28 до 0,51. Причем Китай был ближе к верхнему пределу. Если мы перейдем на глобальный уровень, то коэффициент Джини Китая сопоставим с данными по США (0,45 в 1996 году и 0,41 в 2010 году), но выше, чем в большинстве развитых стран, вроде Великобритании (0,38 в 2010 году), Германии (0,31), Канады (0,34) и Японии (0,32). При этом показатель Китая существенно ниже в сравнении со многими развивающимися странами Африки и Латинской Америки: например, для Бразилии коэффициент Джини составляет 0,53, Чили – 0,51, Колумбии – 0,54, ЮАР – 0,65, Ботсваны – 0,61 [World Bank 2013].

Возрастающее неравенство в Китае не есть результат абсолютного спада в уровне жизни граждан стран. Бедные слои населения не столкнулись со стагнацией или снижением доходов. Как раз наоборот, их доходы существенно возросли. Согласно данным Китайского института исследований в области распределения доходов, опубликованным Государственным статистическим управлением КНР, в период с 2002 по 2007 год семейный доход на душу населения среди беднейших 10 % населения КНР вырос на 50 %, а следующих 10 % – почти на 60 %. Это стало большим вкладом в снижение уровня бедности. Однако доходы богатейших слоев населения растут даже еще быстрее: за тот же период богатейшие 20 % граждан Китая увеличили свои доходы практически вдвое [Sicular 2013]. В итоге мы получаем увеличение разрыва между богатейшими и беднейшими слоями населения с 19:1 до 25: 1 и рост неравенства китайского общества. Соответственно, вызывающий беспокойство феномен усиления неравенства важно воспринимать во всей полноте причинно-следственных связей.

Мы можем безо всяких сомнений постулировать, что Китай переживает значительное увеличение неравенства – явление, особенно проблематичное для бывшего социалистического государства, которое строилось преимущественно на прокламации эгалитаризма. Некоторые авторы называют Китай «социальным вулканом», в котором нарастает пламя гнева и недовольства в связи с усиливающимся неравенством. В такой системе координат само верховенство КПК оказывается под вопросом. Корреспондент «The New York Times» Джозеф Кан еще в 2006 году отмечал, что «разрыв в благосостоянии вызывает негодование и отчасти воспринимается как повод для десятков тысяч массовых протестов, которые происходили по всему [Китаю] последние годы». Правительство КНР очевидно беспокоит растущее неравенство и связанные с ним потенциальные угрозы социальной стабильности и легитимности властей. В 2005 году центральное правительство выдвинуло стратегическую цель по формированию «гармоничного общества», где различные социальные группы, а равно люди и окружающая среда, могли бы существовать в балансе и мире друг с другом. Самые различные программы и планы претворялись в жизнь для борьбы с бедностью и снижению неравенства, однако, с учетом текущих показателей Китая по коэффициенту Джини, эти инициативы имеют достаточно скромный эффект. Абсолютное равенство – одновременно невозможная и нежелательная перспектива. Однако это не отменяет необходимости противодействия сохраняющемуся тренду на усиление неравенства новыми, более эффективными средствами.

Основные тренды и паттерны

При осмыслении неравенства стоит проводить черту между неравенством в результатах и неравенством в возможностях [Kanbur et al. 2014]. Экономическая наука во многом базируется на сущностной вере в то, что каждый человек будет использовать имеющиеся ресурсы для максимизации собственного благосостояния. Доходы обычно обозначаются в качестве результатов этого процесса, однако важно принимать во внимание и такие неденежные результаты, как образование и здоровье. Неравенство в возможностях – как раз та часть неравенства в результатах, на которую можно списать различия в «личных обстоятельствах» [Roemer 1998] – факторах, на которые люди не могут как-либо повлиять, в том числе гендерная, расовая и этническая принадлежность и место рождения. В случае Китая существует множество дополнительных и специфичных именно для этой страны «личных обстоятельств», которые приводят к неравенству в возможностях, в частности, статус в системе хукоу, рабочие ячейки, с которыми связан человек, и город или регион, в котором он проживает. Значительная часть неравенства китайского общества завязана на неравенстве в возможностях в связи с этими «личными обстоятельствами», преодоление действия которых требует вмешательства властей.

Неравенство китайского общества – крайне сложный феномен. В дополнение к универсальным для человечества гендерному и образовательному неравенствам, в Китае фиксируются несколько уникальных крупных трендов и тенденций, в том числе глубочайший и устойчивый разрыв между городами и деревнями, существенное пространственное неравенство, беспрецедентное неравенство в области занятости и стремительно нарастающее неравенство в жилищных условиях.

Глубокий разрыв между городами и деревнями

Неравенство в Китае в первую очередь выражается в различиях между городскими и сельскими районами. Это наиболее важные факторы в неравенстве доходов китайских граждан, и их значимость лишь усиливается с течением времени [Li et al. 2013; Sicular et al. 2007]. По имеющимся расчетам, которые сильно зависят от избранных для исследования данных, доля разрыва в доходах между городскими и сельскими районами Китая составляет от трети до 71 % от общего феномена неравенства китайского общества. Для сравнения – в других развивающихся странах удельный вес этого аспекта в неравенстве обычно ниже 25 % [Eastwood, Lipton 2004]. Принципиальные различия в условиях жизни между городами и деревнями восходят к системе хукоу, которая разделяет все население Китая по месту проживания на сельскохозяйственное (сельское) и несельскохозяйственное (городское). Обе группы пользуются различными возможностями и льготами. Обладатели сельской прописки, не имея доступа ко многим льготам и, в частности, высокооплачиваемым карьерам, располагают гораздо меньшими доходами, чем их сверстники-горожане. В начале 1980-х годов благодаря реформам в сельских районах соотношение доходов на душу населения между городскими и сельскими жителями несколько сократилось, однако с течением времени показатель начал возрастать и превысил отметку в 3 по состоянию на 2002 год. К 2019 году соотношение доходов городских и сельских жителей вновь уменьшилось и составило 2,6 в 2019 году (см. рис. 7.2). И это все же очень высокий показатель по международным стандартам: в большинстве стран Азии соотношение доходов городского и сельского населения обычно колебалось между 1,3 и 1,8 на протяжении 1990-х годов с максимальным пиком в 2,17 на Филиппинах [Eastwood, Lipton 2004]. Кроме того, разница в доходах не демонстрирует в полной мере весь разрыв между городскими и сельскими районами в Китае. Городские жители пользуются значительными правительственными субсидиями в недвижимости, системе здравоохранения, медицинском и пенсионном страховании и городской инфраструктуре, которые отсутствуют в сельских районах. Иными словами, разрыв оказывается еще больше, чем можно предположить, только исходя из разницы в доходах. И вновь важно подчеркнуть, что последний феномен объясняется не стагнацией доходов в сельской местности, а, скорее, стремительным ростом доходов в городских районах. В течение 2002–2007 годов доходы сельских жителей в среднем росли на более чем 7 % в год, а доходы городских жителей – на 11 % [Li et al. 2013].

Примечательной особенностью разрыва между городами и деревнями являются различия в статусе перебравшихся в города мигрантов с сельской хукоу и коренных горожан. Реформы системы хукоу позволили людям из сельских районов проживать и работать в городах (см. главу 5). Однако сельская прописка исключает возможность для переселенцев считаться законными жителями городов и, соответственно, иметь доступ к высокооплачиваемым карьерным возможностям и социальному обеспечению. В результате мигрантам зачастую приходится работать неофициально и мириться с низкой оплатой труда. В 2002 году доходы на душу населения среди мигрантов были на 60 % ниже, чем у представителей официально зарегистрированных в городах домохозяйств [Sicular et al. 2007]. Подобная ситуация привела к формированию двухклассового общества [Chan 1996]. Причем, китайское общество разделено как по линии городских и сельских районов, так и по линии мигрантов в городах и официальных горожан – уникальная ситуация двойного разрыва.

Рис. 7.2. Показатели располагаемых доходов на душу населения в городских и сельских районах Китая (1978–2019 годы). Источник: [National Bureau of Statistics 2014a, 2018, 2020]

Более того, огромный разрыв между городскими и сельскими районами вовсе не означает, что внутри отдельных районов возможности населения примерно равные. Как раз наоборот, существует значительное – и все нарастающее – неравенство внутри как городских, так и сельских районов, о чем в полной мере свидетельствуют показатели коэффициента Джини (см. рис. 7.1), и внутреннее неравенство как городских, так и сельских районов лишь сильнее обостряет общие тренды неравенства [Li et al. 2014]. Кроме того, в сельских районах фиксируется более явное неравенство, чем в городских районах, притом что в других развивающихся странах большее неравенство обычно отмечается среди городских жителей [Asian Development Bank 2012].

Существенное пространственное неравенство

Значительное пространственное неравенство Китая проявляется сразу на всех возможных уровнях: регионов, провинций, городов и кварталов. В Поднебесной принципиально важно, где именно проживает человек. Так, коэффициент Джини по доходам на провинциальном уровне увеличился с 0,27 в 1980 году до 0,34 в 2007 году [Fan et al. 2011]. Разница в доходах между жителями различных провинций – второй по важности фактор, способствующий общему неравенству китайского населения [Li et al. 2014]. Децентрализация бюджетов и либерализация торговли позволили приморским провинциям быстрее развивать свои экономики, что лишь дополнительно обостряет неравенство возможностей различных провинций [Kanbur, Zhang 2005]. Расширение межрегионального неравенства в Китае связано с пребыванием регионов на различных этапах экономического развития [Fan, Sun 2008]. В 1980-е годы межпровинциальное неравенство пошло на убыль, в первую очередь на фоне сокращения неравенства между провинциями на востоке Китая. Этот феномен можно связать с формированием нового ядра экономического роста, включающего ранее менее развитые провинции, и сравнительно более медленным ростом старых промышленных центров. В 1990-е годы восточные провинции Китая показывали стремительный рост, и тогда как раз фиксируется нарастание как межрегионального, так и межпровинциального неравенства. Начиная с конца 1990-х годов, несмотря на сохранение больших разрывов в возможностях между провинциями и регионами, прослеживаются некоторые успехи властей по продвижению программ и политических курсов, направленных на противодействие межрегиональному неравенству.

Отмечается сильное неравенство между городами. Жители крупнейших городов Китая обычно имеют гораздо большие доходы, чем люди, проживающие в других крупных населенных пунктах страны. К 1990-м годам удельный вес только фактора географического расположения конкретного города в различиях доходов горожан составлял от 33 до 50 % [Wang 2008]. Принадлежность к тому или иному «городу» – ключевой показатель, определяющий неравенство в доходах людей. На фоне децентрализации экономик и бюджетов и формирования тренда на «корпоративизацию» местных властей китайские города стали полноценными экономическими ячейками со значительной долей автономии, и чиновники на местах всеми силами продвигают развитие и рост именно вверенных им территорий [Oi 1995]. После фискальной реформы 1994 года муниципальные власти были принуждены передавать центральному правительству несколько большую часть своих доходов и одновременно принимать на себя все больше обязательств, в том числе обеспечение инвестиций в инфраструктуру и предоставление жилья, образования, здравоохранения и прочего социального обеспечения горожанам [Tsui, Wang 2004]. В дополнение к повышению собираемости налогов на местах, муниципальные власти, будучи фактическими собственниками всей входящей в города земли, при восполнении своих бюджетных потребностей во многом полагались на генерируемые на этих земельных участках доходы, в том числе на пошлины за операции с передачей прав на землю и налоги, связанные с недвижимостью. Все это – так называемые внебюджетные доходы, которые муниципальные власти не обязаны делить с центральным правительством. Таким образом, у городских чиновников вырабатывается крайняя заинтересованность в развитии сферы недвижимости и содействии росту местной экономики. Подобные обстоятельства имеют очевидные последствия в виде конкретных возможностей, доступных горожанам. С учетом фискальной реформы, децентрализации властных полномочий и обостренного стремления чиновников извлекать выгоду из всего и вся, именно китайские города стали одним из основных источников усиления неравенства. Так, сопоставьте средний размер заработной платы по состоянию на 2009 год в трех городах: ¥63 546 в Шанхае, ¥58 804 в Пекине и всего ¥18 256 в городе Сучжоу провинции Аньхой [National Bureau of Statistics 2010].

Внутри самих городов возникает и лишь усугубляется неравенство между отдельными районами и кварталами. Сравнительно недавно китайские города состояли из относительно унифицированных кварталов однообразных городов, строившихся при рабочих ячейках (даньвэй). Все это давно ушло в прошлое. В китайских городах наших дней закрытые поселки с роскошными виллами и рассчитанные на средний класс кварталы с шикарными многоквартирными домами зачастую соседствуют с полуразрушенными бедными районами (см. фотографии 7.1а и б). Свобода человека выбирать и менять место жительства приводит к социально-пространственной сортировке домохозяйств и кварталов в китайских городах.

Фотография 7.1а. Закрытый поселок в Пекине. Автор: Юцинь Хуан

Состоятельные люди предпочитают сосредотачиваться в лучших районах, пока бедные люди вынуждены ютиться в кварталах с низкокачественным жильем. В китайских городах выделяют три типа бедных районов: старые внутригородские кварталы, пришедшие в упадок жилые комплексы при рабочих ячейках и анклавы мигрантов [Не et al. 2010; Chen et al. 2006; Liu, Wu 2006]. Помимо уже имеющегося слоя городской бедноты, включающего еще со времен построения социализма так называемое население «трех “нет”» (люди, у которых «нет» доходов, «нет» трудоспособности и «нет» семейной поддержки), в китайских городах возникает новый слой нищих, в который входят безработные, пенсионеры, подвергшиеся сокращениям работники, рабочая беднота и временные мигранты. И – несмотря на отсутствие точных данных – эта социальная группа оказывается гораздо большей по численности, чем те неимущие слои населения, которые ранее существовали в китайских городах.

Фотография 7.16. Анклав мигрантов (Хэнаньская деревня) в Пекине. Автор: Юцинь Хуан

По расчетам на начало 2000-х годов, в китайских городах проживало до 70 миллионов нищих [Solinger 2006]. Возникновение нового городского «дна» – неизбежный результат экономической реструктуризации, которая привела к увольнению множества людей с государственных предприятий, а также последствия отказа государства от системы социального обеспечения по месту работы, социалистической системы предоставления жилья и перестройки и переустройства городов по инициативе властей.

Уникальные обстоятельства неравенства по месту трудоустройства

Рабочие ячейки (уже упоминавшиеся данъвэи) – неотъемлемые для китайского общества социальные, экономические и политические институты, которые во многом генерируют неравенство по месту трудоустройства. Рабочие ячейки первоначально были созданы во времена построения социализма для обеспечения населения не только работой и заработной платой, но и целым рядом социальных льгот и услуг, которыми, наряду с сотрудниками, пользовались и члены их семей. Такие льготы включали в себя субсидированное жилье, образование, здравоохранение, обычное и пенсионное страхование, социальное обеспечение, продовольствие и даже досуг [Bian 1994; Walder 1988; Whyte, Parish 1985]. Работники зависели практически во всем от рабочих ячеек. [Walder 1988] называет это «организованной зависимостью». Рабочие ячейки по сути создавали благосостояние и пределы возможностей трудившихся на них людей. Рабочие ячейки также представляют собой структурированную систему, через которую государство распределяет имеющиеся ресурсы и возможности. Во времена построения социализма правительство обеспечивало материальную базу рабочим ячейкам исходя из статуса последних в национальной экономике и их положения в иерархии перераспределения ресурсов. В свою очередь, рабочие ячейки вознаграждали сотрудников с учетом личного статуса последних в организации. Этот механизм позволял рабочим ячейкам выступать в качестве значимого средства стратификации общества и приводил к возникновению неравенства между рабочими ячейками. Процессы распределения ресурсов и меры социального обеспечения сильно изменились с учетом внедрения рыночных элементов в экономику с началом реформ. Рабочие ячейки более не составляют те доминанты для китайского общества, которыми они были во времена строительства социализма. Впрочем, даже в эпоху реформ и открытости они остаются одними из ведущих проводников в жизнь социальной стратификации.

Статус рабочих ячеек в национальной экономике определяется несколькими факторами, в том числе видом собственности, промышленным сектором и административным положением, и этот статус может самым существенным образом влиять на жизненные перспективы сотрудников. В период строительства социализма китайская экономика базировалась на предприятиях в государственной или коллективной собственности. Естественно, государственные предприятия находились в наиболее привилегированном положении, в частности, именно они получали большую часть государственных инвестиций и льгот [Wang 2008], а их сотрудники имели гораздо более высокие заработные платы и преимущества в сравнении с людьми, работавшими на коллективных предприятиях. В течение 1980–2000 годов средний размер оплаты труда в последних составлял от 63 до 80 % тех средств, которые выплачивались работникам госпредприятий. Еще более значительными были различия по части социального обеспечения. С началом экономических реформ сильно расширились доступные для граждан Китая виды собственности, в том числе частной собственности. В тот же период 1980–2000 годов сотрудники частных предприятий получали зарплату в среднем на 15–40 % больше, чем люди, задействованные в госсекторе [Wang 2008]. Этот разрыв частично объясняется более высокой доходностью частного сектора, но также стоит принимать во внимание специфику компенсации труда частными предприятиями, которые не могут предоставлять сотрудникам тот широкий набор опций по социальному обеспечению, который доступен в госсекторе, в том числе льготное жилье. Также стоит отметить значительную неоднородность частного сектора, где – в зависимости от конкретного предприятия и соответствующей формы собственности – мы обнаруживаем как самые максимальные, так и минимальные уровни заработных плат. Однако важно подчеркнуть и тот момент, что с началом преобразований в госсекторе с конца 1990-х годов некоторые госпредприятия стали монополистами в отдельных областях новой рыночной экономики, в частности в областях коммунальных услуг, коммуникаций и банковского дела, а другие столкнулись с финансовыми сложностями или даже обанкротились. Иными словами, в эпоху реформ и открытости существенные различия в уровне зарплат и социального обеспечения мы находим и среди госпредприятий.

Аналогично существенное воздействие на жизненные перспективы людей оказывают те сферы, в которых они задействованы [Wang 2008]. Некоторые отрасли располагают большими ресурсами и пакетами социального обеспечения, чем остальные. Сравнительные преимущества по зарплате в отдельных областях отражают изменения в мерах экономического поощрения при различных стратегиях развития. Во времена построения социализма основным ориентиром в развитии была форсированная индустриализация, а потому пальма первенства среди всех отраслей оказалась за геологическими изысканиями и тяжелой промышленностью. В течение 1950-х годов именно эти сферы получали большую часть госинвестиций, а у сотрудников была более высокая оплата труда, чем у представителей других отраслей промышленности. В середине 1980-х годов в приоритете были горное дело, строительство, геологические изыскания, транспорт и коммуникации, а потому за самыми высокими окладами люди устремлялись именно в эти сектора экономики. Переоснащение системы плановой экономики за последние десятилетия привело к переупорядочиванию отраслей экономики. Ранее находившиеся в «фаворе» сферы, в том числе тяжелая промышленность и горное дело, утратили свой прежний статус. «Звездами» новой государственной стратегии экономического развития стали такие отрасли, как электроэнергетика, телекоммуникации, банковское дело и недвижимость. Именно в них власти видят наибольший потенциал. Соответственно, значительные изменения затронули и структуру заработной платы. Например, средние оклады в горном деле и строительстве еще в 1986 году были примерно на 20 % выше средних показателей по Китаю, а к концу 1990-х годов – уже где-то на 10 % ниже. Сравните с электроэнергетикой, где зарплаты к тому времени были выше почти на 40 % средних показателей, транспортом и коммуникациями – более чем на 30 %, банковским делом – на 44 %, недвижимостью – свыше чем на 30 % [Wang 2008]. Тем более разнятся социальные пакеты, доступные работникам различных сфер. Согласно социологическому исследованию, которое власти КНР провели в 1985 году в отношении более чем 8000 компаний, сотрудникам тяжелой промышленности, тогда пользовавшейся особым вниманием государства, предоставлялось на 80 % больше жилой площади, в два раза больше ресурсов на здравоохранение, в четыре раза больше возможностей по обучению детей в пределах даньвэй и почти в два раза больше пространства для отдыха и досуга, чем остальному населению [Naughton 2004].

Немаловажным является и административное положение рабочей ячейки. От того, к какому уровню управления она принадлежит – государственному, провинциальному, муниципальному или ниже, – зависят уровни зарплаты и объемы социального обеспечения, которые будут доступны сотрудникам. В целом, чем выше уровень предприятия, тем большими ресурсами располагают рабочие ячейки, тем более высокими оказываются заработные платы и тем больше у сотрудников льгот. Наиболее очевидный пример в данном случае – правительственные структуры и организации, а также крупные государственные предприятия, управляемые на уровне центрального правительства. Все подобные ячейки – что не удивительно – находились в фаворе как во времена построения социализма, так и во времена реформ и открытости. Сотрудники таких «центральных» рабочих ячеек – привилегированная группа, с большими зарплатами и расширенными пакетами социального обеспечения по сравнению с коллегами, работающими в нижестоящих рабочих ячейках.

Форма собственности, отраслевая принадлежность и административный уровень рабочих ячеек – все это установленные государством «границы», обозначающие пределы различных «категорий» населения. [Wang 2008] замечает, что КНР удается сохранять определенное равенство внутри отдельных категорий, однако неравенство между категориями все больше усиливается. Иными словами, организация труда оказывается более весомым фактором в социальном неравенстве, чем личные качества людей или характеристики их домохозяйств.

Стремительный рост неравенства в жилищных условиях

Реформы в сфере недвижимости формируют значительное и стремительно растущее неравенство в жилищных условиях – наиболее заметном компоненте в усиливающемся феномене неравенства жителей китайских городов. Во времена построения социализма большинство горожан жили в льготном арендном жилье, которое они получали от рабочих ячеек и правительственных структур. Лишь небольшое число людей имело недвижимость в собственности, поскольку частная собственность как таковая не поощрялась. Важно подчеркнуть, что для сельской местности действовала принципиально иная система домовладения: крестьяне воздвигали себе жилье на земле, находящейся в коллективной собственности. Неравенство жилищных условий наблюдалось и во времена построения социализма, но оно резко усилилось и вышло на абсолютно новый уровень с началом реформ [Huang, Jiang 2009; Huang, Li 2014; Logan et al. 2010; Sato 2006]. Нувориши обычно проживают в эксклюзивных закрытых комплексах особняков, которые сопоставимы с похожими районами в западных городах. Миллионы же бедных людей вынуждены ютиться в полуразвалившихся хижинах, малоэтажках в спальных пригородах и темных общежитиях в подвалах фешенебельных многоквартирных домов [Huang, Tao 2015; Huang, Yi 2015; Ma, Xiang 1998; Solinger 1999]. В условиях жизни людей в китайских городах наблюдается постоянно растущая поляризация (см. фотографию 7.2).

[Huang, Li 2014] выделяют три основные фактора, которые способствуют усилению жилищного неравенства: приватизация, маркетизация и неолиберализация жилищной системы. На ранних этапах жилищной реформы существующий фонд льготного арендного жилья был распродан текущим жильцам с большими скидками. Во времена построения социализма люди с более высоким институциональным и политическим статусом, в том числе люди с городской хукоу, престижной должностью, членством в КПК и работой в важных государственных или правительственных структурах, имели доступ к более качественному жилью. И именно они с наибольшей вероятностью становились домовладельцами в годы реформ благодаря приватизации льготного жилья. К 2000 году более 40 % домовладельцев китайских городов были собственниками бывшего льготного жилья. К 2010 году этот показатель составлял уже примерно 25 % [Yi, Huang 2014].

Фотография 7.2. Старый квартал в Нанкине. На заднем плане – дом-новостройка. Автор: Юцинь Хуан

Иными словами, группа людей, которая пользовалась привилегиями при социализме, получила невероятный шанс во время приватизации государственного жилья и стала основным выгодоприобретателем реформ [Logan et al. 2010]. Существенно, что люди с политическими связями имеют не только более высокие доходы, которые позволяют им приобретать качественное рыночное жилье, но и продолжают пользоваться жилищными льготами от рабочих ячеек. Нередко высокопоставленные чиновники и сотрудники таких крупных общественных рабочих ячеек, как университеты, структуры центрального правительства и партийные организации, владеют множеством квартир или домов, некоторые из которых получены по льготным программам, а некоторые приобретены на рынке [Huang, Yi 2010, 2011; Huang et al. 2020b]. Те же люди, которые не имели доступа к льготному жилью в эпоху построения социализма, теперь имеют доступ к гораздо более дорогостоящему рыночному жилью. По сути, приватизация обострила неравенство в жилищных условиях, которое глубоко укоренилось еще при социализме.

Огромные комплексы жилья от застройщиков – китайцы их называют буквально «товарным жильем» – выступают основной опцией для людей, желающих обзавестись жильем в Китае. Существует рыночное жилье, рассчитанное на разные социальные страты. Обычно квартиры или дома доступны именно для покупки, а цены на жилье за последние пару десятилетий взлетели в разы. Средние цены на жилье в Китае выросли более чем в четыре раза за 1998–2018 годы: с ¥1857/м^2 до ¥8544/м^2). При этом цены в крупных городах взлетели еще сильнее [National Bureau of Statistics 2019]. Доступность жилья – ключевой источник беспокойства для домохозяйств с низкими и средними доходами. Особые сложности с приобретением рыночного жилья испытывают молодые люди, которые не имеют доступа к государственному жилью. В дополнение к расходованию личных сбережений и финансовой помощи родителей и даже бабушек и дедушек они зачастую вынуждены брать большие кредиты, чтобы обзавестись собственной квартирой. В результате образуется целое поколение буквальных «рабов квартир» или «ипотечных рабов» (фанну), которым приходится проводить весь остаток жизни, выплачивая взятые взаймы деньги. При этом в крупнейших китайских городах можно встретить множество нуворишей и предпринимателей, которые сколотили себе состояния на рыночной экономике и часто могут приобретать, иногда даже за наличные средства, несколько квартир или домов. В СМИ часто мелькают сообщения о так называемых «домовых дядюшках» (фаншу) и «домовых тетушках» (фансао), которые имеют в своей собственности сотни дорогих квартир. Маркетизация жилищного фонда обеспечивает городским жителям свободу выбора, где они хотели бы жить, однако запредельные цены на жилье лишь обостряют разрыв между богатыми и бедными.

Следуя общемировому тренду на неолиберализм, правительство КНР постепенно отказалось от существенной части обязательств в области социального обеспечения начиная с середины 1980-х годов. В результате социальное обеспечение, в том числе программы предоставления жилья людям с низкими доходами, давно было задвинуто на задний план в пользу ожесточенной гонки за высокими темпами экономического роста как на общенациональном, так и на местном уровнях. Застопорилось развитие арендного жилья для нуждающихся категорий населения, а имеющийся жилищный фонд охватывает лишь небольшую часть беднейших домохозяйств в городах. Параллельно замедлилось строительство льготного жилья в частном секторе [Huang 2012]. Проблемы с крайне ограниченным предложением по части жилищного фонда только усиливаются в свете крайне неоднозначной ситуации с его распределением: квартиры и дома нередко передаются семьям со средними или даже высокими доходами, которые формально не могут претендовать на них. Это в особенности касается приватизируемого субсидируемого жилья. Перед лицом нарастающего недовольства и потенциальной социальной нестабильности правительство КНР в последние годы возобновляет жилищные программы для малоимущих, в особенности после 2010 года. Миллиарды юаней инвестируются в соответствующие инициативы, а местные власти заявляют амбициозные цели [Huang 2012]. Такие меры следует приветствовать, однако стоит подчеркнуть, что множество структурных проблем не позволяет местным властям в полной мере посвятить себя обеспечению населения дешевым жильем.

Приватизация, маркетизация и неолиберализм – каждое в рамках собственных механизмов – ведут к значительному жилищному неравенству. Экономические и политические элиты получают максимальную выгоду от описанных процессов, в то время как бедные мигранты вынуждены опускаться на социальное дно в китайских городах. Эта группа населения не имела доступа к льготному жилью во времена построения социализма, и, соответственно, ей приватизация жилищного фонда не дала тех преимуществ, которыми воспользовались привилегированные городские домохозяйства. В рамках системы хукоу для мигрантов фактически исключена перспектива получения льготного жилья [Huang 2012]. С недавнего прошлого перед мигрантами открылись возможности участвовать в программах льготного арендного жилья, которые были запущены в 2010 году. При этом местные власти часто вводят дополнительные строгие ограничения для мигрантов. Например, те должны жить в одном месте на протяжении 3–5 лет и иметь полную налоговую документацию за указанный период. Кроме того, существуют цензы по доходам и жилью. В сущности, мало кто из мигрантов, за исключением высокообразованных специалистов, может претендовать на льготное жилье. А рыночное жилье им не по карману. Покупка квартиры оказывается пустой фантазией, а аренда приличной квартиры – непозволительной роскошью. Неудивительно, что многие мигранты обитают в переполненных фабричных бараках, расположенных в отдаленных пригородных анклавах, или в темных подвалах общежитий. Качество жизни в таких местах обычно сопоставимо с уровнем трущоб [Huang, Yi 2014; Ма, Xiang 1998; Wang Y. et al. 2010; Wu W. 2002]. В последние годы все большему числу мигрантов удается попасть во внутригородские районы и обосноваться в домах, построенных до 1949 года, или в домах при бывших рабочих ячейках, чьи бывшие жильцы предпочли переехать в новые охраняемые загородные жилые комплексы [Не 2013].

Параллельно Китай становится страной домовладельцев: в 2017 году 85 % городских домохозяйств (95 % всех домохозяйств на общенациональном уровне) владели жильем, в котором они жили; для сравнения – в 1980 году этот показатель составлял всего лишь 20 %. По этому параметру Китай сильно обгоняет многие развитые страны: например, для США аналогичный показатель – 67 % в 2010 году и 63 % в 2015 году. Более того, около 20 % городских домохозяйств владели несколькими квартирами или домами в 2017 году. Об этом свидетельствуют результаты общекитайского исследования, проведенного Юго-Западным университетом финансов и экономики [Huang et al. 2020b]. Среди богатейших 10 % населения более 53 % располагают несколькими квартирами или домами. В Китае формируется целый класс собственников жилой недвижимости, более активный и готовый осуществлять коллективные действия для защиты своих прав и экономических интересов [Davis 2006; Read 2008]. У домовладельцев также проявляется сильное желание выделиться на фоне остальных людей именно особенностями своего потребления и образа жизни.

Доходы от частной собственности, в том числе арендной платы, доходов от прироста капиталов, процентов от вложений и дивидендов, – новый и в перспективе долгосрочный источник неравенства [Li et al. 2013]. В Китае заметно растут доходы от активов, которые приобретают все большее значение для обеспечения денежных поступлений в домохозяйства. По расчетам [Sato et al. 2013], только за пять лет с 2002 по 2007 год доля доходов от активов в поступлениях китайских домохозяйств почти удвоилась: примерно с 8 % до 15 %. И, как и в большинстве стран, в Китае доходы от активов распределяются еще более неравномерно, чем доходы в виде заработных плат. Соответственно, рост доходов от активов способствует усилению неравенства в KHR По данным Китайского института исследований в области распределения доходов, в 2002 году до 8-10 % неравенства доходов китайцев было связано с доходами от активов, в 2007 году – уже 13–19 % [Sicular 2013].

Гендерное неравенство

В дополнение к описанным выше основным трендам в Китае фиксируются и более традиционные формы неравенства возможностей, в том числе гендерное неравенство. Китай имеет давнюю историю гендерного неравенства: продолжительное время женщин лишали возможности получать образование, вступать в брак по своему усмотрению и работать за пределами дома. Одним из существенных достижений пришедших к власти коммунистов стало продвижение равенства полов за счет поддержки государством феминизма. Ситуация несколько осложнялась с течением времени по мере того, как приоритеты правительственных структур колебались между развитием и равенством [Hannum, Xie 1994]. В целом женщины получили возможность работать во всех секторах экономики и выполнять любую работу. Социальные различия между мужчинами и женщинами во времена построения социализма были довольно незначительными. Однако недавние исследования свидетельствуют, что с началом реформ, когда фокус сместился на экономическую эффективность, а не равенство, произошло усиление гендерного неравенства и дискриминации по половому признаку. По данным [Cohen, Wang 2009], в 1986–2000 годы резко возросло гендерное неравенство в части доходов: в 1980-е годы женщины зарабатывали на 15 % меньше, чем мужчины, а в 2000-х годах – на 25 % меньше. Кроме того, гендерное неравенство проявляется в том, что женщины реже занимают высокие посты как на частных предприятиях, так и в государственных организациях. Мужчины занимают около % ведущих позиций, в том числе госслужащих и управляющих государственными и частными предприятиями [Guthrie 2012]. Чем выше мы продвигаемся по организационной иерархии, тем меньше женщин мы обнаруживаем среди сотрудников. Женщины, задействованные в публичном секторе, вынуждены выходить на пенсию в возрасте 55 лет (для мужчин этот возрастной ценз – 60 лет), что также ограничивает возможности женщин выдвигаться на наиболее значимые посты. Кроме того, доля работающих женщин сократилась с более 80 % в 1980-е годы до менее 60 % в 2020 году [World Bank 2020]. Это связано с тем, что женщинам зачастую рекомендуется заниматься домашними делами, а на рынке труда им приходится сталкиваться с дискриминацией. В обоих случаях положение женщин обостряется после того, как у них рождаются дети. Впрочем, есть и светлые стороны: с течением времени гендерное неравенство в области образования шло на убыль. За последние десятилетия перед китаянками открылись огромные возможности по получению образования [Wu X., Zhang 2010]. Несмотря на спорность ее действенности, политика одного ребенка позволила улучшить ситуацию с образованием у женщин и сократить разрыв между полами по части уровня образования. Более того, в сфере образования женщины выиграли несколько больше по сравнению с мужчинами, и а соотношение поступающих сдвинулось в пользу женщин. Это соответствует общемировому тренду на расширение доступа девочек и женщин в образовательные заведения [King, Hill 1993]. В этом отношении в Китае существует заметный перекос в пользу городов, поэтому основными выгодоприобретательницами в данном случае являются именно горожанки.

Образовательное неравенство

Благодаря массированным инвестициям Китаю удалось значительно расширить свою образовательную систему. В 1980-е годы было введено обязательное начальное образование, а в 1990-е годы – обязательное девятилетнее образование [Tsui 1997]. Доля учащихся, переходящих из средней школы первой ступени в среднюю школу второй ступени, увеличилась с 30 % в 1980-е годы до 60 % к 2005 году. Стремительно расширяется и высшее образование, особенно после 1995 года, когда правительство КНР поставило задачу создать «сотню ведущих университетов», которые должны были получать таргетированные государственные субсидии и стать конкурентоспособными на международном уровне. В результате многие вузы сильно разрослись и теперь имеют как множество кампусов и филиалов, так и большое число абитуриентов. В 1997 году лишь 3,4 % заканчивающих среднюю школу переходили в вузы, всего через 10 лет этот показатель подскочил до 22 % [Ren 2013].

Проблема заключается в том, что эти сильно расширившиеся возможности неравномерно распределены между разными регионами и социальными группами. В результате децентрализации государственных финансов с середины 1990-х годов ответственность за финансирование начального и среднего образования была возложена на местные власти. Соответственно, администрации в городских районах и более развитых регионах могут привлекать значительные ресурсы на продвижение и совершенствование образования. Власти же в деревнях и сельских районах сталкиваются со сложностями даже в сборе средств на выплату зарплат учителей. Такая ситуация приводит к большим перепадам в расходах на образование в пересчете на одного учащегося между регионами. Кроме того, учебным заведениям было разрешено вводить оплату за обучение и взимать прочие сборы, которые стали все более значимой составляющей доходов школ. Доступность образования – одна из наиболее злободневных тем для Китая. Согласно проведенному исследованию сельских районов в 2005 году, крестьянам приходится тратить около ¥800 в год на получение начального образования и среднего образования первой ступени на ребенка, притом что ежегодные доходы на душу населения в соответствующих местах составляли всего ¥3200 [Wu X. 2007]. В сельских школах из-за завышенных расходов участились случаи отказа от продолжения оплаты обучения. Фильм «Ни одним меньше» известного режиссера Чжан Имоу посвящен проблемам как большого числа недоучек, так и низкого качества образования в сельских районах. Постоянно растущие расходы на образование также приводят к низким показателям поступления в вузы среди детей из неимущих семей. Наибольшее неравенство в доступе к высшему образованию фиксируется между учащимися из обеспеченных семей в крупных городах и учащимися из бедных сельских семей [Ren 2013]. В 2006 году 54 % выпускников средних школ Пекина, Шанхая и Тяньцзиня поступили на 4-летнее обучение в вузы, в сельских районах аналогичный показатель составил лишь 4 % [Wang X. et al. 2013]. Китайские вузы называют «клубами для богатых городских мужчин ханьского происхождения» [Wang X. et al. 2013] – открытое заявление о системной недопредставленности женщин, национальных меньшинств, сельских жителей и неимущих в системе высшего образования Китая.

Напрямую с разрывом между городами и деревнями в доступе к образованию связан особенно уязвимый статус детей из семей мигрантов. Согласно данным [All-China Womens Federation 2013], в 2010 году в Китае проживало около 100 миллионов детей из таких семей. 40 % из них жили вместе с родителями в городах. 60 % детей мигрантов оставались в родных деревнях по крайней мере без одного родителя, в связи с чем их называют «оставленными детьми». Последние не только не имеют доступа к качественному образованию, но и испытывают нехватку контроля со стороны родителей, что тем более не способствует успехам в учебе. Впрочем, сложно утверждать, что положение детей, переехавших в города с родителями, намного лучше. В недавнем прошлом у таких детей в силу сельской хукоу не было возможности поступать в городские общеобразовательные школы, а потому им приходилось учиться в нелицензированных, нередко осуществляющих некачественное обучение частных школах, рассчитанных именно на детей мигрантов [Huang et al. 2020а]. В последние годы центральное правительство выступало с призывами к предоставлению детям мигрантов равных прав при зачислении в школы. Однако большинство общеобразовательных школ в городах продолжают либо отказывать детям мигрантов в обучении, либо требуют уплаты сборов, которые мигрантам не по карману. Различия в доступе к образованию между регионами и социальными группами в долгосрочной перспективе могут сказаться на благосостоянии подрастающего поколения. Число завершающих обучение китайских учащихся заметно выросло со времени начала политики реформ и открытости. В настоящее время образование – третий по важности фактор, ведущий к неравенству доходов среди китайского населения [Li et al. 2014; Sicular et al. 2007].

Политический статус

С учетом доминирующей роли, которую КПК играет в Китае, политический капитал, в том числе членство КПК или пост/ранг в государственных организациях или на госпредприятиях, – ключевой аспект стратификации китайского общества. Считается, что о политическом капитале больше свидетельствуют жилищные условия, нежели доходы. Это связано с тем, что большинство официальных лиц получают фиксированные зарплаты, но при этом пользуются огромным числом льгот, в том числе субсидированным жильем [Song, Xie 2014]. В годы построения социализма и на первых порах политики реформ и открытости высокопоставленные люди и люди с хорошими связями среди чиновников выступали отдельным привилегированным сословием, которое имело доступ к более качественному жилью, чем все остальные люди [Logan et al. 1999]. В наши дни на фоне продолжающегося внедрения в КНР рыночных механизмов некоторые комментаторы предполагают, что политический статус теряет значение в качестве фактора жилищного неравенства, однако есть и мнение, что люди, обладающие политической властью, не только удерживают, но и укрепляют свое положение [Bian, Logan 1996; Huang, Jiang 2009]. Располагающие политической властью люди могут существенным образом улучшить свое финансовое положение как легальными, так и нелегальными средствами, обостряя неравенство между собой и всем остальным населением.

Осмысление причин растущего неравенства

Ничего удивительного в том, что Китай в рамках своего транзита переживает нарастающее неравенство, нет. Более того, неравенство было изначально заложено в логику экономических реформ. Известно высказывание Дэн Сяопина о том, что курс властей был направлен на то, чтобы «сначала разбогатела отдельная часть людей и отдельная часть регионов». В равной мере политика открытости отмечена явной пространственной тенденциозностью: сначала были учреждены четыре особые экономические зоны, затем – открытые приморские города, позже – открытые экономические зоны. Политика открытости, связанная с предоставлением преференций отдельным городам и регионам, привела к существенному пространственному неравенству по части экономического развития, условий жизни и уровня доходов, которые впоследствии способствовали усилению неравенства китайского общества. Предполагается, что рано или поздно блага начнут просачиваться сверху вниз, а неравенство, соответственно, пойдет на спад. Это следует из слов высокопоставленного чиновника Ду Жуншэна [Du 1989: 192]: «процветание для некоторых, потом – для многих, затем – для всех». Такое перераспределение благ пока что не произошло, поэтому ученые стремятся объяснить причины значительного неравенства, которое фиксируется в Китае. Мы можем разделить все факторы на три группы: экономические, социальные и институциональные.

Во-первых, усиление неравенства можно связать с экономическим ростом Китая. Бытует широко распространенное мнение, что экономический рост неизбежно приводит к увеличению неравенства в доходах по меньшей мере на первых стадиях развития. Взаимосвязь между экономическим ростом и неравенством доходов иллюстрирует пользующаяся значительным влиянием кривая Кузнеца: ожидается, что экономический рост сначала обернется повышением неравенства, а затем – спадом неравенства [Kuznets 1955]. С этой точки зрения усиление неравенства в Китае – временный процесс, который пойдет на убыль по мере дальнейшего экономического роста и распространения благосостояния.

Часто неравенство также объясняют индивидуальными факторами, особенно способностью отдельных людей зарабатывать деньги и получать льготы. При плановой социалистической экономике во имя декларируемого идеологами равенства приносилась в жертву экономическая эффективность. В равной мере не было какой-либо дифференциации в вознаграждении труда различных людей. Соответственно, вне зависимости от личных способностей и усилий каждого человека, все получали примерно равные зарплаты. По мере того как Китай сдвигается все больше в сторону ориентированной на рынок экономики, внедряется более справедливая система распределения ресурсов. Отдельные лица получают вознаграждение по своим способностям и в соответствии со вкладом в рыночную экономику. И различия в вознаграждении труда людей как раз приводят к усилению неравенства. В этом случае повышение неравенства доходов представляется не только естественным, но позитивным последствием развития рынка [Wang 2008]. Указанные экономические интерпретации неравенства в Китае сопровождались множеством исследований, которые сформировали достаточную эмпирическую базу для обоснования некоторых из указанных аргументов (например, [Griffin, Zhao 1993; Khan, Riskin 2001; Knight, Song 1991]). В частности, учеными были отмечены усиление различий между регионами Китая и повышение значимости человеческого капитала в образовании доходов.

Во-вторых, рост неравенства в Китае может быть представлен как социальный процесс преобразования системы стратификации общества. Все люди, благодаря или вопреки различным навыкам и особенностям, стремятся добиваться своих личных интересов, однако изменчивые социально-экономические структуры обеспечивают некоторым людям большее вознаграждение, чем другим. Среди подобных точек зрения доминируют теория рыночного транзита Виктора Ни и вытекающая из нее дискуссия о соотношении рыночного транзита и социального неравенства. [Nee 1989] подчеркивает, что рыночный транзит от плановой экономики в Китае приводит к сдвигам в экономической мощи и отдаче от госчиновников к предпринимателям и прочим лицам, которые напрямую участвуют в экономических операциях рыночной экономики. Нарождающиеся рынки вознаграждают в первую очередь производительность, а не политическую лояльность, и создают альтернативные пути социально-экономической мобильности. В результате формируется новая, ориентированная на рынки, а не на политическую власть система неравенства, которая обычно приводит к сокращению неравенства. Описанная теория вызвала ожесточенные споры. Было проведено множество исследований, нацеленных на выявление личных черт человека, которые больше вознаграждались при рыночном транзите, и понимание того, кто выигрывает, а кто проигрывает от переустройства стратификации китайского общества. Есть исследования, которые поддерживают теорию рыночного транзита [Nee 1989; Szelenyi 1983; Walder 1992, 1996], однако некоторые исследователи отмечают, что и при рыночном транзите сохраняются властные полномочия и привилегии, связанные с политическими элитами, при этом также наблюдается рост неравенства [Bian, Logan 1996].

[Szelenyi, Kostello 1996] предприняли попытку обобщить все имеющиеся противоречивые эмпирические данные. По мнению авторов, рыночный транзит проходит в три стадии, каждая из которых предполагает различную степень проникновения рыночных механизмов в экономику и, соответственно, разную динамику выстраивания неравенства. На первом этапе местные рынки сливаются воедино в экономику перераспределения при выравнивании общенационального рынка. Основным источником неравенства выступает перераспределение, и социальное неравенство изначально идет на спад. При дальнейшем внедрении рыночных механизмов как рынки, так и перераспределение способствуют усилению неравенства. По мере того как представители политических элит вступают в рыночные сделки и начинают получать выгоду от последних, формируется «сдвоенная система неравенства». В экономиках, ориентированных на капитализм, значительный рост неравенства происходит в основном посредством рыночных механизмов. Процессы перераспределения ресурсов же, наоборот, оказывают выравнивающий эффект на систему. Иными словами, неравенство – феномен в развитии, и наши представления о нем должны меняться с течением времени. Так называемый спор о рыночном транзите завязан на институциональном транзите от плановой к рыночной экономике, однако большинство профильных исследований в первую очередь посвящены индивидуальным атрибутам, определяющим размеры доходов различных лиц, в том числе политическому капиталу (зачастую рассчитываемому исходя из партийного членства) и человеческому капиталу (рассчитываемому с учетом уровня образования). Институциональные же факторы не рассматриваются как явные движущие силы неравенства [Wang 2008].

В-третьих, с учетом всех упомянутых критических замечаний мы можем предпринять попытку объяснить изменчивые проявления неравенства среди людей с точки зрения преобразований институтов на общественном уровне. По мнению [Wang 2008], такие индивидуальные факторы, как человеческий и политический капитал, – важные параметры возросшего неравенства в Китае, однако не менее – а вероятно, даже более – значимой оказывается принадлежность людей к различным институциональным группам и категориям. Эти группы и категории возникли или преобразовались в рамках рыночного транзита. В данном случае мы можем производить дифференциацию людей по разнообразным параметрам: например, виду собственности, принадлежности к некоей отрасли, географическому местоположению, принадлежности к определенным рабочим ячейкам, а также половой принадлежности, трудовому стажу и виду занятости. Некоторые группы и категории воспринимаются властями как более значительные для национальной экономики и, соответственно, получают больше ресурсов и преимуществ. Люди, подпадающие под те или иные группы и категории, получают возможность извлекать выгоду из своего положения и принадлежности к соответствующим подразделениям. Тем самым поддерживается некоторая степень внутригруппового равенства при одновременном усилении межгруппового неравенства [Wang 2008]. Рабочие ячейки являются одной из категорий, которым исследователи уделяют наибольшее внимание. Согласно [Bian 1994], социалистическая плановая экономика систематически перенаправляла ресурсы в пользу конкретных отраслей и трудовых организаций, исходя из приоритетов властей на соответствующий момент. В результате возникла сегментация общества по месту работы, а принадлежность к рабочей ячейке оказалась важнее для социальной мобильности, чем вид занятости человека. «Организационные структуры, созданные и поддерживаемые правительством, – общий источник политического, экономического и жилищного неравенства» [Bian 1994]. Более того, как мы уже упоминали выше, города становятся все более значимой экономической единицей в силу налоговой и экономической децентрализации и готовности местных властей заниматься предпринимательством [Oi 1995; Walder 1996]. Соответственно, жители отдельных городов располагают более высокими доходами и пакетами социального обеспечения, а неравенство между городами усиливается. По сравнению с таким данным человеку по факту рождения атрибутом, как половая принадлежность, групповая принадлежность (как по виду занятости, так и по географическому местонахождению) теперь является новым и гораздо более существенным фактором, предопределяющим благосостояние и социальное положение человека. В итоге мы имеем лишь усиление социального неравенства [Wang 2008].

Китай переживает тяжелые социальные, экономические и политические преобразования, и потому феномен неравенства в Поднебесной представляется принципиально сложным. Нет какой-либо единой теории или точки зрения, которая позволила бы нам в полной мере осознать все его аспекты. Упомянутые ранее три позиции – экономическая, социальная и институциональная – в определенной мере раскрывают это явление и дают нам лучше понять, как неравенство возникает именно в КНР. Важно помнить, что значительная часть неравенства китайского общества в настоящее время восходит к таким социалистическим институтам, как система хукоу и рабочие ячейки, как бы парадоксально это ни звучало с учетом того, насколько много о равенстве говорили в эпоху правления Мао.

Субъективное восприятие неравенства

Как же сами китайцы, с учетом опыта стремительного роста неравенства в обществе последние три десятилетия, воспринимают данный феномен? Согласно общенациональному опросу, проведенному Институтом социологии при Академии общественных наук Китая с участием более чем 3000 респондентов, опрошенныеназывали только два фактора в жизни общества, по которым они ощущали ухудшение ситуации: разрыв между богатыми и бедными и коррупция [Хи 2003]. В период с 1990 по 2010 год доходы китайцев существенно увеличились, однако удовлетворенность качеством жизни никак не изменилась [Easterlin et al. 2012]. Согласно данным Всемирного доклада о счастье, Китай демонстрирует относительно низкие результаты по различным показателям: так, уровень удовлетворенности жизнью среди жителей Поднебесной составляет всего 28 %, уровень счастья – 30 %, а качество жизни – 27 % [Helliwell et al. 2014]. Растущее неравенство, весьма вероятно, является одним из потенциальных оснований субъективно низкого уровня удовлетворенности.

При этом исследования точек зрения различных людей на феномен неравенства демонстрируют, что предполагаемый «социальный вулкан» – во многом скорее миф. В 2004 году социолог Мартин Уайт провел одно из первых общенациональных исследований представлений китайцев о неравенстве [Whyte 2010]. Жители Поднебесной выражали обеспокоенность расхождениями в доходах и полагали, что неравенство приобретает чрезмерные масштабы, но в то же время демонстрировали высокую терпимость к различиям и относились к ним скорее с благосклонностью, а не гневом или горечью. Большинство респондентов подчеркивали, что разница в доходах может объясняться различиями в способностях и талантах людей, и полагали, что людям должно принадлежать заработанное, даже если это приводит к неравенству. Менее 30 % респондентов считали, что несправедливость экономической системы значительно сказывалась на том, кто именно становится богатым, и поддерживали перераспределение богатств от богатых к бедным. [Whyte 2010] заключает, что, вопреки усиливающемуся неравенству китайского общества, практически отсутствуют свидетельства того, будто китайцы разделяют общее чувство несправедливости в процессах распределения ресурсов между людьми. В равной мере нет подтверждений тому, что жители Поднебесной испытывают ностальгию по «равенству» времен построения социализма.

Толерантность и принятие высокой степени неравенства в Китае следует воспринимать с учетом исторического контекста [Whyte 2010]. В период строительства социализма отдельные люди были неразрывно связаны с категориями, к которым они были причислены, в частности, рабочим ячейкам в городах и народным коммунам в сельской местности. Несмотря на относительное равенство людей в пределах таких категорий, сохранялось существенное неравенство между категориями с точки зрения доступа к ресурсам и благоприятным жизненным возможностям. Вероятность как-то изменить свое положение исключительно усердным трудом и силой таланта была крайне низкой. Рыночные реформы в определенной степени преобразовали подобные категории и сформировали процессы открытой мобильности. И в целом китайцам импонируют такие социальные изменения вопреки тому, что последние приводят к неравенству.

Кроме того, многие люди считают, что неравенство доходов выше в более развитых уездах, и готовы принимать рост неравенства как нежелательный, но неизбежный результат экономического развития [Xie et al. 2012].

Еще один примечательный аспект – различия в восприятии неравенства между городскими и сельскими жителями. В свете огромного разрыва в доходах между городами и деревнями можно было бы предположить, что сельское население негодует по поводу несправедливости и неравенства больше, чем горожане. Однако [Whyte 2010] показывает, что жители сельских районов как раз более толерантно или даже благосклонно относятся к текущим реалиям неравенства и менее склонны поддерживать какое-либо перераспределение ресурсов госструктурами. С другой стороны, именно высокообразованные и состоятельные горожане более критически относятся к неравенству и более склонны поддерживать перераспределение ресурсов. [Knight, Gunatilaka 2010] также отмечают, что у сельских домохозяйств фиксируется более высокое субъективное восприятие собственного благосостояния, чем у городских домохозяйств. В этом Китай отличается от других стран, где более обеспеченные жители с большей вероятностью будут выступать за поддержание текущего неравенства и противостоять перераспределению ресурсов, а менее обеспеченные люди – критиковать статус-кво и выступать за перераспределение ресурсов. Возможно, ключом к разгадке этого парадокса является феномен «относительной депривации». Помимо чистого уровня доходов, субъективное восприятие благосостояния человека во многом зависит от сравнительных уровней доходов и потенциальных референтных групп. Сельские домохозяйства имеют ограниченный набор ориентиров, которые, в сущности, сводятся к другим домохозяйствам в той же деревне. В городе же набор возможных ориентиров оказывается шире и разнообразнее. Да, равенство доходов не следует списывать со счетов, однако для живых людей неравенство на местах, которое они видят собственными глазами, оказывается важнее, чем общенациональное или межрегиональное неравенство. Самый низкий уровень счастья отмечается у мигрантов, переехавших из деревень в города. Это связано не только с их маргинальным статусом в городах из-за действия дискриминационной по отношению к мигрантам системы хукоу, но и с тем, что у мигрантов происходит сдвиг ориентиров: с односельчан на горожан, имеющих более высокие доходы [Knight, Gunatilaka 2010]. Кроме того, горожане утратили некоторые из привилегий, которые предоставлялись им во времена построения социализма. Это в какой-то мере может объяснять их критическое отношение к сложившейся ситуации. Сельские жители обычно не располагают информацией о том чрезмерном обогащении отдельных людей, которое горожане вынуждены регулярно наблюдать, а это способствует большей толерантности к неравенству в деревнях [Whyte 2010]. Сравнительно более новое исследование показывает, что за последние годы в Китае улучшалась ситуация с субъективным восприятием благосостояния, а разрыв в благополучии по таким социальным индикаторам, как проживание в городах или деревнях, образование и доходы, с течением времени значительно сокращается [Clark et al. 2019].

И вновь важно различать неравенство возможностей и неравенство результатов, на которые общественность реагирует по-разному. Согласно опросу, проведенному Азиатским банком развития, большинство жителей азиатских стран и регионов поддерживают или полностью поддерживают мысль о том, что важнее сокращать неравенство возможностей, то есть, например, обеспечивать равный доступ к образованию, здравоохранению и трудоустройству, а не бороться, в частности, с неравенством доходов. 84 % респондентов высказали согласие или решительное согласие с предположением, что неравенство в доходах допустимо в том случае, если оно является результатом личных усилий человека в условиях справедливой конкуренции [Kanbur et al. 2014]. Исследование Уайта 2004 года фиксирует, что китайцы готовы признавать факт неравенства. При этом свыше 55 % респондентов считали несправедливыми особые привилегии чиновников, а 77 % называли несправедливыми ограничения для детей мигрантов при поступлении в городские общеобразовательные школы. Китайцы скорее склонны критически отзываться о неравенстве возможностей и, по всей видимости, более готовы терпимо относиться к неравенству результатов.

Однако всепроникающее действие Интернета и социальных сетей позволяет людям гораздо проще «видеть» неравенство и «ощущать» различия между людьми. Иными словами, наши ориентиры – в частности, референтные группы – могут легко расширяться до общенационального уровня, и мы получаем больше возможностей для того, чтобы наблюдать неравенство результатов. Например, в 2011 году 20-летняя Го Мэймэй через свой микроблог активно демонстрировала многочисленные фотографии вилл, сумочек от Hermes и автомобиль Maserati. За несколько дней посты набрали миллионы просмотров. Интернет-пользователи со всего Китая были сильно раздражены хвастовством Го Мэймэй. Вокруг этих постов возникла большая шумиха. Го в конечном счете пришлось приносить извинения по телевидению за ложные заявления, будто бы она была менеджером общества Красного Креста [Shenzhen Daily 2011]. Что примечательно, от ситуации существенно пострадал и Красный Крест, который столкнулся с резким сокращением пожертвований. В 2012 году китайские интернет-пользователи обрушили свое негодование на высокопоставленного чиновника Ян Дацая из провинции Шэньси. На фотографиях с места серьезного ДТП близ города Яньань, в результате которого погибли 36 человек, Ян выглядел чрезмерно улыбчивым. Интернет-пользователи стали собирать и распространять фотографии, на которых Ян при разных обстоятельствах был запечатлен с дорогими часами люксовых брендов на руке. Это очевидное свидетельство аномально роскошной жизни, которую вел Ян, лишь еще более обострило негативное отношение к чиновнику. Ян столкнулся с официальным расследованием в связи с его предположительно чрезмерным богатством. В конечном счете он был приговорен к 14 годам тюремного заключения за взяточничество и неизвестные источники обогащения [Baidu.com]. В обоих случаях важно отметить, что раздражение китайских интернет-пользователей восходило именно к предельно явному неравенству результатов.

Вне всяких сомнений, в Китае растет недовольство сложившейся ситуацией. В настоящее время каждый год проводятся сотни тысяч акций протеста, некоторые из которых оборачиваются масштабными и жестокими бунтами, наиболее показательные примеры – демонстрации в Цзэнчэне (2011 год), Чаочжоу (2011 год) и Чжуншане (2013 год). Зачастую протесты и бунты организуются представителями бедных сословий: мигрантами, подвергнутыми сокращениям трудящимися и вынужденными покинуть родные места крестьянами и горожанами. Те, кто оказался сброшен на «дно» социальной иерархии и не имеет возможностей добиться успеха в рамках новой экономики, ощущают все нарастающее разочарование. В китайском обществе усиливаются гневные настроения, а социально-политическая стабильность Поднебесной действительно оказывается под большим вопросом. Пресловутый «социальный вулкан» кажется гораздо более реальной перспективой в наши дни, чем еще 20 лет назад – в 2004 году, когда Уайт проводил свое исследование. Правительство КНР должно быть готово предпринимать меры для разрешения ситуации.

Политические меры

Власти КНР не упустили из внимания ни все обостряющееся неравенство в доходах, ни усиливающееся недовольство среди китайцев. Более того, исходя из опроса 133 высокопоставленных чиновников, которые в 2002 году проходили обучение в Центральной партийной школе при КПК, «неравенство в доходах» – наиболее острая тема, вызывающая беспокойство официальных лиц [Qing 2003]. Исследование демонстрирует, что по состоянию еще на 2002 год наименее благоприятная ситуация фиксировалась именно по части нарастающего неравенства: 46,6 % назвали меры по противодействию этому тренду «крайне неэффективными», 48,1 % – просто «неэффективными». В 2005 году центральное правительство КНР, реагируя на общую озабоченность неравенством и желая поддерживать свою легитимность, выступило со стратегической целью построения «гармоничного общества», которое предполагает формирование благоприятных отношений между людьми в целом, между социальными группами и между людьми и окружающей средой. В 12-м пятилетием плане (2011–2015 годы) власти КНР повторно отметили свое стремление к преодолению бедности и сокращению разрыва в доходах посредством «ускоренного формирования разумных процессов распределения доходов» [State Council 2011]. На основе такого целеполагания был претворен в жизнь ряд политических мер и программ.

С учетом того, насколько существенными для усиления неравенства выступает огромный разрыв в доходах между городами и деревнями, была предпринята серия курсов, направленных на содействие сельским жителям. В частности, были отменены сельскохозяйственные налоги и сборы. Городские домохозяйства не платили подоходные налоги вплоть до середины 1980-х годов. А вот сельские домохозяйства были вынуждены платить сельскохозяйственный налог и всевозможные сборы, которые для них устанавливали чиновники на местах [Li et al. 2014]. В 1990-е годы налоговое бремя крестьян достигло пиковых значений, что вызвало глубокое возмущение общественности. В 2006 году правительство КНР отменило сельскохозяйственный налог и установило жесткий контроль за сборами, собираемыми местными властями с крестьян. Социологические исследования 2007 года фиксируют, что налоговое бремя сельских домохозяйств стало практически ничтожным. Кроме того, центральное правительство значительно увеличило вложения в развитие сельской местности (с ¥167 миллиардов в 2004 году до ¥596 миллиардов уже в 2008 году) и разнообразные субсидии на занятие сельским хозяйством, в том числе в виде семян и сельскохозяйственного оборудования. Еще одной важной мерой содействия сельским жителям стала полная отмена платы за обязательное обучение в общеобразовательных сельских школах. Эта программа была введена в беднейших сельских районах в 2005 году, а к 2007 году уже распространена на всю сельскую местность Китая. Образование – принципиально важный фактор, который во многом определяет доходы и благосостояние человека, поэтому отмена платы за обучение будет иметь и кратко-, и долгосрочные результаты. Описанные политические меры существенным образом повысили доходы крестьян и сократили разрыв в доходах между городскими и сельскими районами.

Китай параллельно вел полномасштабную войну с бедностью, в особенности с так называемой обостренной «концентрированной» бедностью в сельской местности. В середине 1990-х годов власти КНР сформировали список из 592 бедствующих уездов, которые имели право на получение финансирования для противодействия бедности. В 2001 году Госсовет КНР выступил с документом «Основы ликвидации бедности и развития сельской местности Китая на 2001–2010 годы», который, помимо прочего, включал подробный план развития 148 тысяч беднейших деревень, которые должны были получать средства на совершенствование инфраструктуры и реализацию программ социального обеспечения [China Development Research Foundation 2007]. В 1986–2005 годы в общей сложности было выделено ¥322,8 миллиарда на борьбу с бедностью. В 2011 году правительство КНР расширило фонд ликвидации бедности на 21,3 %, в 2012 году – еще на 20 %. Одновременно китайские власти повышали официальный прожиточный минимум, который вырос с ¥200/год на человека в 1985 году до ¥2300/год в 2011 году, а в 2015 году – до ¥3000/год. В результате Китаю удалось сократить показатели крайней нищеты с 97,5 % в 1978 году до 60 % в 1990 году (до 750 миллионов человек), а затем и до 4,5 % в 2016 году [Wang Н. et al. 2020]. В 2014 году Китай выступил с программой «адресной ликвидации бедности» и даже ввел День борьбы с бедностью, который отмечается ежегодно 17 октября. В 2015 году председатель КНР Си Цзиньпин, выступая на Всемирном форуме сокращения бедности и развития в Пекине, заявил, что Китай полностью ликвидирует бедность к 2020 году. В последующие годы в дополнение к миллиардам средств, выделявшимся на ликвидацию бедности, многие тысячи чиновников и многочисленные рабочие группы были направлены в беднейшие сельские районы, а госпредприятия и университеты установили связи с конкретными деревнями для содействия им в борьбе с бедностью. Показатели бедности продолжали сокращаться, и в 2020 году власти КНР заявили о полной ликвидации крайней бедности.

Дибао — буквально «минимальное обеспечение» – представляет собой систему гарантированного дохода в Китае. Программа в первую очередь адресована безработным, престарелым без пенсии, больным и детям без родителей. Представители этих группы могут получать небольшие суммы денег на обеспечение существования. Например, в 2010 году средний размер дибао для городских жителей составлял ¥251 на человека [Li et al. 2014]. Первоначально система действовала исключительно в городских районах и охватывала – по состоянию на тот же 2010 год – 23,1 миллиона горожан. Сельское дибао можно было получать лишь в отдельных провинциях. Вплоть до 2005 года система охватывала лишь небольшое число сельских жителей. В дальнейшем программа быстро распространилась и к 2010 году покрывала 52 миллиона человек. Исследования показывают, что с учетом крайне ограниченных масштабов действия и низкого уровня помощи дибао позволило содействовать ликвидации нищеты, но не сокращению неравенства в доходах [Li, Yang 2009].

В конце 1990-х годов в китайских городах были введены положения о минимальном размере оплаты труда. Эти меры были нацелены на помощь городской бедноте. МРОТ в Китае сильно варьируется от города к городу, однако заметно вырос за прошедшие годы в связи как с возросшими расходами населения, так и с усиливающимся недовольством беднейших горожан. В 2015 году МРОТ в Шанхае составлял ¥2020 в месяц – почти вдвое больше, чем в 2011 году (¥1120). Однако с течением времени соотношение МРОТ и средней заработной платы среди городских жителей сокращалось: после 2005 года МРОТ составлял менее 30 % от зарплаты среднестатистического горожанина [Li et al. 2014]. Считается, что в сочетании с неэффективным внедрением МРОТ, особенно в неформальном секторе экономики, рассматриваемые положения в целом мало посодействовали сокращению неравенства в доходах.

Отдельно стоит упомянуть систему социального обеспечения, которая охватывает лишь горожан, трудящихся в формальном секторе экономики. Одним из приоритетов сравнительно недавних реформ было как раз формирование такой системы, которая бы распространялась сразу на все население. В 2003 году была введена система нового сельского кооперативного медицинского обеспечения, которая уже к 2011 году охватывала 97 % сельского населения [Ministry of Health 2012]. Новая система сельского пенсионного обеспечения была внедрена в 2009 году, к 2011 году она охватывала более 326 миллионов человек [National Bureau of Statistics 2012]. В китайских городах система социального обеспечения, особенно в части пенсий и здравоохранения, была распространена на трудящихся в неформальном секторе и на работников-мигрантов [Li et al. 2014]. Однако с учетом различий в масштабе и уровне охвата различных групп, пока сложно сказать, в какой степени преобразования в области социального обеспечения способствовали ликвидации разрывов в доходах населения. Более того, [Li, Luo 2010] отмечают, что в 2002 году пакеты социального обеспечения, которые предоставляются горожанам, в 17 раз превосходили по рыночной стоимости аналогичные пакеты социального обеспечения, получаемые сельскими жителями. Таким образом, для сокращения неравенства в Китае необходимо внедрять систему равного доступа и охвата социального страхования для всех групп населения.

Ставка подоходного налога в Китае низкая, поэтому использоваться в качестве средства перераспределения ресурсов его невозможно. В Китае не существовало налога на личные доходы вплоть до середины 1980-х годов. В дальнейшем были введены прогрессивные ставки от 5 до 45 % на личные доходы (не доходы домохозяйств) и единые ставки на такие источники доходов, как проценты, арендная плата, роялти и прирост капитала по собственности, однако они действовали лишь в городских районах. В 1986 году минимальный предел для налогообложения заработной платы составлял ¥800 в месяц, притом что средняя ежемесячная зарплата в городах тогда составляла всего ¥110 [National Bureau of Statistics 1987]. По мере роста доходов населения китайские власти повышали этот минимальный предел до ¥3500 в месяц в 2011 году, а в 2015 году – до ¥5000 в месяц. При этом минимальная налоговая ставка была сокращена до 3 %. В 2008 году доля налога на личный доход составляла менее 0,01 % от доходов 10 % населения с самым низким уровнем доходов, в случае 10 % населения с наивысшим уровнем доходов этот показатель составлял лишь 2,1 % [Li et al. 2012]. В 2010 году в Китае на налоги на личный доход приходилось не более 7 % всех государственных доходов [Knight 2013]. Неудивительно, что подоходный налог практически никак не содействует противодействию неравенству. Этому не способствуют незначительные ставки, высокие минимальные пределы для налогообложения и раздельное налогообложение по различным источникам доходов [Li et al. 2014]. Коэффициент Джини по доходам до и после налогообложения не столь уж сильно различается.

В 2000 году правительство КНР объявило о проведении политики развития Запада в целях ликвидации межрегионального неравенства, причиной которого были десятилетия неравномерного экономического развития китайских провинций. Основные компоненты этого стратегического курса – совершенствование инфраструктуры, преференции иностранным инвестициям, более активные меры охраны окружающей среды (в том числе восстановление лесов) и развитие образования и коммунальных услуг в Западном регионе. Центральное правительство затратило ¥2,2 триллиона на инфраструктурные проекты с период с 2000 по 2010 год [State Council 2011]. Также сильно возросли бюджетные трансферы западным провинциям, которые составляют значительную часть расходных статей бюджета последних (например, 91,5 % в Тибете и 68 % в Цинхай по состоянию на 2010 год) [Li et al. 2014]. В результате начиная с середины 2000 года фиксируется сокращение разрыва в доходах населения между прибрежными и западными провинциями.

Тот факт, что правительство КНР в течение сравнительно краткого периода реализовало такой обширный набор мер и программ по перераспределению ресурсов, поражает воображение. И многие из этих стратегических курсов в самом деле показали свою эффективность в борьбе с бедностью. Но то же самое нельзя сказать о ликвидации неравенства доходов [Li et al. 2014]. Как следует из индекса Джини, в Китае сохраняется высокая степень неравенства. По общему правилу, власти противодействуют неравенству двумя способами: (1) прямым перераспределением основных доходов и (2) корректировкой процессов формирования основных доходов. В целом на настоящий момент китайские чиновники чаще всего прибегают к первой опции. Пока существует лишь ограниченное число мер, направленных на уравнение возможностей получения доходов – потенциально более значимый и устойчивый формат сокращения неравенства. В свете сохранения таких социальных институтов, как хукоу, и специфических процедур распределения ресурсов, неравенство возможностей в китайском обществе остается крайне ощутимым. Кроме того, претворяемые в жизнь политические курсы в основном направлены на содействие людям на низшей ступени социальной иерархии по уровню доходов при практически полном отсутствии внимания к людям с самыми высокими доходами. Таким образом, богатые становятся только богаче и не сталкиваются с какими-либо ограничениями на пути к дальнейшему обогащению. Противодействие неравенству должно предполагать принятие мер в отношении налогоплательщиков на обоих концах шкалы доходов.

Выводы

В дополнение к распространенным формам гендерного и образовательного неравенства Китай переживает возрастающее неравенство по различным специфическим для страны направлениям, в том числе в виде глубокого разрыва между городскими и сельскими районами, существенного пространственного неравенства, уникальных форматов неравенства на основе трудоустройства, стремительно усиливающегося жилищного неравенства и неравенства по политическому статусу. Как это ни парадоксально, многие из этих феноменов, формально спровоцированных рыночными реформами, напрямую связаны с социалистическими институтами, которые были основаны еще во времена правления Мао, в частности системой хукоу и стратегиями перераспределения ресурсов между регионами, отраслями и рабочими ячейками. Эти и иные структуры разделили китайское общество на разнообразные группы, в том числе по местоположению и занятости. В итоге мы имеем огромное межгрупповое неравенство. При всем этом китайцы, судя по всему, спокойно относятся к неравенству результатов, воспринимаемому как проявление различной степени усилий у разных субъектов и неоднородного потенциала человеческого капитала. Однако жители Поднебесной менее толерантны к неравенству возможностей, в особенности когда те связаны со злоупотреблением политическими полномочиями и дискриминацией по статусу в системе хукоу.

Вне всяких сомнений, неравенство в Китае – крайне сложное явление, которое предполагает от нас динамичный подход и принятие во внимание разнообразных факторов: экономических, социальных и институциональных. Помимо потенциального претворения в жизнь сценария с «социальным вулканом», исследования демонстрируют, что неравенство может негативно сказываться на экономическом росте и мерах по борьбе с бедностью [Ravallion, Chen 2007]. Так, провинции с более явным неравенством в доходах показывали более замедленный экономический рост. При том же темпе роста и сдерживании усиления неравенства в сельских районах численность бедного населения в Китае могла бы сократиться до менее четверти от текущего показателя. Таким образом, обращение вспять тренда на нарастание неравенства позволило бы Поднебесной не только избежать сценария извержения «социального вулкана», но и поддерживать оптимальный экономический рост при эффективном сокращении бедности.

Правительство КНР претворило в жизнь широкий спектр политических курсов и программ, направленных на построение так называемого гармоничного общества. Однако, по всей видимости, действенность соответствующих мер по части противодействия неравенству на настоящий момент оказалась крайне ограниченной. Существующие мероприятия рассчитаны преимущественно на беднейшие слои населения. При этом полностью игнорируются обстоятельства обогащения наиболее состоятельных представителей общества. Упор делается на перераспределение доходов, а не уравнение процесса формирования доходов. Эффективная борьба с неравенством предполагает в первую очередь повышение средств соцобеспечения. Также необходимо внедрять меры по прогрессивному увеличению налогового бремени для богатейших слоев общества. В частности, для китайских властей было бы разумно повысить подоходный налог для наиболее обеспеченных домохозяйств и начать взимать налоги на собственность и имущество. Отсутствие до сих пор налога на собственность приводит с течением времени на фоне бума цен на жилье к увеличению разрыва между собственниками и остальными сословиями. Естественно, до введения таких налогов важно создать систему с точной информацией о доходах и активах населения, а это может стать огромной проблемой для такой большой страны, как Китай. Однако только тогда описанные меры смогут действительно способствовать перераспределению доходов. На макроуровне правительству следует вводить более высокие налоги для развитых провинций и городов и увеличивать вложения в менее развитые провинции, города и уезды. Подобные финансовые трансферы доказали свою эффективность в сокращении пространственного неравенства.

Помимо этого, власти КНР должны проводить курс и реформы, способствующие уравнению возможностей получения доходов. Например, откровенно дискриминационная система хукоу формирует у людей доступ к различным возможностям, в том числе по части трудоустройства и приобретения человеческого капитала. В частности, существуют глубокие различия в степени и качестве образования, которое доступно для городских детей, сельских детей и детей мигрантов. Важно обеспечивать равенство возможностей получения образования, ведь это ключевой фактор, определяющий потенциал человека. Бесплатное обязательное образование в сельских районах некоторым образом способствовало выравниванию доступа к образованию на самом низком уровне. Однако принципиально важно принять меры по устранению неравенства возможностей по получению качественного образования на более высоком уровне, в частности в средних школах и вузах. Китай также нуждается в масштабной реформе системы хукоу, чтобы полностью разорвать связь между статусом по хукоу и доступом к социальному обеспечению и экономическим возможностям. Нет иных средств для уравнивания сельских жителей и мигрантов с городскими жителями и сокращения разрыва между городами и деревнями. Недавно обозначенная цель по предоставлению ста миллионам мигрантов городской хукоу в рамках дальнейшей урбанизации – шаг в правильном направлении, но это мера с весьма ограниченной эффективностью. Сомнительно, что Китай сможет построить «гармоничное общество» в отсутствие активных и действенных мер по обеспечению равенства возможностей.

Вопросы к обсуждению

1. В какой степени китайское общество сталкивается с неравенством? Каковы отличия в этом отношении между Китаем и другими странами мира?

2. Назовите основные тренды и модели неравенства в китайском обществе. Какие последствия связаны с этими разнообразными аспектами неравенства?

3. Какие факторы неравенства китайского общества связаны с социалистическими институтами, а какие – с транзитом к рыночной экономике?

4. Опишите основные теории интерпретации причин растущего неравенства китайского общества. Как стоит расценивать экономические, социальные и институциональные аспекты неравенства?

5. Как китайцы относятся к усиливающемуся неравенству? Столкнется ли Китай с перспективой «социального вулкана»? Приведите аргументы за или против вашей точки зрения.

6. Какие меры и программы внедряет правительство КНР для сокращения неравенства? Насколько эти мероприятия эффективны? Какие политические курсы вы бы назвали наиболее действенными для противодействия неравенству?

Библиография

All-China Women’s Federation 2013 – All-China Women’s Federation. Research Report on the Situation of Rural Left Behind Children and Rural to Urban Migrant Children // China Womens Movement. 2013. Vol. 6. P. 30–34 (in Chinese).

Asian Development Bank 2012 – Asian Development Bank. Confronting Rising Inequality in Asia (Theme chapter) // Asian Development Outlook 2012. Manila, Philippines: ADB, 2012.

Baidu.com – Yang Dacai // Baidu.com. URL: http://baike.baidu.com/ view/3341638.htm (дата обращения: 22.08.2015).

Bian 1994 – Bian, Yanjie. Work and Inequality in Urban China. Albany: SUNY Press, 1994.

Bian, Logan 1996 – Bian, Y, J. Logan. Market Transition and the Persistence of Power: The Changing Stratification System in Urban China // American Sociological Review. 1996. Vol. 61. P. 739–758.

Chan 1996 – Chan, K. W. Post-Mao China: A Two-Class Urban Society in the Making // International Journal of Urban and Regional Research. 1996. Vol. 20 (1). P. 134–150.

Chen et al. 2006 – Chen, Guo, Chaolin Gu, Fulong Wu. Urban Poverty in the Transitional Economy: A Case of Nanjing, China // Habitat International. 2006. Vol. 30 (1). P. 1–26.

China Development Research Foundation 2007 – China Development Research Foundation. China Development Report 2007: The Elimination of Poverty through Development. Beijing: Fazhan Press, 2007.

Clark et al. 2019 – Clark, W. A., D. Yi, Y. Huang. Subjective Well-Being in Chinas Changing Society // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2019. Vol. 116 (34). P. 16799-16804.

Cohen, Wang 2009 – Cohen, Philip N., Feng Wang. Market and Gender Pay Equity: Have Chinese Reforms Narrowed the Gap? // Creating Wealth and Poverty in Postsocialist China I ed. by Deborah S. Davis and Feng Wang. Stanford, CA: Stanford University Press, 2009. P. 37–53.

Davis 2006 – Davis, Deborah S. Urban Chinese Homeowners as Citizen-Consumers // The Ambivalent Consumer I ed. by Sheldon Garon and Patricia Maclachlan. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006. P. 281–300.

Du 1989 – Du, Runsheng. Chinas Rural Economic Reform. Beijing: Foreign Languages Press, 1989.

Easterlin et al. 2012 – Easterlin, Richard A., Robson Morgan, Malgorzata Switek, Fei Wang. Chinas Life Satisfaction, 1990–2010 // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2012. Vol. 109 (25). P. 9775–9780.

Eastwood, Lipton 2004 – Eastwood, Robert, Michael Lipton. Rural and Urban Income Inequality and Poverty: Does Convergence between Sectors Offset Divergence within Them? // Inequality, Growth and Poverty in an Era of Liberalization and Globalization I ed. by Giovanni Andrea Cornia. Oxford: Oxford University Press, 2004. P. 112–141.

Fan, Sun 2008 – Fan, C. Cindy, Mingjie Sun. Regional Inequality in China, 1978–2006 // Eurasian Geography and Economics. 2008. Vol. 49 (1). P. 1–18.

Fan et al. 2011 – Fan, Shenggen, Ravi Kanbur, Xiaobo Zhang. Chinas Regional Disparities: Experience and Policy // Review of Development Finance. 2011. Vol. l.P. 47–56.

Griffin, Zhao 1993 – Griffin, Keith, R. W. Zhao. The Distribution of Income in China. New York: St. Martins, 1993.

Guthrie 2012 – Guthrie, Doug. China and Globalization: The Social, Economic and Political Transformation of Chinese Society. New York: Routledge, 2012.

Hannum, Xie 1994 – Hannum, Emily, Yu Xie. Trends in Educational Gender Inequality in China: 1949–1985 // Research in Social Stratification and Mobility. 1994. Vol. 13. P. 73–98.

Hauser, Xie 2005 – Hauser, Seth M., Yu Xie. Temporal and Regional Variation in Earnings Inequality: Urban China in Transition between 1988 and 1995 II Social Science Research. 2005. Vol. 34 (1). P. 44–79.

He 2013 – He, Shenjing. Evolving Enclave Urbanism in China and Its Socio-spatial Implications: The Case of Guangzhou // Social & Cultural Geography. 2013. Vol. 14 (3). P. 243–275.

He et al. 2010 – He, Shenjing, Fulong Wu, Chris Webster, Yuting Liu. Poverty Concentration and Determinants in China’s Urban Low-Income Neighborhoods and Social Groups // International Journal of Urban and Regional Research. 2010. Vol. 34 (2). P. 328–349.

Helliwell et al. 2014 – Helliwell, John E, Richard Layard, Jeffrey Sachs. World Happiness Report 2013. Earth Institute, Columbia University, 2013.

Huang 2012 – Huang, Y. Low-Income Housing in Chinese Cities: Policies and Practices // China Quarterly. 2012. Vol. 212. P. 941–964.

Huang, Jiang 2009 – Huang, Y, L. Jiang. Housing Inequality in Transitional Beijing // International Journal of Urban and Regional Research. 2009. Vol. 33. P. 936–956.

Huang, Li 2014 – Huang, Youqin, Si-Ming Li, ed. Housing Inequality in Chinese Cities (Routledge Contemporary China Series). New York: Routledge, 2014.

Huang, Tao 2015 – Huang, Youqin, Ran Tao. Housing Migrants in Chinese Cities: Current Status and Policy Design // Environment and Planning C: Government and Policy. 2015. Vol. 33 (3). P. 640–660.

Huang, Yi 2010 – Huang, Y, C. Yi. Consumption and Tenure Choice of Multiple Homes in Transitional Urban China // European Journal of Housing Policy. 2010. Vol. 10. P. 105–131.

Huang, Yi 2011 – Huang, Y, C. Yi. Second Home Ownership in Transitional Urban China // Housing Studies. 2011. Vol. 26. P. 423–447.

Huang, Yi 2015 – Huang, Youqin, Chengdong Yi. Invisible Migrant Enclaves in Chinese Cities: Underground Living in Beijing, China // Urban Studies. 2015. Vol. 52 (15). P. 2948–2973.

Huang et al. 2020a – Huang, Youqin, Zai Liang, Qian Song, Ran Tao. Family Arrangements and Childrens Education among Migrants: A Case Study of China // International Journal of Urban and Regional Research. 2020. Vol. 44 (3). P. 484–504.

Huang et al. 2020b – Huang, Y, D. Yi, W. A. Clark. Multiple Home Ownership in Chinese Cities: An Institutional and Cultural Perspective // Cities. 2020. Vol. 97. P. 102518.

Kanbur, Zhang 2005 – Kanbur, Ravi, Xiaobo Zhang. Fifty Years of Regional Inequality in China: A Journey through Central Planning, Reform and Openness // Review of Development Economics. 2005. Vol. 9 (1). P. 87–106.

Kanbur et al. 2014 – Kanbur, Ravi, Changyong Rhee, Juzhong Zhuang. Inequality in Asia and the Pacific: Trends, Drivers and Policy Implications. New York: Routledge, 2014.

Khan, Riskin 2001 – Khan, Azizur Rahman, Carl Riskin. Inequality and Poverty in China in the Age of Globalization // OUP Catalogue. 2001

King, Hill 1993 – King, E. M., E. M. Hill, eds. Womens Education in Developing Countries: Barriers, Benefits and Policies. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1993.

Knight 2013 – Knight, John. Inequality in China: An Overview // World Bank Research Observer. 2013. Vol. 29 (1). P. 1–19.

Knight, Gunatilaka 2010 – Knight, John, Ramani Gunatilaka. The Rural-Urban Divide in China: Income but Not Happiness? // Journal of Development Studies. 2010. Vol. 46 (3). P. 506–534.

Knight, Song 1991 – Knight, John, Song Lina. The Determinants of Urban Income Inequality in China // Oxford Bulletin of Economics and Statistics. 1991. Vol. 53 (2). P. 123–154.

Kuznets 1955 – Kuznets, Simon. Economic Growth and Income Inequality// American Economic Review. 1955. Vol. 45 (1). P. 1–28.

Li, Luo 2010 – Li, S., C. Luo. Re-estimating the Income Gap between Urban and Rural Households in China // One Country, Two Societies: Rural-Urban Inequality in Contemporary China I ed. by M. Whyte. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010. P. 105–122.

Li, Yang 2009 – Li, Shi, S. Yang. Effect of Chinas Urban Minimum Living Security System on Income Distribution and Poverty // China Population Science. 2009. Vol. 5. P. 19–27.

Li et al. 2012 – Li, Shi, G. Ma, J. Xu. The Income Redistribution Effect of Chinas Personal Income Tax: What Do the Micro Data Say? Discussion paper. China Institute of Income Distribution, Beijing Normal University, 2012.

Li et al. 2013 – Li, Shi, Hiroshi Sato, Terry Sicular, eds. Rising Inequality in China: Challenges to a Harmonious Society. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

Li et al. 2014 – Li, Shi, Guanghua Wan, Juzhong Zhuang. Income Inequality and Redistributive Policy in the КНР // Inequality in Asia and the Pacific: Trends, Drivers and Policy Implications I ed. by Ravi Kanbur, Changyong Rhee and Juzhong Zhuang. New York: Routledge, 2014. P. 329–350.

Liu, Wu 2006 – Liu, Yuting, Fulong Wu. Urban Poverty Neighbourhoods: Typology and Spatial Concentration under Chinas Market Transition, a Case Study of Nanking // Geoforum. 2006. Vol. 37 (4). P. 610–626.

Logan et al. 1999 – Logan, John, Yanjie Bian, Fuqin Bian. Housing Inequality in Urban China in the 1990s // International Journal of Urban and Regional Research. 1999. Vol. 23 (1). P. 7–25.

Logan et al. 2010 – Logan, J. R., Y. Fang, Z. Zhang. The Winners in Chinas Urban Housing Reform // Housing Studies. 2010. Vol. 25. P. 101–117.

Ma, Xiang 1998 – Ma, Laurence J. C., Biao Xiang. Native Place, Migration and the Emergence of Peasant Enclaves in Beijing // China Quarterly. 1998. Vol. 155. P. 546–581.

Ministry of Health 2012 – Ministry of Health. China Health Statistical Bulletin, 2011.2012. URL: http://61.49.18.65/mohwsbwstjxxzx/s7967/201204/ 54532.shtml (дата обращения: 8.01.2020). (in Chinese).

National Bureau of Statistics 2010 – National Bureau of Statistics. Zhongguo Chengshi Tongji Nianjian 2010 [China urban statistical yearbook, 2010]. Beijing: China Statistics Press, 2010.

National Bureau of Statistics 2012 – National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Nianjian 2012 [China statistical yearbook, 2012]. Beijing: China Statistics Press, 2012.

National Bureau of Statistics 2014a – National Bureau of Statistics. Zhongguo Chengshi Tongji Nianjian 2014 [China urban statistical yearbook, 2014]. Beijing: China Statistics Press, 2014.

National Bureau of Statistics 2019 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2019 [China statistical yearbook, 2019]. Beijing: China Statistics Press, 2019.

Naughton 2004 – Naughton, Barry. Danwei: The Economic Foundations of a Unique Institution // Danwei: The Changing Chinese Workplace in Historical and Comparative Perspective / ed. by Xiaobo Lii and Elizabeth J. Perry. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2004. P. 169–194.

Nee 1989 – Nee, Victor. A Theory of Market Transition: From Redistribution to Markets in State Socialism // American Sociological Review. 1989. Vol. 54 (5). P. 663–681.

Oi 1995 – Oi, Jean C. The Role of the Local State in Chinas Transitional Economy// China Quarterly. 1995. Vol. 144. P. 1132–1149.

Qing 2003 – Qing, Liancheng. Zhongguo dangzheng lingdao ganbu dui 2002–2003 nian shehuix-ingshi de jiben kanfa [Opinions on the social situation in 2002 by some officials] // 2003 Nian: Zhongguo Shehui Xingshi Fenxi Yu Yuce [2003: Analysis and Prediction of Social Trends in China] I ed. by Xin Ru, Lu Xueyi and Li Peilin. Beijing: Shehui Wenxian Chubanshe, 2003. P. 124–139.

Ravallion, Chen 2007 – Ravallion, Martin, Shaohua Chen. Chinas (Uneven) Progress against Poverty // Journal of Development Economics. 2007. Vol. 82 (1). P. 1–42.

Read 2008 – Read, B. L. Property Rights and Homeowner Activism in New Neighborhoods // Privatizing China: Socialism from Afar / ed. by Z. Li and O. Aihwa. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2008. P. 41–56.

Ren 2013 – Ren, Xuefei. Urban China. Cambridge: Polity Press, 2013.

Roemer 1998 – Roemer, John E. Theories of Distributive Justice. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998.

Sato 2006 – Sato, H. Housing Inequality and Housing Poverty in Urban China in the Late 1990s // China Economic Review. 2006. Vol. 17. P. 37–50.

Sato et al. 2013 – Sato, Hiroshi, Terry Sicular, Yue Ximing. Housing Ownership, Incomes and Inequality in China // Rising Inequality in China: Challenges to a Harmonious Society I ed. by Shi Li, Hiroshi Sato and Terry Sicular. Cambridge: Cambridge University Press, 2013. P. 85–141.

Shenzhen Daily 2011 – Guo Meimei Says She Is ‘Deeply Sorry’ // Shenzhen Daily. 2011, August 5. URL: http://szdaily.sznews.com/html/2011-08/05/ content_1692011.htm

Sicular 2013 – Sicular, Terry. The Challenge of High Inequality in China // Inequality in Focus. 2013. Vol. 2 (2). The World Bank. URL: https://www. worldbank.org/content/dam/Worldbank/document/Poverty%20documents/ Inequality-In-Focus-0813.pdf (дата обращения: 12.01.2021).

Sicular et al. 2007 – Sicular, Terry, Yue Ximing, Bjorn Gustafsson, Li Shi. The Urban-Rural Income Gap and Inequality in China // Review of Income and Wealth. 2007. Vol. 53 (1). P. 93–126.

Solinger 1999 – Solinger, Dorothy J. Contesting Citizenship in Urban China: Peasant Migrants, the State and the Logic of the Market. Berkeley, Los Angeles and London: University of California Press, 1999.

Solinger 2006 – Solinger, Dorothy J. The Creation of a New Underclass in China and Its Implications // Environment and Urbanization. 2006. Vol. 18(1).P. 177–193.

Song, Xie 2014 – Song, Xi, Yu Xie. Market Transition Theory Revisited: Changing Regimes of Housing Inequality in China, 1988–2002 // Sociological Science. 2014. Vol. 1. P. 277–291.

State Council 2011 – State Council. The Twelfth Five-Year Plan for National Economic and Social Development of the КНР (2011–2015). 2011. URL: http://news.sina.com.en/c/2011-03-17/055622129864.shtml (дата обращения: 5.01.2020).

Szelenyi 1983 – Szelenyi, Ivan. Urban Inequalities under State Socialism. Oxford: Oxford University Press, 1983.

Szelenyi, Kostello 1996 – Szelenyi, Ivan, Eric Kostello. The Market Transition Debate: Toward a Synthesis? // American Journal of Sociology. 1996. Vol. 101 (4). P. 1082–1096.

Tsui 1997 – Tsui, Kai-yuen. Economic Reform and Attainment in Basic Education in China // China Quarterly. 1997. Vol. 149. P. 104–127.

Tsui, Wang 2004 – Tsui, Kai-yuen, Youqiang Wang. Between Separate Stoves and a Single Menu: Fiscal Decentralization in China // China Quarterly. 2004. Vol. 177. P. 71–90.

Walder 1988 – Walder, Andrew G. Communist Neo-traditionalism: Work and Authority in Chinese Industry. Berkeley: University of California Press, 1988.

Walder 1992 – Walder, Andrew G. Property Rights and Stratification in Socialist Redistributive Economies // American Sociological Review. 1992. Vol. 57 (4). P. 524–539.

Walder 1996 – Walder, Andrew G. Markets and Inequality in Transitional Economies: Toward Testable Theories // American Journal of Sociology. 1996. Vol. 101 (4). P. 1060–1073.

Wang 2008 – Wang, Feng. Boundaries and Categories: Rising Inequality in Post-Socialist Urban China. Stanford, CA: Stanford University Press, 2008.

Wang H. et al. 2020 – Wang, H., q. Zhao, Y. Bai, et al. Poverty and Subjective Poverty in Rural China // Social Indicator Research. 2020. Vol. 150.

P. 219–242. doi.org/10.1007/sl 1205-020-02303-0

Wang X. et al. 2013 – Wang, Xiaobing, Chengfang Liu, Linxiu Zhang, Yaojiang Shi and Scott Rozelle. College Is a Rich, Han, Urban Male Club: Research Notes from a Census Survey of Four Tier One Colleges in China // China Quarterly. 2013. Vol. 214. P. 456–470.

Wang Y. et al. 2010 – Wang, Y. P, Y. Wang, J. Wu. Housing Migrant Workers in Rapidly Urbanizing Regions: A Study of the Chinese Model in Shenzhen II Housing Studies. 2010. Vol. 25. P. 83–100.

Whyte 2010 – Whyte, Martin. Myth of the Social Volcano: Perceptions of Inequality and Distributive Injustice in Contemporary China. Stanford, CA: Stanford University Press, 2010.

Whyte, Parish 1985 – Whyte, Martin King, William L. Parish. Urban Life in Contemporary China. Chicago: University of Chicago Press, 1985.

World Bank 2013 – World Bank. Gini Index. 2013. URL: http://data. worldbank.org/indicate) r/SI.POVGINI?page=l (дата обращения: 1.08.2015).

World Bank 2020 – World Bank. Data: Fertilizer Consumption (Kilograms per Hectare of Arable Land). 2020. URL: http:// data.worldbank.org/indicator/

AG. CON.FERT.ZS (дата обращения: 24.07.2015).

Wu W. 2002 – Wu, Weiping. Migrant Housing in Urban China: Choices and Constraints // Urban Affairs Review. 2002. Vol. 38. P. 90–119.

Wu X. 2007 – Wu, Xiaogang. Economic Transition, School Expansion and Educational Inequality in China, 1990–2000. Research Report 07-627. Population Studies Center of the University of Michigan. 2007.

Wu X., Zhang 2010 – Wu, Xiaogang, Zhuoni Zhang. Changes in Educational Inequality in China, 1990–2005: Evidence from the Population Census Data II Research in Sociology of Education. 2010. Vol. 17. P. 123–152.

Xie, Jin 2015 – Xie, Yu, Yongai Jin. Household Wealth in China // Chinese Sociological Review. 2015. Vol. 47 (3). P. 203–229.

Xie, Zhou 2014 – Xie, Yu, Xiang Zhou. Income Inequality in Todays China II Proceedings of the National Academy of Sciences. 2014. Vol. 111(19). P. 6928–6933.

Xie et al. 2012 – Xie, Yu, Arland Thornton, Guangzhou Wang, Qing Lai. Societal Projection: Beliefs Concerning the Relationship between Development and Inequality in China // Social Science Research. 2012. Vol. 41 (5). P. 1069–1084.

Xinhuanet.com 2020 – China removes all remaining counties from poverty list // Xinhuanet.com. 2020, November 13. URL: http://www.xinhua-net.com/english/2020-11/23/с_139537492_2.htm (дата обращения: 5.01.2021).

Xu 2003 – Xu, Xinxin. 2002 nian zhongguo chengxiang jumin shehui taidu, zhiyepingjia yu zeyequ xiang diaocha [Social attitude and occupational preferences among Chinese residents in 2002] //2003 Nian: Zhongguo Shehui Xingshi Fenxi Yu Yuce [2003: Analysis and prediction of social trends in China] / ed. by Xin Ru, Lu Xueyi and Li Peilin. Beijing: Shehui Wenxian Chubanshe, 2003. P., 111–123.

Yi, Huang 2014 – Yi, Chengdong, Youqin Huang. Housing Consumption and Housing Inequality in Chinese Cities during the First Decade of the 21st Century// Housing Studies. 2014. Vol. 29 (2). P. 1–22.

Глава 8

Экономика: изменчивая экономическая география Китая

Клифтон Паннел и Грегори Вик

Централизованное планирование, государственная политика и переход к глобальной рыночной экономике

Китай – страна с самым большим населением – сейчас является второй экономикой мира, которая скоро обещает стать крупнейшей. Подобную трансформацию – не зря ее называют «китайским чудом» – было невозможно предугадать даже 30 или 40 лет назад. После нескольких столетий стагнации или медленного экономического роста для Китая XX век стал временем сокрушающих все основы революций, бедствий и радикальных политических преобразований с далекоидущими последствиями. Наконец, в 1976 году, после смерти председателя КНР Мао Цзэдуна и окончания периода острой внутренней борьбы, на первый план выдвинулись лидеры с более умеренными взглядами. Вскоре последовали рыночные реформы и стремительное расширение национальной экономики.

По прошествии 27 лет беспорядочных изменений в политике и периодического хаоса в экономике, как можно охарактеризовать период правления Мао (1949–1976 годы), Китай резко изменил курс на 11-м съезде КПК в 1977 году. Руководство КНР приняло решение о начале экономических реформ и создании рыночных механизмов стимулирования экономического роста. В 1978 году, на момент начала политики реформ и открытости, размер экономики Китая исходя из его ВВП составлял примерно $52,84 миллиарда долларов по курсу на 2018 год [National Bureau of Statistics 2019]. К 2018 году этот показатель составил уже $12,88 триллиона. ВВП на душу населения увеличился с ¥385 ($55,30) в 1978 году до ¥64 644 ($9285,40) в 2018 году (см. таблицу 8.1)[31]. Примерно в 2010 году Китай обогнал по уровню ВВП Японию [Monahan 2011]. В наши дни Китай уже стал второй экономикой мира. Этот поразительный экономический скачок позволил существенно улучшить условия жизни сотен миллионов китайцев, параллельно кардинальным образом изменив внешний вид китайских городов и деревень и сместив региональные ориентиры в области производства товаров и распределения ресурсов [Naughton 2007].

Поразительное возрождение и подъем Китая в качестве экономического гиганта следует рассматривать и воспринимать в контексте всемирной экономической системы, стремительно меняющейся за счет новых производственных технологий и гораздо более сложных и длинных цепочек поставок, которые одновременно формируют и отражают новые пространственные особенности экономической географии Китая. Как отмечает [Dicken 2007], эти новые свойства отображают специфику размещения и функционирования производства в экономической системе, которая преобразуется в ответ на взаимодействия и взаимоотношения между государством и предприятиями на различных уровнях и в различных масштабах. Здесь важно принимать во внимание наличие одновременно существенных и все более ощутимых региональных и глобальных последствий описанных процессов.

Таблица 8.1. Рост ВВП Китая за отдельные годы (1978–2018 годы, в пересчете на курс юаня по состоянию на 2018 год)

Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 56–57].

Когда в конце 1970-х и в течение 1980-х годов Китай в полной мере посвятил себя реформам (см. главу 4), было положено начало перераспределению средств производства и дистрибуции в пространстве. Возникли новые приморские экономические регионы, которые способствовали интеграции новых производственных центров Поднебесной с общемировыми цепочками поставок самых различных видов продукции. Мы еще отдельно рассмотрим эти процессы в главах 10 и 11. Новые политические курсы и связанный с ними рост производительности экономики совпали по времени с необычайными технологическими достижениями в сферах производства, транспорта и логистики. Некоторые из этих продвинутых транспортных и логистических систем уже применялись в Гонконге, который с течением времени стал одним из крупнейших контейнерных портов в мире.

Рис. 8.1. Численность занятых в Китае, по отраслям (1952–2018 годы). Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 104]

Китайские власти быстро воспользовались уже имеющейся современной транспортной инфраструктурой дельты реки Чжуцзян, которая до сих пор остается одним из ведущих экономических регионов КНР. С позиций сегодняшнего дня в целом даже неудивительно, что первые особые экономические зоны (ОЭЗ) Китай разместил именно в Гонконге – или, как он называется официально, САР Сянгане – и дельте реки Чжуцзян, тем самым установив модель для пространственной переориентации со внутренних районов страны на восточное и юго-восточное побережья. КНР сделала ставку на более активное участие во всемирной экономической системе, особенно после вступления в ВТО в декабре 2001 года.

Структурные сдвиги и пространственные последствия

Структурной перестройке экономики Китая теоретически было положено начало в 1952 году, еще на первых порах правления коммунистов. Однако в свете изменчивых приоритетов и разнообразных политических событий темп экономических преобразований был медленный, а их результаты – весьма скромными. Это заметно, в частности, по неспешности, с которой сельскохозяйственные работники перемещались в несельскохозяйственные сектора экономики в течение четверти века с 1952 по 1975 год (см. таблицу 8.2). Реформы 1978 года заметно ускорили структурные сдвиги в экономике по части как производительности, так и распределения трудовых ресурсов. В таблице 8.2 ясно виден устойчивый спад в доле ВВП, приходящийся на первичный сектор (в первую очередь на сельское хозяйство): с 27,9 % в 1985-м до всего лишь 7,5 % в 2018 году. В равной мере доля китайских трудящихся, задействованных в сельском хозяйстве, резко сократилась за последние две десятилетия. К 2018 году только 26,1 % трудящегося населения работали в первичном секторе (см. рис. 8.1). Эти преобразования поражают воображение, однако принципиально важно отметить, что в 2018 году в первичном секторе экономики Китая все еще было задействовано свыше 202 миллионов человек. Мы еще вернемся – как в этой, так и в следующей главе – к важности для китайской экономики первичного сектора, который принимает на себя значительную часть рабочей силы, а также обеспечивает страну продовольствием (глава 9).

Сельхозпродукция продолжает терять позиции в общих объемах производства. Однако этот «спад» в основном объясняется стремительным ростом показателей вторичного и третичного секторов. Иными словами, три «куска пирога» с течением времени меняются в размерах по отношению друг к другу на фоне увеличения размера общего «пирога» (то есть ВВП). Вторичный сектор (промышленность, которая включает в себя как строительство, так и производство) на настоящий момент занимает все еще большое, но постепенно сокращающееся пространство в экономике Китая (40,7 % в 2018 году). Параллельно растет рынок услуг: с 28,7 % в 1985-м до 52,2 % в 2018 году (см. таблицу 8.2). Производство остается ключевой сферой. Это вам скажет любой человек, который в последние годы отслеживал состояние китайской экономики или регулярно совершал покупки в таких гипермаркетах, как Walmart или Target. За последние два десятилетия Китай стал производственным центром мирового уровня. Поднебесная поставляет множество товаров, в первую очередь потребительские товары с низкой себестоимостью, в том числе текстиль, одежду, обувь, спортивные товары и оборудование, небольшие инструменты, компоненты аппаратуры, светильники, осветительные приборы и вентиляторы. При этом сложность, стоимость и степень исполнения этих товаров постоянно увеличиваются по мере того, как Китай привлекает все больше инвестиций и передовых технологий извне. Производственный комплекс Китая мы подробнее рассмотрим в главе 10.

Таблица 8.2. Трудовые ресурсы и объемы производственной экономики Китая, по секторам, за избранные годы (1952–2018 годы), % сектора от общего ВВП[32]

Источник: [National Bureau of Statistics 2009; 2014: 50–51, 90; 2019: 31, 58, 104].

Третичный сектор (услуги) на настоящее время составляет большую часть ВВП (52,2 %), на него же приходится подавляющая часть трудящихся (46,2 %; см. рис. 8.1). Сектор услуг начал стремительно расти после 2005 года, когда правительство после принятия соответствующих руководящих положений нарастило инвестиции и трудовые ресурсы в областях финансов, страхования и недвижимости. Например, после 2005 года предпринимателям стало гораздо проще создавать и управлять частными банками, кредитными кооперативами, частными жилищными комплексами и многоквартирными домами, торговыми центрами, развлекательными районами и туристическими объектами. Конечно, более высокие заработные платы в сферах производства, финансов, страхования и недвижимости сделали возможным одновременное расширение областей потребительских услуг (в том числе питания и гостеприимства), искусства и культуры, персонального ухода и внутреннего и международного туризма.

На какие бы стандарты мы ни ориентировались, рост и структурная перестройка экономики КНР в тех масштабах, которые мы обрисовали в предшествующих абзацах, – поразительное достижение. За весьма краткий период произошел коренной перелом в качестве жизни и благосостоянии миллионов китайских граждан. Более того, возможность для китайских трудящихся искать новые рабочие места и перемещаться туда, где те имеются, стала все более существенным аспектом социально-экономического развития современного Китая. В то же время новообретенные богатства и преимущества экономического

роста не распределяются в равной мере между всеми гражданами и регионами Китая.

Наиболее серьезное влияние оказало решение правительства КНР в конце 1970-х годов по осуществлению крупномасштабных экономических реформ в прибрежных регионах Китая. Именно здесь доходы населения росли быстрее всего, и именно здесь возникли большие города, не уступающие и даже превосходящие по размаху японские и южнокорейские аналоги. Преобразования в структуре и факторах роста экономики сопровождались значительным и взаимосвязанным перераспределением результатов экономического роста на географическом уровне. Об этом мы подробнее поговорим в главах 9 и 10.

Существует ли экономический рост и транзит с «китайской спецификой»?

В этой главе мы рассмотрим и подробно остановимся на особенностях поразительного экономического роста Китая, опишем и осмыслим пространственные изменения и иные последствия, связанные с этим ростом, – неравномерную экономическую географию Китая – и проанализируем масштабы стремительного развития экономики Китая. Как многие перемены в Поднебесной, экономические преобразования Китая следует рассматривать в контексте политических новаций и в рамках постепенно претерпевающих изменения политических курсов и их внедрения.

Одна из наиболее сложных, но заслуживающих внимания проблем в оценке экономического роста и экономической географии Китая в XXI веке – отсутствие оптимальной теоретической базы, которая бы позволяла нам исследовать и анализировать рост и преобразования стран и районов Азии. Как с сожалением отмечают [Yeung, Lin 2003], специалисты по экономической географии по большей части игнорируют поразительный экономический прогресс, которого добилась Азия за последнюю четверть века. Тем самым образовался огромный концептуальный пробел, в который людям, желающим интерпретировать происходящие в Азии экономические процессы (в частности, именно в пространственном измерении), приходится обращаться к устоявшимся теоретическим подходам, которые основаны на западной точке зрения. Это поразительно особенно в свете знаменательных экономических достижений в прошлом у целого ряда восточноазиатских стран и регионов, в том числе Японии, Южной Кореи, Тайваня, Сингапура и Гонконга. [Yeung, Lin 2003] указывают на формирование сравнительно недавно того, что можно было бы назвать теорией экономического транзита Китая, но в то же время подчеркивают, что это направление не было распространено на область исследований экономической географии Азии в целом.

[Lin 2009] анализирует специфическое значение земельных ресурсов в экономической истории и развитии экономики Китая и подмечает, что земля сыграла особую, если не сказать своеобразную роль в недавних и текущих экономическом и урбанистическом транзите Поднебесной. Это принципиально важный элемент в общих рамках азиатских и китайских механизмов транзита при экономическом росте и развитии. Предположительно, его более тщательную проработку и изучение возьмут на себя те, кто желает больше узнать о трендах, переживаемых развивающимися странами по всем мире и в Азии [Oshima 1987].

В настоящей главе мы также будем обращаться к западным концептам экономических преобразований, в том числе устоявшимся представлениям о структурных сдвигах в отдельно взятой экономике, а также идеям сравнительных преимуществ и региональной производственной специализации. Однако мы рекомендуем нашим читателям помнить об особых условиях функционирования экономик Азии и необходимости вырабатывать иные концептуальные подходы для их исследования. В частности, мы всегда должны задаваться вопросом о средствах, которые позволят нам наилучшим и оптимальным образом понять недавние тенденции роста, изменений и развития, которые фиксировались в Китае.

Экономический прогресс Китая продолжается в схожих с уже отмечавшимися параметрах и, весьма вероятно, будет продолжаться аналогичным образом и в дальнейшем, оказывая большое воздействие на жизнь не только китайцев, но и всех народов мира. Огромные размеры КНР обеспечивают стране роль ключевого игрока на международной арене. По мере того как китайская экономика будет продолжать расти, люди повсеместно будут ощущать на себе влияние масштабов процессов, происходящих в Китае. Пример тому – нарастающее участие Китая в разнообразных международных организациях, в том числе ООН и ее подразделениях. Вступление Китая в ВТО 11 декабря 2001 года стало наиболее очевидным фактом признания международным сообществом усиления КНР в качестве экономической державы и одного из основных акторов глобальной экономики. Массированный рост торговли и экспорта в Китае (см. главу 11), особенно с учетом положительного сальдо торгового баланса в отношениях страны с США, – лишнее свидетельство экономической мощи КНР. Как раз указанное положительное сальдо позволило Китаю по состоянию на июль 2020 года накопить резервы иностранной валюты на уровне примерно $3,154 триллиона. Около % этих запасов составляют суммы в долларах США, еще % – в евро, практически все остальное – в японских иенах и британских фунтах стерлингов. Резервы иностранной валюты также придают основательность статусу Китая, который в настоящее время превзошел Японию по степени воздействия на мировые рынки капиталов и мировую экономику. Однако стоит помнить, что торговый дисбаланс между КНР и США – существенный источник значительных резервов доллара США – все больше становится широко обсуждаемой политической проблемой в обеих странах.

На протяжении XXI века роль Китая как действенного экономического локомотива, а также важной в политическом и военном отношении державы будет становиться все более очевидной. Экономический вес Китая будет проявляться в его торговом потенциале в качестве рынка, производителя и – что наиболее заметно в последнее время – инвестора. В промышленной сфере Китай будет выступать не только как производитель, но и новатор, а в области услуг – как закупщик, дистрибьютор и обработчик товаров, услуг и данных. Китай продолжает наращивать свои экономические возможности, несмотря на то что процессы несколько замедлились в связи с пандемией коронавируса COVID-19. Весьма вероятно, что в последующие полвека мы станем свидетелями существенного укрепления торгового и коммерческого потенциала КНР – уже всеобще признанного гиганта мирового уровня. В следующем разделе мы познакомимся с историческими пертурбациями и резкими разворотами, которые в конечном счете привели к «китайскому чуду» – феномену, который было сложно даже вообразить 40 лет назад.

Китайский социализм и централизованное планирование

После успешной коммунистической революции 1949 года в Китае сформировалось государство марксистского толка, которое взялось за претворение в жизнь радикально иного подхода к планированию и управлению национальной экономикой. КНР первоначально ориентировался на СССР, где экономика функционировала в условиях высокой централизации. Принципиально важно, чтобы читатели понимали, насколько значительную роль Коммунистическая партия Китая (КПК) играла (и продолжает играть) в руководстве правительственными структурами и обеспечении постоянного контроля над страной и ее экономикой. Сформированная на первых порах в КНР система существенным образом отличалась от западного капитализма. В китайской модели правительство – в лице Государственного совета КНР и различных министерств – устанавливало систему централизованной плановой экономики. Руководство центральных правительственных органов вырабатывало планы по распределению ресурсов, тем самым фактически задавая структуру производства, а также места его размещения. Правительство КНР во главе с КПК принимало решения о том, что именно, сколько и где производить и – вплоть до недавнего времени (после 1990-х годов) – сколько требовать с покупателей за соответствующие товары и услуги.

Планирование и производство в таких масштабах невозможно реализовать моментально. А потому китайские власти претворяли меры поступательно. Конечной целью, очевидно, была полная передача в собственность государства всех средств производства. Государство должно было централизованно планировать и руководить экономикой всей страны. Как поясняет [Eckstein 1977], в 1949 году у ведущих кадров КПК было три основных пути по управлению китайской экономикой: (1) свободный рынок, где цены бы устанавливались, а ресурсы бы распределялись исходя из баланса рыночных сил, в первую очередь с учетом спроса и предложения на конкретные товары; (2) рыночный социализм, где государство бы владело и осуществляло контроль над средствами производства и обеспечивало бы централизованное планирование, но распределение ресурсов и управление секторами экономики могло бы осуществляться на основе ценовой системы, построенной на рыночных механизмах; (3) командная экономика, где все решения по распределению товаров, услуг и факторов производства принимались бы в рамках системы централизованного планирования партийными бюрократами, полагающимися не на рыночные механизмы, а на административный ресурс. Как мы убедимся из последующего краткого хронологического обзора событий, за полвека с лишним КНР под руководством коммунистов опробовала на себе в различное время все три обозначенные модели.

Хронология плановой экономики

После относительно быстротечного периода восстановления и перестройки экономического производства в начале 1950-х годов центральные власти КНР начали переход к централизованному планированию. Основным источником вдохновения для них была советская экономическая модель. В 1953 году был принят первый пятилетний план, в котором угадывались зачатки командной экономики: центральные государственные структуры – Госсовет КНР, Государственный плановый комитет и разнообразные министерства и управления – должны были планировать и организовывать производство, распределять ресурсы и устанавливать цены. С того времени и по настоящий момент китайские власти под руководством КПК неизменно работают под официальной эгидой пятилетних планов.

В первые годы после образования КНР события развивались благоприятно в силу хороших погодных условий и резкого роста производительности сельского хозяйства. Коммунистическая революция представлялась положительным явлением, и условия жизни многих людей улучшались. Это в первую очередь касается жителей сельских районов. Первые успехи укрепили уверенность коммунистического руководства и в особенности председателя КПК Мао Цзэдуна в собственных силах. Власти начали предпринимать более радикальные подходы к претворению социалистического эгалитаризма в марксистском ключе. С конца 1957 года Мао приступает к ускоренному внедрению целой серии кардинально новых политических мер, которые должны были позволить сдвинуть все китайское общество политически влево во исполнение мечты лидера о марксистской революции и отказаться от всего, что он воспринимал как консервативные, технократические подходы к развитию экономики со стороны других ведущих партийных кадров, в том числе Лю Шаоци. Именно с таким посылом Китай подступился к планированию «большого скачка», начало которому было положено в 1958 году. От политического курса отказались в 1961 году.

«Большой скачок» представлял собой массовое социально-политическое движение, которое должно было вывести Китай на уровень производительности, сопоставимый с уровнем Великобритании. И эта амбициозная задача должна была быть реализована максимально быстро, дабы продемонстрировать всю мощь народной революции. «Большой скачок» предполагал резкий переход к полноценному социализму, где не было места частным средствам производства, в том числе частным земельным участкам и сельскохозяйственным животным, которые китайские крестьяне после успешной революции 1949 года сохранили за собой. В сельских районах создавались коммуны, в которых все сельскохозяйственные работы производились отдельными командами и бригадами и в которых труд и его результаты распределялись между всеми людьми по потребности, а также по затраченным усилиям (хотя последнее утверждение спорно). Кроме того, производство всевозможных пользующихся спросом товаров, в том числе сельскохозяйственной техники, стали, цемента и удобрений, должно было осуществляться на местах, вне зависимости от условий и реалий относительных преимуществ тех или иных локаций в этом отношении. К сожалению, в отсутствие стимула в виде частной собственности на земельные участки и скот сразу же упала производительность сельского хозяйства, и крестьяне оказались лишены средств к обеспечению питанием себя и своих семей. Так, свиньи ранее были важным источником органических удобрений и мульчирующих материалов для сельской местности в Китае. Заложенный здесь благоприятный цикл был прерван с началом «большого скачка». Из-за смены курса начался тяжелый голод (см. главу 6), в результате которого погибло до 35 миллионов человек. Это одна из самых грандиозных трагедий XX века. Причем беспрецедентно массовый голод был следствием именно действий властей. Голод на фоне «большого скачка» стал одной из крупнейших рукотворных катастроф периода построения социализма [Dikotter 2010].

Представители высшего руководства КНР жестко критиковали Мао Цзэдуна, и ЦК КПК отказался от наиболее радикальных подходов реализации «скачка в социализм». Для восстановления сельского хозяйства, обеспечения населения продовольствием и предупреждения еще более острого кризиса в определенной мере была восстановлена частная собственность на земельные участки и животных. Однако Мао не успокоился на достигнутом. С 1964 года он начал побуждать китайскую молодежь на противодействие консервативным образованным элитам КПК, особенно тем представителям партийного руководства, которые выступали против его идеи продолжающейся революции в условиях диктатуры пролетариата. В 1965 году Мао инициировал массовое движение, которое охватывало десятки миллионов молодых людей. Желая добиться полного контроля над КПК, лидер призвал молодежь на новую классовую борьбу в рамках так называемой «Великой пролетарской культурной революции». Кампания была формально объявлена в 1966 году и продолжалась примерно до 1976 года. Важно отметить, что «культурная революция» проводилась по-разному в различных регионах страны, поэтому есть некоторая вариативность в масштабах движения.

«Культурная революция» открылась массированными протестными акциями и немедленно обернулась полным хаосом. Весь Китай охватили беспорядки. Школы и университеты закрылись, порты приостановили работу, фабрики прекратили производство. Кампании в целом обошли сельскую местность и крестьян стороной, хотя многих представителей городских элит и интеллигенции ссылали в деревни для «идеологического перевоспитания» и «реабилитации». Целое поколение молодежи было лишено возможности нормально учиться. Возможности плановой экономики КНР оказались серьезно подорваны.

Указанные события совпали по времени с формированием специфической геополитической обстановки, в результате чего КНР был вовлечен в противостояние США во время Вьетнамской войны. Китай вывел многие из своих новых промышленных предприятий в отдаленные внутренние районы, в частности, в провинцию Сычуань. Предполагалось, что это позволит уберечь предприятия при потенциальных нападениях на прибрежные регионы. Эти меры были обозначены как Движение за строительство «третьего фронта» в противовес менее защищенному «первому фронту» приморских провинций [Cannon 1990; Naughton 1988]. Возможно, все эти действия и позволили уберечь китайскую промышленность от атак извне, однако нерациональное размещение предприятий вдали от рынков и транспортной инфраструктуры привело к скачку цен на товары, которые теперь требовалось окольными путями еще довезти до потребителей. Подобные меры представлялись колоссальной растратой и без того скудных резервов капитала и ресурсов в ответ на предполагаемую – и, весьма вероятно, призрачную – угрозу национальной безопасности.

Наиболее экстремальные формы «культурной революции» пошли на убыль в 1971 году. Однако фактический переход к реформам и реструктуризации китайской экономики произошел лишь после кончины Мао в 1976 году. За смертью лидера последовала борьба за власть, кульминацией которой стали аресты представителей так называемой «банды четырех» – печально известных супруги Мао Цзян Цин и ее сторонников. Китай возглавила новая группа лидеров во главе с Дэн Сяопином. На 11-м съезде КПК в августе 1977 года были приняты решения по проведению коренных экономических реформ.

В декабре 1978 года началась реализация амбициозных реформ, которым было суждено кардинальным образом перестроить процессы планирования и функционирования китайской экономики. КНР фактически перешла к рыночным механизмам распределения ресурсов и формирования ценовой политики. При этом китайские власти проводили реформы последовательно и осторожно. Изменения сначала затронули сельскую местность, а затем города и поселки, в которых размещалась большая сеть госпредприятий. Вновь стоит подчеркнуть, что реформы по-разному проходили в отдельных регионах. Некоторые области были более восприимчивы и готовы к рыночному транзиту, чем другие.

Новые экономические реформы

Об экономических реформах, которые последовали после кончины Мао, и выходе на политическую сцену в Поднебесной «второго поколения руководства», собравшегося вокруг выдающейся фигуры Дэн Сяопина, написано немало работ [Vogel 2011]. Первоначально реформы охватили сектор сельского хозяйства посредством введения системы подрядной ответственности домохозяйств за результаты производства (см. главу 9). Последняя свелась к возвращению сельхозугодий крестьянам через арендные договоренности. Крестьянам, занимавшимся выращиванием продовольственных и технических культур, а также осуществлявшим всевозможную сопутствующую деятельность, в том числе частичную переработку сельскохозяйственной продукции, выплачивались стимулирующие пособия. Производство сельхозпродукции – как растительных культур, так и скота – немедленно увеличилось, также выросли доходы семей, задействованных в сельском хозяйстве.

Однако новообретенное процветание затронуло далеко не всех. Более предприимчивые крестьяне и люди, возделывающие земли в наиболее благоприятных местах, максимально выиграли в ходе реформ, но в начавшейся гонке за материальными благами многие оказались в отстающих и слабых. При концептуализации хода реформ мы можем вновь обратиться к трем системам, которые обозначены у [Eckstein 1977], и отметить, что реформы представляли собой попытку с помощью элементов рыночной экономики рационализировать распределение ресурсов и повысить производительность за счет поощрительных мер и региональной специализации в выращивании сельскохозяйственных культур исходя из сравнительных преимуществ тех или иных районов. Но национальные власти продолжали играть активную роль во всех процессах. В частности, центральное правительство все еще контролировало цены на продовольствие и такие товары, как хлопок, а также земельные налоги и устанавливаемые для крестьян квоты по производству зерна.

Реформы госсектора и городских районов

В 1984 году было принято решение о распространении реформ на госсектор и об их масштабном внедрении в городских районах. При этом эти меры не планировались как полномасштабные реформы. Соответствующие преобразования действовали лишь после того, как госпредприятия, остававшиеся под контролем центральных властей, выполняли свои базовые квоты. Однако госпредприятия оказались в крайне тяжелой ситуации. Во-первых, на таких производствах обычно трудилось избыточное количество сотрудников, и их эффективность и производительность были весьма низкими. Во-вторых, у многих госпредприятий были огромные долги перед госбанками и кредитными организациями, и задолженности – долгосрочное финансовое бремя – лишь росли. В-третьих, в первое десятилетие реформ госпредприятия продолжали наращивать численность штата, тем самым лишь обостряя проблемы низкой производительности и эффективности и увеличивая убытки [Lardy 1998].

Помимо прочего, госпредприятия обычно обеспечивали работников жильем и медицинскими услугами в прикрепленных учреждениях здравоохранения. Дети сотрудников ходили в ведомственные школы, управляемые работодателями. На госпредприятия в силу их обязанности пожизненно обеспечивать всех своих сотрудников жильем и доступом к системе здравоохранения также была возложена ответственность за пенсионное обеспечение. Становилась все более очевидной – и все более проблематичной в долгосрочной перспективе – несостоятельность большинства госпредприятий. При этом в рамках социалистической системы оказывается сложным воспринять и принять реалии надвигающейся финансовой катастрофы. Ведь многие участники системы уже привыкли к привилегиям, которые они получают по месту работы, и оказались зависимыми от разнообразных субсидий во всевозможные сферы, от жилья и здравоохранения до пенсий и продовольствия.

Реформы и пространственная реорганизация

Параллельно обострению ситуации в госсекторе КПК приняла решение ускорить экономический рост в приморских районах и извлечь максимальную пользу из участия в глобальном рынке. В таких регионах, как дельта реки Чжуцзян, расположенной близ Гонконга, было разрешено учредить ОЭЗ: наиболее жесткие требования центральных властей были упрощены для того, чтобы иностранные инвесторы с большей готовностью выделяли ресурсы производственным предприятиям, которые, в свою очередь, располагали такими преимуществами, как очень дешевая рабочая сила в Китае и благоприятные условия в сферах строительства, доступа к земельным ресурсам, ликвидации отходов и транспорта. Одновременно многие местные китайские предприниматели воспользовались смягчением правил и новыми обстоятельствами для того, чтобы посвятить себя развитию бизнеса. На этот период приходится возникновение множества поселково-волостных предприятий (ПВП). Номинально последние были частью коллективной экономики и принадлежали, как следует из названия, поселку или волости, но фактически это были частные компании, поскольку финансировались они частными лицами и управлялись лишь под эгидой общественной собственности (в Китае это называли «носить красную шапку»). Такие предприятия процветали в более независимо настроенных районах Юго-Восточного Китая, где семейный капитализм и связанный с ним предпринимательский дух имели давнюю и успешную традицию, особенно в свете контактов местных жителей с родственниками и членами родов однофамильцев, занимающихся бизнесом в странах Юго-Восточной Азии.

Первые четыре ОЭЗ (Шэньчжэнь, Чжухай, Шаньтоу и Сямэнь) показали себя успешными проектами, и за этот статус стали бороться и другие районы. Скоро ОЭЗ появились во множестве мест, в том числе на острове Хайнань на юге Китая (см. рис. 8.2). В ряде приморских городов распространилась необычная модель свободного рыночного социализма с ориентацией на капиталистические механизмы. Некоторые населенные пункты создали свой особый формат работы и стали специализироваться на конкретной продукции. Здесь особо стоит выделить так называемую модель Вэньчжоу – города на побережье провинции Чжэцзян, который приобрел известность своей независимостью и поразительной эффективностью деятельности. Китай очевидно переживал масштабную пространственную реорганизацию с упором на приморские регионы в качестве центров производства и дистрибуции товаров. И этот процесс стимулировал Поднебесную на выстраивание более тесных контактов с мировой экономикой.

Усиление региональных различий и общественное недовольство

При этом далеко не все было столь радужно. В свете достижений множества переживших тяжкие времена ПВП рост экономики разогнался до практически нежизнеспособных темпов. Кроме того, возникали стремительно усиливающиеся различия между теми, кому удавалось зарабатывать значительные деньги, и теми, кто безнадежно отстал. Естественно, новые состояния предпринимателей также привлекли к ним внимание и местных, и более высокопоставленных чиновников, которые настаивали на получении своей доли для подтверждения почти что любой операции.

Рис. 8.2. Особые экономические зоны и открытые приморские города Китая по состоянию на 1990 год. Адаптировано по: [Phillips, Yeh 1990]

Уровень коррупции во всей бюрократический машине резко зашкалил, проблема неравенства доходов стала более очевидной. Экономический рост Китая был реально ощутимым, как и процветание, которое он повлек за собой. Однако столь же явной была алчность некоторых официальных лиц и тех, кто с готовностью давал взятки. В образующемся новом пространстве производства и потребления все более обнажались региональные различия между городскими и сельскими районами, а также между приморскими и более отдаленными внутренними районами страны. Как мы будем отмечать несколько позже в этой главе, этот феномен неравенства, вопреки всем предпринимаемым мерам, сохраняется до сих пор.

Весной 1989 года в студенческой среде возникло массовое движение. Активисты стремились к либерализации политической среды Китая и желали создать общество, которое бы распределяло блага более равномерно и справедливо. Это движение имело очевидный исторический прецедент: знаменитое Движение 4 мая 1919 года, начатое патриотически настроенными студентами и интеллигентами, которых объединили цели и идеалы отторжения иностранного империализма, прекращения вмешательства Японии в дела Китая и становления Китая в качестве сильной современной демократической державы. Представляется сложным точно определить мотивы и задачи, которыми руководствовались участники движения 1989 года. Но определенно ключевым фактором недовольства были повальная коррупция и ненасытное корыстолюбие, которые охватили китайское общество и бюрократические структуры. В рамках движения прошли многочисленные демонстрации, в первую очередь в приморских городах. Движение увенчалось протестами на площади Тяньаньмэнь в Пекине, которые были жестоко подавлены Народно-освободительной армией Китая 4 июня 1989 года. Этот инцидент спровоцировал международный скандал, за которым последовало сокращение объемов торговли и международных операций с Китаем, что замедлило темпы роста национальной экономики. После событий на площади Тяньаньмэнь начались политические репрессии. А затем Китай вступил в период относительного затишья [Liang et al. 2001].

В 1992 году Дэн Сяопин совершил свою знаменательную южную поездку по отдельным регионам Китая, во время которой лидер запустил новую волну послаблений, объявил, что «почетно быть богатым», и заявил, что модель ускоренного развития рыночного социализма, претворяемая в жизнь на территории дельты реки Чжуцзян, была благим делом. Таким образом, современный император дал народу свое высочайшее одобрение заниматься открытым, сравнительно неограниченным, агрессивным бизнесом с ориентацией на рынок. Быть капиталистом становилось нормой, главное – не забывать говорить, что китайский капитализм – это на самом деле «социализм с китайской спецификой» [Vogel 2011].

Поездка Дэн Сяопина закрепила высокую значимость близкого расположения к дельте реки Чжуцзян и разнообразие масштабов, в которых формировались новые производства и завязывались новые отношения с мировой экономикой. Китай – огромное пространство, и его регионы развивались с учетом новых правил с разной скоростью и исходя из различных наборов относительно благоприятных возможностей при реорганизации своих систем производства и дистрибуции товаров. У дельты реки Чжуцзян было существенное преимущество: Гонконг, располагающий давно налаженной сетью поставок и торговли, позволил региону быстро встать на ноги. В дельту реки Чжуцзян поступали деньги от этнических китайцев в Юго-Восточной Азии, а также Гонконга и Тайваня. На инвестиции организовывались фабрики по производству потребительских товаров как для внутреннего, так и внешнего рынков. Местные и региональные экономики Китая переживали бум и приступили к реорганизации своих первооснов.

Поездка Дэн Сяопина по южным регионам также привела к новой серии реформ, которые начались в 1993 году. Заложенный тогда политический курс действует и по сей день. За концептуализацией экономического роста Китая после 1993 года стоит обратиться к аналитике Барри Нотона [Naughton 1995], который говорит о «двухколейной» системе и подходах. Китай стремится сохранить некоторые элементы устоявшегося централизованного планирования, в особенности в областях энергетики и ключевой инфраструктуры, но при этом одновременно поощряет и допускает то, чтобы рыночные силы во всей своей массе способствовали ускоренному экономическому росту и обеспечивали большую эффективность ОСЭ. В недавнем прошлом на этих двух направлениях Китай делал особый упор на рыночный путь. Нотой и другие исследователи называют это «перерастанием плановой экономики».

Значимость роста занятости и формирование рыночной экономики

Одним из значимых подходов при «перерастании плановой экономики» является компенсация утраты рабочих мест в госсекторе за счет частного сектора. По мере реструктуризации экономики и сокращения имеющихся должностей создание новых рабочих мест является одним из основных приоритетов центральных властей. В целом обеспечение людей работой можно назвать ключевой задачей правительства на протяжении всего периода реформ. Более того, эта задача вообще может быть представлена как главная цель властей, поскольку наличие рабочих мест напрямую связано с социально-политической стабильностью и поддержанием общественного порядка, которые остаются принципиально важными для центральных госструктур. По ходу реформ – и, как предполагают некоторые, при большей гибкости подходов к рынку в связи с приходом к власти прагматичных лидеров КПК – удельный вес частного сектора возрос. Частный сектор становится все более ведущей силой, которая принимает на себя трудоустройство людей. На первых порах реформ в конце 1970-х и начале 1980-х годов частные предприятия и предприниматели были просто допущены к рынку. Однако в их отношении действовали весьма обременительные и многочисленные ограничения. Как отмечают [Han, Pannell 1999], выработались некоторые географические особенности в том, как соответствующие регламенты и восприимчивость к частному предпринимательству распространялись по Китаю. Некоторые районы страны оказались гораздо более готовы к внедрению и развитию частного сектора в рамках действия правил рыночной экономики. Наиболее выделяются здесь в качестве последовательных сторонников стремительного развития частных предприятий приморские провинции (от Цзянсу до Гуандун), а также некоторые пограничные районы, в том числе Внутренняя Монголия и Синьцзян.

Несмотря на либерализацию в сфере трудоустройства людей на частные предприятия, в первые два десятилетия экономических реформ госпредприятия продолжали демонстрировать существенный рост численности сотрудников. Центральные власти силились обеспечить занятость большого количества новых работников, которые поступали на рынок каждый год. В период с 1980 по 1994 год госпредприятия увеличили свои штаты на 30 с лишним миллионов человек. Причем рост продолжался даже в начале 1990-х годов, когда были введены новые меры, направленные как раз на сокращение количества работников госпредприятий. Только после 1996 года центральное правительство и в особенности премьер Госсовета КНР Чжу Жунцзи решительно взялись за реформы госпредприятий и оптимизацию трудовых ресурсов. Начались серьезные сокращения, и всего за четыре года работу потеряли более 30 миллионов сотрудников госсектора.

Впрочем, тренды занятости и баланс между частным и государственным секторами в Китае – крайне многогранные и сложные явления. Так, не стоит забывать о коллективном секторе экономики. ПВП выступали ключевым фактором в обеспечении трудоустройства населения сельских районов. В городских районах вплоть до середины 1990-х годов наблюдался мощный рост коллективного сектора, однако в дальнейшем он заметно сократился. Параллельно в течение 1990-х годов сильно вырос сектор индивидуального предпринимательства, к которому власти подходили все более гибко и меры контроля над которым постепенно смягчались. К 2000 году на частный сектор, в том числе различные корпорации и иностранные предприятия в городских районах, приходилось свыше 50 миллионов трудящихся. Стало очевидно, что частный сектор представляет собой ключевой фактор в обеспечении баланса занятости, необходимого для поддержания экономического роста и социальной стабильности в Китае.

В сельских районах также отмечалось значительное увеличение числа рабочих мест, приходящихся на частный сектор. Более того, по мере упадка ПВП на фоне введения новых правил и сокращения госсубсидий частный сектор восполнял возникающие пробелы. Зачастую частные – да и иностранные – инвестиции осуществлялись под прикрытием участия в коллективной собственности, чтобы обеспечить им большую политическую защищенность на случай отката политического курса и возвращения к более жестким мерам недавнего социалистического прошлого.

Однако за последние два десятилетия становилось все более понятно, что возобновление такого режима крайне маловероятно, особенно в свете перехода власти в правительственных структурах к группе более молодых лидеров, не столь привязанных к конкретной идеологии и более склонных к внедрению эффективных политических курсов и к активному участию в мировой экономике. С южной поездки Дэн Сяопина в 1992 году начался период все более либерального и благоприятного взаимодействия с рыночной экономикой, которая делает упор на личной и частной предпринимательской деятельности. Этот подход был закреплен как ключевая характеристика рыночной экономики в социалистическом ключе на состоявшемся в том же году 14-м съезде КПК. Более того, как отмечают [Han, Pannell 1999], именно регионы Китая, в которых частная экономическая активность была наиболее интенсивной, демонстрировали наивысший экономический рост. Все это задало еще более мощный посыл для развития частной экономики в качестве средства обеспечения роста, которое посредством приоритизации ускоренного экономического развития сулило процветание всему Китаю.

В 2003 году премьер Госсовета КНР Чжу Жунцзи в заключительном докладе по результатам 9-го пятилетнего плана (1998–2003 годы) озвучил следующее по поводу позитивного хода политики реформ и открытости в Китае и формирования в стране социалистической рыночной экономики:

Была дополнительно скорректирована и усовершенствована структура собственности. Публичный сектор экономики укрепился в ходе реорганизации и реформ. Оказались успешными усилия по диверсификации средств к обеспечению публичной собственности. Госсектор экономики прошел ускоренную реструктуризацию и заметно усилил свое господство и конкурентоспособность… Новое развитие получила коллективная экономика в городских и сельских районах. Сектор экономики, представленный акционерными компаниями, устойчиво расширяется. Личный бизнес, частные предприятия и иные непубличные секторы экономики развивались сравнительно быстро и сыграли важную роль в стимулировании экономического роста, создании новых рабочих мест, оживлении рынка и расширении экспорта [Zhu 2003: 2].

Чжу особо подчеркнул, насколько хорошо себя показала рыночная экономика в качестве движущей силы экономического роста Китая за счет перераспределения ресурсов и преобразования ценовой политики в таких областях, как коммунальные услуги, энергетика и транспорт. Хвалебная речь от ведущего технократа готовящейся отойти от государственных дел администрации в 2003 году задала все основы для дальнейшей реализации рыночного подхода к экономическому росту в Поднебесной и была позитивным обзором состояния дел в стране, который требовался для продолжения экономической либерализации и дальнейшего взаимодействия с мировой системой торговли. Китай посвятил себя обеспечению быстрого экономического роста во имя разрешения проблем по трудоустройству населения, параллельно сокращая демографический рост во имя процветания последующих поколений.

Региональное развитие: пространственные последствия экономических реформ

Китай – огромная страна, обширное и изменчивое пространство. Эта устойчивая историческая реалия всегда создавала сложности для населяющих эти территории людей. Китайские императоры и бюрократический аппарат при них извечно пытались преодолеть связанные с ней вызовы. Центральным властям приходилось параллельно обеспечивать контроль над страной в целом и удерживать периферийные районы в пределах гегемонии Поднебесной. Это общий лейтмотив всей истории Китая (см. главу 3), и дополнительным бременем в этой ситуации был сложный рельеф Поднебесной, которая испещрена множеством труднопреодолимых барьеров и препятствий (глава 2). Лишь в XX веке новации в области транспорта и коммуникаций позволили Китаю начать полноценную интеграцию множества входящих в его состав регионов и отдаленных районов в рамках эффективной и продуманной системы управления, а также начать извлекать из всей своей территории блага, которые можно было бы направить на повышение благосостояния центрального государства. Одной из главных тактических мер руководства КНР по развитию экономики стали крупные инвестиции в транспортный сектор. Это позволяет и в большей степени объединять страну, и продвигать более сбалансированное межрегиональное развитие (глава 11).

Сунь Ятсен, первый временный президент Китайской республики и фактический лидер страны с 1923 по 1925 год, имел собственные планы на развитие Поднебесной, предусматривающие ряд действий по достижению прогресса страны. Свои взгляды он подробно изложил в книге «Основы национального восстановления», увидевшей свет в 1953 году, уже после его кончины. Одна из рекомендаций Суня как раз заключалась в продвижении пространственной интеграции Китая за счет развития общенациональной сети автомагистралей и железных дорог, которые объединили бы все регионы Китая. По прошествии многих лет с момента публикации книги Сунь Ятсена центральные власти КНР в рамках 10-го пяти летнего плана (2001–2005 годы) наконец-то реализовали одну из ключевых целей, которые обозначал лидер: была установлена долгожданная железнодорожная связь с городом Лхаса, административным центром Тибетского АР. Тибет был последней административной единицей провинциального уровня, присоединенной к железнодорожной сети КНР (глава 11). Важно признавать факт таких свершений, поскольку они позволяют нам понять, насколько масштабные задачи стоят перед Китаем на пути к становлению в качестве полностью интегрированного современного государства и пространства, которое позволяет обеспечивать беспрепятственное движение и взаимодействие товаров, людей, идей и инноваций. Поднебесная приблизилась к этой планке сравнительно недавно и, более того, продолжает работать в этом направлении. Китай ускоренными темпами строит не только высокоскоростные железные дороги, но и обновленную сеть автомагистралей, новые аэропорты и морские порты, а также энергетические и телекоммуникационные узлы, дабы инфраструктура смогла охватить сразу всех жителей Китая. Региональное развитие Китая в какой-то мере заключается в формировании и обеспечении связей между различными районами страны и поиске средств и возможностей делать это таким образом, чтобы стимулировать экономический рост и распределять преимущества и блага этого роста между всеми гражданами Поднебесной.

Попытки региональной интеграции на протяжении истории Китая

Можно выделить три основных периода в пространственном развитии Китая [Pannell 1992]. Первый – имперский период, который продолжался многие века. В это время Китай фокусировался на внутреннем развитии страны. Причем обычно упор в развитии как городов, так и регионов делался на административных функциях, в том числе политическом контроле и сборе налогов от экономической деятельности населения. С течением времени значимость последней возросла, особенно после того, как при династии Сун (960-1279 годы) начался разворот к Тихому океану (глава 3). При этом на протяжении большей части своей истории Китай все же в первую очередь концентрировался именно на ситуации в пределах своих границ и уделял повышенное внимание развитию торговли между собственными регионами, а не с зарубежьем. Как уже отмечалось ранее, регионы Поднебесной в определенной мере функционировали как отдельные образования и далеко не всегда были оптимальным образом связаны с формальным центром государства или восприимчивы к исходящим от него распоряжениям. Как раз степень, в которой регионы были едины с центральными властями, отражала мощь и эффективность последних в качестве формы правления.

[Skinner 1977] и другие исследователи (в частности, [Spence 1999]) выступали с идеей разделения Китая на несколько отдельных макрорегионов по физиографическому принципу (см. рис. 8.3). В некоторой мере можно предположить, что эта традиционная модель региональных экономик и городских систем образовалась в связи с крайне сложным рельефом территории Китая. Указанные экономики и системы пространственно привязаны к крупным водосборным бассейнам и рекам. Эти материальные условия, в свою очередь, предопределяли характер функционирования транспортных сетей того времени. В результате на различных отрезках истории Китая мы имеем сочетание разнообразных в социально-экономическом отношении регионов и специфические сети коммуникаций между регионами и местными городами. По мнению Скиннера, подобная система проявилась с наибольшей очевидностью в XIX веке. Таким образом, с течением времени наблюдалось то усиление, то ослабление значимости регионов и центральных властей Китая, которые отражали подъем или упадок власти и эффективность той или иной династии [Fairbank 1992; Skinner 1977; von Glahn 2016]. Это умозаключение позволяет понять особенности эволюции экономического роста и преобразований в Китае на региональном уровне, а также уяснить роль, которую факторы местоположения и пространства играли в развитии Поднебесной.

Договорные порты и переориентация на морское побережье Китая

Все начало меняться в XIX веке с прибытием западных колониальных держав, в особенности после Первой опиумной войны (1839–1842 годы), в результате которой британцы формально колонизировали остров Гонконг и небольшую сопредельную часть материка. За этим последовало учреждение целого ряда договорных портов – фактически мини-колоний и аванпостов нарождающейся мировой экономики. Это были преимущественно расположенные в восточной части Китая города, в которых начали образовываться многочисленные европейские и отдельные японские экстерриториальные анклавы – внешние наросты на территории Поднебесной (см. рис. 8.4).

Рис. 8.3. Исторические макроэкономические регионы Китая, по физиографическим показателям и бассейнам крупных рек. Адаптировано по: [Skinner 1977; Spence 1999]

Колониальные анклавы, в сущности, были призваны обеспечивать интересы образовавших их стран посредством меркантилистской системы торговли, в рамках которой необработанная продукция первичного сектора китайской экономики направлялась колонизаторам. Те, в свою очередь, стремились поставлять готовые товары на колонизированные ими территории и поддерживать торговые отношения, которые были бы выгодны именно колонизаторам [Studwell 2002]. Умеренное производство было организовано во многих колониях с опорой на обильную дешевую рабочую силу и для поставок на местный рынок товаров, которые бы никак не угрожали стабильности экономик колонизаторов.

Для Китая это значило не только внедрение новых производственных средств и начало индустриализации в современном ключе, но и поразительную, далеко идущую пространственную реориентацию всех его экономических и городских структур. В рамках этого процесса самые продвинутые, динамичные и стремительно растущие городские центры с кластерами новых отраслей промышленности и усовершенствованной транспортной инфраструктурой формировались вдоль рек или на морском побережье, откуда им было проще включаться в нарождающуюся общемировую торгово-экономическую систему.

Мощный порт Шанхай в устье Янцзы, через которое можно было получить доступ к четверти населения Китая, представлял собой воплощение нового идеала крупного города. Шанхай быстро стал и символом, и прототипом нового Китая – современного и подверженного внешним влияниям. Шанхай одновременно вызывал и восхищение, и презрение. Были и те, кто полагали, что шанхайцы слишком пресмыкаются перед западными «чертями» и что изобилие и всевластность, которыми пользовался город, были чрезмерным «извращением» и отступлением от культурных устоев Китая и этноцентризма китайского народа, чтобы быть допустимыми для истинных китайцев. Примеру Шанхая, впрочем, пытались следовать многие другие договорные порты, в том числе Кантон (Гуанчжоу), Амой (Сямэнь), Фучжоу, Ханчжоу, Нинбо, Нанкин, Ханькоу (Ухань), Циндао, Тяньцзинь и Далянь. Таким образом, в конце XIX – начале XX века на побережье Китая и берегах главной реки Поднебесной возник комплекс ведущих экономических центров. Приморская зона и Янцзы оказались прямым выходом в сеть международных перевозок и на международный рынок.

Рис. 8.4. Договорные порты и другие крупные города Китая. Адаптировано по: [Murphey 1974]

При этом большая часть Китая и его огромного сельского населения практически осталась не затронута всеми этими изменениями. Жизнь в сельских районах продолжалась примерно так же, как и на протяжении многих веков. К несчастью, растущее население под гнетом непомерных налогов начинало чрезмерно интенсивно обрабатывать сельхозугодия, что сильно ударило по состоянию окружающей среды. Ситуация дошла до того, что в сфере производства продовольствия становилось сложно поспевать за темпами увеличения населения. Призывы к дальнейшим переменам лишь обостряли стремление к модернизации. Наконец, старый имперский режим пал, и началась новая эпоха Китайской республики. За этим последовали гражданская война, прерванная Второй мировой войной, и приход к власти коммунистов в 1949 году. Образование КНР под эгидой КПК привело к существенной пространственной реориентации и возобновленным попыткам добиться развития внутриматериковых районов (глава 3).

Региональное развитие в Китае

После 1949 года Мао Цзэдун и новое китайское руководство стремились сдвинуть упор в экономическом развитии с побережья на внутренние районы страны, где исторически располагались центры власти Поднебесной. Соответствующие меры предпринимались и из желания сократить значимость и вес капиталистических центров и городов с общемировыми или колониальными связями. В результате такие города, как Шанхай и Нанкин, воспринимались как источники финансирования: имеющиеся у них запасы капитала можно было перенаправить в другие города и районы и тем самым претворить в жизнь мечту о националистической революции, которая бы восстановила традиционные центры развития и возвратила Китая к былой ориентации на внутреннее развитие [Wu 1967].

Существует множество работ, посвященных региональной политике и развитию Китая в первые два с половиной десятилетия социалистического правления (1949–1976 годы). В имеющейся литературе ясно прослеживается тренд на возрождение большего межрегионального баланса за счет направления инвестиций во внутриматериковые районы (отличный обзор соответствующих источников см. у [Wei 2000]). Параллельно коммунисты развивали промышленные базы, наподобие северо-восточных провинций, где японские колонизаторы успели вложиться в формирование плотной сети железных дорог, связывавшей россыпь промышленных городов с портом Далянь в провинции Ляонин. Это обернулось возможностью для Китая нарастить промышленное производство. Другие населенные пункты, в том числе Пекин, должны были превратиться и в крупные опоры промышленности, и в административные центры, чтобы занять свое надлежащее место в Народной Республике и стать именно «производящими», а не «потребляющими» городами. «Потребительство», которое, предположительно, охватило такие аванпосты капитализма, как Шанхай и Кантон в качестве бывших договорных портов и торговых центров, воспринималось как тлетворная черта.

Как мы уже отмечали ранее, подобная региональная политика получила стремительное развитие в свете формирования так называемого «третьего фронта» промышленного развития во время Вьетнамской войны. Ключевые отрасли переносились вглубь Китая, в такие провинции, как Сычуань, Гуйчжоу и Юньнань, для защиты от атак с моря или со стороны СССР. Под нужды предприятий строились новые железнодорожные ветки. Такие инвестиции могут показаться безрассудными с чисто экономической точки зрения с учетом отдаленности соответствующих районов от густонаселенных рыночных центров и логистических хабов с низкой стоимостью перевозки. Однако вложения все же оказали стимулирующее воздействие на развитие внутренних районов Китая и стали основанием для некоторой корректировки сложившихся межрегиональных различий.

Ряд ученых много писали о региональном развитии Китая. Высказывались самые различные мнения по поводу направленности и эффективности политики регионального развития Поднебесной на протяжении последних 50 с чем-то лет, в особенности в части разрешения проблем с пространственным неравенством в области доходов и благосостояния [Fan 1995; Li 2000; Lin 2000; Marton 2000]. [Wei 2000] хорошо обобщает разнообразные концептуальные подходы и противопоставляет их в контексте общепринятой неоклассической теории регионального развития и экономического роста. Автор отмечает, что, несмотря на разночтения, сложился консенсус: во времена правления Мао наметилось сокращение межрегионального неравенства за счет перенаправления государством больших инвестиций внутрь материка, и, наоборот, начало реформ в 1978 году привело к откату этого тренда. Сейчас в Китае наблюдается множество свидетельств усиливающегося межрегионального неравенства. Приморские регионы оказываются в более благоприятном положении, имея возможности извлекать выгоду и продвигать собственный рост за счет как мер государственной политики, так и собственной локации.

Китайцы – частично под влиянием западной экономической теории – пришли к мысли, что приморским регионам следует обеспечивать преимущества ускоренного роста в связи с их удобным местоположением и связями с мировой экономикой. Как отмечает Вэй, этот подход в теории должен приводить страну к модели регионального развития в виде перевернутой буквы «U», где блага – по идее – в конечном счете просачиваются в менее развитые регионы. Иными словами, «отдельные регионы должны прогрессировать, чтобы их примеру могли последовать остальные», только в несколько облегченной форме (см. также [Veeck 1991]). Дискуссионно, насколько успешно такая модель работает в Китае. Впрочем, это не исключает большой набор свидетельств крайне стремительного роста пусть не всех, но некоторых приморских провинций. Показатели доходов на душу населения все еще являются наиболее наглядным фактором в сопоставлении реалий, установившихся в различных регионах. По состоянию на 2018 год жители внутриматериковых западных провинций в среднем получают лишь треть того, что считается нормой для жителей Пекина или Шанхая, и лишь половину того, что является средним ежегодным доходом для жителей любой из приморских провинций (см. рис. 8.5). Как отмечала еще в главе 7 Юцинь Хуан, неравенство китайского общества проявляется во всевозможных формах, и разница в доходах – лишь одна из них. Даже в пределах отдельных провинций фиксируются существенный разрыв между доходами городского и сельского населения. Этот разрыв становится пропастью на территории западных регионов, где у крестьян меньше возможностей по выходу на рынок. У занятых в аграрном секторе семей в приморских провинциях гораздо больше возможностей найти альтернативную занятость и продавать товарную часть своего урожая жителям сопредельных городов, которые потребляют такие товары с высокой нормой прибыли, например, органические овощи, фрукты и чай. При этом даже в самых процветающих приморских регионах сельские жители обычно получают лишь половину того, что составляет норму ежегодных доходов для горожан (см. рис. 8.6).

Рис. 8.5. Доход на душу населения в Китае, по провинциям (2018 год). Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 180]

[Wei 2000] в своем исследовании отслеживает и фиксирует как средние показатели ВВП на душу населения, так и данные по росту ВВП в различных провинциях. Его выводы сводятся к тому, что межрегиональное неравенство Китая сокращалось в 1950-е годы на фоне спорадических инвестиций во внутриматериковые районы в связи с обеспокоенностью вопросами безопасности или продвижения индустриализации. Однако в 1960-е и 1970-е годы вопреки отдельным вложениям в промышленность в ходе кампании по развитию «третьего фронта» результаты были менее однозначными. Многие жители внутренних районов не получили никакой выгоды от принимавшихся мер, и межрегиональное неравенство усилилось. Анализ региональных трендов экономического роста и благосостояния населения свидетельствует, что в приморских районах все еще прослеживалось более ускоренное развитие.

Рис. 8.6. Средний показатель разрыва доходов между городскими и сельскими районами Китая, в пересчете на душу населения (2018 год). Рассчитано исходя из данных в [National Bureau of Statistics 2019: 179–189]

Особенно это касается Юго-Восточного Китая, но также стоит отметить успехи Чжэцзян, Цзянсу, Шанхая и Шаньдун [Cartier 2001]. В ответ на жалобы из других регионов и из желания все же обеспечивать интересы и других районов страны были скорректированы положения по иностранным инвестициям и мерам стимулирующего характера для продвижения регионального развития. Это позволило обеспечить интенсивный рост для внутриматериковых регионов, в частности для отдаленных пограничных районов, таких как Синьцзян. Этот феномен, скорее всего, имеет под собой как геополитические, так и экономические причины. Все описанные меры увенчались определенными успехами: доходы на душу населения среди жителей Синьцзяна заметно увеличились в сравнении с другими западными регионами (см. рис. 8.5). Впрочем, это также может свидетельствовать в первую очередь о быстром росте в регионе численности китайцев-ханьцев, особенно в промышленных центрах, специализирующихся на нефти, газе, текстиле и массовом туризме [Loughlin, Pannell 2001].

Политика развития Запада

По мере все более неравномерного распределения результатов развития в пространстве Китая и все большего проявления разрыва в доходах и благосостоянии населения между регионами на первый план выдвинулась проблема социально-политической стабильности внутриматериковых районов. Как раз на фоне этой обеспокоенности к концу 1990-х годов все чаще звучали призывы к развитию западных регионов КНР. С 2000 года на эти цели начали выделяться более крупные средства. В марте 2003 года премьер Чжу Жунцзи, выступая на 1-й сессии Всекитайского собрания народных представителей 10-го созыва, в рамках основного доклада о работе правительства дал обзор программы развития западных административных единиц Китая:

За последние три года с момента внедрения стратегии развития западных районов правительство сильно продвинуло развитие региона за счет увеличения инвестиций, наращивания дотаций и ввода налогово-фискальных преференций. Были инициированы 36 новых ключевых проектов с общими вложениями свыше ¥600 миллиардов [Zhu 2003: 2].

Вполне очевидно, что за последние годы прилагались значительные усилия для формирования более сбалансированной в пространственном отношении политики развития. Однако данные продолжают свидетельствовать о том, что приморские провинции пользуются преимуществами практически по всем индикаторам благосостояния (см. также карту с информацией по ВВП на душу населения в главе 10). Более того, вопреки всем вышеописанным мерам разрыв между западом и востоком Китая все еще остается существенным. Наиболее вероятно, что привилегированное положение приморских районов лишь усилится в свете их плотных связей с мировой торговой и финансовой системами.

Об огромном и растущем влиянии приморских провинций можно судить и по направлению следования потоков мигрантов. Китайцы перемещаются по всей стране, однако основные потоки мигрантов наблюдаются из внутриматериковых провинций, в том числе Сычуань, на восток, в частности в динамично развивающиеся приморские провинции и города, где имеется множество возможностей трудоустройства в производственной и строительной отраслях, а также в секторе услуг [Fan 2005]. Эти районы привлекают к себе множество людей, и не приходится сомневаться, что этот тренд сохранится на обозримое будущее. Именно приморские регионы выступают авангардом ускоренного экономического роста и структурной трансформации Китая.

Как мы уже неоднократно отмечали, Китай показал впечатляющий экономический рост, в особенности за последние два десятилетия. Это, в частности, позволило вывести из-за черты бедности сотни миллионов людей – и это никакое не преувеличение. В то же время все тот же экономический рост привел к целому ряду пространственных феноменов и явлений, которые вылились в неравномерное развитие различных регионов КНР, а также в разрыв между городскими и сельскими районами. Приморские районы и города продолжают процветать, в то время как внутри-материковые районы и деревни несколько отстают. При этом сложность заключается в том, что всю ситуацию невозможно свести только к контрастам между прибрежной и внутриматериковой зонами и между городскими и сельскими районами. Отдельные внутренние районы, в частности Синьцзян, переживают быстрый рост (опустим, что некоторое неравенство наблюдается между отдельными частями АР). В равной мере и на востоке Китая есть проблемные сельские районы. Власти мучаются с этой вариативностью и пространственным неравенством и принимают меры по сокращению подобных различий, однако логика рыночных подходов к экономическим процессам, вероятно, так и будет предполагать значительные различия в положении разных регионов и разрыв между городскими и сельскими районами Китая.

Замедление экономического роста Китая: последствия и перспективы

К 2013 году, после более 20 лет двузначных и почти двузначных темпов ежегодного прироста экономики, во многом связанного с высокими показателями сбережений у граждан Китая и исключительно высоких вложений государства в основные средства производства, развитие экономики КНР начало замедляться. Стратегия поддержания больших масштабов экспорта за счет низкой стоимости труда и снижения издержек на производство потребительских товаров изначально дала стимул для ускоренных темпов роста национальной экономики. Такое сочетание факторов привело к поражающим воображение и устойчивым показателям ежегодного прироста ВВП, а также стремительному увеличению резервов иностранной валюты. Китай – ив особенности дельта реки Чжуцзян – превратились в фабрику мира. Однако подобный экономический рост не мог продолжаться вечно, и на фоне всемирной рецессии 2007–2008 годов феноменальный взлет КНР замедлился (см. рис. 8.7). Модель экономического роста, поддерживаемая последние два десятилетия, основывалась на высоких инвестициях в сектора строительства и инфраструктуры, зачастую за счет кредитов от государственных банков. В результате мы имеем огромные долговые обязательства, значительные спекуляции и чересчур амбициозные строительные планы [Chen 2015; Dunford 2015]. Китаю пришлось искать иной, более стабильный подход к экономическому прогрессу.

Решением проблемы стало отстаивание национальной потребительской экономики – третичного сектора – и улучшение условий жизни сотни миллионов китайских горожан при параллельном внимании к качеству жизни сельских жителей. По идее, внутренний спрос на товары и услуги должен был простимулировать экономику и способствовать устойчивому росту рабочих мест и экономики в целом. Как мы уже отмечали неоднократно, новые рабочие места поддерживают социальную стабильность и легитимность дальнейшего сохранения лидерского статуса и управленческих позиций КПК. К сожалению, новая стратегия не всегда давала ожидаемые результаты. Ежегодный рост ВВП – существенный показатель состояния дел в экономике – сократился с 7,0 % до 6,1 % в период с 2015 до 2019 года [Macrotrends 2020]. Это не те показатели, которые соответствуют прогнозам, обозначенным в государственных планах Китая, однако они все равно являются впечатляющими.

Рис. 8.7. Ежегодный рост ВВП Китая (1979–2019 годы, %). Данные взяты из: [Macrotrends 2020]

Новым вызовом для ускоренного экономического роста стало возобновление упора при Си Цзиньпине на расширение роли госпредприятий в экономике [Lardy 2019]. Это предполагает все большие инвестиции госбанков в государственный сектор экономики и меньшие капиталовложения, доступные для частных, ориентирующихся на рынок компаний, которые в прошлом зачастую поглощали излишки рабочей силы и задавали значительный динамизм китайской экономике [Lardy 2019].

Последствия пандемии COVID-19 на экономику Китая и, в частности, ее экспортные статьи мы сможем оценить несколько позже. Однако можно предположить, что время двузначных показателей роста, которые характеризовали первые этапы политики реформ и открытости, скорее всего, осталось в прошлом. Властям КНР придется подстроиться под более медленные темпы экономического роста (правда, при гораздо более мощной материальной базе), чем те, которые китайцы, возможно, уже считают «привычными» для себя [Ни 2015; Lardy 2019].

Первичными реакциями на такой спад – и стоит отметить, что Китай здесь не уникален, – стали попытки подтолкнуть или «подлить масла» в экономику. КНР сначала попробовал добиться этого за счет монетарных средств: Народному банку Китая – ЦБ – было разрешено понизить процентные ставки и требования касательно уровня резервов для крупных госбанков, на которые приходится большая часть кредитования в рамках дальнейших проектов обустройства и расширения госпредприятий и городов. Еще одной мерой стало поощрение частных инвестиций на фондовых биржах Шанхая и Шэньчжэня. Это должно было породить благосостояние, которое обещало обернуться повышенным потреблением и вложениями в экономику. Однако по факту Китаю пришлось столкнуться с «мыльным пузырем» на биржах, который лопнул в июле 2015 года и привел к обвалу цен на рынках. За этим последовала девальвация юаня сверху. Это было сделано в свете предшествующих обязательств Китая обеспечивать более свободный, «плавающий» курс национальной валюты, из которой власти КНР хотели сделать одну из резервных валют мира [Bradsher 2015]. В последние годы, реагируя на ситуацию с COVID-19 и во многом вторя схожим курсам по всему миру, руководство КНР предпочитало меры финансового стимулирования: повышенная поддержка инфраструктурных проектов, низкие проценты по кредитам для крупного и малого бизнеса и иные поощрительные мероприятия для поддержания роста ВВП с учетом сокращения внутреннего и международного спроса на товары и услуги.

Перед не столь уж давно закрепившимся на лидерских позициях руководством Китая во главе с Си Цзиньпином возникли новые реалии замедления экономического роста, которые могут привести к проблемам с безработицей и социальной нестабильности [Forsythe, Ansfield 2015]. Выльется ли динамика экономики КНР в стагнацию, которую мы наблюдаем в других странах БРИКС, в частности Бразилии и России? Ожидать ли нам преждевременное старение пока еще не успевшего в полной мере разбогатеть населения КНР? Сменится ли период невероятно активного роста тем же циклом дефляции, который охватил Японию начиная с 1990-х годов? Что надлежит делать с загрязнением окружающей среды и гневом затронутых им людей, которые вынуждены страдать от ужасного воздуха, плохой воды и обедненной почвы? И что можно предпринять с возникающими здесь проблемами продовольственной безопасности и чистой воды, без которых каждодневная жизнь становится невозможной? И будет ли новообретенное богатство Китая распределяться между основной частью китайского народа, а не только среди узкой прослойки привилегированного меньшинства, ограничивающегося членами КПК и людьми, которые тесно связаны с партией? Экономика Китая в настоящее время сталкивается с весьма острыми вызовами. Указанные обстоятельства, вероятно, станут основными кризисами, которые потребуют внимания и разрешения, если КПК планирует оставаться у власти в обозримом будущем [Youwei 2015]. Ключ в большинстве отмеченных случаев – здоровая экономика. Иными словами, наиболее существенный вопрос, стоящий сейчас перед Китаем, сводится к тому, сможет ли Поднебесная в ближайшем будущем поддерживать устойчивый экономический рост и параллельно разрешать повестку дня в области экологии, обозначенную в главе 12 [Forsythe, Ansfield 2015].

Вопросы к обсуждению

1. За последние два с лишним десятилетия Китай переживал ускоренный экономический рост. Чем объясняется этот феномен? На ваш взгляд, будет ли возможно удерживать такие показатели роста в кратко-и среднесрочной перспективах?

2. Насколько важны механизмы централизированного планирования и контроля для современной экономики Китая? Стоит ли ожидать усиления или, наоборот, сокращения значения этих инструментов в обозримом будущем?

3. Отличается ли по содержанию и структуре траектория развития и трансформации китайской экономики от процессов, которые разворачиваются в рыночных экономиках западных капиталистических демократий? Если да, то назовите ключевые различия между китайским и западным подходом в вопросах экономического развития.

4. Скиннер и другие исследователи отмечают, что в течение XIX века в Китае в первую очередь развивались крупные и четко оформленные в пространстве макроэкономические регионы и связанные с ними городские системы. Сложный рельеф территории Поднебесной и испещряющие его русла полноводных рек предопределили формирование специфической внутренней транспортной системы и в конечном счете предопределили подъем макроэкономических регионов Китая. Назовите и опишите некоторые из них и поясните, какую роль они сыграли в экономическом развитии Поднебесной.

5. В последние годы процветают приморские регионы Китая, что привело к возникновению значительного пространственного неравенства между этими районами и другими частями страны. Идет ли этот тренд на спад? Или он еще более усиливается? Насколько существенными могут быть социально-политические последствия данной тенденции?

6. Способны ли центральные власти КНР продвигать политические инициативы, которые будут противодействовать тренду пространственного неравенства по части доходов и условий экономической деятельности?

7. Постареет ли китайское население, не успев разбогатеть? Поясните содержание данной мысли и обозначьте вашу четкую позицию по данному вопросу с опорой на конкретные аргументы.

Библиография

Bradsher 2015 – Bradsher, Keith. China Turned to Risky Devaluation as Export Machine Stalled // New York Times. International Business. 2015, August 17. URL: http://nyti.ms/lWyXPAE (дата обращения: 12.08.2020).

Cannon 1990 – Cannon, Terry. Regions: Spatial Inequality and Regional Policy II The Geography of Contemporary China I ed. by Terry Cannon and Alan Jenkins. London: Routledge, 1990. P. 28–60.

Cartier 2001 – Cartier, Carolyn. Globalizing South China. Malden, MA: Blackwell, 2001.

Chen 2015 – Chen, Zhiwu. Chinas Dangerous Debt: Why the Economy Could Be Headed for Trouble // Foreign Affairs. 2015. Vol. 94 (3). P. 13–18.

Dicken 2007 – Dicken, Peter. Global Shift: Mapping the Changing Contours of the World Economy. 5th edition. New York: Guilford, 2007.

Dikotter 2010 – Dikotter, Frank. Mao’s Great Famine: The History of China’s Most Devastating Catastrophe, 1958–1962. New York: Walker Publishing, 2010.

Dunford 2015 – Dunford, Michael. Chinese Economic Development and Its Social and Institutional Foundations // The Geographical Transformation of China I ed. by Michael Dunford and Weidong Liu. Oxford and New York: Routledge, 2015. P. 1–21.

Eckstein 1977 – Eckstein, Alexander. China’s Economic Revolution. Cambridge: Cambridge University Press, 1977.

Fairbank 1992 – Fairbank, John K. China: A New History. Cambridge, MA: Belknap, 1992.

Fan 1995 – Fan, C. Cindy. Of Belts and Ladders: State Policy and Uneven Regional Development in Post-Mao China // Annals of the Association of American Geographers. 1995. Vol. 85 (3). P. 421–449.

Fan 2005 – Fan, C. Cindy. Modeling Interprovincial Migration in China, 1985–2000 // Eurasian Geography and Economics. 2005. Vol. 46 (3). P. 165–184.

Forsythe, Ansfield 2015 – Forsythe, Michael, Jonathan Ansfield. Fading Economy and Graft Crackdown Rattle China’s Leaders // New York Times. Asia Pacific. 2015, August 22. URL: http://nyti.ms/lEbnklK (дата обращения: 12.08.2020).

Han, Pannell 1999 – Han, Sun Sheng, Clifton W. Pannell. The Geography of Privatization in China, 1978–1996 // Economic Geography. 1999. Vol. 72. P. 272–296.

Holz 2003 – Holz, Carsten. Fast, Clear and Accurate: How Reliable Are Chinese Output and Economic Growth Statistics? // China Quarterly. 2003. Vol. 173. P. 122–263.

Hu 2015 – Hu, Angang. Embracing China’s ‘New Normal’: Why the Economy Is Still on Track // Foreign Affairs. 2015. Vol. 94 (3). P. 8–12.

Lardy 1998 – Lardy, Nicholas. China’s Unfinished Economic Revolution. Washington, DC: Brookings Institution Press, 1998.

Lardy 2002 – Lardy, Nicholas. Integrating China into the World Economy. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2002.

Lardy 2019 – Lardy, Nicholas R. The State Strikes Back: The End of Economic Reform in China? Washington, DC: Peterson Institute for International Economics, 2019.

Li 2000 – Li, Siming. Chinas Changing Spatial Disparities: A Review of Empirical Evidence // Chinas Regions, Polity and Economy / ed. by Siming Li and Wing-shing Tang. Hong Kong: Chinese University Press, 2000. P. 155–186.

Liang et al. 2001 – Liang, Zhang, Andrew J. Nathan, Perry Link, eds. The Tiananmen Papers. New York: Public Affairs Press, 2001.

Lin 2000 – Lin, George C. S. State, Capital and Space in China in an Age of Volatile Globalization // Environment and Planning A. Vol. 32. P. 455–471.

Lin 2009 – Lin, George C. S. Developing China: Land, Politics and Social Conditions. Oxford: Routledge, 2009.

Loughlin, Pannell 2001 – Loughlin, Philip EL, Clifton W. Pannell. Growing Economic Links and Regional Development in the Central Asian Republics and Xinjiang, China // Post-Soviet Geography and Economics. 2001. Vol. 42. P. 469–490.

Macrotrends 2020 – Macrotrends. 2020. China GDP Growth Rate 1960–2020. URL: https://www.macrotrends.net/countries/CHN/china/gdp-growth-rate (дата обращения: 11.08.2020).

Marton 2000 – Marton, Andrew. Chinas Spatial Economic Development: Restless Landscapes in the Lower Yangzi Delta. London: Routledge, 2000.

Monahan 2011 – Monahan, Andrew. China Overtakes Japan as World’s No. 2 Economy // Wall Street Journal. 2011, February 14.

Murphey 1974 – Murphey, Rhoads. The Treaty Ports and China’s Modernization // The Chinese City between Two Worlds I ed. by Mark Elvin and G. William Skinner. Stanford, CA: Stanford University Press, 1974. P. 17–72.

National Bureau of Statistics 2014 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2014 [China statistical yearbook 2014]. Beijing: China Statistics Press, 2014.

National Bureau of Statistics 2019 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2019 [China statistical yearbook 2019]. Beijing: China Statistics Press, 2019.

Naughton 1988 – Naughton, Barry. The Third Front // China Quarterly. 1988. Vol. 155. P. 381–386.

Naughton 1995 – Naughton, Barry. Growing Out of the Plan. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

Naughton 2007 – Naughton, Barry. The Chinese Economy: Transitions and Growth. Cambridge, MA: MIT Press, 2007.

Oshima 1987 – Oshima, Harry. Economic Growth in Monsoon Asia: A Comparative Survey. Tokyo: Tokyo University Press, 1987.

Pannell 1992 – Pannell, Clifton W. The Role of Great Cities in China // Urbanizing China / ed. by Gregory E. Guldin. Westport, CT: Greenwood, 1992. P. 11–40.

Phillips, Yeh 1990 – Phillips, David R., Anthony Gar-On Yeh. Foreign Investment and Trade: Impact on the Spatial Structure of the Economy // The Geography of Contemporary China I ed. by Terry Cannon and Alan Jenkins. London: Routledge, 1990. P. 224–244.

Skinner 1977 – Skinner, G. William, ed. The City in Space // The City in Late Imperial China. Stanford, CA: Stanford University Press, 1977.

Spence 1999 – Spence, Jonathan. The Search for Modern China. 2nd edition. New York: Norton, 1999.

Studwell 2002 – Studwell, Joe. The Chinese Dream: The Quest for the Last Great Untapped Market on Earth. New York: Atlantic Monthly Press, 2002.

Sun 1953 – Sun, Yat-sen. Fundamentals of National Reconstruction. Taipei: Chinese Cultural Service, 1953.

Veeck 1991 – Veeck, Gregory, ed. The Uneven Landscape: Geographical Studies in Post-Reform China (Geoscience and Man Series 30). Baton Rouge: Geoscience Publications, Louisiana State University, 1991.

Vogel 2011 – Vogel, Ezra. Deng Xiaoping and the Transformation of China. Cambridge, MA: Belknap, 2011.

von Glahn 2016 – von Glahn, Richard. The Economic History of China: From Antiquity to the Nineteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 2016.

Wei 2000 —Wei, Yehua Dennis. Regional Development in China. London: Routledge, 2000.

Wu 1967 – Wu, Yuan-li. The Spatial Economy of Communist China. New York: Praeger, 1967.

Yeung, Lin 2003 – Yeung, Henry Wai-chung, George C. S. Lin. Theorizing Economic Geographies of Asia // Economic Geography. 2003. Vol. 79. P. 107–128.

Youwei 2015 – Youwei. The End of Reform in China: Authoritarian Adaptation Hits a Wall // Foreign Affairs. 2015. Vol. 94 (3). P. 2–7.

Zhu 2003 – Premier Zhu. Government Work Report Delivered at the First Session of the Tenth National Peoples Congress. 2003, March 5.

Глава 9

Сельское хозяйство: из древности через революцию к реформе

Грегори Вики Клифтон Паннел

Ранние традиции земледелия

Точные истоки сельского хозяйства в Китае – историческая тайна, однако большинство исследователей исходят из предположения, что культивирование растений происходило параллельно во множестве точек, разбросанных по всей протяженности территории, которая в конечном счете составила Поднебесную в современном понимании. Одним из таких очагов земледелия определенно стали долины вдоль реки Хуанхэ (Желтой реки) и ее притоков, еще одним – Южный или Юго-Западный Китай, в пределах современной провинции Гуандун и Гуанси-Чжуанского АР. Вероятно, есть и другие подобные места раннего распространения сельского хозяйства. Китай в целом считается одной из наиболее ранних земледельческих цивилизаций. От 5000 года до нашей эры дошли письменные источники, упоминающие посевной рис (Oryza sativa). Но весьма вероятно, что сельское хозяйство имеет еще более давнюю историю в южных районах Китая. В ходе археологических раскопок близ города Ханчжоу провинции Чжэцзян были обнаружены остатки семян – предположительно проса и риса. Посредством радиоуглеродного датирования было установлено, что эти семена относятся к 8500 году до нашей эры. Эти и другие сохранившиеся запасы сельскохозяйственных культур в полной мере свидетельствуют, что оседлое земледелие выступало образом жизни населения территорий Китая на протяжении по меньшей мере одиннадцати тысяч лет [Sun 1988: 193; Zhao 1994: 49].

Ранние земледельцы окультуривали не только множество зерновых культур, но и всевозможные двудольные растения, травянистые растения, кустовые растения и деревья. На Западе китайское сельское хозяйство нередко ассоциируется преимущественно с рисом, однако рисом ни в коей мере не ограничивается тот вклад, который китайские фермеры и крестьяне сделали в формирование общемировых продовольственных систем. Список растений, которые китайцы действительно или по меньшей мере потенциально окультурили, получается крайне длинным и отражает многообразие экосистем, представленных на территории Китая. Сюда следует включить такие растения, как чай (Camellia sinensis), коноплю (Cannabis sativa), из которой получают зерна, волокно и ингредиенты для лекарств, несколько видов дынь (Cucumis), могар (Setaria italica), посевное просо (Panicum miliaceum), соя (Glycine max), адзуки или угловатую фасоль (Vigna angularis), несколько разновидностей лука, в том числе лук скорода (Allium fistulosum и Allium tuberosum), гречиху (Fagopyrum esculentum), персик (Prunus persica), абрикос (Prunus armeniaca), некоторые разновидности апельсинов (Citrus) и киви (Actinidia) [Smartt, Simmonds 1995]. Эти и другие растения выращивались на разнообразных по условиям территориях, постепенно попадали в сферу влиянияимперии, которая распространялась во все стороны из своих изначальных/первоначальных пределов: долин вдоль рек Вэйхэ и Хуанхэ. На протяжении нескольких тысячелетий китайцы постоянно создавали новые – фактически генетически модифицированные – виды культур. Это происходило по мере того, как земледельцы адаптировали известные им растения под новые условия.

Китайские крестьяне также изобрели или улучшили многие важные технологии ведения сельского хозяйства, в том числе гравитационное и механическое орошение, практики выращивания орошаемого риса, террасирование и иные техники освоения земель, анаэробное компостирование для рисовых культур, технологии выращивания нескольких урожаев одной культуры за год и активное применение органических материалов для улучшения и поддержания плодородия почв. Первый письменный источник, указывающий на использование насекомых в качестве средства биологического контроля, относится к 340 году нашей эры: отдельная разновидность муравьев применялась для борьбы с распространением клещей и пауков на апельсиновых деревьях в провинции Гуандун [Needham 1981: 13].

Ирригационные системы разрабатывались и развивались во многих регионах мира примерно в то же самое время, что и в Китае. Но Поднебесная во многом представляется уникальной по масштабам и распространенности ирригационных систем страны. Известна ирригационная система Дуцзянъянь, расположенная в провинции Сычуань: комплекс дамб используется с 400 года до нашей эры по настоящее время и обеспечивает водой свыше 500 тысяч гектаров сельхозугодий – это примерно в два раза больше, чем площадь Москвы. Китайцы в рамках интенсивного развития сельского хозяйства добились гораздо больших результатов в преображении ландшафта имеющихся в их распоряжении земель, чем любой другой народ мира: территория Поднебесной орошалась, удобрялась, террасировалась, осушалась, выжигалась, разрыхлялась, зачищалась от леса, водоемов и болот всеми возможными средствами. Параллельно китайцы осуществляли и различные восстановительные меры, в том числе лесовозобновление, и широко практиковали коммерческую высадку фруктовых деревьев, тунга китайского (Vernicia fordii), бамбука и таких часто высаживаемых в священных местах долгоживущих деревьев, как двулопастный гинкго (Ginkgo biloba).

Важно принимать во внимание необычные последствия более чем 2500 лет культивации китайской земли для некоторых из ее почв. В Китае антропогенное — то есть вызванное человеком – почвообразование, связанное в первую очередь с выращиванием орошаемого риса и устройством террас, привело к возникновению специфических и весьма распространенных видов почвы, которые либо редко, либо вообще не представлены в странах умеренного климата за пределами Восточной Азии. Антропогенные почвы могут быть созданы на основе практически любого исходного материала и подразделяются на два подтипа: «водные» и «сухие». «Водные» почвы целенаправленно заливаются водой и усиленно обрабатываются удобрениями на протяжении большей части года (например, для производства риса). Конкретное время залива полей может варьироваться в зависимости от обстоятельств, в том числе доступа к воде, наличия солнечного света и отсутствия заморозков. Крестьяне из региона озера Тайху, расположенного на самой границе современных провинций Цзянсу и Чжэцзян на востоке Китая, использовали анаэробную систему компостирования на основе замачивания удобрений (оуфэй) еще до времен воцарения династии Сун (960 год нашей эры). Компостированные органические материалы (например, удобрения, солома и так далее) каждый год помещаются в воду на 200 дней. Тем самым они лишаются доступа к кислороду и в конечном счете преобразуются в аммоний – оптимальное удобрение для выращивания риса на заливных полях. «Сухие» почвы – это в первую очередь засушливые почвы (или периодически орошаемые почвы), которые террасируются или на протяжении долгого времени подвергаются глубокой обработке с помощью удобрений, компоста и пожнивных остатков. Такие почвы обычно можно найти в традиционных земледельческих районах на севере Китая или в холмистых районах на юге и юго-западе Китая. За многие десятилетия усиленного компостирования структура почвы и ее химический состав настолько преобразуются, что такие почвы уже просто не подпадают под устоявшиеся классификации природных почв. Если бы китайские крестьяне не сформировали оба указанных типа антропогенных почв, то история и культура Поднебесной сложились бы кардинально иным образом. В этом не может быть сомнений. Как раз излишки богатых урожаев, ставшие возможными благодаря обработке почвы, позволили Китаю перейти к разделению труда, а скорее всего, и обустройству сложной государственной машины.

С самых древних времен растениеводство и земледелие выступали экономическим фундаментом Китая. Постепенное увеличение численности населения в сочетании с природными бедствиями, высокими налогами и частыми войнами неизменно вынуждало китайских крестьян расширять при первой возможности посевные площади или, если это оказывалось невозможным, возделывать имеющиеся сельхозугодия с еще большей интенсивностью. Исторически наиболее выдающейся чертой китайского сельского хозяйства в сравнении с западным можно назвать даже не конкретный набор выращиваемых растений. В Поднебесной можно найти примерно схожую подборку растений и климатических зон, в которых они произрастают, что и в США, Европе или Африке (см. рис. 9.1). Разница сводится к тому, как и когда именно соответствующие растения выращиваются.

Активное внедрение техник выращивания более одного урожая с одного и того же поля за год, вероятно, можно назвать наиболее очевидной особенностью китайского сельского хозяйства как в прошлом, так и в настоящее время. Такие системы начали применяться очень рано. Соответствующие документальные подтверждения относятся по меньшей мере к Южной Сун (1126–1279 годы). Во многих районах Китая (примерно к югу от Пекина) угодья засеиваются последовательно двумя и более видами растений: такие озимые культуры, как озимая пшеница, рапс и озимый ячмень, сажают в конце лета или осенью; в дальнейшем на тех же полях сажают яровые культуры, вроде риса, кукурузы и сои. На юге, в том числе в провинции Гуандун, на сельхозугодиях могут выращивать параллельно сразу три вида растений (зачастую одну озимую культуру и две разновидности риса). Впрочем, стоит сделать ремарку, что эта практика постепенно идет на убыль по мере того, как все большее число сельских жителей в трудоспособном возрасте на юге Китая отдают предпочтение работе на окрестных фабриках и в городах, где и работать легче, и зарплаты выше. В 2018 году – по наиболее свежим доступным данным – специалисты Государственного статистического управления КНР [National Bureau of Statistics 2019] подсчитали, что в Китае имелось 134,9 миллиона гектаров пахотных земель; посевных площадей было на 23 % больше – 165,902 миллиона гектаров; при этом показатель национального индекса смешанных посевов за 2013 год составлял 123, то есть почти четверть всех пахотных земель Китая засеивалась по меньшей мере дважды в год.

Рис. 9.1. Распределение основных продовольственных культур по территории Китая. Основана на сборнике статистики по сельскому хозяйству Китая за 2002 год, но с учетом более свежих данных Государственного статистического управления КНР. Картографы: Мэри Ли Эггарт и Грегори Вик

Как и следует ожидать с учетом масштабов этой страны, Китай располагает поразительным спектром разнообразных сельскохозяйственных систем. Как мы уже упоминали в главе 2, на протяжении своей истории Китай разделялся условно на два больших региона: полноценно обеспеченный водой юг, где по большей части выращивается рис, и испытывающий нехватку воды север, где производится львиная доля кормовых зерновых, в том числе пшеницы, ячменя и кукурузы (снова см. рис. 9.1). При этом границы между этими регионами в последние годы заметно стерлись. Так, разработка и продвижение скороспелых культур позволяют Северному Китаю выращивать такие традиционно «южные» культуры, как рис. Несколько позднее в настоящей главе мы вернемся к экологическим проблемам, связанным с этим сдвигом на север.

Сельское хозяйство в историческом контексте

Эпоха коммун

Любые рассуждения на тему современного положения дел в сельском хозяйстве КНР неизменно начинаются по крайней мере с мимолетного упоминания печальных последствий внедрения системы коммун при председателе Мао Цзэдуне в начале 1950-х годов. Все жители сельских районов, в том числе крестьяне и их семьи, должны были жить и работать при больших сельскохозяйственных предприятиях в коллективном управлении. В свою очередь, предприятия подразделялись на пресловутые коммуны. Подобная система была вдохновлена примером СССР. Эпоха коммун – важная часть общих воспоминаний значительной части представителей старшего поколения, доживших до наших дней. Практически любой китаец старше 45 лет в той или иной мере жил при коммуне или в коллективе. В Китае – впрочем, как и везде – текущее положение зачастую сопоставляется с состоянием дел в прошлом. И с этой точки зрения сколько бы проблемным ни было настоящее, все равно ситуация в целом складывается «очень даже неплохо». В 1973 году, на пике системы коммун, 90 % пахотных земель Китая управлялись примерно 50 тысячами коммунальных сельхозпредприятий. Коммуны занимали площадь от 25 до 130 км^2 и охватывали в среднем около 15 тысяч человек. Мао ожидал, что коммуны будут на полном самообеспечении. И это касалось не только продовольственного снабжения, но и жилья, обработки растений, образования, здравоохранения и даже постпенсионного ухода и обеспечения. Коммуны были не просто теоретическим экзерсисом по части социальной инженерии, а выступали ключевой частью представлений Мао о построении сильного и способного обеспечить себя всеми необходимыми сельскохозяйственными товарами Китая, на основе которого можно было бы строить современную державу.

В начале 1950-х годов эгалитарный подход Мао к формированию сплоченного и бесклассового общества в сельских районах Поднебесной был с готовностью воспринят крестьянами, поддерживавшими «Великую пролетарскую революцию». Однако с течением времени энтузиазм населения пошел на убыль, как и объемы производства продовольствия. Десятилетия трудностей, лишений и голода, в том числе трагические события времен «большого скачка» (1958–1960 годы), подорвали уверенность большинства крестьян в возможность достижения всеобщего процветания на основе истинного социально-экономического равенства. В середине 1980-х годов крестьянин из уезда Хаймэнь провинции Цзянсу следующим образом обобщил результаты, достигнутые благодаря коммунам: «При Мао мы были равны – в своей нищете».

Основными элементами периода построения коммун стали ограниченное питание, продовольственные карточки и регулярный дефицит товаров питания как в деревнях, так и в городах [Li 2009]. Масштабные меры нормирования охватывали такие товары, как масло для приготовления пищи, сахар, соль, ткани, зерновые культуры, свинина, соевый соус, яйца, алкоголь и пиво. Помимо этого, коммуны, города, уезды и провинции выпускали собственные карточки, которые можно было использовать только на определенной территории. Для большинства людей возможность поесть мясо выпадала пару раз в месяц, а при «культурной революции» – и того меньше. Фрукты и несезонные овощи редко фигурировали в системе нормирования, поскольку вплоть до 1980 года подобные товары были в таком дефиците, что не было причин даже изображать, будто бы их хватит на всех. Примерно до 1982 года трудящиеся горожане могли поесть фрукты лишь несколько раз за год. Нередко рабочие ячейки закупали яблоки или груши целыми грузовиками и затем раздавали фрукты сотрудникам мешками в виде премий по случаю Праздника весны, известного на Западе как китайский Новый год. В интервью 2008 года крестьянка из провинции Цзилинь заметила, что впервые попробовала апельсин в начале 1980-х годов. Фрукт ей показался слишком горьким на вкус. Дочери пришлось объяснять матери, что апельсины едят без кожуры. Эти цитрусы появились у них в деревне, как и во многих районах Северо-Восточного Китая, лишь с началом реформ в 1978 году. В эпоху коммун централизованное планирование, плохая организация, далеко не всегда эффективная транспортная система и отсутствие стимулов извлекать какую-либо прибыль сильно ограничили производительность всего сельскохозяйственного сектора и держали китайских крестьян на грани нищеты [Kueh 1995].

Система подрядной ответственности и рыночные реформы в сельском хозяйстве

В декабре 1978 года перед лицом провала мечты о коллективизме была предложена система «подрядной ответственности» (баогань даоху). Коммуны были ликвидированы в законодательном порядке, а «ответственность» (де-факто контроль) над землей была вверена в руки самих крестьян по договорам о землепользовании. Это радикальное преобразование, проведенное в жизнь Дэн Сяопином, трансформировало (и продолжает преображать вплоть до наших дней) сельские районы Китая. Земельная реформа сопровождалась иными «нововведениями». Крестьянским семействам было вновь дозволено решать, какие культуры они будут выращивать. Сельскохозяйственное оборудование и орудия разрешили продавать и покупать за деньги. Действуют некоторые меры контроля цен и субсидирования производства в области зерна, которые в последнее время были распространены и на свинину в связи с нехваткой мяса вследствие частоты заболеваний среди животных. Однако в целом существующая система функционирует исходя из рыночных механизмов определения цен на все товары с учетом спроса и решений самих крестьян – как и во всех капиталистических странах.

Как мы уже отмечали в предыдущих главах, сельскохозяйственные угодья Китая находятся в коллективной собственности как ныне живущего китайского народа, так и всех последующих поколений. После 1949 года крестьяне лишились возможности владеть землей. В рамках системы подрядной ответственности каждый крестьянин заключает с сельскими или поселковыми властями договор землепользования на участок определенной площади. В прошлом срок действия договора составлял обычно 5–7 лет, сейчас – 30 лет. Договоры землепользования фруктовыми садами или лесистыми участками могут действовать 50 лет и более. В 1980-е годы, в самом начале действия нового курса, земля распределялась преимущественно исходя из численности крестьянских семей и имеющихся у того или иного района земельных площадей. В настоящее же время у крестьян есть возможность получать больше земли от других крестьянских семей на правах субподряда (аренды) или из доступных излишков общественных земель деревней или поселков. Семья, желающая получить в пользование больше земли, согласует конкретные условия каждой земельной сделки в отдельности [Li 2009]. Крестьяне, которые посвятили себя исключительно выращиванию зерновых культур или лесоводству, получали большие участки земли и всевозможную технологическую поддержку бесплатно или по льготным ценам.

Нововведения в рамках реализации системы подрядной ответственности начались постепенно и первоначально затрагивали лишь небольшое число районов Китая. Реформа представляла собой радикальный разворот от курса построения коммун. Важно подчеркнуть, что в Китае, как и во всех странах и в тот период времени, и в настоящее время, сосуществуют разнообразные системы земледелия, от потребительского земледелия с использованием традиционных средств производства на возвышенностях Юго-Западного Китая до высокотехнологичных органических и гидропонных предприятий, которые размещены вокруг большинства крупных городов на востоке страны. С течением времени подходы к земледелию усложнялись и обновлялись, и не только на общенациональном, но и на местном уровне. В начале 1990-х годов крестьяне в отдельно взятой деревне или уезде обычно выращивали одни и те же культуры, вели примерно одинаковый образ жизни и получали в общем равные доходы. К 2021 году в условиях жизни и работы крестьян из одной деревни или определенного уезда наблюдаются гораздо большие различия. Семьи располагают участками разной площади и выращивают на имеющейся земле различные товарные культуры. Многое зависит от имеющихся у крестьян трудовых и финансовых ресурсов, а также конкретных условий их договоренностей с местными властями и субподрядных договоров с другими крестьянами. Диверсифицировалась и деятельность, которой могут заниматься сельскохозяйственные предприятия: это может быть и растениеводство, и животноводство, и садоводство, и аквакультура, и лесоводство. Крестьяне также могут быть задействованы в несельскохозяйственной деятельности: например, работать в секторах производства, транспорта, строительства и услуг. Нередко в этом случае им приходится уезжать далеко за пределы родных мест (глава 7). Более того, в наши дни даже в одной деревне могут проживать крестьяне с весьма неоднородными уровнями образования и доходов. Социально-экономические условия ведения сельского хозяйства в Китае изменились коренным образом со времен коммун или даже с периода от первых рыночных реформ вплоть до 1995 года, когда жизненные обстоятельства крестьян были в целом схожими. [Li 2009] предлагает отличную подборку кейсов, которая раскрывает последствия всех описанных политических сдвигов на местах. В частности, автор рассматривает на примере одной волости в провинции Цзянсу, как складывались условия жизни населения в напряженные первые четыре десятилетия существования «Нового Китая».

Никто не ставит под сомнения преимущества системы подрядной ответственности, однако к концу 1990-х годов стало очевидно, что ее одной недостаточно для того, чтобы сокращать усиливающийся разрыв между городскими и сельскими районами Китая, а равно обеспечивать потребности в поставках продовольствия разрастающейся державы [Veeck, Shui 2011]. Сравнительно небольшие масштабы китайских сельскохозяйственных предприятий являются истоком проблем нового порядка, с которыми приходится мириться и справляться отдельным семьям (например, отсутствие мер по надзору и обновлению инфраструктуры, которые существовали в период коммун). Крестьянам приходится в индивидуальном порядке совершенствовать вверенные им участки, закупать исходные материалы, получать кредиты и организовывать поставки и продажи товаров. Несколько десятилетий власти КНР удерживали низкие цены на продовольствие. Крестьяне де-факто субсидировали продукты питания городских жителей. Такой порядок позволял сдерживать инфляцию и поддерживать дешевизну экспорта. Перелом наступил в конце 1990-х годов, на фоне общей обеспокоенности коллапсом в сфере сельского хозяйства.

В настоящее время по результатам множества встреч с участием представителей высших эшелонов власти китайские крестьяне получают поддержку в рамках множества новых правительственных программ. В частности, были ликвидированы практически все налоговые сборы. Также была введена масштабная программа «Комплексного развития сельского хозяйства» (КРСХ), которой будет посвящен следующий подраздел. Всего за два десятилетия Китаю удалось трансформировать национальный сельскохозяйственный сектор. Заметно улучшилось состояние сельхозугодий, у крестьян расширился доступ к ресурсной базе, увеличились рынки сбыта продукции, возникло больше возможностей кредитования. Инициированные правительством реформы обеспечили большую производительность и доходность сельского хозяйства, а также повышение качества жизни как крестьян, так и других категорий сельских жителей. При этом все же сохраняются различия в уровнях доходов сельских жителей различных регионов Китая, а также давняя проблема с разрывом в доходах между деревнями и городами. Все это мы рассмотрим в других разделах настоящей главы.

Экономические и экологические последствия модернизации сельского хозяйства (КРСХ)

В настоящее время Китай осуществляет одну из крупнейших и наиболее амбициозных программ в области биоинженерии. КНР также является мировым лидером по разработкам и исследованиям в сферах сельского хозяйства, аквакультуры и животноводства [Huang J. et al. 2002]. При этом, как мы уже отмечали ранее, наблюдается существенная неравномерность развития между различными регионами страны [Dong et al. 2006; Huang J. et al. 2002; Jin et al. 2010] как по объемам урожаев, так и по доступу к рынкам и новым технологиям. Крестьяне из Восточного Китая прекрасно показывают себя на международных рынках и могут диктовать цены по длинному списку востребованных трудоемких сельхозтоваров. При этом многие миллионы работников сельского хозяйства из внутренних районов КНР оказались в ловушке повальной бедности из-за неблагоприятных условий окружающей среды, ограниченных земельных и водных ресурсов, недоразвитости рынков, недостаточной транспортной инфраструктуры и отсутствия технических навыков [Prandl-Zika 2008]. К этому, собственно, и сводится вызов, с которым вынуждены сталкиваться профильные структуры Китая в области сельского хозяйства: возможно ли обеспечивать на основе принципов устойчивого развития достаточные поставки стратегически важных товаров, вроде зерна и мяса, и одновременно повышать доходы и качество жизни всех китайских крестьян?

Решением для этой проблемы стала уже упомянутая программа КРСХ, которая охватывает множество инициатив и мероприятий [Leading Group 2008]. Аналогичные кампании неспешно проводились еще с 1988 года, однако после 2000 года власти вкладывают в подобные проекты больше финансов и более жестко подходят к оценке эффективности соответствующих мер (см. фотографию 9.1). Под КРСХ подпадают такие мероприятия, как мелиорация земель и совершенствование дренажных систем посредством выравнивания, глубокой вспашки и террасирования почв, применение на полях больших объемов органических материалов, в том числе соломы и навоза, для повышения плодородности и дренажа, а также одновременное внедрение на конкретных угодиях по результатам испытаний на почве более эффективных и сбалансированных в использовании неорганических удобрений (комплексов на основе азота-фосфора-калия). Эти меры дополняются строительством и модернизацией ирригационных систем и многих тысяч малых и средних дамб, которые выступают как водохранилища, а также генерацией и экономией электричества. Все это позволяет стабилизировать и повысить производительность большой части малоплодородных земель, которые принципиально важны для обеспечения продовольственной безопасности в последующие десятилетия. Описанные программы увязываются с сильно расширившимися возможностями кредитования в сфере сельского хозяйства, доступом к информации о конъюнктуре рынков и ценах на товары и целеустремленными попытками укреплять кооперативные общества. При этом высказываются некоторые сомнения по поводу успешности, в частности, кампании за развитие кооперативов. Считается, что она не достигла ожидаемых показателей из-за посредственного исполнения, неоптимальных регуляционных мер и коррупции [Hu et al. 2017].

На протяжении многих веков китайские крестьяне тщательно собирали и обрабатывали органические материалы, которые можно было бы использовать на полях. И эта практика воспринималось как одна из наиболее светлых страниц сельского хозяйства в Поднебесной. В некоторой степени традиция находит продолжение на угодьях, где крестьяне выращивают овощи для личного потребления, а также в формате высокодоходного сбыта сертифицированных органических сельхозпродуктов людям среднего и высокого достатка в городах. Однако для большинства крестьян такие практики – максимально щадящие для окружающей среды – в настоящее время оказываются чрезмерно затратными и по времени, и по труду. В результате органические материалы все меньше применяются для производства многих полевых культур, в том числе зерна, а также таких масличных культур, как рапс и хлопок.

Фотография 9.1. Профинансированный по программе КРСХ проект в Нинся-Хуэйском АР, Северо-Западный Китай. В рамках инициативы крестьяне получают средства на бетонирование ирригационных каналов для экономии расхода воды (2010 год). Автор: Грегори Вик

Рис. 9.2. Применение удобрений в Китае, по типу (1986–2018 годы). Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 382]

Если в 1978 году у китайских крестьян вообще не было возможностей приобрести удобрения, то в наше время мы наблюдаем интенсивное внедрение неорганических удобрений – хотя за последние пять лет прилагались значительные усилия по сокращению использования данных видов удобрений. С 1978 по 1987 год объемы производства удобрений медленно увеличились с 10 до 15 миллионов тонн, но уже к 2015 году достигли пикового значения в 60,3 миллиона тонн. С того времени – благодаря более последовательному контролю качества и применению более благотворных методик – потребление удобрений удалось сократить до 56,5 миллиона тонн к 2018 году. Это дало известный благоприятный эффект для окружающей среды. При этом в то же самое время наметилось расширение посевных площадей [National Bureau of Statistics 2019: 382] (см. рис. 9.2). На рис. 9.2 важно отметить, что с течением времени распространяются более «сбалансированные» комплексы удобрений (азот-фосфор-калий), которые существенно более эффективны и обеспечивают высокие урожаи.

И все же стоит признать, что химические удобрения оказались для Китая как решением многих проблем, так и источником новых сложностей. Так, свидетельством чрезмерно интенсивного использования неорганических удобрений выступает эвтрофикация озер, каналов и рек, которую можно наблюдать практически во всех сельских районах Китая (см. главу 12). Уже в отчете правительства КНР от 2010 года, на который ссылается [Schneider 2011: 18], отмечается, что сельское хозяйство стало большим фактором загрязнения воды, чем промышленность или городские отходы. Согласно межнациональному исследованию [World Bank 2020] по поводу применения удобрений, китайские крестьяне в среднем использовали 503,3 кг/га удобрений в 2016 году. Даже с учетом того, что с примерно четверти китайских полей ежегодно собирают по меньшей мере два урожая, это крайне высокий уровень применения удобрений. В том же 2016 году для американских крестьян этот показатель составил 138,6 кг/га, а для японских крестьян – 242,2 кг/га (это более распространенное значение среди развитых стран). Интенсивное внедрение химических удобрений сказывается на плодородности и структуре почвы. Органические удобрения обеспечивают более оптимальные дренаж почвы, структуру почвы, удержание воды в почве и уплотнение почвы. Всего этого с неорганическими удобрениями добиться гораздо сложнее. В рамках программы КРСХ уже предпринимаются попытки по увеличению объемов использования органических удобрений при параллельном совершенствовании состава химических удобрений и методов их внедрения [Leading Group 2008]. Вспоминается афоризм, что «лучше меньше, да лучше».

Рис. 9.3. Изменения в площади орошаемых земель Китая (1978–2018 годы). Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 382]

В равной мере во многих районах Китая, в особенности после 2000 года, значительные инвестиции направлялись на расширение, ремонт и модернизацию ирригационных систем (см. рис. 9.3). С 1978 по 2018 год орошаемые площади КНР увеличились более чем на 50 %. Ирригация гарантирует безопасность на случай засухи и более последовательное водопользование в периоды паводка, что, в свою очередь, обеспечивает надежность поставок продовольственных товаров как на местах, так и на общенациональном уровне. Стоит отметить, что в период коммун Китай располагал относительно недоразвитой и ограниченной по площади ирригационной системой, которая при этом прекрасно поддерживалась благодаря усилиям специализированных команд специалистов. Это было одним из неожиданных благоприятных последствий наличия избыточной рабочей силы при большинстве коммун. С началом внедрения системы подрядной ответственности крестьяне продолжили использовать имеющиеся ирригационные системы, однако мало кто предпринимал какие-либо меры по их ремонту и модернизации, поскольку средства ирригации не являлись собственностью крестьян и не передавались им в управление по соответствующим соглашениям. В первые годы реформ фактически никто не отвечал за состояние ирригационных систем. Те представлялись слишком ценным активом, чтобы передаваться по подряду в управление отдельным семьям. При этом существовавшая при коммунах система обеспечения бесперебойной работы ирригационных систем была отменена.

Внедряемые в рамках КРСХ после 2000 года современные ирригационные системы, в том числе капельное орошение и организация трубопроводов под сельхозугодьями, позволяют более оптимально использовать водные ресурсы в сравнении с традиционными системами открытых каналов и в конечном счете гораздо более производительны с точки зрения объема воды, необходимого для выращивания килограмма зерна. Однако, вне всяких сомнений, по мере расширения орошаемых земель все больше грунтовых вод будет потребляться на сельскохозяйственные цели, что зачастую будет оборачиваться обострением экологических проблем (подробнее по этой теме см. главу 12). Интенсивное внедрение неорганических удобрений приносит Китаю и большие блага, и значительные сложности. Именно химические удобрения позволили Китаю добиться большей урожайности сельхозугодий и повысить объемы производства продовольственных товаров, которые необходимы для обеспечения нужд огромного населения страны. Нам же остается выражать сомнения по поводу того, насколько устойчивыми могут быть практики агрессивного использования химических удобрений в долгосрочной перспективе с учетом засоления почв и снижения качества водных ресурсов.

Современные реалии и проблемы сельскохозяйственного сектора

Для того чтобы четко представлять себе ситуацию в современном Китае, важно понять историческую взаимосвязь между жизнеспособным аграрным сектором и прогрессом всего Китайского народа. Ожидается, что численность населения КНР достигнет пика на уровне около 1,442 миллиарда примерно в 2029 году и затем начнет медленно сокращаться. При этом стоит помнить, что каждый год растут доходы населения и качество питания китайцев постоянно улучшается, а ассортимент доступных продовольственных товаров расширяется. Большинство китайских горожан в настоящее время потребляют мясо почти ежедневно, и этот сдвиг в потреблении предполагает гораздо большие объемы зерна на корм для скота, чем требовалось в 1980-е годы, когда китайцы сами потребляли большую часть производимого зерна. Иными словами, если сельское хозяйство КНР окажется неспособно эффективно обеспечивать потребности все более процветающего народа в качественных продовольственных продуктах, то мы можем ожидать возникновения в Китае целого ряда тяжелых социальных, политических и экономических проблем, которые ни в коей мере не будут ограничиваться исключительно сферой сельского хозяйства. В истории уже существуют прецеденты аналогичных ситуаций [Huang Y. 1998:166–170]. И эту перспективу нельзя игнорировать. Представленные в настоящем разделе данные продемонстрируют в полной мере, что Китай в целом преуспел в части обеспечения продовольственной безопасности, однако у существующей системы есть «ахиллесова пята» в виде больших издержек для властей и снижения запасов грунтовых вод (см. главу 12). В 1996 году правительство КНР обозначило официальную цель – самообеспечение Китая на 95 % сельскохозяйственной продукцией, и по состоянию на 2020 год в целом достигало ее. По большей части импортируется только небольшой ассортимент товаров, в том числе соя [Xinhua 2019]. Реализация указанной стратегической цели на почти полное самообеспечение тем сложнее в свете того, что в Китае на душу населения приходится лишь 0,085 гектара пахотных земель – примерно 40 % от среднемирового показателя [Yan et al. 2006].

В настоящее время сельскохозяйственные плановые органы КНР работают параллельно по нескольким направлениям. В этом обзоре мы сфокусируемся на двух ключевых курсах: (1) проведение мероприятий в рамках КРСХ и аналогичных программ для поддержания продовольственной безопасности, в особенности в области производства зерна, и обеспечения разнообразных пищевых потребностей растущего населения страны и (2) внедрение курсов на продвижение большего равенства между городами и деревнями и расширение возможностей для роста доходов среди крестьян. Фермеров необходимо постоянно стимулировать, дабы те могли неизменно обеспечивать увеличивающиеся потребности населения. Зачастую поддержка крестьян предполагает предоставление им финансовых средств. В настоящее время Китай в первую очередь отстаивает необходимость сохранения текущих темпов производства зерна и увеличения доходов сельского населения посредством налоговых льгот и увеличения числа субсидий. Каждому отдельному семейству предоставляют довольно небольшой объем средств, который мало отражается на индивидуальном семейном бюджете. Но важно принимать во внимание, что в Китае проживает несколько сотен миллионов семей, задействованных в сельском хозяйстве. Расходы на увеличение доходов населения быстро складываются в огромные суммы.

Политика в сфере производства зерна направлена в основном на улучшение сельхозугодий, сельской инфраструктуры, сырья и материалов, водопользования и биотехнологий [Xu, Bai 2002]. Все эти программы требуют значительных вложений, которые по большей части идут не от местных или даже провинциальных властей. Издержки на совершенствование сельского хозяйства несет центральное правительство. Следует также иметь в виду, что чем больше зерна производится на улучшенных и орошаемых пахотных землях в рамках КРСХ, тем больше приходится тратить бесценной воды. Некоторые высказывают мнение, что Китай мог бы экономить воду за счет увеличения импорта и снижения производства зерна, тем самым перекладывая бремя расходования воды на другие страны. Однако в настоящее время продовольственная безопасность оказывается более насущной проблемой, чем долгосрочные экологические проблемы. И периодическая острая нехватка воды – лишь один из острых вопросов, с которыми приходится сталкиваться Китаю. Нередко землю, которую бы в любой другой стране не трогали бы из-за сильного перепада высот или засушливых условий, начинают обрабатывать в Китае. В результате мы наблюдаем в КНР примеры самой обостренной эрозии почвы во всем мире, в частности в бассейне Хуанхэ (см. фотографию 9.2).

Фотография 9.2. Ландшафт с лёссом во время пыльной бури, провинция Шаньси (1991 год). Автор: Грегори Вик

Курсы на увеличение доходов сельского населения в основном предполагают выплату субсидий, налоговые послабления, создание доступных рыночных условий, совершенствование транспортной инфраструктуры, выработку новых товаров с высокой добавленной стоимостью, распространение более полной информации об имеющихся рынках сбыта, усиленный маркетинг, повышение квалификации крестьян и популяризацию навыков оптимизации обработки сельхозугодий за счет новейших технологий.

Фотография 9.3. Великий канал в провинции Цзянсу. Вблизи – фабрики и сельхозугодия. Непоследовательное сельскохозяйственное районирование привело к попаданию множества промышленных загрязнителей в продовольственные товары (1987 год). Автор: Грегори Вик

Особенно важным представляется формирование отдельной категории профессиональных земледельцев, которые в полной мере владеют современными технологиями. Несмотря на продолжающиеся сдвиги в экономике и постепенное снижение количества трудящихся в области сельского хозяйства, в первичном секторе Китая (сельское хозяйство и горное дело) по настоящее время напрямую задействовано свыше 202,6 миллиона человек [National Bureau of Statistics 2019: 103]. Сравните этот показатель с 306,5 миллиона еще в 2009 году. Столь резкое изменение объясняется миграцией, индустриализацией сельской местности и ускоренным развитием сектора услуг во всем Китае (см. фотографию 9.3).

Интересы и потребности активно трудящихся в сельском хозяйстве людей должны неизменно учитываться, если Китай хочет сформировать поистине гармоничное общество. Вот почему правительство КНР направляет значительные инвестиции и оказывает существенную поддержку крестьянам, например, в виде полной отмены налогов для занимающихся земледелием семей начиная с 2006 года и массированных субсидий на сырье, в том числе качественные семена и удобрения, а также оборудование.

Все описанные программы будут реализовываться еще многие годы. Причем приоритизация субсидий для обеспечения допустимых уровней доходов и поддержания целевых показателей сельскохозяйственного производства – крайне распространенная практика. Аналогичные меры принимаются в ЕС и Северной Америке, а также в Японии, Южной Корее и других странах.

Примером успешной инициативы правительства Китая по повышению доходов населения можно назвать увеличение объемов сельхозпродукции с высокой добавленной стоимостью. За последние двадцать лет заметно возросли переработка и продажа сельскохозяйственных товаров в китайских городах. Помимо этого, китайскую сельхозпродукцию экспортируют по всему миру. Маркетизация сельского хозяйства приобретает особое значение и для людей, которые задействованы на крупных комплексах по обработке сельхозпродукции, сформировавшихся в таких городах, как Тяньцзинь, Шанхай, Ухань, Нанкин и Гуанчжоу, и для крестьян, которые поставляют сырье и/или работают на перерабатывающих предприятиях. Со времени вступления КНР в ВТО китайские земледельцы оказываются все больше экономически связаны как с национальной, так и с международной системой продовольственных поставок. В 2019 году Китай экспортировал сельскохозяйственных товаров на $64,8 миллиарда, причем все большие доли от экспортной продукции составляют морепродукты, мясные консервы, прочие товары из мяса, обработанные фрукты, овощи, приправы, специи, эфирные масла (мята и кунжут), мед и лекарственные растения [National Bureau of Statistics 2019: 338]. Для сравнения, в 2000 году объем экспорта сельхозпродукции составлял всего одну пятую этого показателя – $13 миллиардов [National Bureau of Statistics 2001: 587].

Таким образом, сельскохозяйственный сектор представляется стратегически важным не только в силу того, что он гарантирует продовольственную безопасность и экспортные поставки Китая, но и поскольку обеспечивает занятостью как трудящихся в сельских районах, так и работников производственных предприятий в городских районах.

Производство продовольствия в современном Китае

Позволим себе несколько абстрагироваться от существенных затрат, которые стоят за модернизацией сельского хозяйства, огромных субсидий, которые выплачиваются земледельцам преимущественно центральными и провинциальными властями, и обостряющимися сложностями, связанными с загрязнением окружающей среды и чрезмерно активным потреблением воды сельскохозяйственными предприятиями. Стоит признать, что Китай, вне всяких сомнений, добился поразительных результатов в обеспечении стабильности поставок зерна по всем основным культурам [World Bank 1997; Zhou, Tian 2005]. В таблице 9.1 представлены данные по общим объемам производства зерна Китаем в разные годы и доли в этом показателе трех ключевых зерновых культур: кукурузы, пшеницы и риса. Существуют и важные на региональном уровне зерновые культуры, в том числе просо, овес и шестирядный ячмень, но суммарно эти второстепенные культуры занимают менее 1 % от общих объемов производства зерна. С 2000 по 2018 год общие объемы производства зерна в Китае увеличились на 42,3 %, или примерно на 2,35 % каждый год. Таким образом, в этот период производство зерна росло в КНР быстрее, чем население. Помимо чистого роста объемов производства упомянутых трех основных культур, следует обратить внимание на интересный сдвиг в пропорциях выращивания риса и кукурузы, который объясняется изменениями в питании китайцев. Если за последние 18 лет производство пшеницы держалось в пределах около 22–24 % от общих объемов производства зерновых, то рис утратил 11,6 % от общего показателя, преимущественно уступив кукурузе, на которую теперь приходится доля в 42,2 % или 257,2 миллиона тонн от общих объемов производства зерновых (см. таблицу 9.1). Практически весь этот прирост кукурузы (в сочетании с импортной соей) идет на производство мяса (свинины, курицы, утятины и говядины) или морепродуктов, которые в первую очередь приобретаются все более обеспеченными жителями китайских городов (часть продукции уходит на экспорт). В силу целого ряда причин соя выступает единственным исключением в устремлениях Китая к достижению полного самообеспечения. Китай импортирует примерно 50 % всей сои, поставляемой на международные рынки. Этот объем обеспечивает 73 % от национальных потребностей в сое [Schneider 2011: 10].

Таблица 9.1. Изменения в производстве зерна и пропорциональных долях различных культур в урожаях Китая, за избранные годы

* Сюда включены соя и все клубневые культуры. Клубневые культуры пересчитаны в зерновой эквивалент с коэффициентом 5: 1 (5 кг клубней приравниваются к 1 кг зерна).

Источник: [National Bureau of Statistics 2014: 379: National Bureau of Statistics 2019: 389].

В таблице 9.2 обобщены изменения в объемах урожаев (кг/га) за 1978–2018 годы. Площадь пахотных земель Китая, в сущности, неизменно составляет 134,9 миллиона гектаров. Поэтому повышение продовольственных поставок можно обеспечивать практически исключительно посредством увеличения урожайности имеющихся угодий в результате инноваций в рамках КРСХ [National Bureau of Statistics 2019: 229]. За время с начала реформ урожайность риса повысилась на 76,6 %, пшеницы, кукурузы, хлопка, арахиса и рапса (масло/семена) – более чем вдвое. По большей части этот рост приходится на период после 2000 года и начало преобразований по части КРСХ. Это уникальный по масштабам феномен как в международном, так и в историческом контексте. Китай показывает большую урожайность пшеницы и хлопка, чем США, но за этим стоят огромные объемы удобрений, которые китайские крестьяне применяют на сельхозугодиях, и факт применения средств ирригации практически на всех хлопковых полях. Ни то, ни другое не было бы возможно вне государственных субсидий. При этом одним из негативных последствий обоих мероприятий является проблема засоления почвы во всех районах, производящих хлопок. Впрочем, не стоит забывать, что аналогичные сложности возникают на значительной части орошаемых пахотных земель в западных районах США.

Зачастую анализ сельского хозяйства Китая сводится к совокупным общенациональным данным, но последние не позволяют увидеть полную картину. Авторы настоящей книги – географы, поэтому для нас принципиально важно рассмотреть, какие различия в сельскохозяйственном производстве наблюдаются как между различными регионами, так и в разные периоды. Так, по части производства пшеницы наблюдается занимательный пространственный тренд, демонстрирующий связи с растущими доходами, новыми политическими курсами властей и неравномерным внедрением программ КРСХ на территории всего Китая (см. рис. 9.4).

Таблица 9.2. Изменения в урожайности основных сельскохозяйственных культур в Китае (кг/га), за избранные годы

Источник: [National Bureau of Statistics 2014: 382, табл. 12–11], рассчитано исходя из данных в [Ibid.: 375, табл. 12-8; 379, табл. 12–10]; [National Bureau of Statistics 2019: 392, табл. 12–11], рассчитано исходя из данных в [Ibid.: 385, табл. 12-8; 389, табл. 12–10]. Данные по США: [USDA 2019: 28].

Регионы со значительной долей крестьян с низкими доходами, в том числе Северо-Западный, Северный и Северо-Восточный Китай, легче заставить выращивать пшеницу. В соответствующих районах КНР у людей меньше возможностей найти работу за пределами сельскохозяйственных предприятий, поэтому местное население более открыто к перспективе интенсификации сельского хозяйства и участия в программах КРСХ [Leading Group 2008]. Иными словами, земледелие представляется более эффективной и (по крайней мере в теории) более продуктивной опцией для крестьян из отдаленных регионов. Рис. 9.4, возможно, покажется нашим читателям слишком сложным, но он раскрывает заслуживающие внимания географические паттерны, которые зафиксированы на карте.

Рис. 9.4. Доля производства кукурузы, пшеницы и риса в Китае, по регионам, за избранные годы. Рассчитано авторами с учетом [National Bureau of Statistics 2001: 381, табл. 12–17; 2011: 477, табл. 13–15; 2019: 389, табл. 12–10; Agriculture Bureau 2009: 189–191, табл. 3-3-18]. Картографы: Дон Санетра, Gamut Graphics и Грегори Вик

Эти диаграммы позволяют нам многое сказать о производстве зерна в Китае, поэтому мы считаем необходимым остановиться на них подробнее. Начнем с диаграммы в верхнем правом углу, на которой приводятся данные по рису. Вопреки значительным излишкам воды, возникающим из-за ежегодных осадков, и отличных антропогенных почв, сформировавшихся за счет выращивания риса, общая площадь рисовых угодий в традиционно занимающихся выращиванием риса провинциях на юго-востоке Китая сократилась. Это связано с тем, что крестьяне предпочитают выращивать более прибыльную сельскохозяйственную продукцию, фрукты, овощи и специализированные культуры (бамбук, грибы, мяту, табак, перцы и даже семена трав для некоторых крупных американских и канадских компаний). Таким образом, производство риса сокращается как раз в тех регионах, которые лучше всего приспособлены под выращивание этой культуры. С другой стороны, в Северо-Восточном Китае орошаемый рис дает большую прибыль, чем традиционно выращиваемые здесь кукуруза, соя и яровая пшеница. Поэтому крестьяне по факту выращивают рис в холодных условиях, сопоставимых с центральными районами Канады, и на фоне все большего дефицита грунтовых вод (см. снова рис. 2.3). В результате северо-восточные регионы КНР переживают рисовый бум вопреки потенциальной нехватке воды и перспективе нанесения тяжелого ущерба для окружающей среды. Этому тем более способствует внедрение скороспелых культур. При гораздо больших затратах на воду, чем в прошлом, крестьяне из Северо-Восточного Китая (Маньчжурии) могут получать больший чистый доход от выращивания риса – почти в два раза больше, чем от выращивания кукурузы или сои. Здесь же стоит вспомнить о том, что импорт Китаем кукурузы и сои из США в эпоху после вступления Поднебесной в ВТО приводит к удерживанию роста внутренних цен именно на эти культуры. 25 лет назад еще не существовало коммерчески целесообразных разновидностей риса, которые можно было бы выращивать за 80–90 дней безморозного периода в Северо-Восточном Китае. После начала реализации КРСХ распространение и популярность получили как раз такие разновидности культур. Причем Северо-Восточный Китай считается экологически чистым регионом, где воздух, вода и почва преимущественно чисты и лишены каких-либо вредных примесей. Эти ожидания переносятся и на выращиваемые здесь культуры. Северо-восточный рис (дунбэй шуй-дао) продается по цене практически в два раза выше, чем обычный рис, и хорошо показывает себя на рынках в Японии и на Тайване. И все это при полном отсутствии каких-либо доказательств, что он чем-либо отличается от своих «собратьев». Впрочем, наши многочисленные китайские товарищи убеждают нас, что северо-восточный рис – действительно самый вкусный!

И отчасти обратная тенденция – кукуруза с низкой добавленной стоимостью, используемая по состоянию на 2020 год в Китае преимущественно в качестве корма для скота, выращивается даже в засушливых районах на северо-западе Китая. Запреты на кочевое скотоводство были введены для защиты травянистых сообществ, однако пришедшие на смену скотоводству такого типа предприятия централизованного кормления стойловых животных, которые в настоящий момент производят большую часть потребляемых китайцами свинины, баранины и говядины, нуждаются в кукурузе, чтобы кормить скот, лишившийся более естественных источников питания в связи с экологическими предписаниями. В результате мы имеем чрезмерное и неустойчивое использование грунтовых вод в засушливых северных районах Китая (подробнее об этом см. главу 12).

Пшеница, особенно озимая пшеница, в прошлом выращивались во всем Китае как вторая культура на угодиях, где каждый год культивировались две культуры: озимая пшеница и летний рис. Однако практика культивации двух культур постепенно пошла на спад в процветающих районах Китая в связи со сравнительно низкой прибылью с пшеницы. Провинции, расположенные на Великой Китайской равнине, стали специализироваться на пшенице, и, вопреки перебоям с водой и небольшой площади региона, на эти районы сейчас приходится почти 60 % всей производимой в Китае пшеницы.

В 1995 году кукуруза составляла 26,9 % всех производимых в КНР продовольственных зерновых (см. таблицу 9.1). К 2018 году этот показатель достиг 42,2 % – очевидное свидетельство того, как на сельское хозяйство влияют рост китайской экономики и сопровождающий его взлет доходов. В результате расширения производства дешевой кукурузы и импорта сои со времени начала политики реформ и открытости в Китае резко увеличилось производство (и потребление): если в 1978 году Поднебесная производила всего 10 миллионов с лишним тонн мяса, то в 2018 году – уже 86,24 миллиона тонн (см. рис. 9.5) [National Bureau of Statistics 2019: 396]. Почти 63 % потребляемого в Китае мяса – производимая внутри страны свинина. Однако поставок мяса не хватает для того, чтобы обеспечить весь спрос, и Китай вынужден импортировать значительные объемы мяса из США и других стран.

Рис. 9.5. Производство мяса в Китае (1979–2018 годы). Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 396]

Многие новые проблемы загрязнений из точечных источников в Китае связаны с резким развитием животноводства примерно за последние десять лет. Еще в 1985 году большая часть свинины производилась индивидуальными семейными хозяйствами, которые выращивали от двух до шести свиней. От одной до пяти свиней можно было продать в любой момент, когда домочадцы нуждались в дополнительных средствах. В 1985 году 95 % всей китайской свинины производилось именно подобным образом. К 2007 же году лишь 27 % китайской свинины выращивалось на «задворках» [Schneider 2011:9]. Переход к масштабным предприятиям централизованного кормления стойловых животных позволяет сокращать производственные издержки, а возросшие доходы населения стимулируют спрос. Только в 2010 году китайцы съели 50 миллионов метрических тонн свинины – в среднем по 37,15 килограмма на человека [Schneider 2011: 5]. В категорию «мясо других животных и птиц», которая включена в рис. 9.5, в основном входит мясо домашних птиц, преимущественно куриц и уток. Однако в официальной статистике нет четких данных по объемам производства конкретных видов «мяса других животных и птиц».

В равной мере потребление овощей сильно увеличилось по мере роста доходов населения, в особенности после 2000 года. На рис. 9.6 представлены данные по площади земель в Китае, отведенных под производство овощей (в том числе грибов). На графике явственно прослеживается тесная связь между китайской экономикой и мировой экономикой. На фоне сокращения доходов в результате спада экспорта в связи с общемировой рецессией 2008–2012 годов в Китае наметились сокращение как потребления, так и экспорта овощей, а крестьяне начали производить более надежные зерновые культуры. По мере стабилизации мировой экономики восстановились и темпы поставок овощей на национальный и международный рынки. Объемы экспорта овощей, фруктов и цветов в Китае в 2018 году составили сумму свыше $25,57 миллиарда.

Лесоводство и лесные ресурсы

Вполне очевидно, что леса выполняют важные экономические и экологические функции в любой стране, и Китай не исключение из правила. Наиболее часто в китайских лесах встречаются дуб, сосна Массона, куннингамия (китайская ель), береза и лиственница – на них приходится 71,31 миллиона гектаров или почти 50 % лесных угодий [Butterworth, Lei 2005]. Впрочем, лесной сектор КНР не сводится только к древесине. Среди других товаров, идущих на экспорт или дальнейшую обработку, стоит отменить натуральный каучук, сосновую смолу, тунговое (древесное) масло (используется в лакокрасочной продукции) и бамбук (для напольных покрытий, предметов обихода и одежды). Коммерческие лесозаготовки и лесоводство играют ключевую роль в китайской экономике, но ничуть не менее важны леса экологической или экзогенной значимости. Сюда входят защитные лесонасаждения, которые замедляют ветровую эрозию, леса в верховьях рек, которые ограничивают темпы речной эрозии и сохраняют влагу в земледельческих районах, и леса в регионах с разнообразными экологическими условиями, в том числе на острове Хайнань и в Юго-Западном Китае, где отсутствие инвестиций в защиту лесонасаждений от разрастающихся городов и иных способов землепользования может обернуться утратой множества видов флоры и фауны. Последние оценки доли лесных массивов в общей площади КНР свидетельствуют, что огромные расходы китайских властей на восстановление лесонасаждений оправдывают себя. Государственное управление лесного и степного хозяйства КНР сообщает, что на настоящий момент 22,96 % всей территории Китая покрыто лесами. В 1990-х годах этот показатель составлял всего лишь около 12–13 % [Butterworth, Lei 2005; National Bureau of Statistics 2019: 254].

При этом четкое и лаконичное обобщение имеющейся информации по лесным ресурсам Китая оказывается гораздо более сложной задачей, чем можно было бы предположить. Это частично связано с тем, что многие лесонасаждения Китая небольшие по площади и фрагментированы. Кроме того, нередко леса располагаются на участках, которые параллельно используются для иных целей [Forestry Department 1995]. Всю силу воздействия человеческой деятельности в течение многих веков на занимаемую Китаем территорию демонстрирует [Zhao 1994:41]. По подсчетам исследователя, во времена до возникновения земледелия до 40 % площади будущего Китая было покрыто лесами. Власти КНР принимают меры для того, чтобы обратить вспять массированное обезлесение, возникшее на территории Поднебесной.

Рис. 9.6. Изменения в площади отведенных под производство овощей земель Китая (1978–2018 годы). Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 387]

Однако столетия злоупотребления природными ресурсами сказываются во многих районах страны [Edmonds 1994]. В Китае все еще нередко можно наткнуться на полностью лишенные растительности ландшафты, в том числе на Лёссовом плато, в Северо-Восточном, Юго-Западном и Южном Китае, а также на равнине среднего и нижнего течения Янцзы. Практически все сельскохозяйственные районы Китая нуждаются в активном восстановлении лесных массивов. На эти цели выделяются большие средства, особенно в последние два десятилетия.

Существуют значительные возможности для расширения отрасли лесохозяйственной продукции, однако для этого необходимо развивать новые источники инвестиций и новые производственные базы. Стремительно растущая экономика Китая нуждается в практически перманентных поставках бумаги и древесных товаров. В 2018 году Китай импортировал древесины, пробки, бумажной пульпы и древесных отходов на более чем $47,53 миллиарда, причем $8,1 миллиарда здесь приходятся на импорт из США [National Bureau of Statistics 2019: 338]. По крайней мере частично столь массированный импорт, который дополняется примерно такими же объемами внутринационального производства, можно объяснить тем фактом, что Китай располагает крупнейшей мебельной промышленностью в мире (как по экспорту, так и по внутреннему товарообороту). Значительную часть древесных материалов приходится импортировать из-за проблем с качеством сырья. Таким образом, пока что Китай не обладает достаточными лесными ресурсами, и в связи с этим происходит активное внедрение современных подходов по управлению лесонасаждениями. При этом за КНР остается право диктовать цены на многие лесоматериалы, которые реализуются на международных рынках. Кроме того, Китай все еще выступает крупным партнером по импорту подобной продукции для Канады и США, но в еще большей мере для сопредельных России, Вьетнама, Мьянмы и Лаоса.

Тренды в аквакультуре

Одной из примечательных особенностей сельского хозяйства в Китае долгое время остается зависимость от рек, ручьев, водоемов, каналов и рисовых полей, которые используются для мелкомасштабного разведения рыбы, черепах, пресноводных крабов, угрей, моллюсков, креветок и лангустов. Это позволяет крестьянам дополнять доходы от земледелия и скотоводства. Китай располагает одним из самых крупных рыболовецких флотов во всем мире, но в действительности сильное наращивание производства после начала периода реформ и открытости в 1978 года было бы корректнее связать с существенными нововведениями в сферах марикультуры (выращивания морепродуктов и иных товаров на замкнутых участках морей и океанов, в том числе в приморских регионах) и пресноводной аквакультуры. По состоянию на 2018 год на последнюю приходилось 45,8 % или 64,57 миллиона тонн от общих объемов производства и вылова рыбы и морепродуктов в Китае. Еще в 1978 году эти показатели составляли всего лишь 16,4 % или 4,6 миллиона тонн – за эти годы произошел поразительный скачок (см. рис. 9.7) [National Bureau of Statistics 2018: 398]. В Китае марикультуры в целом не существовало вплоть до по крайней мере 1985 года. Сейчас же на эту отрасль приходится 31 % от общих объемов производства. В первую очередь соответствующие предприятия занимаются разведением моллюсков, морской капусты и прочих водорослей. Примерно 20 % производства составляет вылов рыбы и морепродуктов в открытом море. Соседи Китая – как и многие члены международного сообщества – неоднократно призывали КНР к более тщательному надзору за разворачиваемой в океанах и морях деятельностью. Есть основания надеяться, что еще большую часть текущего вылова рыбы и морепродуктов удастся заместить за счет марикультуры и аквакультуры. Во всех провинциальных единицах Китая – даже в Тибете! – развивается аквакультура, однако ведущие позиции здесь сохраняются за восточными и юго-восточными регионами, в которых существует давняя традиция использования рыбы, моллюсков и прочих продовольственных товаров такого рода в местной кухне.

Рис. 9.7. Рыбная ловля и рыбоводство в Китае (1985–2018 годы). Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 398]

И вновь быстрое повышение производительности следует связывать с выросшими за время реформ доходами у многих жителей и стремительно расширяющимся экспортным рынком. При этом, даже несмотря на небывалый взлет производства в сфере аквакультуры, Китаю удается удерживать хорошие показатели спроса и стабильные цены. Это объясняется тем, что жители китайских городов в целом предпочитают рыбу и моллюсков большинству других источников белка, особенно в свете многих лет дефицита продовольственных товаров. Кроме того, разведение в водоемах рыбы (карпов, форелей, тиляпий), креветок, раков, черепах и угрей – весьма трудоемкий процесс, поэтому у китайских крестьян в этом отношении есть конкурентные преимущества перед западными производителями. В свою очередь, это обстоятельство способствует внедрению оптимизированных, более совершенных – и более дорогостоящих – производственных технологий, которые позволяют обеспечивать высокую эффективность работы и меньшие потери среди животных в результате болезней. Специалисты в области аквакультуры, работающие при сельскохозяйственных институтах и университетах Китая, сыграли ключевую роль в продвижении подобных новаций. КНР в настоящее время выступает одним из мировых лидеров по системам разведения и производства в сфере аквакультуры. В то же время существуют значительные и обоснованные сомнения по поводу того, насколько индустрия аквакультуры в Китае безопасна как для окружающей среды, так и для здоровья людей. В первую очередь здесь подразумевается ненадлежащее использование лекарственных средств, в том числе антибиотиков. Во многих из приморских районов Юго-Восточного Китая, где разводятся креветки, уровень загрязнения воды бьет общенациональные рекорды. Прибыльные производства креветок в прибрежных акваториях расширялись быстрее, чем возможности надзора за ними. Власти в большинстве китайских провинций стараются вводить квоты на конвертацию сельскохозяйственных угодий в хозяйства по разведению рыбы и морепродуктов. Однако высокие прибыли, которые сулит аквакультура, практически гарантируют, что некоторые производители будут расширять бизнес и при этом стремиться изо всех сил остаться вне поле внимания регуляторов. Китай нуждается в большей степени контроля за отраслью, но небольшие масштабы многих предприятий усложняют как введение регламентов, так и обеспечение надлежащего контроля качества товаров. Часто поступают жалобы на загрязнение грунтовых вод в районах, где особенно интенсивно развивается аквакультура.

Частично высокая доходность аквакультуры объясняется особенностями международной торговли. Замороженная рыба и морепродукты – первая статья экспорта продовольственных товаров из Китая в США и ЕС. В 2018 году Китай поставил международным потребителям товаров подобных категорий на общую сумму в $25 миллиардов. При этом в Китае есть существенный спрос на импорт морепродуктов, в том числе таких высококачественных товаров, как живые и охлажденные лобстеры, крабы, креветки и рыба. Это открывает значительные возможности для производителей из ЕС и Северной Америки. В 2018 году Китай импортировал морепродуктов почти на $12 миллиардов, в том числе замороженных креветок на сумму $4 миллиарда [National Bureau of Statistics 2019: 338].

В поисках баланса: экологические и экономические вызовы в сельском хозяйстве

По многим факторам невозможно оспаривать успех попыток за последние десятилетия «модернизировать» сельское хозяйство в Китае. Однако все же возникает вопрос: не станут ли экологические издержки этого процесса чрезмерными в ближайшие годы? В сельской местности Китая все еще сохраняется множество бедных районов. Особенно это касается северной части Центрального Китая, Юго-Западного Китая и Тибета. Это регионы, которые не интегрированы полноценно в национальную экономику или которые обеспечивают населяющим их людям сравнительно ограниченные возможности для заработков из-за тяжелых условий окружающей среды. При этом последние три десятилетия в целом стали временем процветания для многих китайских крестьян, в частности в пригородах и на востоке страны. Доля населения КНР, которая, согласно официальной статистике, находится «за чертой нищеты» (при ежегодном доходе на уровне ¥2300 или около $334), сократилась с 53 % в 1981 году до 3,1 % в 2017 году [Montalvo, Ravallion 2010].

Местоположение всегда имеет значение. Крестьяне, которые живут в окрестностях городов в восточных приморских регионах, имеют гораздо больше опций, чем их коллеги в других районах страны. В прибрежных провинциях сосуществуют разнообразные рынки, в том числе на товары с более высокой добавленной стоимостью, включая органические овощи, а также экспортные соевый творог доуфу, фрукты, овощи, чай и различные мясные и аквакультурные продукты. В этих регионах больше рабочих мест на производственных предприятиях и в секторе услуг, а также более качественные школы, куда можно отправлять на обучение детей. Зачастую крестьянские семьи на востоке Китая посвящают лишь часть своего времени сельскому хозяйству. В результате именно крестьяне, живущие в непосредственной близости от крупных городов и в приморских провинциях, имеют наиболее высокие доходы на душу населения среди всех сельских жителей Китая. В более отдаленных от океана и менее развитых в коммерческом отношении внутриматериковых регионах людям приходится довольствоваться предельно низкими доходами (см. рис. 9.8). Мы не можем не уделять внимание «географии» равенства. Указанный аспект объясняет многие из миграционных и жизненных проблем, которые мы уже рассмотрели в главах 5 и 6. В этом смысле пространственное неравенство современного Китая, где даже среди крестьян доходы выше в приморских провинциях, чем в остальных частях страны, разыгрывается в еще одном ключе. «География» экономики Китая очевидно сформирована за счет многих десятилетий преференций в отношении городов и Восточного Китая в целом. Впрочем, в конце концов на первый план в любом случае будут выдвигаться локации с наиболее развитой транспортной инфраструктурой, самыми образованными кадрами, максимальными финансовыми средствами и наибольшим политическим весом. Стремление что-то противопоставить неравенству, обозначенному на рис. 9.8, во многом объясняет огромные инвестиции в транспортный сектор, о которых мы еще поговорим в главе 11.

Рис. 9.8. Доход на душу населения в сельских районах Китая, по провинциям (2018 год). Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 196]. Картограф: Джейсон Глатц, Библиотека имени Уолдо, Университет Западного Мичигана

Стоит признать, что китайским властям еще предстоит разрешить или по крайней мере смягчить целый ряд проблем, связанных с сельскохозяйственным сектором. Неравенство в доходах, сложности с перевозками и необходимость обеспечения всеобщего доступа к капиталу – только начало. Как и любая другая страна, Китай постоянно сталкивается с новыми проблемами. Это тем более актуально в связи с тем, что китайские крестьяне теперь встроены во всемирную продовольственную систему и испытывают на себе воздействие глобальных экономических факторов более интенсивно, чем когда-либо прежде. Вне всяких сомнений, самые насущные проблемы – водоснабжение и качество воды. Мы подробно рассмотрим их в главе 12. Пока же важно подчеркнуть, что чем больше культур выращивается на орошаемых угодьях, тем более остро будут ощущаться эти две проблемы и связанные с ними аспекты (загрязнение окружающей среды, засоление почв). В этом КНР ничем не отличается от других стран мира.

При этом возникают и сложности, которые во многом уникальны для Китая [Lin et al. 2003]. Проблемной темой, вызывающей усиленные дискуссии, остается землевладение. Даже подписывая арендные договоры на 30 лет, крестьяне зачастую не склонны проводить на земле, которая фактически не принадлежит им, какие-либо существенные улучшения. Не помогает им и страх перед перспективой, что местные власти, желающие расширить жилые районы городов, проложить новую дорогу или отстроить новую фабрику, придут и отберут у них участки. Отдельно стоит упомянуть проблему небольших размеров участков, которыми располагают крестьяне. С этими затруднениями стакиваются крестьяне не только во многих развивающихся странах, но и в таких развитых странах, как страны ЕС, Япония и Республика Корея. В случае Китая ситуация отягощается большой численностью населения и ограниченной площадью пахотных земель. Постоянное перераспределение мелких арендных участков между крестьянами ограничивает возможности механизации производства и приводит к значительному росту цен на зерно в сравнении, например, с США, Канадой, Аргентиной и Бразилией, которые не обделены землей. В большинстве случаев крестьянские хозяйства в Китае слишком скромные по размерам, чтобы экономить на масштабах производства, за счет оптовых закупок исходных материалов или благодаря коллективной обработке и продаже сельхозпродукции.

Зачастую оказывается сложным точно установить, что масштабы и последствия экологических проблем, которые существуют в сельских районах КНР, напрямую связаны с сельским хозяйством. Данные по объемам производства различных культур находятся в открытом доступе, а вот исследования, которые свидетельствуют об обострении экологических проблем, в особенности в наиболее бедных районах Китая, стали доступны лишь в последние 10 лет. Меры по тестированию состояния окружающей среды нередко не доводятся до конца. Экологические программы в целом недофинансируются во многих районах КНР. Как и во всех странах (в том числе США), в Китае зачастую не проводится детализированный и систематический сбор данных с мест по эрозии, засолению и истощению почвы, понижению уровня грунтовых вод, загрязнению поверхностных вод нитратами, фосфатами и другими сельскохозяйственными химикатами.

За последние 40 лет китайские крестьяне прошли поразительный путь от работников коммун до предпринимателей, которые могут диктовать свои условия на мировом рынке. Наиболее вероятно, Китай будет продолжать искать любые возможности, которые предполагают экспорт продукции в другие страны. Экспорт позволяет стабилизировать цены на внутреннем рынке и создает благоприятные ниши и шансы для китайских производителей. Торговые споры по поводу экспорта сельхозпродукции, скорее всего, усилятся на фоне стремления других стран оказать протекцию собственным производителям фруктов, цветов и овощей. Со скоропортящимися товарами связаны как рост доходов, так и повышенные риски, поэтому вокруг них будут вестись ожесточенные дискуссии во всех странах мира. Международная ситуация в области торговли зерном стремительно меняется. В ближайшие десятилетия можно ожидать, что к этому обстоятельству добавятся выраженные конфликты, связанные с торговлей на международном рынке иными видами сельхозпродукции, продажи которой затрагивают большее число мелких производителей в значительном числе стран мира.

Вопросы к обсуждению

1. Как бы вы охарактеризовали наиболее существенные изменения в сельском хозяйстве Китая за последние 40 лет?

2. Чем объясняется важность сельского хозяйства для экономического будущего Китая?

3. Каковы наиболее существенные экономические и экологические проблемы, с которыми приходится сталкиваться сельскому хозяйству в Китае?

4. В чем заключаются общая стратегия и конкретные цели программы КРСХ?

5. Какие изменения произошли в межрегиональных трендах производства зерновых культур (кукурузы, пшеницы и риса) в Китае с 1980 по 2015 год? Чем объясняются эти сдвиги?

6. Как бы вы охарактеризовали возможные последствия экспорта Китаем трудоемких сельскохозяйственных культур в другие страны (как развивающиеся, так и развитые)?

7. Почему Китай за последние годы сталкивается с обострением кризиса водоснабжения? Какие потенциальные решения этой ситуации предложили бы вы?

Библиография

Agriculture Bureau 2009 – Agriculture Bureau of the PRC’s Xin Zhongguo Nongye 60 Nian [Sixty years of agriculture for New China]. 2009.

Butterworth, Lei 2005 – Butterworth, J., Z. Lei. CPR: Solid Wood Products; China’s Sixth Forest Inventory Report. USDA Foreign Agricultural Service Gain Report CH5027. Washington, DC: Global Agricultural Information Network, 2005.

Dong et al. 2006 – Dong, X. Y, S. F. Song, X. B. Zhang, eds. China’s Agricultural Development: Challenges and Prospects. Burlington, VT: Ashgate, 2006.

Edmonds 1994 – Edmonds, Richard Louis. Patterns of China’s Lost Harmony: A Survey of the Country’s Environmental Degradation and Protection. London: Routledge, 1994.

Forestry Department 1995 – Forestry Department. General: Principles, Difficulties and Achievements with Chinas Forestry Development. Country Report. 1995. URL: http://www.fao.org/docrep/w7707e/w7707e02.htm (дата обращения: 22.07.2020).

Hu et al. 2017 – Hu, Z. P., Q. F. Zhang, J. A. Donaldson. Farmer’ Cooperatives in China: A Typology of Fraud and Failure // The China Journal. 2017. Vol. 78. P. 1–24. URL: https://ink.library.smu.edu.sg/cgi/viewcontent.cgi? article=3542&context=soss_research (дата обращения: 20.07.2020).

Huang J. et al. 2002 – Huang, J. K., S. Rozelle, C. Pray, Q. Wang. Plant Biotechnology in China // Science. 2002. Vol. 295 (55). P. 774–777.

Huang Y. 1998 – Huang, Y. P. Agricultural Reform in China: Getting Institutions Right. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Jin et al. 2010 – Jin, S. Q., H. Y. Ma, J. K. Huang, R. F. Hu, S. Rozelle. Productivity, Efficiency and Technical Change: Measuring the Performance of China’s Transforming Agriculture // Journal of Production Analysis. 2010. Vol. 295 (55). P. 774–777.

Kueh 1995 – Kueh, Y. Y. Agricultural Instability in China, 1931–1991. Oxford: Clarendon, 1995.

Leading Group 2008 – Leading Group for Promoting the Sustainable Development Strategy. Review Sustainable Development in China (2008)– Agriculture, Rural Development, Land, Drought and Desertification. 2008. URL: http://www.un.org/esa/agenda21 /natlinfo/countr/china/2007_fulL report.pdf (дата обращения: 20.07.2020).

Li 2009 – Li, Huaiyin. Village China under Socialism and Reform: A Micro-History, 1948–2008. Stanford, CA: Stanford University Press, 2009.

Lin et al. 2003 – Lin, J. Y. J., F. Cai, Z. Li. The Chinese Miracle: Development Strategy and Economic Reform. Hong Kong: Chinese University Press, 2003.

Montalvo, Ravallion 2010 – Montalvo, J. G., Martin Ravallion. The Pattern of Growth and Poverty Reduction in China // Journal of Comparative Economics. 2010. Vol. 38. P. 2–16.

National Bureau of Statistics 2001 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2001 [China statistical yearbook 2001]. Beijing: China Statistics Press, 2001.

National Bureau of Statistics 2014 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2014 [China statistical yearbook 2014]. Beijing: China Statistics Press, 2014.

National Bureau of Statistics 2019 – National Bureau of Statistics. Zhong-guo Tongji Nianjian 2019 [China statistical yearbook 2019]. Beijing: China Statistics Press, 2019.

Needham 1981 – Needham, J. Science in Traditional China: A Comparative Perspective. Hong Kong: Chinese University Press, 1981.

Prandl-Zika 2008 – Prandl-Zika, V. From Sustainable Farming towards a Multifunctional Agriculture: Sustainability in the Chinese Rural Reality // Journal of Environmental Management. 2008. Vol. 87 (2). P. 236–248.

Schneider 2011 – Schneider, Mindi. Feeding Chinas Pigs: Implications for the Environment, Chinas Small-holder Farmers and Food Security. Institute for Agriculture and Trade Policy, 2011, May.

Smartt, Simmonds 1995 – Smartt, J., N. W. Simmonds. Evolution of Crop Plants. 2nd edition. Essex, UK: Longman Scientific and Technical, 1995.

Sun 1988 – Sun, J. Z. The Economic Geography of China. Hong Kong: Oxford University Press, 1988.

USDA 2019 – US Department of Agriculture. Crop Production. 2019. URL: https://downloads.usda.library.cornell.edu/usda-esmis/files/tm70mvl77/ qj72pp08m/bz60d986d/cropl 119.pdf (дата обращения: 21.07.2020).

Veeck, Shui 2011 – Veeck, G., W. Shui. Chinas Quiet Agricultural Revolution: Policy and Programs of the New Millennium // Eurasian Geography and Economics. 2011. Vol. 52 (6). P. 242–263.

World Bank 1997 – World Bank. At Chinas Table: Food Security Options. Washington, DC: World Bank, 1997.

World Bank 2020 – World Bank. Data: Fertilizer Consumption (Kilograms per Hectare of Arable Land). 2020. URL: http:// data.worldbank.org/indicator/ AG.CON.FERT.ZS (дата обращения: 24.07.2015).

Xinhua 2019 – Xinhua. Commentary: Chinas Food Self-Sufficiency a Blessing to World II Xinhuanet. 2019, October 16. URL: http://www.xinhuanet.com/ english/2019-10/16/c_138475888.htm (дата обращения: 21.07.2020).

Xu, Bai 2002 – Xu, Z. H., S. N. Bai. Impact of Biotechnology on Agriculture in China // Trends in Plant Science. 2002. Vol. 7 (8). P. 374–375.

Yan et al. 2006 – Yan Y, J. Z. Zhao, H. B. Deng, Q. S. Luo. Predicting Chinas Cultivated Land Resources and Supporting Capacity in the Twenty-First Century // International Journal of Sustainable Development and World Ecology. 2006. Vol. 13 (3). P. 1–16.

Zhao 1994 – Zhao, S. Q. Geography of China: Environment Resources Population and Development. New York: Wiley, 1994.

Zhou, Tian 2005 – Zhou, Z. Y, W. M. Tian, eds. Grains in China: Foodgrain, Feedgrain and World Trade. Burlington, VT: Ashgate, 2005.

Глава 10

Промышленность и энергетика: геоисторический обзор

Грегори Вики Клифтон Паннел

Знаменательные экономические реформы, которые стартовали в декабре 1978 года, первоначально затронули сельское хозяйство. Однако главным локомотивом, который в полной мере запустил экономическое «чудо» Китая, связал Поднебесную с мировым рынком и вывел сотни миллионов китайцев из-за черты бедности, оказалась все более диверсифицированная промышленность. По состоянию на 1980 год 48,1 % крайне низкого ВВП КНР – ¥458,7 миллиарда (в пересчете на показатели настоящего времени; это $65,45 миллиарда) – приходился на вторичный сектор (промышленность, строительство). К 2018 году эта доля существенно упала – до 40,7 %, – притом что общие объемы китайской экономики, пересчитанные с учетом инфляции, достигли впечатляющего уровня в ¥89,76 триллиона ($12,8 триллиона) [National Bureau of Statistics 2019: 56] (см. рис. 10.1). За тот же период времени доля в ВВП первичного сектора (сельское хозяйство, горное дело) сократилась с 29,6 % до всего лишь 7,2 %, а третичного сектора (услуги всех видов), наоборот, увеличилась с 22,3 % до 52,2 %. Вопреки буму сектора услуг, во многом объясняющемуся ростом благосостояния населения (в первую очередь городских жителей), своим поразительным политико-экономическим взлетом Китай за последние 40 лет обязан подъему производственного сектора.

Рис. 10.1. ВНП Китая и доля промышленности в нем (1978–2018 годы). Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 56, табл. 3.1]

С учетом такого ускоренного роста вполне очевидно, что промышленность КНР переживает множество крупных вызовов и нуждается в реформах, которые бы разрешили целый ряд сложных и насущных проблем, в том числе потребность в больших инновациях, более эффективных средствах контроля за состоянием окружающей среды, закрытии бесприбыльных госпредприятий, совершенствовании транспорта, интернет-плат – форм и цепочек поставок, борьбе с коррупцией и кумовством, повышении качества и безопасности продукции, введении оптимальных производственных стандартов, обеспечении исполнения потребительских запросов, упрощении регламентов для банковской сферы и экспорта и, наконец, соблюдении международных торговых соглашений, которые занимают все более заметное место в геополитических отношениях Китая с другими странами мира [Feng et al. 2018]. Это обескураживающе длинный список предполагаемых мер, выполнение которого потребует политической выдержки, значительных денежных вливаний и разработки гибких прозрачных нормативно-правовых актов и регуляционных механизмов. Впрочем, даже с учетом всех этих сложностей нельзя отрицать одно: стремительный расцвет промышленности и производства в Китае – беспрецедентное явление в истории мировой экономики.

В настоящей главе представлены некоторые из наиболее существенных преимуществ и вызовов, которые открываются перед промышленностью и производством КНР с точки зрения географии. Мы будем фокусироваться на двух темах, которые были обозначены еще в главе 1: пространственная организация и изменчивые взаимосвязи людей с окружающей средой. Однако начать эту главу следует с краткого исторического обзора развития промышленности в Поднебесной. Мы надеемся, что это позволит читателям увидеть, насколько китайские лидеры всегда проявляли готовность к экспериментам с различными моделями развития. При этом статуса промышленной «суперзвезды» Китай достиг сравнительно недавно. После исторического экскурса мы рассмотрим на примере отдельных промышленных товаров и изделий развитие промышленности в эпоху после начала политики реформ и открытости. Здесь же мы упомянем такие связанные с быстрыми темпами роста промышленности противоречия, как международные конфликты в связи с курсами и практиками в сфере торговли. Наконец, мы исследуем стремительно меняющийся энергетический сектор КНР, который создает условия как для продвижения промышленности, так и для существования всего общества в целом.

Ретроспектива: промышленность в Древнем Китае

Промышленность в Китае имеет сравнительно запутанные истоки, особенно учитывая, что ее развитие началось не столь уж давно. Причем по большей части сложности здесь связаны с социально-экономическими процессами, которые протекали последние сто лет. В Древнем Китае производство было сфокусировано на обеспечении населения примерно одним и тем же набором товаров, который воспроизводился на протяжении многих веков. Революционные технологические новации, которые в 1700-х годах трансформировали социальные, экономические, военные и политические взаимоотношения в Европе, пришли в Китай только в XX веке. Тому существуют разнообразные и сложные причины. В Китае ни в коем случае не было нехватки в технических навыках и научных познаниях. Проблема сводится к тому, что изобретения с потенциалом внедрения в торговле не были адаптированы для Поднебесной, в отличие от Европы, а впоследствии Северной Америки и Японии. Более того, важно подчеркнуть, что Китай ничем не уступал или существенным образом превосходил Европу начала XVIII века в химии, физике и металлургии [Needham 1981]. Постижение указанных областей знаний выливалось для европейцев в разнообразные промышленные и торговые нововведения (открытия обращаются в инновации) и в конечном счете в колониальную экспансию для пополнения запасов ресурсов. В Китае аналогичной «промышленной революции» не произошло.

Интересно рассмотреть условия, которые исключили для Поднебесной возможность такой революции. Частично это можно объяснить нехваткой капитала и жестким, граничащим с монополистическим контролем центральных властей над такими товарными позициями, как соль, ткани, керамика и металлические изделия. Ближе к концу имперского периода большинство китайских предприятий, в том числе по производству шелка, фарфора и соли и по обработке чая и продовольственных товаров (например, рисовые мельницы и комплексы по отжиму масла), принадлежали местным элитам, но находились под всесторонним надзором и усиленно облагались налогами различными бюрократическими структурами при дворе императоров (см. фотографию 10.1). Экспорт наиболее прибыльных товаров, в частности шелка, чая и фарфора, также контролировался придворными. Небольшое число экспортных компаний платили за доступ на международный рынок определенную «ренту». Описанная система строгого, но спорадического надзора, возможно, ограничивала инициативность и инновационность на местах [Braudel 1986: 586]. [Pye 1972: 82] замечает, что развитию капиталистических отношений дополнительно препятствовали произвол в налогообложении и чрезмерные подати (ликэнъ) за перевоз товаров из провинции в провинцию. [Wallerstein 1976] дополнительно указывает на такие факторы, как жесткие судебные правила, в целом аграрная экономика и высокая степень стратификации общества. Все это препятствовало формированию полноценного класса торговцев (сравните с тем, насколько большое место занимали в жизни Европы гильдии).

Фотография 10.1. Современный комплекс по добыче морской соли близ верфи корпорации Shougang в провинции Шаньдун (2014 год). Современные соляные промыслы и имеющееся у них оборудование гораздо более масштабные, чем в прошлом. Однако стоит отметить, что китайцы собирали морскую соль посредством выпаривания на протяжении более чем 2500 лет. Такая соль ценится выше, чем соль, добываемая на приисках. Автор: Грегори Вик

Вплоть до 1949 года производственные инициативы в большинстве сельских районов Китая чаще всего представляли собой относительно маломасштабные предприятия по обработке потребительских сельхозтоваров, например, производству алкоголя на основе риса и сорго, соусов на основе сои, простого сукна, орудий производства, ферментированных пищевых продуктов, специй и лапши. Естественно, отдельные регионы могли специализироваться на товарах с высокой добавленной стоимостью, вроде шелка и фарфора. Переломным моментом стала Первая опиумная война (1839–1842 года), по результатам которой для Китая наступил период «неравных договоров». Этот феномен мы уже рассматривали в главе 3. Начиная с 1840-х годов зарубежные правительства и предприятия де-факто оккупировали приморские районы Поднебесной. Существенно подскочили показатели производства таких товаров, как шелк, полотно (рами), чай, стекло и фарфор. Этому способствовали сокрушение имперских монополий и учреждение иностранных фабрик вне зоны контроля правителей Цин. Все доходы утекали в карманы зарубежных спекулянтов и, соответственно, не инвестировались в улучшение качества товаров или наращивание производительности. В таких условиях качество и подходы к производству товаров практически не менялись в течение целого века, с 1840 по 1940 год. Доминантная роль иностранных держав на первых порах становления китайской промышленности может вызывать удивление у некитайцев, но этот фактор во многом объясняет, почему китайцы склонны говорить об этом времени с неприязнью. Фактически в это время Китай не был независимой страной. В 1910 году более чем 80 % перевозок, 30 % производства хлопка, 90 % железнодорожных магистралей и 100 % производства железа в Поднебесной находились под зарубежным контролем.

На этом фоне скопления китайских предприятий, в том числе текстильных производств, возникали в долине Янцзы и в так называемом регионе Цзяннань – правобережье реки Янцзы (провинции Цзянсу и Чжэцзян). На указанные районы и Шанхай даже в 1937 году приходилось более половины объемов промышленного производства (занимательное исследование доминирующей роли правобережья Янцзы в экономике Китая см. у [von Glahn 2016]; также см. главу 7). Более того, и сейчас «треугольник», углы которого образуют Шанхай, Нанкин и Ханчжоу, остается одним из самых процветающих регионов Китая. В наше время его обычно называют «Дельта реки Янцзы» (ДРЯ). В экономической географии Китая на настоящем всегда ощущается тяжелая печать прошлого [Wei, Fan 2000].

Концентрация капитала, технологий и доступной транспортной инфраструктуры на восточном побережье Поднебесной началась во времена неравных договоров, воздействие которых на китайские реалии ощущается по-прежнему. В 1930-е годы на такие «договорные порты», как Шанхай, Тяньцзинь, Циндао, Ханчжоу, Сучжоу, Нанкин и Уси, и столичный город Пекин приходилось около 94 % от объемов промышленного производства Китая. В данном случае мы не принимаем в расчет находившуюся под контролем Японии в то время Маньчжурию – Северо-Восточный Китай. Созданные здесь до революции индустриальные комплексы – наследие японской оккупации начиная со вторжения 1931 года вплоть до конца Второй мировой войны. Лишенная значительных запасов ресурсов Япония установила марионеточное государство Маньчжоу-го и вкладывала огромные средства в изъятие из региона полезных ископаемых и топливных ресурсов, а также производство черных металлов для обеспечения как стремительной военной экспансии, так и развития империи в целом.

Таким образом, вплоть до коммунистической революции Китай располагал исключительно небольшим промышленным сектором, технологически отсталым для своего времени, а пространственно сосредоточенным в приморских регионах. Под воздействием концентрации на побережье квалифицированных кадров, опытных управленцев, исследовательских институтов и зарубежных контактов было только естественно, что по умолчанию – можно сказать, по энтропии – фабрики и производственные цепочки Китая будут по большей части оставаться в пределах досягаемости морской береговой линии. Этот факт не изменили и активные попытки правительства Мао Цзэдуна распределить промышленные производства более равномерно во внутриматериковых регионах страны в 1950-е и 1960-е годы. И сейчас, когда китайские политики ориентируются при принятии решений на рынки, преодоление проблемы неровного «индустриального ландшафта», существовавшего изначально в «Новом Китае», остается существенным вызовом для властей КНР. Частично это объясняет те массированные инвестиции в продвинутые транспортные системы, о которых мы расскажем в главе 11.

Этапы развития промышленности после 1949 года

За последние 60 с лишним лет руководство КНР неоднократно меняло подход к промышленному развитию. Это отражает ту поразительную готовность к экспериментам, которую Китай проявлял в поисках наиболее эффективных – ив первую очередь результативных – стратегий развития. Известно крылатое выражение Дэн Сяопина, который замечал, что «не имеет значения, какого цвета кошка, черного или белого; главное – чтобы она ловила мышей». Мы можем выделить несколько сравнительно обособленных этапов развития промышленности в Китае от 1949 года вплоть до наших дней. Сопровождавшие эти сдвиги преобразования оказали заметное влияние на индустриальную эволюцию КНР.

Реконструкция и восстановление (1949–1952 годы)

Сразу же по завершении коммунистической революции в 1949 году новые власти Китая, коммунистическим эталоном для которых выступал СССР, национализировали все фабрики, продолжавшие работать вопреки японской оккупации и гражданской войне, суммарно растянувшимся на 20 лет. С 1949 по 1979 год все промышленные предприятия и земля (см. главу 9) формально находились в «собственности китайского народа», но де-факто управлялись КПК. В наше время такой подход зачастую критикуется на предмет эффективности. Однако на тот момент в рамках международной коммунистической идеологии СССР выступал единственной перспективной моделью развития для Китая – в прошлом преимущественно сельскохозяйственной и торговой державы, которая восстанавливалась после многих десятилетий войн и восстаний. Вся небольшая и уже давно отсталая индустриальная база Китая располагалась на востоке и была плохо связана с остальной огромной территорией страны. К тому же КНР приходилось мириться с перспективой потенциального вторжения при поддержке США со стороны переместившихся на Тайвань националистов под руководством Чан Кайши (также Цзян Цзеши).

КПК требовалось как можно скорее наладить и нарастить производство всех стратегических ресурсов, которые были необходимы для национальной обороны и консолидации страны. С учетом таких политических реалий власти КНР действовали логически и старались быстро расширить внутреннее производство и обеспечить наиболее насущные потребности за счет компенсации недостатков капитала и технологий огромными запасами рабочей силы. Переброска миллионов людей на фабрики в самом деле привела к повышению объемов производства, хотя качество выпускаемой продукции и эффективность методов работы, целесообразность которых мы при обычных обстоятельствах оценивали бы исходя из прибыли от вложений или усилий, оставляли желать лучшего.

Более того, избранная западными странами дипломатия сдерживания фактически отрезала Китай от всего мира. Мао Цзэдун быстро осознал, что для предупреждения социальных волнений Китаю потребуется обеспечивать себя самостоятельно большинством промышленных материалов и продовольственных товаров. Времени на специализацию производства у КНР не было. Все товары первой необходимости следовало производить в Китае. К 1952 году КНР удалось вернуть объемы промышленного производства на дореволюционный уровень. Страна была готова к долгосрочным программам, которые обещали превратить Китай в индустриальную державу.

Первый пятилетний план (1953–1957 годы)

Китай следовал модели СССР и пользовался рекомендациями советских специалистов вплоть до середины 1950-х годов, когда наметилось некоторое ухудшение в отношениях между странами. Центральное правительство КНР взяло на себя ведущую роль в определении направлений развития национальной промышленности. Начались значительные государственные инвестиции в такие ключевые отрасли, как металлургия, нефть, природный газ, горное дело, военная техника, сельское хозяйство и транспорт. Системы коллективов и коммун, которые внедрялись в сельском хозяйстве (см. главу 9), нашли применение и в городских районах. Практически все фабрики находились в собственности государства и должны были работать на максимальном самообеспечении. «Мы должны ходить на обеих ногах, а не на одной», – гласил популярный слоган того времени. Работники и члены их семей жили на территории предприятий или в жилых комплексах неподалеку. При каждом производстве действовали начальные школы и детские сады, чтобы дети могли в сопровождении родителей приходить в школу и навещать их во время обеденного перерыва. На всех крупных фабриках вместо национальной валюты действовали жетоны и талоны, которые можно было обменять только в прифабричных магазинах на мыло, туалетную бумагу, приправы (соль, уксус, соевый соус, глутамат натрия и сахар) и прочие товары первой необходимости. В годы первой пятилетки промышленность показала рост. Это частично объяснялось тем, что в Китае наконец-то установились мир и спокойствие. Параллельно страна открывала новые и расширяла имеющиеся фабрики. Приоритетом было строительство предприятий тяжелой промышленности, в том числе по производству железа, стали, станков, пресс-форм и строительных материалов, а также обрабатывающих предприятий, связанных с горным делом и металлургией. В то время более 80 % всех вложений Китая в промышленность перераспределялись в пользу тяжелой промышленности.

Желая компенсировать устоявшуюся до 1949 года структуру инвестиций в восточные приморские районы, власти КНР

последовательно стремились преобразовать географию размещения промышленных предприятий. Примерно 55 % всех инвестиций и около 75 % фондов, выделявшихся на строительство фабрик, распределялись во внутриматериковых районах. Это делалось как в целях улучшения экономики этих регионов и нивелирования различий с условиями жизни в процветающих приморских провинциях, так и для предупреждения потенциального спада в производстве на случай предполагаемого вторжения с моря. Есть некоторая ирония в том, что по состоянию на 2021 год Китай уже на протяжении двух десятилетий реализует программу «Развитие Западного Китая», в которой значатся весьма схожие позиции: (1) улучшить экономические условия в Западном регионе и (2) сократить неравенство между приморскими и вну-триматериковыми районами. Впрочем, стоит отметить, что в свете существенных вливаний в середине 1950-х годов на западе КНР в самом деле отмечалось развитие новых промышленных центров, в том числе таких городов, как Баотоу, Ухань, Ланьчжоу, Тайюань, Сиань и Лючжоу.

«Большой скачок» (1958–1960 годы)

Самой громкой и радикальной инициативой, выдвинутой на 8-м съезде КПК, первая сессия которого состоялась в сентябре 1956 года, стала общенациональная программа ускоренной индустриализации. За проектом в дальнейшем закрепилось название «большой скачок». Руководство КНР предполагало, что Китаю понадобится три пятилетки на то, чтобы завершить индустриализацию и стать «современным» государством. Именно с учетом таких расчетов губительный «большой скачок» формально был запущен под слоганом «Двадцать лет в один день». В дополнение к внедрению в промышленность системы коммун, которая уже реализовывалась в сельском хозяйстве, предполагалось, что рост промышленности должны были обеспечивать – в теории – производства на местах, в том числе через открытие «на задворках» печей для выплавки чугуна, который в дальнейшем мог бы обрабатываться дополнительно на центральных предприятиях или перерабатываться в сельхозорудия или конструкционную сталь. Упор в годы «большого скачка» делался на развитии именно местных производств. Мао стремился к развитию сельских районов, в особенности в Центральном и Западном Китае. Межрегиональное равенство всегда оставалось для лидера самоцелью, поскольку он отлично понимал, какая мощная революция может прогреметь снизу, если экономический разрыв между городскими и сельскими районами стал бы слишком очевидным.

К сожалению, «большой скачок» – вопреки всем благим целям – обернулся полномасштабной катастрофой для Китая. Китайское население – как в городах, так и в деревнях – было недовольно жизненными тяготами и массовым голодом, которые захлестнули многие районы. По некоторым оценкам, в результате «большого скачка», пришедшегося на два года сильнейшей засухи и возникшего вследствие нее страшного голода, погибли до 30 миллионов человек. Качество товаров, которые производились предприятиями «на задворках», оказалось до такой степени низким, что их можно было сразу отправлять на выброс. Однако чиновники настолько страшились наказаний, что сообщения о проблемных ситуациях начали поступать, лишь когда уже поздно было что-либо предпринимать.

Восстановление и корректировка курса (1961–1965 годы)

Реагируя на бесчисленные трагические ситуации, возникшие во время «большого скачка», власти КНР резко пересмотрели свою политику. В правительственных документах сельское хозяйство было вновь объявлено «фундаментом всей национальной экономики» и обозначено приоритетом для развития. После неоднократных вспышек массового голода было предельно очевидно, что как городские, так и сельские районы нуждались в надежных поставках продовольствия. Продолжались инвестиции в промышленность, но теперь во главу угла ставились прагматические соображения и максимальная осторожность при планировании. Особое внимание уделялось тем промышленным секторам, которые обеспечивали сельское хозяйство и производство продовольственных товаров. В результате произошел сдвиг с тяжелой промышленности на легкую и пищевую промышленность. Экономика медленно, но последовательно восстанавливалась. Потребительские товары, в особенности товары, предназначавшиеся крестьянам, производились в больших объемах, чтобы противодействовать нарастанию протестных настроений в сельских районах. При этом качество продукции в целом оставалось достаточно низким в сравнении с международными стандартами для товаров аналогичных категорий.

К 1964 году в экономике наметился достаточный прогресс, что дало основания пользовавшемуся значительной популярностью премьеру Госсовета КНР Чжоу Эньлаю на сессии Всекитайского собрания народных представителей 3-го созыва заявить о завершении восстановления экономики и необходимости переходить к модернизации экономики в рамках программы «четырех модернизаций». Однако все планы вскоре пришлось отложить в связи с началом целого десятилетия политических потрясений, связанных с «культурной революцией». Важно отметить, что общий проект переустройства китайской экономики, выдвинутый еще в первой половине 1960-х годов, вновь возник в 1975 году – более чем через десять лет после его объявления – и стал национальным политическим курсом уже при Дэн Сяопине.

«Культурная революция» (1966–1976 годы)

Экономическое развитие Китая всегда было тесно связано с политическими событиями, охватывавшими страну. Задним числом мы можем заметить, что особенно этот тренд сказывался на расширении национальной промышленности. Экономические решения неизбежно имеют политические и географические коннотации. Однако стремительные смены приоритетов в политике и инвестировании в период с 1949 по 1976 год, вне всяких сомнений, сдерживали эффективность мер китайский властей по индустриализации страны. «Культурная революция» сопровождалась глубокими и зачастую болезненными переменами в жизни китайского общества. Течение времени будто замедлилось, а большая часть населения оказалась подвержена безумию, которое словно воцарилось в обществе. Людям, которые не претерпели на себе воздействие целого десятилетия «культурной революции», крайне сложно понять, насколько сильно движение подорвало все аспекты функционирования общества в Китае. Застой в развитии промышленности – лишь одно и далеко не самое ужасающее последствие этого, мягко говоря, своеобразного и глубоко трагичного периода в истории Китая.

Но возвращаясь все-таки к промышленности, стоит отметить, что перепуганные чиновники и управляющие фабриками, опасаясь политических последствий любых действий и мероприятий, были склонны впадать в бездействие и избегать инноваций. Любые меры по повышению производительности и эффективности промышленности сошли на нет. Во многих районах страны – в первую очередь внутриматериковых районах – наблюдалась стагнация производства. Любые попытки наращивать эффективность могли привести к тому, что управляющих предприятиями объявили бы представителями так называемых «пяти черных категорий [населения]» (помещиками, богатыми крестьянами, контрреволюционерами, вредителями и/или правыми) или, и того хуже, «каппутистами» (буквально «идущими по капиталистическому пути», сюда входили члены КПК, проникнувшиеся «порочными» капиталистическими идеалами или целями). Кроме того, усиление ксенофобских настроений во времена «культурной революции» привело к почти полной самопровозглашенной изоляции Китая от внешнего мира. И без того скромные объемы внешней торговли еще сильнее просели. Не поощрялся импорт зарубежной техники и оборудования, что, в свою очередь, увеличило технологический разрыв между Китаем и продвинутыми промышленными странами. Большинство китайских вузов, научно-исследовательских институтов и университетов при «культурной революции» закрыли свои двери, по крайней мере, на какое-то время. Скоро возникла нехватка отраслевых специалистов и исследователей, а вместе с ней дефицит квалифицированных управляющих, что тем более ограничило перспективы совершенствования производства.

Четыре модернизации (1976–2000 годы)

После кончины Мао Цзэдуна, а также ареста и тюремного заключения членов «банды четырех», «культурная революция» подошла к концу и наконец возникли возможности для претворения в жизнь «четырех модернизаций». Всего за 40 лет эта программа вывела Китай в авангард мировой экономики – поразительное свершение, особенно в свете того, что, как мы уже упоминали, соответствующие амбициозные цели были обозначены еще в начале 1960-х годов, когда Китай был одной из беднейших стран мира. Согласно планам властей, к концу XX века Китай должен был стать ведущей промышленной державой по многим аспектам деятельности по четырем основным направлениям: промышленности, сельском хозяйстве, национальной обороне и технологиях.

Все доступные ресурсы направлялись в эти области. В частности, существенно расширились университеты, особенно в той сфере, которую мы сейчас назвали бы наука, технология, инжиниринг и математика, было проведено полное переоснащение промышленности, формировались «центральные» (ключевые) лаборатории, а КНР в целом вновь пошел на сближение с миром, частично из стремления импортировать новые технологии, которые можно было бы использовать для претворения в жизнь амбициозных целей индустриализации Китая. Десятки тысяч студентов, ученых и управляющих фабриками отправились учиться за рубеж. В свою очередь, иностранные эксперты самой различной специализации получали приглашение преподавать в Китае. Проводились конкурсы разработок в области промышленности и сельского хозяйства, которые отмечали наградами и укрепляли славу ученых, сделавших тот или иной вклад в общее дело развития страны.

Как указывалось в Госпланах, основанных на целях по расширению промышленности и модернизации сельского хозяйства, уровень ВНП на душу населения должен был составить $1000 к 2000 году (примерно ¥6230 юаней по курсу на 2015 год). В действительности же Китаю удалось превысить этот показатель на 26 % (¥7858 юаней по курсу на 2015 год) [National Bureau of Statistics 2014: 16]. Возвращение к «четырем модернизациям» – очевидно важная веха в истории экономики Китая. Основные стратегии, которые охватывает этот курс, применяют все руководители КНР начиная с Дэн Сяопина. Этот краткий, но важный период выступил стартовой точкой для «китайского экономического чуда». При этом далеко не всегда этому знаменательному моменту уделяется то внимание, которого он заслуживает.

Помимо упомянутых выше реформ, стоит отметить, что и в городах, и в сельской местности появились новые формы собственности (частная собственность, акционерные компании, совместные предприятия). Изменения в профильном законодательстве и регламентах были принципиально важны. Предприниматели смогли продвигать инновации без опасений, что их кто-либо будет преследовать за нововведения. Поощрялось взаимодействие китайских компаний с зарубежными контрагентами в рамках совместных предприятий (СП), дававших Поднебесной доступ к новым технологиям. Инвесторы стремились отыскать наиболее благоприятные финансовые возможности. Как раз успехи СП, особенно тех, которые пользуются финансированием и общей поддержкой правительства КНР, в последнее время стали источником напряженности во взаимоотношениях крупных китайских корпораций с властями и предприятиями во всех концах мира. В 1990-е годы Китай активизировал усилия по реформированию банковского сектора и финансовых институтов. После 1949 года правительство КНР всегда играло принципиальную роль в планировании развития промышленности и направлении инвестиций в эту сферу. Проблемы, связанные с таким положением, мы еще рассмотрим позже в этой главе.

Промышленный/производственный сектор в современном Китае

Как мы уже отмечали в предшествующем разделе, 40 лет назад Китай страдал от невообразимой неэффективности в промышленном планировании, работе цепочек поставок, производстве, дистрибуции и продажах. Многое изменилось с того времени – особенно после 2000 года. Вопреки экономическому спаду в связи с пандемией COVID-19 по состоянию на 2021 год в каждом доме по всему миру можно обнаружить десятки высококачественных, но недорогих китайских товаров. Дешевая рабочая сила, земля и энергия в совокупности с ограниченной деятельностью профсоюзов и сравнительными преимуществами по другим факторам производства не только обеспечивают для китайских и международных потребителей низкую стоимость продукции, но и способствовали увеличению прямых иностранных инвестиций (ПИИ).

С учетом всех тех условий, которые мы изложили в начале настоящей главы, не приходится удивляться, что доминирующую роль в промышленности и производстве Китая продолжают играть приморские районы [Shen 1999]. Ситуация несколько улучшается в свете массированных инвестиций центрального правительства в транспорт и инфраструктуру центральных и западных провинций (см. главу 8). Неравномерный экономический ландшафт, который сформировался в Китае с течением времени в силу ранее обозначенных причин, создает значительные преимущества для жителей омываемых морями восточных провинций. По умолчанию положение живущих здесь людей гораздо более благоприятное, чем у людей из внутриматериковых провинций и мест расселения национальных меньшинств. Например, ежегодный уровень ВВП на душу населения в провинции Ганьсу составляет лишь около четверти от показателя, который фиксируется в таких приближенных к морю городах, как Пекин, Тяньцзинь и Шанхай, а также в процветающих провинциях Цзянсу и Чжэцзян на востоке Китая (см. рис. 10.2). Иными словами, недавний промышленный бум Китая в чем-то объясняется географией.

Рис. 10.2. ВВП Китая в пересчете на душу населения, по провинциям (2018 год). Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 69, табл. 3.9]. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

Разумеется, уровень заработной платы поднимается параллельно производительности на душу населения и спросу на квалифицированную рабочую силу. Соответственно, работники производственных предприятий получают более высокие зарплаты на востоке Китая. В результате мы имеем крайне неравномерное качество жизни в различных уголках страны (см. рис. 10.3). Причем эти различия гораздо более заметны и ощутимы, в отличие от схожего разрыва в условиях жизни населения Северной Америки или Европы. Впрочем, мы могли бы заметить, что возрастающее неравенство – общемировой вызов. Если мы ознакомимся с рис. 10.2 и 10.3 по отдельности, то будет напрашиваться предположение, что картинки отражают исключительно неравномерный уровень ВВП на душу населения и зарплаты в производственной сфере. Однако сопоставление иллюстраций позволяет сделать вывод, что эти два показателя прямо связаны с пространственным фактором.

Рис. 10.3. Средний ежегодный размер оплаты труда в частных производственных компаниях, по провинциям (2018 год). Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 125, табл. 4.16]. Картограф: Грегори Вик

Высокие показатели ВВП на душу населения указывают на высокую задействованность рабочей силы в производстве. Это, в свою очередь, обеспечивает рост заработных плат в связи с конкуренцией и инфляцией. Более высокие заработные платы и валовые доходы обеспечивают прирост налоговых поступлений, что способствует улучшению инфраструктуры, школ, больниц и других систем социального обеспечения. Все эти ресурсы становятся основой для формирования у человека более благоприятных перспектив на будущее. Пространственные различия, представленные на рис. 10.2 и 10.3, во многом объясняют массовую миграцию людей на восток в Китае (мы уже говорили о «кочующем» населении в главе 6), недовольство, которое испытывают некоторые люди, остающиеся на местах как в физическом плане, так и в экономическом отношении, и попытки центральных властей «развивать Запад» для противодействия неравенству (глава 8).

Стремительное развитие промышленности влияет как положительно, так и отрицательно на экономику и окружающую среду в Китае. То, как именно на вас воздействует промышленная экспансия, зависит от того, кто вы и где вы живете.

Традиционно промышленность разделяют на тяжелую и легкую. С тяжелой промышленностью все очевидно из названия: она занимается тяжеловесной продукцией, которая предполагает значительные капиталовложения и высокие издержки на организацию производства. Власти КНР наиболее активно участвуют, в том числе в виде инвестиций, именно в развитии отраслей тяжелой промышленности. На рис. 10.4 представлены четыре примера товаров, которыми занимается тяжелая промышленность: сталь, цемент, листовое стекло и механические ТС. Эти графики суммарно позволяют нам проследить ход индустриализации Китая после начала реформ в 1978 году. Производство этих категорий товаров было сильно ограниченно вплоть до декабря 2001 года, когда КНР вступила в ВТО. Подобно тому, как пресловутые канарейки в угольной шахте свидетельствуют о том, насколько безопасно в ней находиться, именно эти четыре товарные позиции позволяют говорить о состоянии дел в национальной экономике, в том числе о расширении жилищного сектора, площадей под розничную торговлю, общественных пространств и транспорта. По всем четырем видам продукции мы отмечаем траекторию на крайне умеренный рост с 1978 года по середину 1990-х годов и гораздо более активное наращивание объемов производства после 2001 года. Этот момент заслуживает осмысления. Наиболее стремительный рост экономики КНР, в том числе промышленности и производства, пришелся на период после вступления страны в ВТО. Поразительный подъем в производстве стали, цемента и листового стекла позволяет говорить о повышенных инвестициях в жилье, общественные пространства и транспортную инфраструктуру.

Рис 10.4. Обзор изменений показателей в тяжелой промышленности Китая (1978–2018 годы). Источник: [National Bureau of Statistics 2009: 542–543; 2014: 436–438; 2019: 440–443; Comprehensive statistical data 1999: 41–42]. Автор иллюстрации: Грегори Вик

Соответствующие капиталовложения обычно субсидируются правительством, но также становятся возможны за счет повышения заработных плат, которые наделяют людей большей покупательной способностью. Что касается производства автомобилей, здесь полноценного «взлета» пришлось подождать до 2009 года. Это вновь свидетельствует о больших доходах и свободных денежных средствах, которыми располагало на тот момент население (см. рис. 10.4). В 2013 году на 100 домохозяйств в Китае приходилось лишь 16,9 автомобиля, а к 2018 году, всего через пять лет, – уже 33, почти вдвое больше. И этот рынок, наиболее вероятно, будет расширяться [National Bureau of Statistics 2019:172]. Этот подъем будет продолжаться вопреки тем экологическим урокам, которые человечество должно было извлечь на примере других «зависимых от автомобилей обществ», в том числе США, и ужасающим пробкам, которые образуются в часы пик практически в каждом крупном китайском городе. В 2019 году компания General Motors продала больше – в основном произведенных в КНР – машин в Китае (3,7 миллиона), чем в США (2,94 миллиона). Сложно себе представить, что GM удастся сохранить за собой первенство на авторынке без китайских фабрик и китайских потребителей.

Как мы уже отмечали в главе 2, Китай располагает достаточными запасами большинства стратегических ресурсов, чтобы обеспечить себе устойчивый промышленный рост. К сожалению, эти ресурсы географически нередко находятся «не там, где нужно». Обрабатывающие мощности и производственные фабрики зачастую располагают на некоторой дистанции от конечных потребителей продукции. В результате стоимость добычи, обработки и перевозки стратегических ресурсов из Западного в Восточный Китай зачастую оказывается выше, чем импорт. В результате Китай задает цены на медь, алюминий, железную руду, сталь и многие другие металлы, в сущности потому что экономика страны, в том числе ее экспортная составляющая, стремительно потребляет огромные объемы сырья. Естественно, начиная с 2020 года пандемия COVID-19 привела к резкому сокращению импорта практически всех категорий промышленных материалов.

Производство стали – во многом архетипичная отрасль, которая позволяет судить о состоянии дел в тяжелой промышленности. В 2019 году Китай в очередной раз – как уже на протяжении 24 лет подряд – занял первое место в мире по объемам производимой стали: около 50 % общемировых поставок стали было произведено и использовано внутри Китая. Большая часть крупнейших сталелитейных заводов располагается на востоке КНР: в провинции Ляонин (Северо-Восточный Китай), в городах на Великой Китайской равнине, а также в Ухане (провинция Хубэй) и Шанхае. Более того, наибольший бум жилья и транспорта приходится как раз на восточные и юго-восточные провинции Поднебесной. В результате наибольшая потребность в конструкционной стали отмечается также на востоке страны. При этом большая часть руды добывается в провинциях Юньнань (Паньси), Хубэй (в первую очередь Уфэн), Цзянсу-Аньхой (Нинъу), Хэбэй-Шаньси (Ханьсин и Утай), Хэбэй (Цзидун) и Ляонин (Аньбэнь). Все эти регионы расположены к западу или северу от стремительно растущих городов и районов, которые выступают основными потребителями руды [National Economic Atlas of China 1994: 15]. Расстояния между рудниками, заводами и покупателями нередко очень значительные. Лишь сравнительно недавно железнодорожная и автодорожная сети Китая достигли такого уровня развития, что они теперь в полной мере справляются с общим объемом потоков товаров. На магистралях, которые соединяют Восточный и Западный Китай, многодневные пробки становятся рядовым явлением. Даже при всех тех инвестициях в транспортную инфраструктуру, которые мы рассмотрим в главе 11, дороги не справляются с огромными потоками грузового транспорта.

В случае легкой промышленности действуют несколько иные географические паттерны. Если не считать высокотехнологичные предприятия, в том числе передовые фармацевтические производства и ИТ-фирмы, такие фабрики предполагают сравнительно меньшие стартовые издержки на запуск производства и виды сырья вне зависимости от места расположения предприятия. Это значит, что производители располагают большей свободой в создании производств там, где существуют более благоприятные ставки на трудовые или земельные ресурсы, или в непосредственной близости от рынков сбыта. Муниципальные правительства, которые в связи с опасениями по поводу загрязнения окружающей среды, заторов и шума отказывают в размещении предприятий тяжелой промышленности на территории своих городов, более восприимчивы к объектам легкой промышленности, в особенности высокотехнологичным компаниям, сулящим гражданам повышенные заработные платы, а властям – большие налоговые поступления. Под производство соответствующих категорий товаров открывают больше фабрик, которые обустраиваются в большем количестве точек и работают в несколько иных масштабах, чем предприятия тяжелой промышленности. Как и во всем остальном мире, нельзя забывать об эффектах формирования агломераций населенных пунктов, в результате чего некоторые города или регионы Китая начинают специализироваться на выпуске конкретных видов продукции. Электроника по большей части производится в провинциях Гуандун и Шаньдун, а также в Пекине и Тяньцзине. Предприятия пищевой промышленности разбросаны по всему Китаю, однако национальные бренды склонны концентрироваться в провинциях Цзянсу и Чжэцзян, а также в Шанхае. Существует 29 признанных на официальном уровне специальных производственных баз для легкой промышленности. Особое впечатление производит город Цяотоу в провинции Чжэцзян. По состоянию на 2015 год здесь размещаются десятки тысяч малых предприятий, которые производят 80 % всех застежек-молний для одежды и 60 % всех пуговиц на земле! Это около 15 миллиардов пуговиц и 200 миллионов метров застежек в год! В Цяотоу есть и относительно крупные компании, но по большей части местные предприятия – обычно семейные бизнесы, и на них работают до 50-100 человек. Это приводит к ожесточенной конкуренции и поразительной гибкости в производстве. Дизайнерские решения могут меняться моментально под влиянием запросов на мировом рынке.

Обычно считается, что продукция легкой промышленности имеет большую добавочную стоимость, поэтому транснациональные корпорации более склонны вкладываться в нее под видом «совместных предприятий» (компаний в совместном владении) или дочерних предприятий. Такие знаковые бренды, как Boeing, Nike, Adidas, Duracell, Ford Motor Company, Fiat, Volkswagen, General Motors, Samsung, Tabasco и Apple, активно выходят на китайский рынок. Их привлекают не только низкие ставки на землю и труд, но и возможность успешно проникать со своей продукцией – производимой целиком на территории Китая (полностью Made in China) – на крупные национальные потребительские рынки, не опасаясь торговых войн (например, тех вредоносных подъемов тарифов, которые происходили в 2018–2020 годах). В дополнение к национальным и международным брендам, которые имеют собственные производственные мощности или огромные сети дочерних предприятий и поставщиков, каждый год открываются новые предприятия и производства. По поводу легкой промышленности часто замечают, что новостную ленту «делают» крупные компании, а сами товары производят мелкие предприятия (например, семейные компании из Цяотоу). По данным за 2011 год, 90 % из свыше 400 тысяч компаний пищевой промышленности в Китае были малыми предприятиями [Shao 2013: 129]. Согласно расчетам [Chung, Wong 2013:476], на небольшие предприятия пищевой промышленности (численностью до 10 сотрудников) приходится 70–77 % всех продовольственных товаров, производимых или обрабатываемых в Китае. Эта цифра свидетельствует о динамичности производственного сектора КНР, но также указывает на проблемы с мониторингом качества и безопасности продовольственных товаров в такой огромной и густонаселенной стране [Veeck et al. 2015].

Предприятия легкой промышленности также связывают фабрики, рабочих и оптовиков с мировой экономикой. Все крупные транснациональные компании тем или иным образом связаны по части производства и/или дистрибуции с Китаем, и, вопреки «торговым войнам», конкурентной политике и тарифам, а также пандемии COVID-19, это положение, скорее всего, сохранится на обозримое будущее (так, полный список американских компаний, которые работают или инвестируют средства в Китай, см. здесь: http://jiesworld.com/international_corpora-tions_in_china.htm). После 2000 года в КНР резко возросло производство того, что на Западе иногда называют «белыми товарами» (крупногабаритной бытовой техники, в том числе плит, холодильников, стиральных машин и так далее), а также электроники, тканей, печатных изданий и материалов, домашней утвари и прочих потребительских товаров. Государственное статистическое управление КНР ежегодно фиксирует количество бытовых товаров в собственности у жителей страны. Так, в 2018 году на каждые 100 домохозяйств приходилось по 93,8 стиральной машины, 98,8 холодильника, 119,3 телевизора, 109,3 кондиционера и 249,1 мобильного телефона [National Bureau of Statistics 2019:172]. Еще в 1980 году данные подобных социологических исследований свидетельствовали, что по всем этим категориям товаров показатели собственности были ниже 10 штук на 100 домохозяйств.

Всемирная фабрика

Китай сформировал многосторонний и сбалансированный промышленный сектор, где представлены практически все виды товаров, которые вы только можете вообразить (некоторое представление о разнообразии китайской продукции можно получить, посетив сайт http://www.made-in-china.com). В 1990-е годы значительную часть китайского экспорта составляли трудоемкие товары легкой промышленности, в том числе обувь, одежда и изделия из пластика для дома. С того времени утекло много воды, и ситуация в корне изменилась. Цепочки поставок многих подобных товаров с незначительной добавленной стоимостью, в том числе фабрики по их производству, переместились в страны Южной и Юго-Восточной Азии. По мере того, как производственные издержки будут возрастать в связи с инфляцией и повышением как земельной аренды, так и стоимости жизни, инвесторы в других развивающихся странах, где заработная плата и стоимость земли пока еще относительно невысокие, будут обыгрывать китайские компании в области производства таких товаров. Впрочем, примерно то же самое произошло и с Китаем, который когда-то заместил собой производителей этих категорий товаров в других странах. Еще 20 лет назад китайские власти, предвидя такие сдвиги, обозначили в качестве приоритетов «четыре основных направления высокотехнологического производства: компьютеры, информационные технологии, фармацевтические товары и новые материалы (кремний, углеродные трубки и так далее)». И эта переориентация уже принесла свои плоды [Walcott 2002: 352].

Китай с поразительной скоростью и эффективностью перестроился на высокотехнологические производства. Соответствующие предприятия зачастую входят в списки мировых лидеров, а финансируемые государством лаборатории сыграли ключевую роль в трансформации производственного сектора КНР. В ближайшие десятилетия можно ожидать, что все больше китайских фабрик будут отказываться от производства трудоемких товаров в пользу указанных четырех сфер, где перед ними открываются широкие возможности получения более высокой добавленной стоимости, больших доходов и патентов с более продолжительными сроками действия. По производству таких сложных товаров, как, в частности, передовое коммуникационное оборудование, военное оснащение, высокопроизводительные компьютеры, оборудование для железнодорожных составов и компьютерных комплектующих, китайские компании уже начинают ожесточенно конкурировать с ведущими мировыми производителями. И это происходит гораздо раньше, чем кто-либо мог предположить. В 2018 году на Китай приходилось 28,4 % мирового производства. США, оставаясь крупнейшей экономикой по размеру ВВП (но уже не по паритету покупательной способности), оказались по объемам производства на втором месте с показателем в 16,6 % [Richter 2018]. Многие китайские фабрики, в особенности те, которые производят высокотехнологическую продукцию, требующую строгой санитарии, стерильных условий работы, высококачественного освещения и высококвалифицированных сотрудников, представляются прямыми аналогами схожих предприятий в Северной Америке, ЕС, Японии, Корее и других развитых странах. В Северной Америке практически все студенты знают, что айфоны производятся в Китае компанией Foxconn, насчитывающей по состоянию на 7 мая 2018 года 1,3 миллиона штатных сотрудников. Но они, скорее всего, удивятся тому, что в 2017 году китайские потребители купили больше айфонов, чем американские. В Китае сейчас эксплуатируются 228 миллионов айфонов, в США – 120 миллионов, во всем остальном мире – 380 миллионов [Statista 2017]. И таких историй успеха и процветания как китайских предприятий, так и китайских потребителей можно подобрать великое множество. Китайцы теперь ориентируются на товары мирового уровня.

Тот момент, что обозначенные в предшествующих разделах шесть периодов индустриализации все были отмечены сменами правительственного курса, не просто совпадение. Власти различных уровней – центрального, провинциального, окружного и уездного – продолжают играть ведущую роль в развитии и расширении промышленности в Китае. В эпоху пандемии COVID-19 создается впечатление, что администрация Си Цзиньпина в целях обеспечения финансовой стабильности намерена еще более активно – даже в сравнении с недавним прошлым – взаимодействовать с государственными и смешанными государственно-частными предприятиями. Подобная степень правительственного вмешательства указывает на существенные исторические различия между промышленностью в большинстве западных стран и Китае. Причем эти отличительные особенности, по всей видимости, начинают сходить на «нет», поскольку западные власти разных уровней (национального, государственного, регионального, муниципального и так далее) все чаще готовы в пределах своей юрисдикции продвигать товары и услуги конкретных компаний (например, Boeing) или предоставлять налоговые льготы или денежные вливания в размещение производств, подготовку кадров, строительство инфраструктуры и освоение земли. Таким образом, вопреки риторическому противопоставлению «социализма» и «капитализма», большинство западных стран, как ни странно, все больше сближаются с правительством Китая по степени вовлеченности в производственную и иную экономическую деятельность.

Многие ведущие промышленные конгломераты и транснациональные компании в Китае находятся/находились в собственности государства или пользуются в той или иной мере поддержкой властей на различных уровнях. В свете нарастающих последние десять с лишним лет торговых конфликтов в связи с субсидированием экспорта за счет правительственных средств принципиально важно осознавать историю промышленности и производства в КНР. Высшее руководство Китая силится что-то предпринять – в первую очередь закрыть или консолидировать более ста тысяч перегруженных и забюрократизированных госпредприятий или пользующихся финансовой поддержкой государства компаний. Однако реформы по этому направлению идут тяжело как раз в связи с историческими истоками китайской промышленности, которая всегда была тесно связана с властями [Wei 2015]. На местном уровне чиновники склонны всеми силами противодействовать разрывам этих связей. Ликвидация госпредприятий сулит исчезновение тысяч нерентабельных производств и увольнение многих миллионов сотрудников. На местном уровне это будет незамедлительно сопровождаться недополученными зарплатами, пенсиями и налоговыми поступлениями. В большинстве случаев это будет дополняться утратой значительной частью населения субсидий, которые обеспечивают людям крышу над головой, электроснабжение и доступ к здравоохранению и обычно предоставляются сотрудникам «бесплатно», поскольку все это госпредприятия, где уровень оплаты труда обычно ниже, чем в частных компаниях. Как мы отмечали в самом начале книги, «политика – всегда дело локальное». Это так и в Китае, и во всем остальном мире. Именно поэтому заявляемую на общенациональном уровне цель по выведению правительственных средств из компаний, которые экспортируют для западных компаний продукцию, оказывается крайне проблематично реализовать на практике. Такие заявления редко пользуются популярностью среди населения страны, особенно на местном уровне.

В международных исследованиях и отчетах, которые склонны концентрироваться на негативных аспектах экономики Китая, в том числе тонущих в промышленных выбросах городах, низких зарплатах, забастовках, товарном демпинге и общественных волнениях, зачастую без внимания остается непреложный факт: большинство китайцев, которые сейчас стабильно работают в секторах производства и тяжелой промышленности, живут лучше, зарабатывают больше, трудятся в более безопасных условиях и стремятся к большему для себя и своих детей, чем их предки и предшественники. Выпуски новостей и передовицы международных газет станут гораздо скучнее, если мы будем рассказывать только об успехах текущих экономических реформ Китая, но последние важно признавать и осознавать. Да, не все так уж радужно для всех жителей Китая, и мы много говорили об этом в других главах этой книги (см. соответствующие разделы глав 5–7). Однако большая часть китайского народа, в особенности горожане, живут лучше сейчас и имеют возможность надеяться на лучшее будущее, чем когда-либо прежде. И производственный сектор сыграл принципиальную роль в этом преображении Поднебесной.

При этом мы не должны закрывать глаза на тяжелые условия работы на китайских фабриках, которые благодаря вездесущности мобильных телефонов и Интернета нередко «вирусятся» онлайн. Некоторые мигранты вынуждены трудиться в необычно стесненных обстоятельствах – в темноте, в грязи, с угрозой для собственной жизни и претерпевая унижение – на работающих вне поле зрения надзорных структур фабриках, но последние, как и в США, противозаконны и являются скорее исключением из правила, а не допустимой практикой. Загрязнение окружающей среды из-за плохо управляемых производств – все еще реальная и значительная проблема, однако в последние годы объемы выбросов с точечных источников загрязнений пошли на спад за счет деятельности китайских экологических НПО, гражданских объединений и правительственных органов, которые не могут не реагировать на беспокойство общественности, все громче и эффективнее высказываемое через онлайн-платформы. Мы подробно остановимся на вопросах экологии в главе 12. Пока же заметим, что фабрики с наименее благоприятными условиями работы не только более склонны не уделять должного внимания требованиям по ограничению выбросов, но и наиболее подвержены текучести кадров.

Тренды производства и потребления электроэнергии в Китае

Энергетическая безопасность – проблема, с которой приходится сталкиваться всем странам мира. Власти КНР вкладывают большие средства в развитие новых и совершенствование существующих источников энергии, особенно после 2000 года. При этом для Китая принципиальным вызовом оказывается необходимость поддержания ускоренных темпов развития экономики. Проще говоря, Китай бы никогда не стал «мировой фабрикой» в отсутствие огромных потоков энергоресурсов как из внутренних, так и международных источников. Причем в конечном счете Поднебесная возвращает всю получаемую извне энергию в виде импорта конечных товаров и услуг. Есть глубокая ирония в том, что новостные телепередачи, активно муссирующие экологические проблемы Китая или все возрастающую зависимость КНР от мирового рынка нефти и природного газа, практически никогда не упоминают существенный факт: если бы зарубежные потребители не покупали так много вещей из Китая, то у китайцев никогда не было бы насколько значительной потребности в энергоресурсах, на основе которых, собственно, производится все столь востребованные международным сообществом товары. В 2017 году свыше 65 % энергопотребления в Китае приходилось на промышленность [National Bureau of Statistics 2019: 281]. Как отмечают [Feng et al. 2018], это частично объясняется неэффективным энергопользованием и неоптимальными поставками электроэнергии на предприятия. Однако, как мы уже фиксировали ранее, Китай производит запредельные объемы вещей, большая часть которых уходит на экспорт. Если бы, в частности, американцы покупали всего на несколько сотен тысяч меньше фигурок Санта-Клауса и прочих в целом бесполезных, но радующих глаз праздничных украшений, то, вполне вероятно, у Китая с энергетическим балансом – да и окружающей средой – все было бы заметно лучше.

В 2017 году Китай в общей сложности потребил 139,44 квадриллиона британских тепловых единиц энергии или свыше 4,08 миллиона гигаватт-час энергии. Это примерно 142 % от того объема энергии, который затратили США в том же году. Впрочем, у Китая население в четыре раза больше и гораздо большая зависимость от производственного сектора, как мы уже отмечали [US EIA 2020]. Возможно, самый примечательный показатель того, как Китай в настоящее время использует энергию, – это то, насколько быстро в КНР возрастает энергопотребление. С 1978 по 2018 год ежегодные показатели энергопотребления увеличились в восемь раз! Причем в течение этого временного отрезка энергопотребление нарастало все быстрее и быстрее. В результате Китай все чаще испытывает нехватку электроэнергии и вынужден импортировать энергоресурсы все в больших объемах [National Bureau of Statistics 2019: 281] (см. рис. 10.5). В 2018 году общие объемы энергопотребления превысили объемы производства на 23 % или на 879 миллионов тонн угольного эквивалента. Весь этот дефицит покрывался за счет импорта, преимущественно – нефти и природного газа [National Bureau of Statistics 2019: 279–280].

Уголь

69,3 % всей производимой в КНР энергии и 59 % всей потребляемой Китаем энергии приходится на уголь. Поэтому любой обзор энергоресурсов Поднебесной неизбежно должен начинаться с угля. Уголь доступен во многих районах КНР и по настоящий момент остается самым дешевым ресурсом для производства энергии. Запасы угля обнаруживаются на значительной части Китая. Наиболее существенны залежи угля на севере (провинции Шаньси и Шэньси, АР Внутренняя Монголия) и в провинции Гуйчжоу на юго-западе Китая (см. рис. 10.6). Однако несмотря на обилие угля, мы вновь сталкиваемся с проблемой, что его запасы расположены не там, где хотелось бы, и не всегда отличаются необходимым качеством. Наиболее крупные запасы качественного каменного угля обнаруживаются в провинции Шаньси, вокруг которой традиционно выстраивалась вся угольная отрасль Китая (Шаньси даже называют угольным регионом). При этом энергостанции, которые, собственно, производят электричество, и промышленные предприятия, которые нуждаются в электричестве, по большей части концентрируются на востоке страны, как и крупнейшие сталелитейные предприятия, которые постоянно нуждаются в поставках угля. По имеющимся расчетам, Китай располагает примерно 954,4 миллиарда тонн запасов угля и ежегодно производит – по состоянию на 2018 год – 3,68 миллиарда тонн угля [National Bureau of Statistics 2019: 440; National Economic Atlas of China 1994: 74].

Рис. 10.5. Энергетический баланс Китая: выработка и потребление электроэнергии (1978 и 2018 годы). Источник: [National Bureau of Statistics 2014: 261, табл. 9.1; 2019: 279, табл. 9.1]. Картограф и автор иллюстрации: Дон Санетра, Gamut Graphics

В 1978 году на уголь приходилось 70,3 % общих объемов производимой энергии в Китае. По прошествии сорока лет этот показатель практически не изменился: в 2018 году он составил 69,3 %. Однако с точки зрения энергопотребления уголь заметно сдал позиции: сравните 70,7 % в 1978 году и 59 % в 2018 году. Спад во многом был восполнен увеличением производства и потребления возобновляемой энергии (с 3,4 % до 14,3 %) и сравнительно более умеренным наращиванием использования природного газа (с 3,2 % до 7,8 %), что стало возможно преимущественно за счет импорта и фрекинга – методики гидравлического разрыва пласта для интенсификации работы скважин (см. рис. 10.5). Потребление сырой нефти сократилось с 22,7 % до 18,9 % от общих объемов энергопотребления вопреки разросшемуся китайскому автопарку (см. рис. 10.4). Этому способствовал переход китайских автомобилистов на машины с газовыми и электродвигателями.

Рис. 10.6. Угольные месторождения Китая. По данным [National Economic Atlas of China 1994]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

Общеизвестно, что сжигание угля – источник значительного объема выбросов парниковых газов – негативно сказывается на здоровье населения и состоянии окружающей среды. Проблема заключается в том, что в силу огромных запасов угля, которыми располагает Китай, этот энергоресурс оказывается и недорогим, и доступным (о кислотных дождях и прочих экологических проблемах см. главу 12). На Китай в настоящее время приходится 30 % от общемировых выбросов парниковых газов, и значительная часть этих выбросов связана с производством электроэнергии из угля. Примерно в 2013–2014 годах центральные власти КНР передали процесс выдачи разрешений на строительство новых угольных электростанций провинциальным администрациям. Это привело к строительному буму, притом что воздвигаемые мощности зачастую оказываются излишними и что многие электростанции работают далеко не на «полную катушку». Правительство КНР отменило ранее принятую программу, и значительная часть уже одобренных к строительству электростанций так и останется в планах. Китай ввел как налог на выбросы углерода, так и торговлю квотами на выбросы парниковых газов. Но даже это не мешает расширению угольной энергетики: с 2000 по 2018 год мощность последней увеличилась в пять раз – до 973 гигаватт. Это почти половина потенциала мировой угольной энергетики.

Нефть

По состоянию на 2019 год Китай был крупнейшим импортером сырой нефти в мире, обгоняя по этому показателю США, Индию и Японию. Все большие объемы нефти идут на транспортные нужды, однако по настоящий момент 33,2 % всей нефти уходит в производственный сектор. Этот показатель значительно выше, чем у большинства стран мира, но при этом произошло снижение по сравнению с 50 % в 2000 году [National Bureau of Statistics 2019: 282]. Ситуация объясняется тем, что Китай производит и экспортирует огромное количество товаров на основе нефти, в том числе разнообразные пластмассы, синтетические ткани и одежду из них и предметы домашнего обихода. Начиная с 1993 года Китай преимущественно импортировал сырую нефть с Ближнего Востока, однако последние два десятилетия страна диверсифицирует источники поставок. Да, КНР все еще закупает свыше 50 % нефти у стран Ближнего Востока (у Саудовской Аравии – 19 %, у Омана – 9 %, у Ирака и Ирана – по 8 %, у ОАЭ – 4 %, у Кувейта – 3 %). Но в последнее время международные СМИ уделяют пристальное внимание активизации китайского импорта на африканском направлении. КНР подписала множество долгосрочных соглашений со странами Африки и Ближнего Востока. Так, в августе 2020 года Китай заключил 25-летнее соглашение с Ираном, которое должно обеспечить китайцам долговременную энергетическую безопасность. Разумеется, сделки с Ираном, Анголой, Нигерией, Намибией и другими ранее упоминавшимися странами существенно трансформируют суть дипломатических взаимоотношений между всеми этими акторами. Здесь обнаруживается весьма занимательный сюжет. На протяжении 20 с лишним лет США были основным потребителем африканской нефти: вплоть до 2008 года Америка закупала почти 25 % от всех объемов производимой континентом нефти. Однако на фоне возрастания собственной нефтедобычи за счет усиленного фрекинга США смогли позволить себе сократить на 90 % импорт нефти у четырех ведущих африканских экспортеров энергоресурса (Нигерии, Анголы, Алжира и Ливии) [Philips 2014]. Тем самым у Китая возникла отличная возможность закупаться столь нужной стране легкой малосернистой нефтью, которая идеально подходит для перегонки в бензин, пользующийся спросом и у автомобилистов, и у авиакомпаний. По имеющимся расчетам, Китай импортирует 33–40 % нефти из африканских стран [Philips 2014]. Это сопровождается предоставлением Африке гуманитарной помощи и кредитов, а также участием КНР в инфраструктурных проектах на континенте. Закупки таких стратегических ресурсов, как нефть, прекрасно состыкуются с дипломатическими и гуманитарными устремлениями китайцев. Китай не располагает столь значительными месторождениями нефти и природного газа и поэтому вкладывает огромные средства в развитие фрекинга, несмотря на возникновение аналогичных экологических проблем, которые возникают в процессе фрекинга в Северной Америке. [US EIA 2015] сообщает, что, помимо США, наиболее амбициозные программы по наращиванию добычи нефти и природного газа посредством фрекинга реализуют Аргентина и Китай.

Возобновляемые энергоресурсы и ядерная энергетика

Китай инвестирует значительные суммы в развитие альтернативных источников энергии, особенно начиная с 2005 года, что, впрочем, мало сказалось на доминирующих позициях угля в национальной энергетике (см. рис. 10.7). Правительственные исследовательские программы и финансовые вложения в возобновляемую энергетику во многом стимулируют работу на этом направлении. Китай – мировой лидер по ряду соответствующих технологий. И это притом, что КНР приступил к соответствующим разработкам на несколько десятилетий позже, чем ведущие промышленные державы. Мы уже отмечали ранее в настоящей главе, что по мере того, как задействованные в альтернативной энергетике предприятия из Китая все больше экспортируют свои технологии, в том числе ветряные турбины и фотоэлектрические панели, компании из других стран все громче осуждают инвестиции властей КНР в такие разработки как «недобросовестные торговые практики». Здравого смысла в таких утверждениях мало, но они хорошо звучат в новостных сюжетах. Правительства практически всех стран мира финансируют и часто субсидируют развитие указанных технологий.

Власти КНР изначально нацеливались на адаптацию энергетики на местах под имеющиеся условия окружающей среды. Прослеживается очевидная логика в том, в какие именно регионы Китая направляются инвестиции на гидро-, ветряную, атомную и солнечную энергию. В КНР, как и во многих европейских странах, существует единая общенациональная энергетическая система. Иной порядок действует в США и Канаде, где действуют частные энергетические компании, за которыми на уровне штатов и провинций надзирают правительственные структуры.

Рис. 10.7. Производство электроэнергии, по типам, за избранные годы с 1990-го по 2017-й. Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 283, табл. 9.5]

Китай претворяет в жизнь крайне амбициозную – пускай и вызывающую вопросы – программу строительства дамб для генерации электроэнергии, регулирования водопользования и обеспечения ирригационных нужд. Гидроэнергетика – сфера с огромным потенциалом развития, и центральное правительство КНР всецело вкладывается в соответствующие проекты. В 2018 году на гидроэнергию в совокупности с атомной, солнечной и ветряной энергией пришлось 18 % от всего выработанного и 14,3 % от всего потребленного в Китае электричества. По расчетам международной НПО в области экологии International Rivers [International Rivers n.d.], к 2020 году у Китая должно было быть 87 тысяч дамб. Многие ведущие китайские экологи призывали ввести полный запрет на строительство новых дамб после 2020 года. Указанная цифра сама по себе впечатляет. Однако еще более поразительно то, что при посещении горных районов на западе Китая создается ощущение, что этот прогноз, возможно, даже несколько занижен. Китай широко известен такими масштабными ГЭС, как «Три ущелья» («Санъся») на реке Янцзы и «Санъмэнъся» на реке Хуанхэ. Однако после 2000 года во всех уголках Западного Китая начали ударными темпами возводить гидроэнергетические дамбы всевозможных размеров. Делалось это частично из опасений, что власти в КНР могут в дальнейшем ввести ограничения на дальнейшие строительные проекты. Впрочем, возникают вполне обоснованные вопросы в связи с тем, как эксплуатация гидроэнергетических дамб – как крупных, так и малых – сказывается на окружающей среде. И это касается не только Китая, но и всего остального мира. За последние 20 лет в КНР было построено несколько сотен масштабных ГЭС. Их должны дополнить уже строящиеся десятки новых ГЭС. Только на реке Цзиньша (нижняя часть верховьев Янцзы) в Западном Китае уже построили или должны построить двенадцать огромных многоцелевых плотин, которые параллельно генерируют электричество и обеспечивают управление водными ресурсами. В ближайшие годы гидроэнергетика будет приобретать все большее значение, однако строительство и эксплуатация дамб сопровождается длинным списком экологических проблем, в том числе ограничением путей миграции водных животных, образованием значительных наносов и отложений и вынужденным перемещением сотен тысяч крестьянских хозяйств.

Особенно проблематично строительство многоцелевых дамб в Юго-Западном Китае, поскольку многие из протекающих здесь рек в дальнейшем направляются в Юго-Восточную Азию. В результате к технологическим и экологическим сложностям добавляются еще тонкости геополитического характера. В международной дипломатии немногие вопросы вызывают такие обостренные дискуссии, как совместное пользование природными ресурсами, особенно водой. В принципе, все предельно очевидно: экономики стран, расположенных дальше по течению соответствующих рек, нуждаются в воде, и Китай обязан делать все, чтобы его масштабные гидропроекты – как строящиеся, так и планируемые к строительству – обеспечивали бесперебойный доступ всех стран к необходимым водным ресурсам, и параллельно поддерживать сохранность уязвимых экосистем и на своей территории, и в Юго-Восточной Азии.

Значительное внимание также уделяется ветряной энергетике. Китай инвестирует значительные средства и на этом направлении: на настоящий момент в КНР эксплуатируется по меньшей мере 130 тысяч ветряных турбин. Китай – мировой лидер в области ветряных технологий. Страна поставляет турбины по всему миру. Первая крупная ветровая электростанция была создана в Китае еще в 1986 году, на территории приморской провинции Шаньдун. С того времени власти КНР неизменно поддерживали расширение ветряных мощностей. Все чаще масштабные ВЭС размещаются на западе страны. Согласно данным Китайской федерации электроэнергетических предприятий, ожидалось, что к 2020 году общая мощность подключенных к сети ВЭС в Китае должна была составить 210 гигаватт – значительный скачок с 184 гигаватт еще в 2018 году. Самые крупные ветровые фермы размещаются на западе Китая. Среди ключевых регионов можно назвать Синьцзян, Ганьсу, западную часть провинции Цзилинь, Цинхай, Тибет и Внутреннюю Монголию. При этом на востоке Китая увеличивается и количество оффшорных ветряков. Существует потребность в возведении дополнительных высоковольтных линий передачи, которые могли бы поставлять электричество потребителям. В некоторых местах возникают проблемы с генерацией энергии фактически впустую, поскольку вырабатываемое электричество нет возможности эффективно передавать или накапливать.

Помимо крупномасштабных ветряных ферм, которые спонсируются центральным правительством, существует множество программ на местном уровне, в рамках которых отдельным семейным сельскохозяйственным предприятиям предоставляются субсидии на приобретение ветряных турбин, формально «вне сети». Несмотря на отсутствие точных данных по охвату подобных программ, мы можем быть уверены в том, что сотни тысяч домохозяйств в сельской местности на западе Китая получают электричество благодаря ветряной энергетике. Базовый пакет, в который входят одна турбина и аккумуляторные батареи, стоил с учетом субсидий примерно ¥3600 ($550) в 2014 году. В настоящее время в Китае, как и в большинстве стран мира, общий вклад ветряной энергетики пока сравнительно небольшой, однако эта сфера представляется весьма перспективной в будущем. Использование на местном уровне малых турбин уже оказывает существенное воздействие на качество жизни множества семей в отдаленных районах, куда невозможно организовать поставки электричества по сети.

Китай производит больше солнечной энергии от подключенных к сети установок, чем любая другая страна в мире. Ожидается, что с 2019 по 2024 год на Китай будет приходиться до 40 % в тренде на расширение общемировых мощностей в сфере возобновляемых источников энергии. По прогнозам Международного энергетического агентства, Китай будет обеспечивать почти половину прироста общемировых фотоэлектрических установок и к 2021 году станет мировым лидером, обогнав ЕС, по установленным мощностям в области солнечной энергии [International Energy Agency 2020]. Частично этот ускоренный рост объясняется тем фактом, что китайские предприятия – семь из которых входят в одиннадцать крупнейших поставщиков солнечных панелей – производят около 60 % всех фотоэлементов в мире. Примечательно, что компания Canadian Solar – один из четырех некитайских лидеров в данной сфере – названа по стране, где размещается ее штаб-квартира, но большая часть продукции компании также производится в Китае. Естественно, значительная часть всех этих мощностей уходит на экспорт, но это все равно позволяет нам говорить о том, что Китай находится в оптимальном положении для укрепления позиции солнечной энергетики внутри страны по мере того, как этот источник энергии будет становиться столь же конкурентоспособным, как и альтернативные источники. Как и в случае с ветряной энергетикой, зачастую солнечная энергетика развивается в Западном Китае, а также в менее густонаселенных районах Восточного и Центрального Китая. В КНР, в отличие от Северной Америки, где все более широко распространяется использование солнечных батарей в частных домах, комплексы солнечных панелей обычно огромные по размерам и находятся в собственности местных правительственных структур.

Рис. 10.8. Местоположение всех действующих и запланированных к строительству АЭС Китая к 2020 году. Скорректировано исходя из данных в [Yu et al. 2020]. Картограф: Грегори Вик

Наконец, Китай располагает большими запасами урана и реализует амбициозную программу по расширению своего потенциала в сфере мирного атома. В 2018 году на атомную энергетику выделялось всего 3,8 % от общего бюджета КНР на генерацию энергии [National Bureau of Statistics 2019: 283]. Однако с 2010 по 2020 год Китаю удалось нарастить свои генерирующие мощности в данной области на 29 гигаватт до 46 гигаватт по состоянию на январь 2020 года. Китай в настоящее время занимает третье место в мире, после США и Франции, по числу активных реакторов. Сейчас в КНР эксплуатируется 47 атомных реакторов, одиннадцать находятся на этапе строительства, еще свыше 40 планируются к возведению до 2030 года [Yu et al. 2020] (см. рис. 10.8). Конечно же, неизвестно, будут ли все планы претворены в жизнь. Однако сам размах деятельности Китая на этом направлении невозможно не принимать во внимание. КНР делает все, чтобы освободить китайский народ и китайскую экономику от зависимости от ископаемых видов топлива.

Стоит отметить занимательную особенность ядерной программы Китая: реакторы по большей части концентрируются на восточном побережье. С одной стороны, в этом есть своя логика: именно здесь отмечается наибольший спрос на чистую энергию, и именно здесь есть доступ к огромным объемам воды, необходимой для охлаждения реакторов (вновь см. рис. 10.8). С другой стороны, как и во всех странах мира, в особенности в свете аварии на японской АЭС «Фукусима» 11 марта 2011 года, потребители противодействуют распространению мирного атома из опасений, что аналогичные происшествия могут произойти в результате неожиданного погодного катаклизма или технического сбоя. Впрочем, после недолговременного моратория вследствие аварии на «Фукусиме» Китай возобновил работы по массовому строительству собственных реакторов.

Выводы

Китай сталкивается с громадными вызовами: очищение и восстановление загрязненных и деградировавших экосистем, обеспечение собственного населения достаточными поставками электричества и продовольствия, поддержание стабильности финансовой системы, возведение необходимой инфраструктуры, повышение эффективности мер по охране окружающей среды и сохранение благоприятных внешних связей. Способность страны решать все эти проблемы напрямую влияет на долгосрочное благосостояние китайской промышленности. Индустриализация и экспорт продукции способствовали феномену «китайского чуда». Но они же выступают факторами в разнообразных видах загрязнения окружающей среды, с которыми приходится сталкиваться Китаю (глава 12). Важно также признать, что – с позиций географии – преимущества и результаты индустриальной модернизации неравномерно распределились по всем регионам КНР и среди всех трудящихся страны. Мы вновь сталкиваемся с паттернами, которые фиксировали в конце предшествующей и начале настоящей главы: повышенные доходы и большая производительность восточных приморских провинций формируют большие проблемы для Китая на пути к противостоянию неравенству общества. Об этом много было написано еще в главе 7. Массированные инвестиции в транспортные сети (глава 11) позволяют предположить, что КНР стремится «перенастроиться», более планомерно распределить блага индустриализации и производить больше дешевого, но безопасного для окружающей среды электричества на западе страны, чтобы восполнить тот разрыв в производительности и доходах, который зафиксирован на рис. 10.2 и 10.3. Как мы уже отмечали в историческом обзоре, представленном в настоящей главе, все это как раз входило в ключевые задачи множества программ, которые Мао Цзэдун и КПК внедряли еще 70 лет назад, в самом начале существования «Нового Китая».

Вопросы к обсуждению

1. Как предшествующая история индустриализации Китая влияет на текущие обстоятельства и распределение в пространстве национальной промышленной базы?

2. Опишите взаимосвязи между потребностями промышленности и экспорта продукции Китая и целями постоянно развивающейся внешней политики страны.

3. Как связаны энергопотребление, проблемы загрязнения окружающей среды и производство экспортной продукции в Китае?

4. Как бы вы – по возможности максимально подробно – пояснили тренды, которые отображены на рис. 10.2 (ВВП на душу населения) и рис. 10.3 (размер оплаты труда в производственном секторе)? Какие прошлые и текущие реалии скрываются за этими паттернами? Что можно сделать для минимизации соответствующих факторов дисбаланса?

5. На ваш взгляд, почему Китай вкладывается в атомную энергетику и другие альтернативные источники энергии? Поддерживаете ли вы такой политический курс? Обоснуйте свою позицию.

Библиография

Braudel 1986 – Braudel, Fernand. Civilization and Capitalism, 15th-18th Century. Vol. 2: The Wheels of Commerce. New York: Harper and Row, 1986.

Chung, Wong 2013 – Chung, S. S., С. К. C. Wong. Regulatory and Policy Control on Food Safety in China // Journal of Epidemiology and Community Health. 2013. Vol. 67 (6). P. 476–477.

Comprehensive statistical data 1999 – Tongji Ciliao Huibian Xin Zhongguo wushi Nianjian [Comprehensive statistical data and materials for fifty years of New China]. Beijing: China Statistics Press, 1999.

Feng et al. 2018 – Feng, L., Zhang, X., Zhou, K. Current Problems in Chinas Manufacturing and Countermeasures for Industry 4.0 // Journal of Wireless Communication Networks. 2018. Vol. 90. https://doi.org/10.1186/ S13638-018-1113-6 (дата обращения: 30.07.2020).

International Energy Agency 2020 – International Energy Agency. China. 2020. URL: https://www.iea.org/countries/china (дата обращения: 2.08.2020).

International Rivers n.d. – International Rivers. China. N.d. URL: internationalrivers. org/programs/china#:~:text=Today%20there%20are%20 more%20than,impacts%20of%20displacement%20and%20dislocation (дата обращения: 3.08.2020).

National Bureau of Statistics 2009 – National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Nianjian 2009 [China statistical yearbook 2009]. Beijing: China Statistics Press, 2009.

National Bureau of Statistics 2014 – National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Nianjian 2014 [China statistical yearbook 2014]. Beijing: China Statistics Press, 2014.

National Bureau of Statistics 2019 – National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Nianjian 2019 [China statistical yearbook 2019]. Beijing: China Statistics Press, 2019.

National Economic Atlas of China 1994 – National Economic Atlas of China. Hong Kong: Oxford University Press, 1944.

Needham 1981 – Needham, J. Science in Traditional China: A Comparative Perspective. Hong Kong: Chinese University Press, 1981.

Philips 2014 – Philips, Matthew. U.S. Oil Imports from China Are Down 90 % // Bloomberg Business News. 2014. URL: http://www.bloomberg.com/ bw/articles/2014-05-22/u-dot-s-dot-oil-imports-from-africa-down-90-percent (дата обращения: 3.08.2020).

Pye 1972 – Pye, Lucian W. China: An Introduction. Boston: Little, Brown, 1972.

Richter 2020 – Richter, Felix. China Is the Worlds Manufacturing Superpower // Statista. 2020. URL: https://www.statista.com/chart/20858/top-10-countries-by-share-of-global-manufacturing-output/ (дата обращения: 1.08.2020).

Shao 2013 – Shao, Y. Rethinking Food Safety Problems in China // Acta Alimentaria. 2013. Vol. 42 (1). P. 124–132.

Shen 1999 – Shen, Xiaoping. Spatial Inequality of Rural Industrial Development in China, 1989–1994 // Journal of Rural Studies. 1999. Vol. 15 (2). P. 179–199.

Statista 2017 – Statista. Number of Apple iPhone Devices in Use in the U.S., China and the Rest of the World in 2017. 2017. URL: https://www. statista.com/statistics/755625/iphones-in-use-in-us-china-and-rest-of-the-world/ (дата обращения: 30.07.2020).

US EIA 2015 – US Energy Information Administration. Argentina and China Lead Shale Development outside Northern America in First-Half 2015 // Today in Energy. 2015, June 26. URL: http://www.eia.gov/todayinen-ergy/detail.cfm?id=21832 (дата обращения: 2.08.2020).

US EIA 2020 – US Energy Information Administration. International Primary Energy Consumption for the World and Countries. 2020. URL: https://www.eia.gov/tools/faqs/faq.php?id=85&t= 1 (дата обращения: 2.08.2020).

Veeck et al. 2015 – Veeck, Gregory, Ann Veeck, Shuming Zhao. Perceptions of Food Safety by Urban Consumers in Nanjing, China // Professional Geographer. 2015. Vol. 67 (3). P. 490–501. doi: 10.1080/003 30124.2015.1028514

von Glahn 2016 – von Glahn, Richard. The Economic History of China: From Antiquity to the Nineteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 2016.

Walcott 2002 – Walcott, Susan M. Chinese Industrial and Science Parks: Bridging the Gap // Professional Geographer. 2002. Vol. 54 (3). P. 349–364.

Wallerstein 1976 – Wallerstein, Emmanuel. The Modern World Capitalist System: Capitalist Agriculture and the Origins of the European World-Economy in the Sixteenth Century. New York: Academic Press, 1976.

Wei 2015 – Wei, L. L. China Prepares Mergers for Big State-Owned Enterprises // Wall Street Journal. 2015, March 11. URL: https://www.wsj.com/ articles/china-prepares-mergers-for-big-state-owned-enter-prises-14260 53543 (дата обращения: 30.07.2020).

Wei, Fan 2000 – Wei, Y. H., С. C. Fan. Regional Inequality in China: A Case Study of Jiangsu Province // Professional Geographer. 2000. Vol. 52 (3). P. 455–469.

Yu et al. 2020 – Yu Sha, Brinda Yarlagadda, Jonas Elliott Siegel, Sheng Zhou, Sonny Kim. The Role of Nuclear in Chinas Energy Future: Insights from Integrated Assessment // Energy Policy. 2020. Vol. 139. P. 111344.

Глава 11

Торговля и транспорт: новые столпы роста

Сяопин Шэнъ

Торговля в Китае

В 2019 году общий объем торговли Китая с учетом импорта и экспорта как товаров, так и услуг составил $5,355 миллиарда. Это в 239 раз больше, чем в 1978 году [WTO 2020; China National Bureau of Statistics 2019]. Как видно на рис. 11.1, вплоть до 1990-х годов доля Китая в общемировых экспортных потоках товаров была минимальной в сравнении с другими крупными экспортерами. Затем этот показатель быстро увеличился за последние три десятилетия. При этом по состоянию на конец 2019 года доля Китая в общемировых экспортных потоках (13,6 %) была все равно на 18 % меньше, чем доля ЕС [WTO 2020]. Кроме того, более 40 % товаров, экспортируемых Китаем, производилось предприятиями с участием иностранного капитала, в том числе предприятиями, находящимися полностью в собственности иностранцев, китайско-иностранными совместными предприятиями, функционирующими на основании каких-то формальных договоренностей, и совместных акционерных обществ. В 2000-е годы этот показатель был выше 50 % [China National Bureau of Statistics 2019]. Кроме того, несмотря на то что на Китай приходится 18,2 % от общемирового населения, в 2019 году доля страны в общемировой торговле (с учетом импорта и экспорта товаров и услуг) составляла всего 10,7 %, а основной статьей экспорта КНР были трудоемкие товары (39 % от общемирового экспорта текстильной продукции и 30,8 % от общемирового экспорта одежды). Китай – действительно один из крупнейших экспортеров в мире, но основную часть экспорта КНР по-прежнему составляют товары, производимые на фабриках с участием иностранного капитала в зонах обработки экспорта (ЗОЭ) с использованием низкооплачиваемого труда [China National Bureau of Statistics 2019]. В этом отношении Китай сильно отличается от других крупных экспортеров, в том числе США, которые продают высокотехнологичные, передовые и дорогостоящие товары и профессиональные услуги при высокой норме прибыли [WTO 2020].

Ранняя торговля в Китае

На протяжении значительной части истории торговые операции Китая преимущественно включали внутреннюю торговлю между различными регионами Поднебесной, которые временами были пространственно и функционально практически отрезаны друг от друга. Внутренняя торговля в данном случае подразумевает как местную, так и межрегиональную торговлю, но в основном обмен товарами происходил именно на местном уровне: крестьяне и мелкие торговцы обменивали имеющуюся продукцию на орудия, одежду и другие вещи, в которых они нуждались. Практически все такие вещи производились в сельском хозяйстве или были связаны с ним [Brandt 1989]. Типичным примером межрегиональной торговли были перевозки из регионов Центрального и Южного Китая, где отмечалось избыточное производство зерна, в регионы Северного Китая, где фиксировалась как раз нехватка зерна. Однако в первую очередь это были передвижения именно получаемых из первичного сектора массовых товаров, а также отдельные потоки более дорогостоящей продукции, соли и даже денег. При этом вплоть до позднефеодального периода эти потоки обмена мало сказывались на повседневной жизни крестьян, которые составляли большую часть населения Китая.

Рис. 11.1. Мировой экспорт товаров, по избранным крупным экспортерам (1948–2019 годы). Источник: [WTO 2020] Примечания:

1. Цифры по ЕС отражают данные по Европейскому экономическому сообществу за 1963 год (6 стран), ЕЭС за 1973 год (9 стран), ЕЭС за 1983 год (10 стран), Европейскому союзу за 1993 год (12 стран), ЕС за 2003 год (25 стран) и ЕС за 2019 год (без учета Великобритании).

2. В случае Германии подразумевается Федеративная Республика Германия с 1948 по 1983 год.

3. В данные по Китаю входит статистика по существенным перевозкам через ЗОЭ.

Значимость зарубежной торговли для экономики Китая постоянно менялась на протяжении всей истории Китая, по самой меньшей мере на протяжении последних двух тысяч лет. На протяжении многих веков большая часть внешней торговли Китая проходила по сети сухопутных маршрутов через Центральную Азию. Ближе к нашему времени за этими маршрутами закрепилось название «Шелковый путь». Шелковый путь начинался в древней столице Чанъань (современный Сиань) и тянулся через территории современных Афганистана, Ирана, Ирака и Сирии, в конечном счете упираясь в Средиземное море. Общая продолжительность маршрута составляла примерно 6400 километров [Encyclopedia Britannica 2019]. На рис. 11.2 представлен Шелковый путь в том виде, в котором он существовал к династии Тан. Во времена Восточной Хань (206 год до нашей эры – 8 год нашей эры) по Шелковому пути перевозили такие ценные товары, как шелк, фарфор, высококачественные изделия ручной работы и чай. Все это пользовалось большой популярностью за пределами Китая. Начиная с VIII века нашей эры по Шелковому пути также начали поставлять бумагу в Европу и на Ближний Восток. Это во многом было связано с тем, что вплоть до XIV века севернее от Альп бумага не производилась [Hansen 2017]. Кроме того, во времена династий Хань и Тан были отдельные периоды, когда китайские войска размещались в Центральной Азии. Есть вероятность, что, наравне с торговлей предметами роскоши на дальние расстояния, некоторую долю внешней торговли Китая тогда составляла продажа товаров первой необходимости военным лагерям на протяженности Шелкового пути. Торговля по Шелковому пути возросла при династиях Тан и Сун (618-1126 годы) и достигла пика во времена династии Юань (1206–1368 годы), когда торговля с Персией и Европой приносила Поднебесной большой доход. В «Книге чудес света», написанной по воспоминаниям Марко Поло (примерно 1300 год)[33], отмечается, что в Ханбалыке (современный Пекин) всегда было много торговцев, потому что «отличные рынки города всегда привлекали в него купцов» при династии Юань. Путешественников размещали на

многочисленных прекрасных постоялых дворах, которые предназначались для торговцев со всех концов света; причем каждому роду людей предназначался собственный постоялый двор: так, был отдельный двор для ломбардцев, еще один – для германцев, еще один – для французов. Таким образом, за чертой города располагается не меньше гостеприимных домов, чем внутри города [Polo, Rusticiano 1903: 450].

Рис. 11.2. Древний Шелковый путь. Основано на карте Шелкового пути. Картограф: автор

В 2014 году торговый коридор Шелкового пути от Чанъаня до Тяныпань был назван объектом Всемирного наследия ЮНЕСКО. Это стало возможно благодаря взаимодействию Китая, Казахстана и Кыргызстана. Это первый успешный пример транснационального проекта ЮНЕСКО.

Сухопутные маршруты в рамках Шелкового пути были связаны с морскими маршрутами (см. рис. 11.2), многие из которых сформировались еще при династии Хань [History.com Editors 2020]. После мятежа Ань Лушаня (755–763 годы), который подорвал возможности передвижения через Западный Китай, морские пути мимо Индийского субконтинента и Аравийского полуострова начали замещать сухопутные маршруты [Sen 2003]. Согласно некоторым расчетам, к 1100 году, при династии Сун, торговля по морю составляла 1,7 % ВВП Китая. Здесь показательно сравнение: к XVIII веку внешняя торговля составляла 4 % ВВП всей Европы, а в таких странах, как Великобритания, Нидерланды и Португалия, которые были во многом сконцентрированы на внешней торговле, – примерно 10 % [von Glahn 2016]. Во времена династии Мин центральное правительство Китая профинансировало серию путешествий в Южную Азию, к Аравийскому полуострову и в Восточную Африку, с народами которых Китайцы установили дипломатические отношения и наладили торговлю (подробнее об этом см. главу 3 и, в частности, рис. 3.16). Мореплаватель Чжэн Хэ имел в своем распоряжении флот на 317 кораблей и команду из 27 тысяч человек ко времени своего первого путешествия в 1405 году – за 87 лет до путешествия Колумба к Американскому континенту. При династии Цин (1644–1911 годы) наметилось расширение морской торговли с Юго-Восточной Азией, а также странами Европы и Америки. С 1740 по 1840 год китайские торговцы особенно активизировались в Юго-Восточной Азии, где действовали полноценные китайские порты, плантации и коммерческие предприятия, в том числе мельницы и сахарные заводы [von Glahn 2016].

Китай никогда полностью не сворачивал торговлю, но во времена династии Мин бывали случаи, когда правители предпринимали попытки ограничить или даже запретить торговлю по морю для частных купцов [von Glahn 2016]. Исследователи приводят разнообразные обоснования причин наложения таких запретов. Например, распространено мнение, что соответствующий курс основателя династии Мин Чжу Юаньчжана (1328–1398 годы), правившего под девизом «Хунъу» (буквально «Дух воинственности»), был связан со следованием принципам конфуцианства и легизма. Политика императора трактуется в этом случае как стремление восстановить мирное и упорядоченное крестьянское общество, в котором не было бы места сильной стратификации общества и которое бы состояло из большого количества относительно автономных сельских поселений. Более того, предполагалось, что внешняя торговля не должна существовать во имя обогащения «паразитирующего и корыстного» класса торговцев, а должна ограничиваться преисполненными возвышенной торжественности ритуалами обмена дарами и данью с вассальными государствами. Впрочем, есть и интерпретации «морского запрета» в более прагматическом ключе. Соответствующие исследователи видят в таких мерах стремление бороться с пиратством или воспрепятствовать оттоку китайских денег и драгоценных металлов в другие страны мира. Ограничения, наложенные на частных купцов, определенно создали для властей Поднебесной возможности пользоваться доступом к торговле с Китаем как козырной картой на дипломатических переговорах и получать доходы от монополий на определенные товары. В начале правления династии Цин правители-маньчжуры также кратковременно ввели запрет на морские перевозки. Это было сделано в рамках эмбарго против противостоящего материковому Китаю государства: военачальник Чжэн Чэнгун[34], сторонник династии Мин и противник маньчжурского режима, бежал на Тайвань, захватил располагавшиеся здесь нидерландские форпосты и образовал на острове так называемое царство Дуннин (буквально «Покой на Востоке»), которое просуществовало примерно с 1661 по 1683 год.

Вне зависимости от мотивов, побудивших власти к установлению запретов, стоит отметить, что соответствующие меры претворялись в жизнь в целом не так уж жестко. Они точно не препятствовали процветанию морской торговли на протяжении большей части правления династий Мин и Цин. Более того, как отмечает [Frank 1998], если бы в мировой экономике образца раннего Нового времени можно было выделить единый «центр», то он бы располагался в Азии, а именно – в Китае, по меньшей мере от периода правления династии Сун вплоть до конца XVIII века. Важно также заметить, что Запад рано начал проявлять значительный интерес к торговле с Китаем. Этому способствовало проникновение путешественников и торговцев из Европы в Южную и Юго-Восточную Азию. Не позднее 1557 года португальцы создали небольшое поселение – Макао – на юго-восточном берегу устья реки Чжуцзян (см. главу 14). Торговля с Русским царством началась в XVII века на фоне попыток правителей Цин жестко регулировать торговлю с западными странами. В городе Кантон (Гуанчжоу) на юге Китая сформировалась купеческая гильдия «Гунхан» (в западной литературе может обозначаться как «Кохонг», в обоих случаях это «Общественный торговый дом»). Целями существования организации были надзор и контроль за внешней торговлей, и система работала сравнительно успешно в качестве механизма ограничения доступа западных торговцев на китайский рынок.

В XIX веке британцы, особо заинтересованные в торговле с Китаем, стали подыскивать товары, которые можно было бы продавать Китаю. На вырученные деньги можно было бы закупать китайские товары (в частности, чай), которые становились все более востребованными не только в Великобритании, но и во всей Европе. В конечном счете британцы остановились на выращиваемом в Индии сравнительно дешевом опиуме, который можно было перепродавать в Китае по хорошей цене и тем самым добиваться привилегий в условиях торговли. По мере того как пристрастие к опиуму все больше распространялось среди китайцев, династия Цин начала бороться с торговлей опиумом. В 1839 году британцы в ответ на решительные шаги чиновников Цин по противостоянию контрабанде наркотиков инициировали военный конфликт, который стал известен как Первая опиумная война. Война завершилась поражением Китая и подписанием в 1842 году Нанкинского договора, который был максимально унизителен для Поднебесной: Китаю пришлось передать порт Гонконг Великобритании и открыть пять крупных китайских городов (так называемых договорных портов) для внешних торговых и дипломатических мероприятий. Причем на территории соответствующих населенных пунктов иностранцы фактически получали иммунитет от китайского законодательства. В Китай устремились и другие иностранные державы, желавшие воспользоваться возможностью обеспечить выход на китайский рынок. Число договорных портов быстро увеличивалось, и к концу XIX века их было уже около ста. Это привело к быстрому росту внешней торговли. Китай начал импортировать всевозможную иностранную продукцию, в том числе продовольственные товары. К концу XIX века среди ключевых торговых партнеров Китая значились Гонконг, Великобритания, Британская Индия, Япония, страны Континентальной Европы и США [Keller et al. 2011].

К началу XX века внешнеторговая активность Китая концентрировалась преимущественно в приморских районах и в регионах вдоль бассейна реки Янцзы. Существенную роль в торговле играли иностранцы, которые пользовались особыми привилегиями. Сформировалась меркантильная система торговли, в первую очередь в интересах различных империй, контролировавших договорные порты. Этот режим, навязанный Китаю в форме неравноправных договоров после военных поражений, воспринимался китайским народом как эксплуататорский и оскорбительный. Как ни парадоксально, большое зло может сопровождаться и некоторым добром. В этот период Поднебесная начинает приобщаться к коммерческим практикам и технологическим инновациям, которые уже тогда начали оказывать влияние на экономику и общество страны.

Торговля и ее значение для КНР: с 1949 года по настоящее время

Китайская Народная Республика (КНР) была образована в 1949 году, однако многие западные страны поддерживали дипломатические и торговые отношения с Националистической партией Китая (Гоминьдан), которая переместилась на остров Тайвань, и ввели эмбарго на торговлю и обмены с КНР. Когда КНР вступила в Корейскую войну, США пролоббировали участие еще большего количества стран в возглавляемом американцами эмбарго и принятие резолюций Генеральной Ассамблеи ООН № 498 и 500, которая, помимо прочего, предполагала изоляцию Китая. Тем самым КНР подтолкнули к еще большему экономическому сближению со странами советского блока [Cain 1995]. С 1954 по 1971 год между КНР и США фактически не велась какая-либо торговля [China National Bureau of Statistics 1981]. В 1950-е и 1960-е годы Китай преимущественно поддерживал торговые отношения с советским блоком. При этом сохранялись некоторые обмены с Гонконгом и такими странами, как Япония, Франция, Канада и Австралия [Tregear 1965]. Однако в начале 1960-х годов, со становлением Китая после окончания Корейской войны в качестве второй по могуществу страны в социалистическом лагере, между КНР и СССР возникла серия разногласий по вопросам идеологии и национальных интересов. В конечном счете произошел так называемый китайско-советский раскол. В 1969 году спор вокруг северной границы между КНР и СССР привел к быстротечному военному конфликту на острове Чжэнь-бао, известном также как Даманский. После окончательного раскола китайско-советская торговля резко сократилась: с $21 миллиона на пике в 1959 году до $0,5 миллиона в 1970 году [China National Bureau of Statistics 1981]. Аналогичным образом уменьшилась и торговля с другими странами советского блока. Китай оказался практически изолирован от международной торговли.

В ответ на сложную геополитическую ситуацию правительство КНР сделало ставку на самообеспечение и принцип автаркии. Более того, предполагалось, что каждый отдельный район Китая должен был быть самодостаточным и как можно меньше обращаться за товарами и услугами к внешним источникам. Первые два десятилетия после 1949 года общий объем международной торговли Китая вырос лишь с $1,1 миллиарда в 1950 году до $4,6 миллиарда в 1970 году. По большей части в течение указанного периода общий объем внешней торговли Китая составлял лишь где-то $2–3 миллиарда, или 5-10 % от ВВП. Именно на этот отрезок времени пришлись также политические кампании, подорвавшие внутреннее производство, в том числе «большой скачок» и «культурная революция». К 1970-м годам экономика Китая была на грани коллапса.

Неожиданным позитивным аспектом разрыва с СССР стали возможности для Китая избегать поляризации, которая характеризовала холодную войну. После визита президента Ричарда Никсона в 1972 году США возобновили торговлю с Китаем. США и КНР установили дипломатические отношения в 1979 году. Всего за два года общий объем международной торговли Китая вырос более чем вдвое: с $4,8 миллиарда в 1971 году до $11 миллиардов в 1973 году [China National Bureau of Statistics 1981]. Политика Китая в области торговли и в целом значимость внешней торговли для роста экономики и развития КНР сильно менялись в течение 1970-х годов. В этот период наблюдается ускоренный, если не сказать поразительный рост доли экспорта в ВВП Китая (см. таблицу 11.1): этот показатель увеличился с 4,6 % в 1978 году до свыше 35 % к началу XXI века, но к 2019 году сократился до 17,4 % [China National Bureau of Statistics 2020]. Подход Китая к торговле, очевидно, был сформирован в свете успехов других восточноазиатских стран и районов, которые именно за счет торговли и в первую очередь экспорта наращивали свой экономический потенциал. Эта стратегия способствовала ускоренному экономическому росту и развитию региона на протяжении более 40 лет.

Объем торговли и торговые партнеры

За последние четыре десятилетия внешняя торговля КНР стремительно увеличивалась. При этом практически все годы вплоть до 1990 года наблюдалось отрицательное сальдо торгового баланса. Это становится очевидно из таблицы 11.1, где представлены данные по росту объема внешней торговли Китая с 1978 по 2019 год. За этот период указанный показатель вырос более чем в 250 раз – с $20,6 миллиарда до $5,355 квадриллиона. В 2010 году Китай обогнал Германию и стал второй крупнейшей торговой державой мира. По состоянию на 2019 год доля Китая в общемировой торговле (импорт и экспорт) составила 10,7 % [WTO 2020]. Однако начавшаяся в 2020 году пандемия COVID-19 привела к свободному падению объемов торговли во всем мире. Согласно данным ВТО, к апрелю 2020 года экспорт сократился в большинстве экономик мира: в Японии – на 19 %, в ЕС – на 11 %, в США – на 29 %, в Индии – на 60 %. В марте 2020 года экспорт Китая упал на 6,6 % по сравнению с аналогичным периодом прошлого года, но показал рост на 3,5 % в апреле и на 21 % в ноябре [Wang, Huo 2020; Hao, Nian 2020; WTO 2020]. При этом, по прогнозам ВТО, объем международной торговли должен был сократиться на 13–32 % в 2020 году – потенциально один из самых резких спадов за всю известную историю [WTO 2020].

Успех торговли Китая во многом зависит от способности национальной экономики привлекать иностранные инвестиции. Начиная с 1990-х годов на предприятия с участием иностранного капитала, в том числе полностью находящиеся в собственности иностранцев предприятия, китайско-иностранные совместные предприятия, функционирующие на основании формальных договоренностей, и совместные акционерные общества, приходится свыше 40 % в объемах торговли Китая. Этот показатель составлял более 50 % в течение первого десятилетия XXI века (см. рис. 11.3).

Таблица 11.1. Общий объем импорта и экспорта товаров и услуг в Китае (1978–2019 годы, в миллиардах долларов США)

Источник: [WTO 2020; China National Bureau of Statistics 2019].

Рис. 11.3. Доля импорта-экспорта предприятий с иностранным капиталом в общих показателях импорта-экспорта Китая (1980–2019 годы). Источник: [China National Bureau of Statistics 2009, 2020]

Рост внешней торговли Китая также связан с успехами страны в производственном секторе, в особенности в сфере производства трудоемких товаров. Однако, как видно из рис. 11.4, положительное сальдо торгового баланса КНР существенно сократилось после 2008 года. Это объясняется быстрым увеличением дефицита торгового баланса в области коммерческих услуг, в том числе услуг, связанных с товарами (производство, обслуживание и ремонт), транспортных услуг, туристических услуг и иных видов услуг (финансовые, НИОКР, телекоммуникационные, компьютерные, информационные и другие услуги). Дефицит составил $200 миллиардов в 2014 году, в к 2018 году достиг уже $258 миллиардов [WTO 2020; China National Bureau of Statistics 2019].

Рис. 11.4. Торговый баланс Китая (1978–2019 годы). Источник: [WTO 2020; China National Bureau of Statistics v.y.]

Большая часть международной торговли Китая ведется с соседями страны в Восточной и Юго-Восточной Азии, а также странами Европы, США и Австралией. Как видно на рис. 11.5, по состоянию на 2018 год более половины внешней торговли Китая приходилось на азиатские страны, в том числе Японию, Южную Корею и страны – члены Ассоциации государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН). Страны ЕС занимают во внешней торговле Китая вторую строчку, но с существенным отрывом.

Рис. 11.5. Доля в торговле товарами Китая, по регионам (2018 год).

Источник: [China National Bureau of Statistics 2019]

В 2019 году ведущим торговым партнером Китая в Азии по товарам была АСЕАН, в которую входят десять стран Юго-Восточной Азии. Объем торговли товарами с АСЕАН составил $641,5 миллиарда – 14 % от общего объема внешней торговли КНР [China National Bureau of Statistics 2020]. В 2004 году EC обошел США и стал ключевым торговым партнером Китая. В таблице 11.2 представлены данные по объемам торговли с основными торговыми партнерами Китая с 1950 по 2019 год. У некоторых партнеров на протяжении многих лет или даже десятилетий фактически отсутствовала торговля с Китаем. Причины этого мы ранее уже рассмотрели. После 2000 года объемы торговли со всеми крупными торговыми партнерами заметно увеличились.

Таблица 11.2. Торговля товарами с ключевыми партнерами Китая (1950–2019 годы, в миллиардах долларов США)

Примечания:

1 Показатели Германии за период с 1950 по 1980 год включают совокупные показатели Восточной и Западной Германии.

2 Показатели Гонконга за период с 1950 по 1980 год включают совокупные показатели Гонконга и Макао.

3 Показатели России за период с 1950 по 1980 год подразумевают показатели СССР.

Источник: [China National Bureau of Statistics v.y.]; данные по Германии взяты из материалов Федерального статистического ведомства Германии: URL: https://www.destatis.de/EN/Themes/Economy/Foreign-Trade/_node. html; данные по России взяты с портала Russia Briefing: URL: http://www.russia-briefing.com/news/russia-china-bilateral-trade-hit-us-110-billion-2019-china-buying.html

Что касается отдельных стран, в 2004 году США обогнали Японию и стали крупнейшим торговым партнером КНР. Этот статус сохраняется за США по настоящее время. В равной мере Китай – крупнейший торговый партнер США. С 1970-х по начало 1990-х годов в торговле Китая с США фиксировалось отрицательное сальдо, которое в 1980-е годы достигло 75 % от объемов экспорта [China National Bureau of Statistics v.y.]. В последующие десятилетия активное сальдо торгового баланса Китая начинает увеличиваться. В первую очередь это связано с тем, что американские производители направляли в Китай сырье для производства по низким ставкам таких товаров, как сотовые телефоны, компьютеры и одежда. Когда эти товары доставляются обратно в США, они считаются импортом из Китая, хотя на практике большую часть доходов от товаров получают американские компании. В 2019 году наблюдалось значительное положительное сальдо по торговле товарами Китая с США. При этом стремительно увеличивался торговый дефицит в области коммерческих услуг. С 2010 по 2018 год положительное сальдо в торговле США с Китаем по коммерческим услугам выросло более чем в четыре раза и в 2018 году составило $38 миллиардов [WTO 2020; US Census Bureau 2020]. Начиная с 2018 года торговые отношения между США и КНР оказались под воздействием нативистского и антикитайского курса администрации Дональда Трампа. В этом году США пошли на Китай с так называемой торговой войной. В 2019 году общий объем торговли товарами между странами упал на 14,5 % по сравнению с 2018 годом. При этом торговый дефицит сократился примерно в тех же пределах (см. таблицу 11.2). Что касается объемов импорта Китаем американских коммерческих услуг, торговая война привела к тому, что ежегодный рост на уровне 16,3 % в период с 2010 по 2017 год обернулся спадом на 1 % с 2018 по 2019 год. В первом квартале 2020 года отмечался еще больший обвал – на 18 % – в сравнении с аналогичным периодом 2019 года [US Census Bureau 2020].

Помимо торговой войны, администрация Трампа в мае 2019 года развернула против Китая еще и технологическую войну. Основной мишенью в этом конфликте стала частная компания Huawei, которая явилась одним из инициаторов разработки технологий и оборудования 5G. Американские чиновники заявили, что китайские телекоммуникационные технологии могут быть использованы для слежки и корпоративного шпионажа со стороны властей КНР. В частности, подчеркивалось, что согласно китайскому законодательству компании обязаны по первому требованию содействовать государственным органам в сборе данных, необходимых для обеспечения правопорядка. Американцы также утверждали, что некий «бэкдор» – преднамеренный скрытый дефект в оборудовании Huawei – позволяет компании сохранять доступ к устройствам сети, которого лишены другие производители аналогичного оборудования. Однако США так и не смогли представить конкретные доказательства данных обвинений на чисто техническом уровне. В свою очередь, китайские чиновники настаивали, что критика США в адрес Huawei – проявления антиконкурентного поведения и попытка на основе предубеждений еще времен холодной войны подорвать ведущие позиции китайских компаний в области 5G [Newman 2020].

Правительство США ввело запреты на взаимодействие с Huawei в отношении всех компаний, которые используют американские технологии или оборудование. В первую очередь ограничения затронули производителей чипов. Причем основной удар здесь приходится на США: с учетом избранного политического курса, объемы экспорта страны в Китай могут сократиться на миллиарды долларов США. США также попытались вынудить союзников отказаться от использования оборудования Huawei при формировании собственных сетей 5G. Однако на данный момент ни Великобритания, ни Германия не ввели какие-либо ограничения на закупки оборудования у Huawei. Весьма вероятно, что правительственные структуры уже воспринимают риски безопасности как неизбежную составляющую процесса развития телекоммуникаций. Стоит подчеркнуть, что, вне всяких сомнений, такие предубеждения во многом связаны с деятельностью самих властей США, которые, помимо прочего, устанавливали, согласно данным, предоставленным Эдвардом Сноуденом, собственные «бэкдоры» в поставляемую за рубеж продукцию Cisco и на протяжении более 10 лет, согласно внутренним документам Агентства национальной безопасности США, осуществляли прослушку сотового телефона федерального канцлера Германии Ангелы Меркель [Greenwald 2014; Jeffries 2013].

В 2020 году технологическая война затронула и другие китайские компании. В августе 2020 года Трамп подписал два указа, которые устанавливали запрет на «любые транзакции», имеющие отношение к приложениям ByteDance (TikTok) и WeChat по прошествии отсрочки в 45 дней. Многие комментаторы предположили, что такие меры были актом возмездия за ограничения, введенные правительством КНР в отношении некоторых американских приложений. Однако были даже полушуточные-полусерьезные рассуждения на тему, что Трамп обратил внимание на TikTok только после инцидента с участием подростков – почитателей корейского музыкального коллектива BTS: в преддверии предвыборного митинга Трампа, организованного в разгар пандемии COVID-19, фанаты BTS организовали массовое бронирование билетов на мероприятие, без намерения его посещать; тем самым они обеспечили крайне низкую посещаемость митинга.

В 2020 году госсекретарь США Майкл Помпео объявил о запуске программы «Чистая сеть», направленной на «защиту частной жизни граждан США и наиболее уязвимых данных американских компаний» [Ротрео 2020]. В рамках инициативы предполагалось отключение от вызывающих сомнение китайских операторов, платформ, приложений, облачных сервисов и подводных кабелей. К середине декабря 2020 года администрация Трампа включила в «черный список» свыше 60 китайских компаний, в том числе специализирующуюся на производстве дронов DJI [Bloomberg 2020]. Соответствующие решения – при условии, что они когда-нибудь будут реализованы в полной мере, – могут быть опротестованы в судебном порядке попавшими под санкции компаниями. В любом случае программа может сильно повлиять на торговлю между КНР и США, а также на экономики обеих стран и мировую экономику в целом, которая уже и без того испытала на себе воздействие пандемии COVID-19.

Рис. 11.6. Китай как крупный партнер по импорту, по странам (2017 год). Источник: [CIA 2020]

Второй ключевой торговый партнер Китая – Япония. После 1950 года в торговле Китая с Японией практически всегда отмечалось отрицательное сальдо как по товарам, так и по услугам. Торговый дефицит достиг примерно $52 миллиардов в 2018 году. В 2018 году Южная Корея обогнала Гонконг и стала третьим крупнейшим торговым партнером Китая. Торговый дефицит Китая в торговле с Южной Кореей составил около $105 миллиардов [China National Bureau of Statistics 2019]. В прошлом Гонконг выступал местом входа на рынок материкового Китая для иностранных инвесторов и мостом реализации китайских товаров и инвестиций за пределами Поднебесной. Благодаря этому Гонконг получал огромную прибыль от торговли. Однако с открытием экономики Китая внешнему миру иностранные компании все больше предпочитают взаимодействовать с компаниями из КНР напрямую, а не через гонконгских посредников. За последние годы объемы торговли между континентальным Китаем и Гонконгом сократились, и доля последнего в торговле товарами Китая упала: если в 2006 году по этому показателю Гонконг превосходил всю совокупность стран АСЕАН, то к 2019 году доля Гонконга в торговле товарами с КНР сократилась вдвое [China National Bureau of Statistics 2020]. Как видно из таблицы 11.2, доля Австралии в торговле товарами между Китаем и другими странами мира заметно выросла с 2018 по 2019 год.

Кроме того, согласно данным «Всемирной книги фактов ЦРУ», по состоянию на 2017 год Китай выступал одним из пяти крупнейших партнеров по импорту для 157 стран мира [CIA 2020]. Китай выступал крупнейшим партнером по импорту для 62 стран, вторым крупнейшим – для 43 стран, третьим, четвертым или пятым крупнейшим – для 52 стран [CIA 2020]. На рис. 11.6 представлен статус КНР в качестве партнера по импорту для различных стран мира.

Товарная структура внешней торговли Китая

При осмыслении структуры торговли КНР целесообразно в первую очередь уделить внимание содержанию факторов производства в импортной и экспортной продукции Китая. Иными словами, полезно рассмотреть, как сказываются на конечной стоимости некоего продукта разнообразные факторы его производства, в том числе земля, труд, капитал и технологии. Это устоявшийся подход к анализу структуры торговли в количественном отношении. В 1990 году около 26 % экспорта Китая приходилось на первичный сектор (сырье), примерно 74 % составляли готовые изделия. Это позволяет нам предположить, что земля выступала важным фактором производства значительной части экспортных товаров. К 2019 году лишь около 5,3 % экспорта Китая приходилось на первичный сектор (в частности, сельское хозяйство, лесоводство, рыболовство и горное дело), а на вторичный сектор (производство) – уже 94 %. Доля машинного и транспортного оборудования в экспорте выросла с примерно 10 % в 1990 году до около 48 % в 2019 году. Из этого следует, что для Китая в настоящее время в качестве факторов производства экспортной продукции в большей мере выступают труд и капитал.

Таблица 11.3. Объем и рейтинг экспорта товаров и услуг (2019 год)

Примечание: Показатели Китая включают значительный объем поставок через зоны обработки экспорта. Источник: [WTO 2020].

При этом по мере роста зарплат в последние годы Китай начал утрачивать преимущества в области трудоемкой продукции и сталкиваться с конкуренцией со стороны стран, где оплата труда ниже. Как видно из таблицы 11.3, по состоянию на конец 2019 года среди экспортной продукции, по которой Китай продолжает удерживать ведущие мировые позиции, все еще значатся текстиль, одежда и офисное и телекоммуникационное оборудование. Причем существенная часть поставок проходит через зоны обработки экспорта (ЗОЭ) или зоны свободной торговли [WTO 2020]. К апрелю 2020 года в Китае существовало более 150 ЗОЭ, которые размещаются во всех портовых городах и охватывают большинство провинций [Topworld 2020]. Местные компании и предприятия с участием иностранного капитала, работающие на территории ЗОЭ, получают без каких-либо пошлин сырье и проектную документацию от зарубежных партнеров, производят товары с помощью низкооплачиваемой рабочей силы и экспортируют продукцию в другие страны – вновь беспошлинно. Эти товары маркируются пометкой «Произведено в Китае», но в действительности они, скорее, не произведены, а обработаны китайскими работниками именно в связи с тем, что стоимость труда в КНР ниже, чем в родных странах иностранных компаний. В 2019 году на ЗОЭ приходилось около 10 % от общего объема торговли Китая [Topworld 2020].

Структура импорта Китая мало изменилась с начала экономических реформ в стране. Например, в 1980 году примерно 35 % импортной продукции составляли товары первичного сектора, 65 % – товары вторичного сектора. В 2019 году указанные показатели фактически остались прежними, причем среди товаров вторичного сектора значительную долю (свыше 37 %) составляют машинное и транспортное оборудование. Что касается товаров первичного сектора, то здесь мы в первую очередь имеем дело с ископаемым топливом (около 17 %) и не подлежащим потреблению в пищу сырьем (примерно 14 %). Таким образом, Китай все еще испытывает потребность в импортных промышленных товарах, но в наши дни это продукция более высокого уровня и сложного исполнения, в том числе химикаты, различные виды пластмассы, ТС, летательные аппараты и высокотехнологичные товары [China National Bureau of Statistics 2020]. В то же время в Китае сильно вырос спрос на такое сырье и топливо, как нефть. Импорт нефти возрос на фоне продолжающихся и пока не увенчавшихся полным успехом попыток Китая выйти на самообеспечение нефтью и все более широкого распространения в стране автомобилей.

Пространственный фактор и влияние внешней торговли

Стремительно развивающаяся экономика Китая будет продолжать задавать новые пространственные отношения производства, потребления и дистрибуции. Как в приморских, так и во внутриматериковых провинциях расширяются инвестиции в транспорт, а также коммерческую и промышленную инфраструктуру. Шанхай, Шэньчжэнь и Гонконг выступают в качестве мест выхода КНР на международные рынки торговли, производства и поставок. Пекин же, будучи столицей Китая, является местом сосредоточения банковских, финансовых и НИОКР-организаций со всего мира. Многие другие города по всему Китаю стремятся переоценить и укрепить свои позиции и функции на пути к становлению в качестве ключевых игроков на рынке по мере того, как Китай усиливает свое присутствие в общемировой экономической системе.

По большей части торговая деятельность КНР все еще концентрируется в развитых приморских регионах [Fan 1995; Shen 1999]. В 2019 году на четыре провинции (Гуандун, Цзянсу, Чжэцзян и Шаньдун) и два крупных города (Пекин and Шанхай) приходилось свыше 70 % от объема общенациональной торговли, а на западные (Чунцин, Сычуань, Гуаней, Синьцзян, Юньнань, Шэньси, Внутренняя Монголия, Ганьсу, Гуйчжоу, Тибет, Нинся и Цинхай) и центральные регионы (Хэнань, Хэбэй, Аньхой, Цзянси, Хубэй, Хунань и Шаньси) – всего 17 % (см. рис. 11.7). Общий экспорт провинций Гуандун, Цзянсу, Чжэцзян и города Шанхай составлял 62 % от общенациональных показателей, а общий импорт Пекина, Шанхая и провинций Гуандун Цзянсу – примерно 61 % от общенациональных показателей [China National Bureau of Statistics 2020].

Рис. 11.7. Общий объем импорта-экспорта товаров, по регионам (2019 год). Источник: [China National Bureau of Statistics 2020]

Транспорт: путь к устойчивому росту экономики Китая

Эффективная и оптимально организованная современная транспортная система – ключевой фактор в экономическом развитии и модернизации в XXI веке. После реформ 1978 года и в особенности с начала 2000-х годов Китай вкладывает огромные средства во всевозможные проекты, связанные с транспортной инфраструктурой и коммуникациями [Gong 2020; Lin Z. 2002].

Рис. 11.8. Рост грузовых перевозок (100 млн т/км), по видам транспорта (1990–2019 годы). Источник: [China National Bureau of Statistics 2019, 2020]

Эти инвестиции осуществлялись параллельно с устойчивым стремительным ростом экономики, который способствовал беспрецедентному увеличению в передвижениях товаров, людей и информации (см. рис. 11.8). По общей длине железнодорожной сети Китай уступает только США, но уже обогнал США по масштабам развития высокоскоростных железнодорожных магистралей. При этом железнодорожная система Китая все еще сильно перегружена: поезда, следующие по одной трассе, нередко покидают депо с промежутком 3-10 минут. Начиная с 1990 года Китай фактически построил сеть автомагистралей с нуля. К 2019 году протяженность скоростных автодорог Китай

составила 149,6 тысячи километров, но автодорожная сеть КНР также максимально загружена, потому что количество автомобилей на дорогах растет быстрее, чем протяженность трасс. Транспортные власти Китая усиленно работают над улучшением имеющейся инфраструктуры и постоянно сталкиваются с требованиями чиновников, ведущих компаний, промышленных предприятий и гражданских организаций еще больше активизировать деятельность. Расширение и без того гигантской транспортной системы уже на протяжении 30 лет остается одной из ключевых задач инвестиционной политики Китая, однако транспортная система все еще не поспевает за более мощным увеличением спроса.

Железнодорожные дороги Китая

Китай – огромная страна, поэтому неудивительно, что железнодорожная сеть является основной артерией национальной экономики и играет существенную роль в обеспечении перевозок пассажиров и грузов на дальние расстояния.

Китай начал развивать железные дороги очень поздно – через полвека после того, как первая железная дорога была построена в Англии, и уже после того, как Европа, Северная Америка, Индия и Япония обзавелись обширными сетями железных дорог. Первая значимая железнодорожная линия была построена в 1881 году на севере Китая. Она использовалась для перевозки угля из шахт в окрестностях Таншаня. Небольшая железная дорога была построена британцами в Шанхае несколько раньше, в 1876 году, однако она была разобрана всего через год, поскольку проект ее строительства не был согласован с властями Цин [Wikipedia 2020b].

В начале XX века Китай расширил железнодорожную систему, но ее дальнейшему развитию воспрепятствовала серия вооруженных конфликтов, в том числе Северный поход против так называемого Бэйянского правительства[35] и региональных милитаристов в 1926–1928 годах, война сопротивления японским захватчикам в 1931–1945 годах (в период Второй мировой войны) и прерывистая, но затяжная гражданская война, заключительная фаза которой пришлась на 1946–1949 годы.

Рис. 11.9. Общая протяженность железнодорожной сети Китая и доля в ней электрифицированных и высокоскоростных линий. Источник: [China National Bureau of Statistics 2009, 2019]

На момент образования КНР в 1949 году Китай располагал всего 21,8 тысячи километров железных дорог, по большей части на северо-востоке и востоке страны [China National Bureau of Statistics 2009]. Вплоть до 1978 года лучшие межрегиональные трассы преимущественно размещались в Северо-Восточном и Восточном Китае. За сорок с лишним лет экономических реформ строительство железнодорожных линий заметно ускорилось. К 2019 году в Китае было уже 139,8 тысячи километров железных дорог. Это вторая железнодорожная система в мире [China National Bureau of Statistics 2020; Wu et al. 2020]. Кроме того, к концу 2018 года Китай также обзавелся 30 тысячами километров высокоскоростных железных дорог, став мировым лидером в этом отношении. На рис. 11.9 показано, как расширялась с 1949 по 2018 год железнодорожная система КНР.

Рис. 11.10. Карта железных дорог КНР (2020 год)

Примечание: CRH – China Railway High-Speed, или Высокоскоростные железные дороги Китая. Карта основана на Rail_ map_of_KHP.svg

Железные дороги Китая – одни из самых загруженных как по пассажирским, так и грузовым перевозкам. Только в 2019 году железнодорожные магистрали Китая перевезли 3,66 миллиарда пассажиров и 4,317 миллиарда тонн грузов. В 2017 году на Китай пришлось свыше 45 % от общемирового показателя эксплуатации железных дорог – 1,346 миллиарда пассажиро-километров (произведение количества перевезенных пассажиров на расстояние их перевозки) [Wikipedia 2020а]. Вплоть до 2008 года в Китае не использовались высокоскоростные поезда, однако уже к 2018 году половина пассажиро-километров, перемещаемых в Китае на железных дорогах, приходилась именно на высокоскоростные магистрали [China National Bureau of Statistics 2019]. Китай перевозит ежегодно около 2,882 миллиарда тонно-километров грузов (количество тонн груза, перевозимых на расстояние в один километр) – это более четверти от общемирового показателя [China National Bureau of Statistics 2020; Wikipedia 2020а]. На рис. 11.10 представлена железнодорожная система Китая, которая теперь охватывает также центральные и западные регионы. При этом обширность территории Китая и неровные ландшафты в значительной мере усложняют бесперебойное строительство железных дорог. Свидетельство тому – относительная разреженность железнодорожных линий в Центральном и Западном Китае.

Железнодорожные сети Западного Китая постепенно совершенствуются. Большинство линий уже подсоединены к восточным магистралям и ведут к передовым морским контейнерным терминалам. Так, железнодорожную линию, связывающую административный центр Тибетского АР Лхаса с административным центром провинции Цинхай Синин, – Цинхай-Тибетскую железную дорогу – можно безо всяких преувеличений назвать одним из чудес инженерного искусства мирового значения. Дорога протянулась на 1956 километров, из которых 530 километров проложены в районах вечной мерзлоты и на такой высоте (до 5072 метров над уровнем моря), что на линии приходится, ради комфорта и безопасности пассажиров, использовать герметизированные вагоны. Железнодорожная линия открылась в июле 2007 года, после целого года испытаний. Строительство данной железной дороги приняло глубокое символическое значение, она олицетворяет собой лучшие устремления и огромный потенциал китайского народа. Проведение транспортных маршрутов в отдаленные районы, где преимущественно проживают национальные меньшинства, в том числе в Синьцзян и Тибет, оказывает далекоидущее влияние на жизнь местных людей. Расширение торговли и транспортной доступности формирует больше рабочих мест и приводит к росту доходов. Обновленная транспортная система обеспечивает прямой выход для капитала и предпринимателей из Восточного Китая в менее развитые внутриматериковые районы. В свою очередь, отдаленные регионы все больше интегрируются в национальную систему.

Расширение железнодорожной системы затронуло и междугороднюю связь, в том числе региональные пригородные железные дороги, метрополитены в густонаселенных районах и городской легкорельсовый транспорт. Помимо стандартных грузовых поездов дальнего следования, уже эксплуатируются или планируются к эксплуатации скоростные железнодорожные линии и даже несколько маглев-систем – поездов на магнитной подушке. За последние два десятилетия Китай вкладывался в железные дороги, метро и легкорельсовый транспорт больше, чем когда-либо за всю историю. И Поднебесная демонстрирует на этом направлении знаменательные результаты: по состоянию на 2020 год 44 китайских города уже обзавелись метрополитенами и легкорельсовым транспортом, еще 24 города строят соответствующую инфраструктуру. Ожидается, что в ближайшем будущем свыше 65 китайских городов будут иметь метро и/или легкорельсовый транспорт [Wikipedia 2021].

Все вышеописанное – задачи на десятилетия, но Китай уже сильно продвинулся в строительстве этих транспортных систем. Сможет ли Китай при любых масштабах работ когда-либо удовлетворить общий спрос на транспортные услуги – отдельный вопрос. Однако можно не сомневаться в одном: КНР будет продолжать совершенствовать и расширять транспортную систему. Во всех китайских городах с населением свыше трех миллионов человек уже действует множество железнодорожных станций, населенные пункты являются частью междугородней транспортной системы, которая беспрецедентна как по протяженности, так и по мощности. Во всех крупных городах Китая имеются метрополитены или легкорельсовый транспорт, которые перевозят миллионы людей каждый день. Во многих случаях внедряются самые современные технологии с низкими показателями энергопотребления. Более того, Китай стал лидером по развитию высокоскоростных железнодорожных систем. «Гармония» («Хэ-се») – один из самых быстрых пассажирских поездов дальнего следования в мире – в среднем движется со скоростью 354 км/ч, преодолевая дистанцию в 1062 километров от Уханя до Гуанчжоу. По состоянию на декабрь 2019 года Китай построил самую длинную систему скоростных железных дорог в мире: протяженность уже эксплуатируемых путей превышает 35 388 километров; это больше, чем все аналогичные системы в совокупности [Wikipedia 2020d]. Транспортной системе Китая с учетом по-прежнему растущего населения и усиления национальных позиций в области производства и торговли неизбежно придется стать крупнейшей и самой интегрированной за всю историю развития железных дорог.

Автомагистрали Китая

Автодорожная система Китая, в особенности автомагистрали, расширяются еще быстрее, чем железные дороги. Китайские автомагистрали – особый предмет гордости. По большей части развитие автодорог обеспечивается за счет инвестиций национальных, региональных и муниципальных властей. Однако частные и иностранные инвесторы в последние годы также участвуют в финансировании строительства автомагистралей через проекты по схеме «Строительство – эксплуатация – передача», отбивая свои издержки за счет сборов за проезд или в рамках государственно-частного партнерства, в которых частные лица могут приобретать акции в проектах [Yang et al. 2017]. В 1988 году у Китая было всего 100 километров автомагистралей. К концу 2019 года этот показатель уже превысил 149,6 тысячи километров [China National Bureau of Statistics 2020]. Автомагистрали поддерживаются в оптимальном состоянии и существенно сократили время в пути между городами, особенно на востоке КНР (см. рис. 11.11).

Рис. 11.11. Система автомагистралей Китая (2017 год).

Источник: [LifanDefense 2017]

В сравнении с железными дорогами и водными путями автодороги не требуют огромных денежных вливаний, просты в эксплуатации и общедоступны. Строить их можно практически где угодно. По мере того как местные экономики и компании выходили в новые районы, увеличивалась протяженность и финансируемых на местном уровне автомагистралей. Из заслуживающих внимания новых инициатив стоит отметить выдачу центральными и провинциальными властями волостям – низшим административным единицам КНР – кредитов на улучшение сельских дорог, которые представляют собой основную часть автомобильных дорог в Китае. Исследования свидетельствуют, что совершенствование этих дорог, которые обычно оснащаются бетонным или гравийным покрытием, позволяет в большей степени механизировать сельское хозяйство и обеспечивает крестьянам лучший доступ к отдаленным товарным рынкам. Соответственно, у крестьян появляется возможность взаимодействовать с конкурирующими между собой оптовиками и реализовывать продукцию по хорошим ценам [Gong 2020; Li Т. A. et al. 2010].

В 1980 году чуть больше 6 % общего объема грузовых перевозок выполнялось по автомагистралям. К 2018 году этот показатель вырос до целых 35 %. Есть вероятность, что автомобильные перевозки немного сократятся в связи с вводом в эксплуатацию новых железнодорожных линий, в особенности тех, которые связывают запад и восток Китая. Однако автомобильная система, скорее всего, будет быстро разрастаться в ближайшие несколько десятилетий, частично благодаря тому, что и без того сравнительно низкие издержки на строительство автодорог могут принимать на себя заинтересованные местные администрации и частные инвесторы. При этом КНР, вне всяких сомнений, ориентируется на далекую перспективу и ищет варианты дальнейшего сокращения затрат на пассажирские и грузовые перевозки, которые можно будет внедрять уже в ближайшем будущем. Соответственно, несмотря на понимание необходимости модернизации, расширения и увеличения протяженности автомагистралей, в долгосрочных планах властей Китай больший упор пропорционально делается на наращивание инвестиций в легкорельсовый транспорт, метро, железные дороги (в том числе высокоскоростные) и трубопроводы.

Эксперты спорят по поводу того, не многовато ли автомобилей у Китая. В 2019 году на китайских дорогах насчитывалось 254 миллионов ТС, в том числе автобусов и грузовиков. 225 миллионов из этих ТС находятся в частной собственности, все остальные принадлежат государственным структурам или частным компаниям [China National Bureau of Statistics 2020]. Китай с поразительной скоростью прокладывает новые автомагистрали, но практически в любом крупном городе, вне зависимости от количества проложенных новых дорог и автотрасс, дорожная инфраструктура не успевает за ростом количества автомобилей. Причем меры по сокращению заторов, которые реализуются во многих городских районах, мало помогают справиться с ситуацией. Например, в Пекине действует лотерейная система на получение новых номеров, а машины могут выезжать на дороги только в определенные дни недели. И при всем этом в 2018 год каждый день только в Пекине на дороги выезжало свыше 1500 новых автомобилей.

Вполне очевидно, что перегруженные автодороги негативно сказываются на бизнесе. Заторы – прямые издержки для национальной экономики, которые представляют собой и потраченные впустую время, трудовые ресурсы и средства, и ослабленное здоровье населения. Но создание транспортной инфраструктуры, в том числе железнодорожных линий, автомагистралей, машин, трубопроводов и опор ЛЭП, как раз наоборот, благотворно влияет на внутринациональный и международный бизнес. В 2019 году Китай выпустил 25,7 миллиона ТС, тем самым доля Китая на общемировом рынке составила около 28 % [Wikipedia 2020с]. Автоконцерн General Motors в настоящее время производит и продает больше машин в Китае, чем в США, а автопромышленность Китая сопоставима с автоиндустрией США: в данной отрасли достаточно высокие зарплаты, стабильная работа и большая маржа прибыли, чем по многим товарам.

Энтузиазм, с которым китайцы относятся к автомобилям, имеет многочисленные экономические последствия. В 2018 году в США на каждую тысячу граждан приходилось по 838 официально зарегистрированных ТС. Этот показатель в течение 2010-х годов оставался почти неизменным (показатель составил 832 в 2010 году), что позволяет говорить о некоем состоянии баланса автомобильного рынка США. В Китае же по состоянию на 2019 год на каждую тысячу граждан приходилось всего 181 ТС, и при этом автодорожная система уже была перегружена в большинстве крупных городов. Как и во многих других странах мира, профильные власти все больше отстаивают мысль, что, вопреки тренду на рост числа автомобилей в собственности, Китай не может позволить себе одержимость машинами и поездками на автомобиле в долгосрочной перспективе. Этим объясняются массированные инвестиции КНР в иные транспортные системы. Помимо железнодорожного и легкорельсового транспорта, здесь стоит выделить высокотехнологичные трубопроводы, которые перевозят товары в жидкой форме и даже твердые товары (например, угольный шлам). Это позволяет снизить нагрузку на национальные автомагистрали. И тем не менее число ТС продолжает расти. В период с 2016 по 2018 год на дорогах Китая появлялось примерно по 27 миллионов новых официально зарегистрированных ТС ежегодно.

Водные пути Китая

Внутренние водные пути Китая на протяжении тысячелетий играли существенную роль в обеспечении передвижения людей и товаров. Неизвестно, когда точно в Поднебесной начали использовать водный транспорт, но история его насчитывает более 7000 лет. Товары перевозились не только по доступным природным водным путям, но и по множеству каналов, которые в Китае начали строить по меньшей мере в период Вёсен и Осеней (800–500 годы до нашей эры). В свете того, что ландшафты в Китае высокие на западе и постепенно понижаются по мере продвижения на восток, большинство природных водных путей текут с запада на восток. При династии Суй (581–618 годы нашей эры) между Ханчжоу и Пекином был построен Великий канал (Даюнь-хэ) общей протяженностью 1794 километра. Считается, что Великий канал, соединив север и юг страны, способствовал экономическому росту и политическому единству Китая того времени (см. рис. 11.12). Даже по прошествии 1400 с лишним лет Великий канал сохраняет важные функции в области транспорта, предупреждения паводков и ирригации. Водный путь был модернизирован сравнительно недавно в рамках восточного участка программы по переброске примерно 900 кубических километров воды из Янцзы на север Китая [Li 1997; Wikipedia 2020е].

Рис. 11.12. Великий канал в Китае, в прошлом и в наши дни.

Слева: Великий канал с V века до нашей эры до XIV века нашей эры (Источник: transportgeography.org). Справа: Современный Великий канал (Источник: chinatouradvisors.com)

Система внутренних водных путей Китая в основном выстроена вокруг судоходных рек и озер, в частности Янцзы и ее притоков. Общая протяженность водных путей увеличилась с 73 600 километров в 1949 году до 172 000 километров в 1960-е годы в рамках дноуглубительных работ и строительства новых портов в ответ на резко возросший спрос на перевозки водным путем. После этого пика длина судоходных путей начала сокращаться, частично в связи со строительством плотин на реках [Biello 2010]. К 2018 году общая протяженность внутренних водных путей Китая несколько стабилизировалась за счет обновления инфраструктуры и сейчас составляет около 127 100 километров. Эти маршруты в основном используются для перевозки грузов. Объемы грузоперевозок выросли с 131,5 миллиарда тонна-километров в 1978 году до 499 миллиардов тонна-километров в 2019 году. За тот же период доля внутренних водных путей в общих объемах грузоперевозок почти удвоилась: с 12 % до 25 %. В 2013 году объем внутренних грузоперевозок водным транспортом по Китаю превысил показатели грузоперевозок по железным дорогам.

Китай начал использовать крупные морские корабли для торговли с Юго-Восточной Азией и Индией еще при династии Хань (206 год до нашей эры – 220 год нашей эры). По состоянию на XV век флот династии Мин под руководством Чжэн Хэ (подробнее см. главу 3) был самым крупным в мире [Levathes 1994]. Однако в особенности после промышленной революции в Европе по морским перевозкам Китай сильно отстал от Европы, США и многих других стран. Морской транспорт напрямую связан с международной торговлей. В 1951 году грузоперевозки Китая по морю составили всего 1,7 миллиарда тонна-километров [China National Bureau of Statistics 1981]. В дальнейшем этот показатель стремительно увеличивался, в частности с началом экономических реформ в 1978 году. В 2016 году был достигнут пик морских перевозок: 5,8075 триллиона тонна-километров. За последующие три года морские грузоперевозки сократились примерно на 10 %.

Водный транспорт напрямую зависит от имеющихся портовых мощностей. За последние сорок лет в Китае появилось лишь девять новых крупных морских портов, однако объемы грузов, обрабатываемых портами, выросли с 0,2 миллиона тонн в 1981 году до 9,2239 миллиарда в 2018 году. Начиная с 2003 года китайские морские порты обрабатывают больше грузов, чем где-либо еще в мире. Семь из десяти наиболее загруженных морских портов в мире находятся в Китае: это Шанхай, Шэньчжэнь, Нинбо, Гонконг, Гуанчжоу, Циндао и Тяньцзинь [World Shipping Council 2020]. В общих объемах грузоперевозок, осуществленных через пятьдесят крупнейших контейнерных портов в 2016 году на Китай пришлось более 40 %, на остальные восточноазиатские порты – 31 %. В 2010 году Шанхай обошел Сингапур в качестве самого загруженного морского порта в мире. Шанхай обрабатывает больше контейнеров, чем пять крупнейших морских портов США, вместе взятые [World Shipping Council 2020]. При этом с 2012 по 2016 год на фоне общего роста морских грузоперевозок по всему миру у многих портов начала снижаться загрузка, особенно это касается портов в Южно-Китайском море. За указанный период объем грузоперевозок, обрабатываемых Гонконгом и Сингапуром, сократился соответственно на 14,3 и 2,5 %. В то же время показатели загрузки портов в Сямэне, Гуанчжоу и Шэньчжэне увеличились на 33,5, 27,9 и 4,5 % соответственно [World Shipping Council 2020]. Внешняя торговля Китая сократилась за первый квартал «пандемийного» 2020 года. Но несмотря на это, уже к ноябрю на фоне восстановления экономической активности экспорт подскочил на 21 % в сравнении с показателями на ноябрь 2019 года. К тому же во всем мире на тот момент наблюдался дефицит контейнеров, из-за чего стоимость грузовых перевозок достигла пиковых значений [Qiu et al. 2020].

Китайские авиамаршруты и трубопроводы

Первая китайская гражданская авиакомпания была учреждена еще в 1929 году, однако авиасвязь на протяжении следующих нескольких десятилетий развивалась медленно. В 1948 году в Китае было 55 авиамаршрутов, но лишь 0,1 % всех пассажирских перевозок осуществлялись по воздуху, а грузовые перевозки почти не выполнялись самолетами [China National Bureau of Statistics 1981]. Авиатранспорт начал усиленно развиваться после 1978 года. В 1984 году Китай эксплуатировал уже 191 внутренний и 24 международных авиамаршрута, а в 2019 году – 4568 и 953 соответственно [China National Bureau of Statistics v.y.]. В 2019 году объемы пассажирских перевозок составили 1,171 триллиона пассажиро-километров – треть от всех пассажирских перевозок. Это исторический максимум для авиатранспорта Китая. Грузовые перевозки по воздуху подскочили в 200 раз с 1980 года и в 2019 году составили 26 миллиардов тонно-километров, но суммарно это всего лишь 0,1 % от общего объема грузоперевозок [China National Bureau of Statistics v.y.].

Рис. 11.13. Нефтяные и газовые трубопроводы Китая. Источник: [US EIA2015]

Китайский трубопроводный транспорт для передвижения нефти и газа ведет свою историю с 1971 года. На настоящий момент КНР располагает 126,6 тысячи километров трубопроводов, которые связывают китайских производителей и потребителей с международными поставщиками и импортерами из России, Казахстана и стран Центральной Азии. Только в 2019 году с использованием этой инфраструктуры было перевезено 535 миллиардов тонно-километров природного газа, сырой нефти и переработанных продуктов. На рис. 11.13 представлены действующие на настоящий момент китайские трубопроводы (см. также рис. 4.5).

Развитие коммуникаций в Китае

Исторически о коммуникационной инфраструктуре долгое время можно было судить по показателям почтовой связи, например, объему доставленных почтовых отправлений, числу переданных телеграмм и общей длине почтовых маршрутов. Однако в наш век цифровых технологий на первый план выходит количество телефонов, в первую очередь смартфонов, а также количество интернет-пользователей. В таблице 11.4 показано, как эти показатели менялись в Китае с 1950 по 2019 год. В частности, стоит обратить внимание, что количество стационарных телефонов увеличилось в 1554 раза с 1995 по 2005 год, но потом начало проигрывать мобильным телефонам. Число пользователей мобильных телефонов с 0,02 миллиона в 1990 году увеличилось до 1,601 миллиарда в 2019 году, а число интернет-пользователей – с 0,02 миллиона в 2000 году до 903,6 миллиона в 2019 году (см. таблицу 11.4).

В последнее время Китай активно развивает 5С-сети благодаря инновациям таких компаний, как Huawei и Zhongxing, которые совместно располагают 5708 патентами на соответствующие технологии, что составляет одну треть от общемирового показателя [Buchholz 2020; Hassan et al. 2020]. Как сообщил заместитель министра промышленности и информатизации КНР Чэнь Чжаосюн, по состоянию на апрель 2020 года в Китае действовало 4,6 миллиона базовых станций, в том числе 3,2 миллиона 4С-станций и 200 тысяч 5С-станций. На конец 2020 года число 5С-станций уже составляло 700 тысяч [Tomas 2020а]. В конце 2019 года в Шэньчжэне была запущена первая независимая коммерческая 5С-сеть. Китай планирует до конца 2020 года расширить охват сети более чем на 300 городов окружного уровня и ключевых уездов и поселков [Liu 2020]. Ожидается, что к концу 2020 года в Китае будет размещено 50 % всех 5С-станций в мире [Liao 2020].

Таблица 11.4. Телекоммуникационные и интернет-услуги в Китае (1950–2019 годы)

Источник: [China National Bureau of Statistics v.y.].

На настоящий момент сертификаты на подключение к сети были выданы 178 5С-терминалам. Huawei, Vivo, Xiaomi и другие компании уже выпустили разнообразные модели телефонов с поддержкой 5G. Ожидается, что к 2020 году объем поставок мобильных телефонов поколения 5G составит 180 миллионов штук. Доступ к SG-связи доступен за сумму примерно $18 в месяц – при этом цена является все еще запредельной для некоторых категорий потребителей [Borak 2019]. По состоянию на конец июня 2020 года два из трех крупнейших операторов КНР сообщали о свыше 100 миллионов подписчиков на SG-услуги (в том числе 70 миллионов у China Mobile и 37,8 миллиона у China Telecom). Этот показатель увеличивался на десятки миллионов человек в месяц [Morris 2020; Tomas 2020b]. С учетом того, что в Китае действует 1,6 миллиарда подписок на услуги мобильной связи, у этого сегмента огромный потенциал для роста.

Значение торговли и транспорта Китая в мире

Китай – одна из стран с самым большим населением в мире. 1,4 миллиарда человек – это в четыре раза больше, чем живет в США, и более чем в три раза больше, чем живет в ЕС. КНР добилась поразительных успехов в торговле, транспорте и телекоммуникациях. Однако пересчет всех этих достижений на душу населения демонстрирует всю специфичность ситуации, в которой находится Китай. В большинстве случаев КНР по соответствующим позициям занимает примерно 100-ю строчку в мире, уступая половине стран и удерживаясь примерно на уровне, близком или ниже среднестатистических показателей. Так, в таблице 11.5 представлено, что в 2018 году ВВП Китая на душу населения с учетом паритета покупательной способности составлял лишь $18 200, что приблизительно на $1700 ниже, чем у Мексики. По этому показателю КНР занимает 96-ю строчку в рейтинге 224 стран и районов, включенных во «Всемирную книгу фактов ЦРУ» [CIA 2020]. По официальным обменным курсам, в 2018 году ВВП Китая на душу населения составлял всего $9000 – существенно ниже, чем средний общемировой показатель в $17 500. КНР занимала в этом отношении 140-е место среди 224 стран и районов [CIA 2020]. Китай занимает второе место в мире по торговому обороту, однако как только мы делим соответствующую цифру на численность населения страны КНР, оказывается на 119-м месте в мире, что демонстрирует значительное отставание по сравнению с крупнейшими торговыми партнерами страны. По числу ТС на 1000 человек Китай сильно уступает большинству крупных экономик (в частности, у Мексики показатель примерно вдвое выше). Китай имеет самое большое число интернет-пользователей в мире, однако активно пользуется Интернетом лишь 63,3 % населения страны, что обеспечивает ему 98-е место в мире. Кроме того, большинство и ТС, и интернет-пользователей сконцентрировано в экономически более благополучных восточных регионах и крупных городах Китая. Центральные и западные регионы и в особенности сельские районы в этом контексте оказываются среди плетущихся в хвосте экономического роста.

Таблица 11.5. Торговля и перевозки в пересчете на душу населения, по отдельным экономикам

Примечание: ВВП с учетом паритета покупательной способности (ППС) рассчитано с учетом [CIA 2020].

Источники: Данные по ВВП на душу населения (2017 год) и торговый оборот на душу населения (2017 год) взяты из [CIA 2020]. Данные по ТС на 1000 человек (2018 год) взяты из [Wikipedia 2020с]. Данные по интернет-пользователям на 1000 человек (2020 год) взяты из [Wikipedia 2020f].

В свете того, что в 2019 году 20 % китайцев жили на менее чем $3 в день и что еще 20 % китайцев жили на $6 в день (общемировая черта бедности по ООН составляет $1,9, а для стран с доходами ниже среднего – $3,2), Китай все еще уступает по экономическому развитию передовым экономикам мира. КНР все еще предстоит многое сделать, чтобы обеспечить собственных граждан оптимальными ресурсами и инфраструктурой [China National Bureau of Statistics 2020; World Bank 2018].

Вопросы к обсуждению

1. Почему у Китая с некоторыми странами мира наблюдается активное сальдо торгового баланса, а с другими – пассивное?

2. Доля международной торговли в ВВП Китая постоянно меняется. Как международная торговля может в будущем позитивно и отрицательно сказаться на развитии и стабильности Китая?

3. Транспортная система Китая находится в сложной взаимосвязи с промышленностью и торговлей страны. Каковы основные вызовы, стоящие перед Китаем в транспортной отрасли, и как они соотносятся с общей ситуацией в национальной экономике?

4. Как повлияет в будущем развитие высокоскоростных железных дорог и автомагистралей на региональное неравенство в Китае?

5. Как Китай соотносится с другими странами мира по показателям торговли и перевозок? С какими сложностями сталкивается Китай и как эти обстоятельства сказываются на национальной экономике?

Библиография

Biello 2010 – Biello, David. The Dam Building Boom: Right Path to Clean Energy // Yale Environment 360. 2010. URL: http://e360.yale.edu/content/ print.msp?id=2119 (дата обращения: 28.09.2010).

Bloomberg 2020 – Bloomberg. U.S. Blacklists More Than 6 °Chinese Firms, Including Drone Giant DJI // Time USA, LLC. 2020. UTL: https:// time.com/5923060/us-blacklists-chinese-companies/files/54/us-blacklists-chinese-companies.html (дата обращения: 17.01.2021).

Borak 2019 – Borak, M. 5G Is Available Now in China for Just US$18 // Abacus. 2019, November 4. URL: https://www.scmp.com/abacus/tech/ article/3036023/5g-available-now-china-just-usl8 (дата обращения: 29.08.2020).

Brandt 1989 – Brandt, Loren. Commercialization and Agricultural Development: Central and Eastern China, 1870–1937. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Buchholz 2020 – Buchholz, K. Huawei Is Leading the 5G Patent Race. 2020, February 25. URL: https://www.statista.com/chart/20095/companies-with-most-5g-patent-families-and-patent-families-applications/ (дата обращения: 29.08.2020).

Cain 1995 – Cain, Frank. The US-Led Trade Embargo on China: The Origins of CHINCOM, 1947-52 // Journal of Strategic Studies. 1995. Vol. 18 (4). P. 33–54. doi: 10.1080/01402399508437618

China National Bureau of Statistics 1981 – China National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Nianjian 1981 [China Statistical Yearbook, 1981]. Beijing: China Statistics Press, 1981.

China National Bureau of Statistics 2009 – China National Bureau of Statistics. China Compendium of Statistics 1949–2008. Beijing: China Statistics Press, 2009.

China National Bureau of Statistics 2019 – China National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Nianjian 2019 [China Statistical Yearbook, 2019]. Beijing: China Statistics Press, 2019.

China National Bureau of Statistics 2020 – China National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Zhaiyao 2020 [China Statistical Abstract, 2020]. Beijing: China Statistics Press, 2020.

China National Bureau of Statistics v.y. – China National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Nianjian [China Statistical Yearbook, Various years]. Beijing: China Statistics Press, various years.

CIA 2020 – Central Intelligence Agency. The World Factbook. 2020. URL: https://www.cia.gov/library/publica-tions/the-world-factbook/geos/td.html (дата обращения: 23.08.2020).

Encyclopedia Britannica 2019 – Encyclopedia Britannica. Silk Road. 2019. URL: https://www.britannica.com/topic/Silk-Road-trade-route (дата обращения: 9.09.2020).

Fan 1995 – Fan, C. Cindy. Of Belts and Ladders: State Policy and Uneven Regional Development in Post-Mao China // Annals of the Association of American Geographers. 1995. Vol. 85 (3). P. 421–449.

Frank 1998 – Frank, Andre Gunder. The Global Trade Carousel: 1400–1800II ReOrient: Global Economy in the Asian Age. Berkeley: University of California Press, 1998. P. 52–62.

Gong 2020 – Gong, Dijia. Transport and Rural Development in China // Handbook on Transport and Urban Transformation in China / ed. by C.-l. Chen, H. Pan, Q. Shen and J. J. Wang. Cheltenham, UK: Edward Elgar Publishing Limited, 2020. P. 150–166.

Greenwald 2014 – Greenwald, Glenn. No Place to Hide: Edward Snowden, the NSA and the U.S. Surveillance State. New York: Picador USA, 2014.

Hansen 2017 – Hansen, Valerie. The Silk Road: A New History with Documents. Oxford: University Press, 2017.

Hao, Nian 2020 – Hao, Heather, Nian, Y. Chinas November Exports Rise by 21.1 % on Strong Global Demand, Beating Forecasts. China: CGTN, 2020. URL: https://news.cgtn.com/news/2020-12-07/China-foreign-trade-up-7-8-in-November-Wlro07rSxi/index.html (дата обращения: 17.08.2021).

Hassan et al. 2020 – Hassan, M., Kumar, A., Luby, M. Who Owns 5G Patents? A Detailed Analysis of 5GSEPs. 2020. URL: https://www.greyb. com/5g-patents/#:~:text=Huawei%20is%201eading%20with%20the,have%20 5th%20and%206th%20place (дата обращения: 29.08.2020).

History.com Editors 2020 – History.com Editors. Silk Road // A&E Television Networks. 2020. URL: https://www.history.com/top-ics/ancient-middle-east/silk-roadfiles/70/silk-road.html (дата обращения: 15.08.2020).

Jeffries 2013 – Jeffries, Adrianne. US Has Been Monitoring German Chancellor Angela Merkels Phone since 2002, Report Says // The Verge. 2013, October 26. URL: https://www.theverge.com/2013/10/26/5031990/us-has-been-monitoring-german-chancellor-angela-merkels-phone-since-2002 (дата обращения: 10.09.2020).

Keller et al. 2011 – Keller, Wolfgang, Ben Li, Carol H. Shine. Chinas Foreign Trade: Perspectives from the Past 150 Years // The World Economy. 2011. Vol. 34. P. 853–892.

Levathes 1994 – Levathes, Louise. When China Ruled the Seas: The Treasure Fleet of the Dragon Throne, 1405–1433. New York: Simon and Schuster, 1994.

Li T. A. et al. 2010 – Li, T. A., F. Shilling, J. Thorne, F. M. Li, H. Schott, R. Boyton, A. M. Berry. Fragmentation of Chinas Landscape by Roads and Urban Areas // Landscape Ecology. 2010. Vol. 25. P. 839–853.

Li Z. 1997 – Li, Zhiting. Zhongguo Caoyun Shi (A History of Chinese Canal Transport). Taipei: Wenjin Publishing, 1997.

Liao 2020 – Liao, Z. CCID Sun Huifeng: 202 °Chinas 5G Base Station Construction Will Account for More Than Half of the World // Tech 163.

2020. URL: https://tech.163.com/20/0313/18/ F7KAFU7B00098IEO.html (дата обращения: 29.08.2020).

LifanDefense 2017 – LifanDefense. Expressways of China. 2017. URL: https://en.wikipedia.Org/wiki/Expressways_of_China#/media/ File: Highways_in_China.png (дата обращения: 17.01.2021).

Lin 2002 – Lin, Shuanglin. Chinas Infrastructure Development // Chinas Economy into the New Century: Structural Issues and Problems I ed. by John Wong and Ding Lu. Singapore: Singapore University Press, 2002. P. 291–324.

Liu 2020 – Liu, Y. More Than 200,000 5G Base Stations Have Been Opened Nationwide // Xinhuanet.com. 2020, May. URL: http://www.xinhuanet.com/ fortune/2020-05/18/c_1125998277.htm#:~:text=%E6%8D%AE%E4%B8%A D%E5%9B%BD%E7%A7%BB%E5%8A%A8%E5%89%AF%E6%80%BB,%E 5%89%AF%E6%80%BB%E7%BB%8F%E7%90%86%E8%8C%8 3%E4%BA %91%E5%86%9B%E8%AF%B4%E3%80%82 (дата обращения: 29.08.2020).

Morris 2020 – Morris, A. China Mobile Reports More Than 70M 5G Users II LightReading.com. 2020, August. URL: https://www.lightreading. com/5g/china-mobile-reports-more-than-70m-5g-users/d/d-id/763171 (дата обращения: 29.08.2020).

Newman 2020 – Newman, Lily Hay. The US Fears Huawei Because It Knows How Tempting Backdoors Are // Wired. 2020. URL: https://www.wired, com/story/huawei-backdoors-us-crypto-ag/ (дата обращения: 10.09.2020).

Polo, Rusticiano 1903 – Polo, Marco, Rusticiano da Pisa. The Travels of Marco Polo. Volume 1. The Complete Yule-Cordier Edition. Gutenberg EBook, 1903.

Pompeo 2020 – Pompeo, M. R. Announcing the Expansion of the Clean Network to Safeguard Americas Assets. Washington, DC: US Department of State, 2020. URL: https://www.state.gov/announcing-the-expansion-of-the-clean-network-to-safeguard-americas-assets/ (дата обращения: 10.09.2020).

Qiu 2020 – Qiu, S., R. Singh, S. Khasawneh. Boxed Out: Chinas Exports Pinched by Global Run on Shipping Containers // Reuters. 2020. URL: https:// www.reuters.com/article/us-global-shipping-container-idUSKBN28K0UA (дата обращения: 17.01.2021).

Sen 2003 – Sen, Tansen. Buddhism, Diplomacy and Trade: The Realignment of Sino-Indian Relations, 600-1400. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2003.

Shen 1999 – Shen, Xiaoping. Spatial Inequality of Rural Industrial Development in China, 1989–1994 // Journal of Rural Studies. 1999. Vol. 15 (2). P. 179–199.

Tomas 2020a – Tomas, J. P. China Reaches 700,000 5G Base Stations Nationwide: Report. 2020. URL: https://www.rcrwireless.com/20201116/5g/ china-reaches-700000-5g-base-stations-nationwide-reportfiles/64/china-reaches-700000-5g-base-stations-nationwide-report.html (дата обращения: 18.01.2021).

Tomas 2020b – Tomas, J. P. China Telecom Ends Hl with 37.8 Million 5G Subscribers. 2020, August. URL: https://www.rcrwireless.com/20200818/5g/ china-telecom-ends-hl-37-million-5g-subscribers (дата обращения: 29.08.2020).

Topworld 2020 – Topworld. Free Trade Zone: The Import and Export Situation of the National Free Trade Zone in the First Quarter of 2020. 2020, May. URL: https://www.sohu.eom/a/394371709_100257236 (дата обращения: 10.09.2020).

Tregear 1965 – Tregear, T. R. A Geography of China. Chicago: Aldine, 1965.

US Census Bureau. 2020 – US Census Bureau. Foreign Trade: Data. US Census Bureau. 2020. URL: https://www. census.gov/foreign-trade/balance/ index.htmlfiles/66/index.html (дата обращения: 15.08.2020).

von Glahn 2016 – von Glahn, Richard. The Economic History of China: From Antiquity to the Nineteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 2016.

Wang, Huo 2020 – Wang, T, L. Huo. Chinas Exports Defy Forecast, Rise by 3.5 %. 2020, May. URL: https://news.cgtn.com/news/2020-05-07/China-s-foreign-trade-balance-in-April-amid-global-lockdown-QifgUOCuGI/in-dex.html (дата обращения: 30.08.2020).

Wikipedia 2020a – List of Countries by Rail Usage // Wikipedia. 2020, September 12. URL: https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_countries_by_rail_ usage (дата обращения: 13.09.2020).

Wikipedia 2020b – History of Rail Transport in China // Wikipedia. 2020, June. URL: https://en.wikipedia.org/wiki/History_of_rail_transport_in_ China#: ~:text=The%20first%20railroad%20to%20operate,%2C%20 Jardine%2C%20Matheson%20and%2 °Co (дата обращения: 22.08.2020).

Wikipedia 2020c – List of Countries by Motor Vehicle Production // Wikipedia. 2020. URL: https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_countries_by_ motor_vehicle_production (дата обращения: 30.08.2020).

Wikipedia 2020d – List of High-Speed Railway Lines in China // Wikipedia. 2020, August 3. URL: https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_high-speed_railway_lines_in_China (дата обращения: 10.09.2020).

Wikipedia 2020e – South-North Water Transfer Project // Wikipedia.

2020, August. URL: https://en.wikipedia.org/wiki/South%E2%80%93North_ Water_Transfer_Proj ect#: ~: text=The%20Eastern%20Route%20Proj ect%20 (ERP,Yangtze%20River%20to%20Northern%2 °China.&text=As%20the%20 proj-ect%20progresses%2C%20the,to%2014.8%20km3%2Fyear (дата обращения: 10.09.2020).

Wikipedia 2020f – List of countries by number of Internet users [Online] // Wikipedia. 2020. URL: https://en.wikipedia.org/w/index.php?title=List_of_ countries_by_number_of_Internet_users&oldid= 1006515752 files/80/index. html (дата обращения: 10.09.2020).

Wikipedia 2021 – Urban Rail Transit in China [Online] // Wikipedia.

2021. URL: https://en.wikipedia.org/w/index.php?title=Urban_rail_tran-sit_in_China&oldid= 1001015365 (дата обращения: 17.01.2021).

Wu et al. 2020 – Wu, J., Y. Liu, Z. Kang, Y. Wang. Railway Reform in China // Handbook on Transport and Urban Transformation in China I ed. by C.-l. Chen, H. Pan, Q. Shen and J. J. Wang. Cheltenham, UK: Edward Elgar Publishing Limited, 2020. P. 334–354.

World Bank 2018 – World Bank. Piecing Together the Poverty Puzzle. 2018. URL: https://openknowledge.worldbank.org/bitstream/han-dle/10986/30418/9781464813306.pdf (дата обращения: 12.09.2020).

World Shipping Council 2020 – World Shipping Council. Top 50 World Container Ports. 2020. URL: http://www.worldshipping.org/about-the-indus-try/global-trade/top-50-world-container-ports (дата обращения: 22.08.2020).

WTO 2020 – WTO. World Trade Statistical Review 2020. 2020. URL: www.wto.org/statistics (дата обращения: 10.08.2020).

Yang et al. 2017 – Yang, Ting, Ying Cui, Wei Zhang. China Expressway Industry Research Report. 2017. URL: http://pdf.dfcfw.com/pdf/H3_AP2017121 41066423118_l.pdf (дата обращения: 10.09.2020).

Глава 12

Окружающая среда: кризисы и ответы

Грегори Вик и Клифтон Паннел

Вот уже 25 с лишним лет экологические проблемы Китая выступают предметом как многочисленных научных исследований, так и пристального внимания национальных и международных СМИ. Имеются вполне обоснованные причины для критического осмысления деятельности КНР по обеспечению сохранности собственной окружающей среды, состояние которой на протяжении последних нескольких десятков лет нередко оценивалось как удручающее [Economy 2010; Edmonds 2000; Gardner 2018; Shapiro 2012; Smil 1984, 1993]. Вне всяких сомнений, работа над многими экологическими проблемами, с которыми сталкивается страна, – наиболее неотложная из всех задач, стоящих перед действующими властями. Новые экономические успехи последних десятилетий зависят от того, сможет ли КНР существенно улучшить положение дел в сфере охраны окружающей среды. В целом нет ничего удивительного в том, что китайские и зарубежные ученые и журналисты так внимательно следят за ситуацией на территории Поднебесной. Китай играет большую роль в мировой экономике, практически каждый пятый человек (18,47 %) на земле – гражданин КНР (18,47 %), и именно Китай ответственен за максимальный объем выбросов парниковых газов среди всех стран мира.

Проблемы КНР с окружающей средой и экологией не только ставят под угрозу благосостояние и здоровье китайских граждан и китайского общества, но и сказываются самым различным образом на людях в других странах. Пыльные бури, идущие из пустынь и деградировавших районов на севере Китая, понижают качество жизни и повышают вероятность респираторных заболеваний во многих регионах Восточного Китая. При этом значительная часть взвешенных частиц (РМ) из Китая долетает в виде весенних пыльных бурь до Кореи, Японии, Тайваня и даже тихоокеанского побережья Северной Америки. Исследователи также фиксируют случаи кислотных дождей и смога нефтехимического происхождения, которые достигают Японии и Южной Кореи из Китая [Хи 2014]. Климатические изменения влияют на людей по всему миру. И китайское руководство признает, что – как из геополитических, так и из экономических и экологических соображений – Китаю необходимо играть более активную роль в предупреждении и ликвидации последствий ухудшения состояния и загрязнения окружающей среды. Ключевой вопрос – как именно это сделать [Standaert 2017]?

Мониторинг нескольких рек, которые берут исток в Китае и протекают по территории стран Юго-Восточной Азии, – в частности, Хонгха, Да, Меконг и Салуин – регулярно показывает повышенный уровень органических питательных веществ, тяжелых металлов и промышленных химикатов в воде. Это ставит под угрозу разнообразие видов живых существ, экологическое состояние указанных рек и безопасность населения стран, жизнедеятельность которого зависит от состояния данных рек (см. раздел по гидроэлектроэнергии в главе 10) [Shapiro 2012].

Кроме того, Китай экспортирует более чем в 160 стран мира переработанные потребительские товары, в том числе морепродукты (в частности, креветки и рыбу), специи, приправы, мясные консервы, алкоголь, табак, мед, сухое молоко, фрукты и овощи. Таким образом, загрязнение пищевых ресурсов и фальсификация продуктов питания – проблема не только национального, но и международного масштаба. Общий объем экспорта продовольствия, напитков и табачной продукции из Китая вырос с чуть меньше $7 миллиардов в 1990 году до $69,2 миллиардов в 2018 году (впрочем, вполне очевидно, что пандемия COVID-19 несколько снизила этот показатель) [National Bureau of Statistics 2019:338].

Проблемы с окружающей средой и экологией – крупнейший вызов, с которым придется сталкиваться сейчас и в обозримом будущем гражданам и властям КНР.

Развитие и изменения в китайском движении за сохранность окружающей среды

Всем странам мира приходится мириться с экологическими сложностями, но уже к 2010 году состояние окружающей среды в Китае достигло критических значений. Конечно же, тот факт, что именно это было время наиболее стремительного роста промышленности и экономики в Китае, – не случайность. Перебои с водой, вода низкого качества, загрязнение почвы токсичными веществами, деградация земли и бьющий все рекорды уровень загрязнения воздуха спровоцировали волну общественного недовольства в Китае и бурю негодования за его пределами. По данным Всемирной организации здравоохранения, респираторные заболевания могут стать причиной гибели свыше трех миллионов китайцев к 2030 году. Более того, несколько китайских исследований показали, что долговременное воздействие загрязненной атмосферы на жителей Северного Китая привело к сокращению прогнозируемой продолжительности жизни в среднем на пять лет [Хи 2014]. Почти 90 % грунтовых вод в городах и 70 % рек и ручьев Китая считаются умеренно или сильно загрязненными [Edmonds 2006; Xu 2014]. По мере того как токсичные вещества распространялись в окружающей среде и давали о себе знать в форме заболеваний, госпитализаций и преждевременных смертей, китайским властям стало предельно очевидно, что крепкое здоровье населения должно быть большим приоритетом, чем зарабатывание огромных денег. Не только международные структуры и НПО, но и рядовые граждане Китая требовали от руководства КНР делать как можно больше для защиты окружающей среды. Протестные акции по экологическим вопросам стали обычным делом для Китая. С 1996 по 2013 год число соответствующих манифестаций росло примерно на 29 % из года в год. С приходом к власти Си Цзиньпина масштабные протесты, особенно по части загрязнения воздуха, воды и почвы, более не поощрялись, возможно в связи с обеспокоенностью тем, что частые и все более резонансные демонстрации будут препятствовать эффективному социальному контролю [Standaert 2017].

Как и во многих других странах, социальные сети – важная составная экологического движения в Китае, особенно сейчас, когда крупные акции подвергаются все большим ограничениям [Sui 2013]. Разгневанные граждане часто публикуют фото и видео смога и воды всех цветов радуги, которую предприятия сливают в озера и реки. Результаты проводимых при университетах исследований по загрязнению воздуха, почвы и воды в конкретных локациях публикуются и широко распространяются заинтересованными группами и НПО. Сотни тысяч людей вышли на улицы после 12 августа 2015 года, когда на незаконном складе химикатов в Тяньцзине, на котором находилось 11 300 тонн разнообразных производственных отходов, произошли взрывы. В результате инцидента погибли 173 человека, еще почти 800 пострадали. Акции протеста продолжались более недели [Wong 2015]. Два ярких примера того, насколько мощным средством может быть Интернет в Китае, – опубликованное в конце февраля 2015 года видео на 104 минуты «Под куполом» с озвучкой в исполнении журналистки CCTV Чай Цзин и документальный фильм «Пластиковый Китай» (на китайском – «Пластиковое царство») 2017 года режиссера Ван Цзюляна о том, как люди живут и работают в секторе обработки пластиковых отходов (картина была показана на американском кинофестивале «Сандэнс»). Оба видеоматериала были быстро заблокированы правительством, но многие китайцы все еще могут получить к ним доступ с помощью VPN. В случае «Под куполом» представители отдельных природоохранных органов КНР высказывали созвучные мысли или даже принимали непосредственное участие в проекте. За первую неделю с момента публикации фильм посмотрели сотни миллионов раз. Видео все еще доступно за пределами Китая на YouTube (URL: https://www.youtube.com/watch?v= T6X2uwlQGQM). 122-минутный «Пластиковый Китай» можно посмотреть на многих коммерческих медиа-платформах. Мы рекомендуем к просмотру оба фильма. Создатели максимально наглядно раскрывают сложные экологические проблемы на примере личного опыта отдельных людей.

При всем этом есть некая ирония в том, что вопреки все большим ограничениям на массовые протесты администрация Си предпринимает активные попытки борьбы с экологическими сложностями по всем фронтам. Начиная с 2013 года власти КНР выступили с лозунгом о построении «экологической цивилизации» (шэнтай вэнъмин) и инициировали целый ряд реформ в этом направлении. Старые угольные электростанции либо закрывают, либо переоборудуют с помощью специализированных очистителей. Были введены новый углеродный налог и система торговли квотами на выброс парниковых газов. В крупных городах действуют ограничения по количеству автомобилей на дорогах. Были усилены меры по мониторингу, привлечению к ответственности и системе наказаний компаний, которые загрязняют окружающую среду. Майкл Стандарт, журналист-фрилансер, который многие годы писал об экологической ситуации в Китае, следующим образом описывает наиболее существенные нововведения администрации Си Цзиньпина по состоянию на 2017 год:

Власти под руководством Си Цзиньпина за последние годы реализовали множество широко растиражированных экологических реформ: обязательства по блокировке с июля импорта твердых отходов, в том числе потребительских пластмасс; приостановку планов по строительству гидроэлектрической инфраструктуры вдоль последней крупной свободно текущей реки Китая – Нуцзян (Салуин); создание системы национальных парков с учетом опыта США в этой сфере; всплеск инициатив по нормативно-правовым актам, в том числе поправки к законам об охране окружающей среды и загрязнении водных объектов, а также первый закон КНР о загрязнении почвы [Standaert 2017].

У правительства нет более фундаментальных целей, чем обеспечение в максимально возможных пределах здоровья и благосостояния собственных сограждан. Высшее руководство КНР явно сознает, что подразумевает его властный мандат, и делает многое для того, чтобы изменить ситуацию в благоприятном направлении. И это хорошие новости. Было бы лицемерием подобно некоторым международным экспертам заявлять, что власти Китая вообще не обращают внимания на все обозначенные проблемы. Это абсолютно не так. Более того, очевидно, что представители многих структур, ответственных за экологию и охрану окружающей среды по всему Китаю, не менее расстроены отсутствием прогресса на этих направлениях, чем рядовые граждане. У Грегори Вика была возможность последние 32 года работать в сельских районах, и он лично наблюдал, с какой отдачей и заботой относится к своей работе бесчисленное множество местных чиновников, которые ежедневно занимаются проблемами окружающей среды. С учетом огромных инвестиций в сокращение объемов загрязнений и введения новых стандартов и регламентов можно с высокой долей уверенности предполагать, что после 2020 года Китай значительно улучшит положение в данной сфере по сравнению с прошлыми десятилетиями. Правительство вкладывает рекордные средства в контроль и предупреждение загрязнения окружающей среды, особенно в городах. С 1999 года по время написания этой книги власти КНР последовательно выделяли на эти цели более 1 % ВВП (см. рис. 12.1). Более того, действующее министерство экологии и окружающей среды КНР (http://english.mee.gov.cn/) располагает большими полномочиями, чем прошлые профильные структуры. Также примечательно, какие именно программы ведомство проводит и осуществляет. Мы также будем отмечать в этой главе, что за последнее десятилетие большие финансы вкладывались в охрану природных зон и заповедников.

Рис. 12.1. Расходы центрального правительства (в юанях) на предупреждение и устранение загрязнения окружающей среды и доля ВВП Китая, выделяемая на контроль состояния окружающей среды. Источник: [National Bureau of Statistics 2019: 267, табл. 8-36]

Проблема заключается в том, что все текущие мероприятия оказываются недостаточными и что еще очень многое предстоит сделать, чтобы граждане КНР могли радоваться безопасной и здоровой окружающей среде, а также чтобы снизить антропогенное воздействие на климатические изменения [Gardner 2018; Lallanilla 2013]. В 2014 году среди китайских потребителей-горожан наибольшее беспокойство вызывала продовольственная безопасность [Veeck et al. 2015b]. Среди разнообразных тематических каналов в социальных сетях самые большие просмотры всегда у ресурсов, которые посвящены проблемам загрязнения почвы, воздуха, воды и продовольствия. При этом в последнее время появляются свидетельства, что такие платформы, как Sina Weibo (гибрид Twitter и Facebook), по крайней мере частично действуют в интересах правительственных источников информации и коммерческих компаний, которые торгуют потребительскими технологиями в сфере защиты окружающей среды [Kay et al. 2015]. Тысячи организаций по защите прав потребителей и НПО, в том числе Friends of Nature, Global Village, Green Home и «Институт общественных и экологических дел», публикуют у себя на сайтах статьи экологической тематики и призывают к усилению мер по улучшению ситуации. По подсчетам [Wang 2014], в 2014 году на территории Китая действовало 3500 НПО по проблемам защиты окружающей среды. Многие из организаций созданы низовыми движениями граждан, которые напрямую ощущают на себе воздействие соответствующих явлений, или студентами и преподавателями вузов.

В свете все более очевидного гражданского недовольства как онлайн, так и офлайн, председатель КНР Си Цзиньпин назвал защиту окружающей среды и восстановление экологического баланса ключевым приоритетом своей администрации. В 2015 году Китай объявил «войну с загрязнением окружающей среды». Нельзя сказать, что в Китае отсутствует соответствующее законодательство. Как раз наоборот, в этой сфере приняты и работают потенциально весьма действенные законы и регламенты. Однако на местах их зачастую не исполняют в полной мере. В прошлом штрафы за нарушение экологического законодательства либо просто не оплачивались, либо были столь несущественными, что оплатить их не представлялось проблемой [Lee 2012]. Государственные предприятия, в особенности электростанции и шахты, – нередко самые крупные источники загрязнений – часто были защищены от угроз судебных тяжб и уголовного преследования [Duggan 2014]. Уточненный Закон «О защите окружающей среды», вступивший в силу в январе 2015 года, четко обозначил цели на этом фронте и исключил описанные пробелы законодательства. Если руководство КПК окажется неспособно разрешить все обозначенные проблемы с максимальной эффективностью, то это будет настолько глубокий подрыв общественного доверия, который не имеет аналога за весь долгий период после 1978 года, когда КНР встала на путь реформ и открытости [Wong 2015].

Еще очень многое нужно сделать, но хорошая стартовая точка – уважение приверженности идее создания более чистого, безопасности и устойчивого в долгосрочной перспективе окружающего мира со стороны лидеров Китая. В настоящей главе мы будем придерживаться именно сбалансированного подхода: обращая внимание на текущие большие сложности, с которыми сталкивается в области экологии КНР, мы все же будем обозначать и текущие меры по устранению или предупреждению соответствующих проблем.

Неравномерный ландшафт: пространственные различия в плотности населения и загрязнении окружающей среды

До того, как мы представим обзор разнообразных проблем с окружающей средой, которые возникли в Китае, и их решений, важно вспомнить отдельные географические факты в связи с населением Поднебесной и общей долговечностью китайской цивилизации. Как и в любой другой человеческой деятельности, загрязнение окружающей среды имеет определенную «географию» [Smil 1993]. Одни масштабы населения КНР влияют существенным образом на то, с экологическими проблемами какого характера сталкивается Китай. Вспомним простой факт: Китай – большая страна, которая по площади примерно сопоставима с США; однако эту территорию населяло по состоянию на 2020 год в 4,36 раза больше людей, причем основная их часть концентрировалась в приморских районах на востоке и юго-востоке. С 2010 по 2019 год площадь пахотных земель на душу населения в Китае составляла всего 0,09 гектара (сравните с 0,14 гектара в Германии и 0,47 гектара в США). Высокая конкуренция за землю, в особенности в городских и пригородных районах, создает ситуацию, когда пахотные земли часто приносятся в жертву расширению городов и промышленных производств или загрязняются в силу близости к промышленным предприятиям, на которых отсутствуют полноценные средства контроля выбросов, обработки отходов и рециклинга побочных продуктов производства. Доходы от сельхозугодий не сопоставимы с прибылями, которые можно получить, открыв фабрику или построив многоквартирный дом. Причем крайне часто в расход идут земли,

которые лучше всего подходят для целей сельского хозяйства.

Как мы уже подробно рассказывали в главе 6, огромное население Китая распределено крайне неравномерно по территории страны: в таких приморских городах на востоке, как Шанхай и Гуанчжоу, плотность населения может превышать 10 тысяч человек на км^2, в Тибете же, Цинхай и Синьцзяне – пять человек на км^2. В 2021 году доля горожан в населении Китая превысила 60 %, и на фоне параллельного роста доходов и потребления большой проблемой стали твердые отходы [National Bureau of Statistics 2019: 31]. Неоптимальные меры по ликвидации отходов приводят к нерациональному землепользованию, а также повышают выбросы метана (парниковый газ) и ставят под угрозу как качество грунтовых вод, так и здоровье населения.

Перебои с водой и загрязнение окружающей среды провоцируют еще больше проблем в области землепользования. В 2010 году 400 с лишним из 669 крупнейших городов Китая столкнулись с общей нехваткой воды на уровне примерно 6 миллиардов м^3/год [Не et al. 2010]. Как мы упоминали в главах 2 и 9, дефицит особо остро чувствуется на севере Китая [Feng et al. 2014]. В 2018 году объем полезных водных ресурсов на душу населения в Китае составлял всего 1971,8 м^3/год – около 25 % от общемировых средних показателей (в США – 8685,4 м^3/год) [Cai et al. 2014; National Bureau of Statistics 2019:236]. Но даже представленные общенациональные данные несколько обманчивы. Средние показатели по отдельным провинциям и городам Северного Китая часто оказываются менее 150–300 м^3/год (см. рис. 12.2). Это объясняет печальную потребность в проекте переброски воды с юга на север, о которой мы писали в главе 2. Поверхностные источники воды оказываются недостаточными для обеспечения нужд городов, производства, энергетики и сельского хозяйства. В результате активно задействуются грунтовые воды, уровень которых на севере Китая неизменно понижается уже на протяжении нескольких десятилетий (см. рис. 12.3). Южные районы Китая, как раз наоборот, подвержены сильным паводкам (страшный пример – наводнения лета 2020 года) и, по общему правилу, располагают достаточными источниками поверхностных вод. Исключение – дельта реки Чжуцзян в провинции Гуандун, где активное использование водных ресурсов привело к попаданию соленой воды в отдельные скважины на побережье, которые из-за этого теперь простаивают. Большинство исследователей полагают, что с учетом масштабов населения водоснабжение и качество воды будут ключевыми экологическими проблемами для Китая на ближайший век [Economy 2010; Edmonds 2006; Guan et al. 2014; Smil 1993; Tan 2014].

Рис. 12.2. Среднее количество водных ресурсов на душу населения в Китае, по провинциям (2013 год). Источник: [National Bureau of Statistics 2014: 220]. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

На практике вариабельность плотности населения в различных регионах КНР приводит к тому, что наихудшие проблемы с загрязнением воздуха и воды наблюдаются преимущественно – но не исключительно – в восточных районах, где сконцентрированы наибольшие скопления людей, интенсивных производств и денежных ресурсов. Промышленность, горное дело и энергетическая инфраструктура являются причинами неблагоприятной ситуации с состоянием окружающей среды в западных и центральных провинциях Китая, но все же уровни загрязнения там ниже.

Рис. 12.3. Истощение запасов грунтовых вод, по провинциям. Данные адаптированы из [Munster 2014] и других источников. Картограф: Джейсон Глатц, Библиотека имени Уолдо, Университет Западного Мичигана

«География загрязнения окружающей среды» возникает и в связи с политическими факторами. Местные власти и граждане в восточных провинциях и городах за счет последовательной деятельности и нововведений в законодательство вывели «грязные» производства за пределы городов, а иногда даже за границы региона в целом. Большинство так называемых «раковых деревень» Китая – населенных пунктов с запредельными показателями раковых заболеваний среди жителей – находятся в центральных внутриматериковых производственных регионах или в гористых и/или менее доступных районах приморских провинций (см. у [Liu L. 2010] обстоятельный обзор ситуации с «раковыми деревнями»).

Рис. 12.4. Выбросы углекислого газа в 150 крупнейших китайских городах (2012 год). Перепечатывается с разрешения из [Liu Z. 2015]. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

В таких близких к побережью крупных восточных городах, как Пекин, Тяньцзинь, Гуанчжоу, Шэньчжэнь и Шанхай, отмечаются одновременно наивысшие показатели плотности населения и наихудшие данные по загрязнению воздуха. Такие населенные пункты оказываются в числе самые крупных источников углекислого газа и других парниковых газов (см. рис. 12.4). Высокая плотность населения обостряет проблемы в связи с качеством воды, загрязнением почвы, утратой пахотных земель, загрязнением атмосферы и другими аспектами ухудшения состояния окружающей среды.

Большая численность населения и обширная территория Китая также сказываются на мерах по мониторингу и проверке потенциально «грязных» предприятий, в том числе на мероприятиях по инспекции производства продовольственных товаров на фермерских хозяйствах. В Китае существует несколько сотен миллионов мелких крестьянских предприятий, которые могут быть источниками выброса в окружающую среду или загрязнителями цепочки продовольственных товаров, источниками канцерогенов и посторонних или токсичных веществ. По подсчетам [Shao 2013: 129], в 2011 году в КНР действовало более 400 тысяч предприятий по переработке продовольственных товаров. 90 % из таких производств были мелкими. 32 миллиона предприятий данного сектора тем или иным образом продавали продовольственные товары внутренним или международным потребителям. Огромное количество транзакций таких производств в совокупности с миллионами мелких крестьянских хозяйств, которые поставляют продукцию перерабатывающим предприятиям, – вечный источник головной боли для сотрудников ведомств, ответственных за мониторинг и привлечение предпринимателей к ответственности. Причем продовольственный сектор – лишь один пример общего тренда. Фабрики, производящие бумагу, нефтехимическую продукцию, промышленные химикаты, автозапчасти, компьютерные компоненты, красители, удобрения, лекарства, цемент и пластик, горные предприятия и энергетическая инфраструктура также вырабатывают или используют токсичные и/или канцерогенные вещества, которые – в теории – надлежит отслеживать профильным структурам. Однако даже оценка значительного числа потенциально загрязняющих окружающую среду энергетических, строительных и производственных компаний оказывается непомерной задачей в свете стремительного нарастания в Китае производства различных категорий товаров, в том числе продовольственных товаров.

Время – не менее значимый фактор, чем пространство (место). Вплоть до начала в декабре 1978 года экономических реформ виды загрязнений и экологических проблем, а равно и последствия для здоровья населения, имели гораздо более ограниченный характер в силу сравнительно слабого развития промышленности. В некоторых отношениях – например, по части деградации почвы – ситуация была примерно столь же тяжелой, в других – например, по источникам загрязнения воздуха в городах – в наши дни обстоятельства кардинальным образом отличаются от условий, складывавшихся до 1980-х годов. Ранее в Китае было просто меньше токсичных веществ, химикатов и видов ТС. По мере становления Китая как «мировой фабрики» все больше канцерогенных или губительных для эндокринной системы живых существ материалов (пластик, химикаты и тяжелые металлы) попадали в окружающую среду с развитием тех же самых производственных процессов, которые несли рядовым китайцам процветание. Критики стратегии развития Китая образца 1970-х и 1980-х годов, которую китайские исследователи нередко называют эпохой «роста любой ценой», скорее всего, назвали бы все вышеописанное безвыигрышной лотереей. Однако невозможно отрицать, что за последние сорок лет благодаря экономическим реформам Китаю удалось вывести от 300 до 500 миллионов человек из-под удара трагических последствий, которые сопровождают крайнюю нужду.

Есть ряд отличных изданий на английском языке, которые подробно рассказывают о ситуации с загрязнением окружающей среды и деградацией почв в Китае [Economy 2010; Edmonds 2000; Gardner 2018; Shapiro 2012]. В рамках данной главы мы не имеем возможности рассмотреть все эти данные во всех деталях. В последующих разделах мы ограничимся упоминанием лишь отдельных, наиболее насущных проблем. Особо мы сконцентрируемся на рассмотрении процессов с учетом пространственных вариаций.

Основные проблемы с загрязнением окружающей среды в современном Китае

Обычно выделяют две основные категории проблем с окружающей средой: (1) загрязнение (воздуха, почвы, воды и пищи) и (2) деградация природных ресурсов (экологические проблемы), куда входят деградация почв, вырубка леса, опустынивание, засоление и эрозия, которые связаны с непоследовательными и корыстными практиками землепользования [Economy 2010; Edmonds 2006; Edmonds, Ash 1998]. Загрязнения окружающей среды можно разделить на точечные и неточечные. Это разграничение указывает на различные факторы при попадании загрязнителей в окружающую среду. Нет какой-либо оптимальной системы, которая позволила бы классифицировать разнообразные виды загрязнений, которые существуют в Китае. Нередко прослеживаются совпадения между разными источниками загрязнений в силу общности средств производства и методик утилизации отходов.

Как уже отмечалось, крупнейшие и самые влиятельные города Восточного Китая преуспели сильнее кого-либо в выведении промышленных производств за свои пределы. Однако соответствующие предприятия все же оказываются помещены в средние и малые города. Кроме того, более низкие ставки на земельные участки и размеры оплаты труда в совокупности с зачастую ослабленными мерами по охране окружающей среды привлекают производителей в пригородные и сельские районы вокруг городов всех возможных размеров. В результате на сельскую местность сбрасываются разнообразные промышленные отходы [Liu L. 2010]. При этом сейчас оказывается сложнее разграничивать проблемы с загрязнением окружающей среды в Китае по линии «городская/ сельская местность». Это связано со все более неявными гранями между различными видами экономической деятельности и землепользования. И все же производственное загрязнение окружающей среды имеет больше общего с точечными источниками загрязнения, которые обычно связывают с высокой степенью заселенности китайских городов. Для простоты в следующем разделе мы будем рассматривать эти феномены как единое целое.

Городское и промышленное загрязнение окружающей среды

Многие из ужасов, о которых сообщают в западных СМИ, связаны с точечными загрязнениями от фабрик и электростанций. Производства регулярно выбрасывают в окружающую среду разнообразные ядовитые вещества, в том числе эндокринные дерегуляторы, органические канцерогенные химикаты и токсичные вещества (например, свинец, ртуть, кадмий и хром). Даже такие, казалось бы, безопасные предприятия, как текстильные фабрики, могут оказываться крупными источниками загрязнения, чья масштабизация угрожает здоровью и благосостоянию местного населения. Печальным примером в данном случае выступает ситуация, с которой сталкиваются жители «мировой столицы джинсов» – города Синьтан провинции Гуандун. Населенный пункт входит в регион дельты реки Чжуцзян. В Синьтане ежегодно производят двести миллионов пар джинсов, которые экспортируются через 60 различных брендов. Эти 44 % от общего количества джинсов, которые продаются в США каждый год, – 450 миллионов – производятся в одном-единственном городе! По данным активистов, прямо в реку или – тайно и без предварительной обработки – в муниципальную канализационную систему, которая настолько перегружена, что сточные воды все равно через день-два оказываются в реке, сбрасывают бесчисленные миллионы тонн синего красителя, хлор содержащего отбеливателя и чистящих средств на основе фосфатов. Местные называют этот отрезок Чжуцзян «синей рекой» из-за специфического яркого цвета воды, которая не годится не только для потребления и бытовых нужд, но даже для стирки одежды. Стоит упомянуть, что, когда международные природоохранные организации и НПО обратили внимание мировой общественности на Синьтан в 2013–2014 годы, администрация города предприняла меры по очистке водных путей, перемещении фабрик в промышленные зоны, которые предъявляют жесткие требования по обработке воды, и формированию системы экологического мониторинга.

К сожалению, одними джинсами все не ограничивается. Компании, которые производят популярные по всему миру товары, регулярно нарушают экологические стандарты в Китае, в то время как среднестатистический западный потребитель регулярно предпочитает не задаваться вопросом, в каких условиях производится излюбленный товар. [Liu Z. 2015:12] отмечает, что «потребление только в США импортной продукции из Китая предполагает примерно 24 % всех выбросов углекислого газа в Китае» (это 25 % всех выбросов углекислого газа на территории Китая). Таким образом, загрязнение окружающей среды – продукт человеческой жизнедеятельности, который, как и любой товар, можно импортировать и экспортировать. И здесь никакого значения не имеет, желают или не желают рядовые потребители знать о той роли, которую они играют в проблемах с окружающей средой и экологией в Китае.

Сброс промышленных загрязнителей определенно стоит за тем, в какие вызывающе яркие оттенки голубого, зеленого, красного и белого окрашиваются реки, ручьи и озера Китая. Однако некоторые гораздо более опасные вещества не столь уже очевидно дают о себе знать. На более 82 % территории, которая была изучена в рамках правительственного земельного исследования 2013 года, обнаружились элементы тяжелых металлов [Gardner 2018: 95]. Во многих сельскохозяйственных районах Китая практикуется смешанное землепользование, поэтому такие точечные загрязнения часто смешиваются с сельскохозяйственными отходами, в том числе химикатами, нитратами и, что особенно важно, фосфатами. Повышенное содержание неточечных источников фосфатов и азота на активно используемых сельхозугодиях приводит к перманентной эвтрофикации – насыщению водоемов биогенными элементами. Огромные поля сезонных (обычно летних) токсичных водорослей цветут на многих водоемах КНР. В дополнение ко всему в Китае на единицу земли используется гораздо больше удобрений, чем в западных странах, где показатели применения удобрений как раз идут на спад (глава 9).

Неточечное загрязнение окружающей среды, в том числе сельскохозяйственные отходы, гораздо тяжелее поддаются контролю. Худшие ситуации возникают, когда различные виды загрязнений возникают в одном месте. Пример – накопление в течение более полувека отходов в одном из самых известных водоемов Китая, в котором теперь замешаны токсичные вещества из сельского хозяйства, промышленности и городской инфраструктуры.

Озеро Тайху расположено на границе между провинциями Цзянсу и Чжэцзян. В этих регионах находятся крупные промышленные города: Сучжоу, Уси, Исин, Куньшань и Хучжоу. В окрестностях озера проживает свыше 45 миллионов человек. Питьевая вода качается из озера и сопредельных скважин. К несчастью, практически никак не сдерживаемый сброс в воду сельскохозяйственными предприятиями, фабриками и городскими очистительными станциями отходов превратил не столь уж глубокое (средняя глубина – 2 метра) озеро Тайху, чья красота воспевалась не одним поколением поэтов, в один из самых ядовитых водоемов Китая (пятая категория опасности: для человека контакт с озерной водой может быть опасен).

Местные активисты и общественные организации из городов, расположенных близ Тайху, начали требовать предпринять меры в 1990-е годы. Проводились некие мероприятия, однако часто деньги спускались на борьбу с последствиями (ликвидация водорослей или заморенной рыбы), а не нейтрализацию источников проблемы. С 1991 по 2003 год правительство КНР вложило свыше 10 миллиардов юаней ($1,6 миллиарда) в очистку озера Тайху. Однако значительных сдвигов добиться не удалось. Некоторые из фабрик, виновных в загрязнении озера, были закрыты, но многие продолжили практику сброса отходов в городские водостоки или косвенные водоотводные системы. В равной мере ничего не было сделано по поводу отходов от сельского хозяйства и городской инфраструктуры. На протяжении десятилетия с лишним экоактивисты со всех концов Китая рисковали многим для участия в демонстрациях. В акциях принимали участие и местные чиновники, которым приходилось ежедневно иметь дело с ростом заболеваемости среди населения. Свою роль в минимизации загрязнения озера Тайху сыграл, как это часто бывает в Китае, Интернет [Sui 2013]. Видео токсичных водорослей (которые по площади сравнимы с теми, что обнаруживались на озере Эри в Северной Америке в 2014–2015 годы) размещались через онлайн-порталы и публиковались западными СМИ, в том числе Agence France-Presse, Reuters, ВВС и Associated Press. Одно из последних видео по этой теме было подготовлено проектом Earth from Space в 2019 году (URL: https://www.youtube.com/watch?v=v41cRTp6Rt8).

В 1998 году правительство КНР одобрило план по охране озера Тайху, в рамках которого профильным органам на местах были даны полномочия по вынуждению 1035 крупнейших источников загрязнения подчиниться стандартам по объемам отходов. Этот нормативно-правовой акт никак не упоминал неточечные загрязнения от сельскохозяйственной деятельности и выбросов городской инфраструктуры, поэтому проблема не была решена полностью. Однако это все же был большой шаг в верном направлении. Предельно критическая ситуация на озере Тайху возникла в июне 2007 года, когда высота токсичных водорослей на поверхности воды достигла – только представьте себе! – 24 сантиметров. Цветение воды охватило более чем 70 % бассейна Тайху. Сюжет активно обсуждался в международных СМИ и онлайн-сообществах практически всех стран мира. Цветение воды на озере Тайху стало для многих окном в мир многочисленных проблем Китая с окружающей средой. Центральное телевидение Китая CCTV подошло к освещению ситуации максимально профессионально. Граждане КНР, давно уже обеспокоенные состоянием Тайху, потребовали решительных действий. Питьевая вода, которая была призвана поить два с лишним миллиона жителей Уси, была настолько загрязнена, что в 2007 году трубопроводы пришлось перекрыть, чтобы исключить случайные отравления среди населения [Liang, Не 2012]. На момент кризиса 2007 года провинция Цзянсу тратила ежегодно ¥2 миллиарда ($317 миллионов) на ликвидацию загрязнений в озере Тайху. Ученые работают над тем, чтобы компенсировать ущерб, однако противодействие неточечным загрязнениям – тяжелая задача. Технические «решения» нередко дают сбои. По состоянию на 2020 год наметились некоторые улучшения, но на озере продолжают возникать массовые цветения водорослей. Многие водные растения и животные, в том числе особо чувствительные к загрязнениям пресноводные креветки, вернулись в Тайху. Тем не менее еще много над чем предстоит поработать, чтобы вернуть озеру ту красоту, которой оно славилось до 1990-х годов.

Озеро Тайху – важный символ экологического движения КНР, а также свидетельство технологических проблем, которые могут сопровождать попытки восстановить сильно подорванную экосистему. Очистительные работы на производственных предприятиях и ликвидация точечных источников загрязнений – самые легкие мишени в деле охраны окружающей среды. Гораздо сложнее оказываются такие проекты, как очистка занесенных по ветру загрязнений угольного энергетического сектора и неточечных отходов сельского хозяйства и городов.

Процветание Китая привело к значительному росту потребления электричества (глава 10). Выбросы углерода в Китае превышают аналогичные суммарные показатели США и ЕС. 90 % выбросов приходится на генерацию электричества за счет сжигания ископаемого топлива, оставшиеся 10 % – на производство цемента [Liu Z. 2015]. Общие показатели потребления электричества на душу населения в Китае выросли с 83,5 киловатт-час в 1995 году до 654,3 киловатт-час в 2017 году (см. таблицу 12.1). Если бы мы принимали в расчет только жителей городов, то эти цифры были бы еще выше, поскольку сельские жители потребляют существенно меньше электричества [National Bureau of Statistics 2019: 290]. Быстрое увеличение числа электростанций (преимущественно на угле) для обеспечения подскочившего спроса естественным образом приводит к проблемам с окружающей средой, в том числе смогу и кислотным дождям. Это и произошло в Китае (см. рис. 12.4 и 12.5).

На провинциальном уровне нет прямой статистической связи (как позитивной, так и негативной) между смогом (а равно выбросами углекислого газа и кислотными дождями) и доходами или ВВП на душу населения. Это связано с тем, что в некоторых из наиболее загрязняющих окружающую среду регионах установился сравнительно низкий средний или, наоборот, сравнительно высокий уровень доходов. Иными словами, одна цифра не позволяет нам установить точно, как доходы населения влияют на уровень загрязнения.

Таблица 12.1. Ежегодное потребление электроэнергии в пересчете на душу населения в Китае (1995–2017 годы)

Источники: 1995–2012 годы: [National Bureau of Statistics 2014: 269];

2013–2017 годы: [National Bureau of Statistics 2019: 290].

* УЭ – угольный эквивалент, стандартный ориентир для сопоставления энергии, получаемой из различных источников.

Рис. 12.5. Карта количества дней со смогом за год в Китае (2013 год). По данным [Zhongguo Huanjing 2013]. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

Существенными оказываются и иные географические факторы, в том числе топография, погодные условия и вариативность количества осадков. Так, Чэнду, Шицзячжуан, Пекин и некоторые другие города располагаются во впадинах или окружены горами, поэтому качество воздуха в них обычно довольно низкое (вспомните о зарубежных аналогах: Лос-Анджелес, Финикс и Мехико). С учетом сильных топографических перепадов часто возникают инверсии температуры воздуха, из-за чего подогреваемый/поднимающийся загрязненный воздух придерживается у поверхности земли расположенным поверх него потоком холодного воздуха. Соответственно, выбросам из машин, фабрик и электростанций некуда деваться, как обычно происходит при адиабатическом охлаждении. Все описанные условия в сочетании с массированными объемами РМ-частиц и выхлопных газов приводят к дням, когда качество воздуха достигает критически низких значений. Соответствующие сюжеты активно муссируются международными СМИ, но в первую очередь вызывают испуг и негодование у местных жителей. В 2013 году журналисты придумали термин «воздухо-покалипсис» для описания этого явления [Gardner 2018: 66].

При этом на ровных приморских равнинах из-за большой концентрации фабрик, электростанций и транспорта также бывают высокие показатели смога, выбросов углекислого газа и кислотности осадков. Примеры – провинция Цзянсу и Шанхай. На рис. 12.5 представлено ежегодное количество дней, которые были официально признаны «туманными» (ужишу). Если мы опустим «нефтяной город» Урумчи в Синьцзяне, признанный населенным пунктом с самым худшим качеством воздуха в Китае за 2015 год [Gardner 2018: 6], то мы обнаружим, что регионы на крайнем западе Китая имеют меньшее число «туманных дней», чем приморские провинции Цзянсу и Чжэцзян, а также такие города, как Пекин и Шанхай. В последних случаях мы имеем дело со 100 и более «туманными днями» в год. По данным метеорологических наблюдений в 2014 году в Пекине было более 200 дней с туманом или смогом. Неблагоприятная погода вызывала активные протесты и усиление правительственных мер по сокращению содержания PM-частиц и озона в воздухе за счет закрытия фабрик и ограничения числа автомобилей в центральных районах города.

На карте кислотных дождей с водородными показателями ниже 5,6 (у нормального дождя водородный показатель – примерно 5,6) мы также видим концентрацию соответствующих осадков на востоке и юго-востоке, исключение составляют крайне высокие показатели кислотных дождей в крупном промышленном городе Чунцин (см. рис. 12.6). Среди регионов с самыми частыми кислотными дождями – Хунань, Цзянси и Фуцзянь.

Рис. 12.6. Карта кислотности дождевых осадков в Китае. Источник: [Zhongguo Huanjing 2013: 25]. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

На местах водородные показатели могут быть еще ниже, что означает повышенную кислотность дождей. При этом кислотность осадков в таких районах – чуть ниже, чем в холмистых частях американских штатов Пенсильвания и Западная Виргиния. И все же в случае Китая сложившиеся обстоятельства – кислотные дожди происходят на обширных территориях, где производят рис, чай и рыбу, чем наносят особенно мощный урон почве. Сельское хозяйство сталкивается с феноменом биоаккумуляции (накопления в повышенной концентрации химических веществ, поступающих из внешней среды), что в конечном счете сказывается на здоровье населения [Liu Н. 2014].

Проблемы с экологией и окружающей средой в сельском хозяйстве

Сельское хозяйство КНР сталкивается с вызовами как загрязнения окружающей среды, так и деградации имеющихся ресурсов. В настоящее время в Китае существует примерно 200–220 миллионов домохозяйств, задействованных в сельском хозяйстве. Это означает, что властям приходится преодолевать многие сложности на пути к распространению оптимальных практик для ограничения загрязнения окружающей среды и отслеживания связанных с ним последствий [Guo et al. 2010; Huang et al. 2012]. Обучение играет ключевую роль в минимизации попадания загрязняющих веществ в продовольственную цепочку и защите земельных и водных ресурсов. В этом контексте показателен мой собственный опыт. За время работы в этой сфере я наблюдал разные ситуации: крестьяне использовали антибиотики для выращивания креветок, признавали, что подмешивали в цельное молоко токсичный меламин для повышения белкового спектра продукции (и повышения цены) или заливали поле с баклажанами фунгицидами и затем практически сразу частично собрали урожай. Во всех случаях не было намерения навредить кому-либо. Просто отсутствовало понимание того, как на человеческое здоровье влияют агрохимикаты и антибиотики. По мере диверсификации сельского хозяйства резко возросло количество и виды используемых химикатов и добавок; соответственно, мониторинг неточечных загрязнений с сельхозпредприятий, полей и централизованных операций кормления стойловых животных становится задачей, требующей неизменно напряженного внимания.

Большинство проблем с загрязнением окружающей среды в сфере сельского хозяйства (но не все, см., в частности, наши последующие рассуждения по поводу пластиковой мульчи) связано с химикатами (неорганическими удобрениями, пестицидами, гербицидами и фунгицидами), антибиотиками в случае аквакультуры и животноводства, органическими отходами предприятий централизованного кормления стойловых животных и заносимыми ветром с фабрик и электростанций РМ-частицами. Средняя площадь крестьянских хозяйств в Китае составляет лишь 0,55 га на домохозяйство. Иными словами, земля используется настолько интенсивно, насколько это позволяют природные условия и водные ресурсы. Как мы уже отмечали в главе 9, китайские крестьяне применяют в среднем больше удобрений в пересчете на участок земли, чем любая другая страна мира. Таким образом, отходы с сельскохозяйственных полей часто включают высокие концентрации соединений на основе нитратов и фосфатов. Крестьяне не в силах контролировать занос ветром PM-частиц с промышленных предприятий и электростанций. Остается только признать, что на конкретных местах соответствующие вещества поглощаются растениями.

В свете довольно небольших площадей земельных участков крестьянских хозяйств, везде, где это возможно, амбициозные семейства сеют и выращивают по два урожая за год. В случае предприятий, расположенных близ городов, крестьяне могут выращивать за год от пяти до восьми урожаев овощей в «пленочных политуннелях» (теплицах из пластика, нередко – двойного покрытия, см. фотографию 12.1). Параллельное выращивание нескольких культур увеличивает биогенную нагрузку. Благодаря парникам становится возможным сокращать объемы потребляемых гербицидов и пестицидов, что в теории приносит некие дивиденды в виде более здорового населения и лучше защищенной окружающей среды. Однако при столь интенсивной работе с влажными микросредами приходится затрачивать запредельные объемы химических удобрений и фунгицидов. Под пластиком возникает химический «коктейль», который становится частью продовольственной цепочки. Помимо этого, не стоит забывать о таких отходах, как соли и химические соединения, которые загрязняют почву, грунтовые воды и поверхностные воды. И при этом за счет парников удается сократить на 95 % объемы потребляемых пестицидов. Защита окружающей среды в сфере сельского хозяйства нередко оборачивается игрой в поддавки.

Фотография 12.1. Овощные теплицы в районе Цзяннин города Нанкин, провинция Цзянсу (2017 год). Автор: Грегори Вик

Хороший пример в данном контексте – полиэтиленовая мульча. Ее использование демонстрирует всю неоднозначность и сложность любых мер по защите окружающей среды. В рамках программы всестороннего развития сельского хозяйства, которую мы рассматривали в главе 7, власти КНР продвигали наращивание производства зерна на улучшенных почвах в Северном Китае. Для этих целей примерно в 1990 году среди крестьян начали распространять пластиковую мульчу бесплатно или со значительными скидками. В настоящее время крестьян обязывают покупать материалы по рыночным ценам в силу стремления не поощрять использование мульчи. Пластик растягивается над грядками. В покрытии делаются отверстия, через которые осуществляется посев семян. Проходы между грядками остаются свободными от посадок. Края пластика закрепляют на земле.

Фотография 12.2. Выращивание клубники с использованием пластиковой мульчи в песчаном грунте близ Иньчуаня, Нинся-Хуэйский АР, Северо-Западный Китай (2006 год). Автор: Грегори Вик

Правительство поощряло использование пластиковой мульчи среди крестьян, выращивающих полевые культуры, в особенности кукурузу и хлопок, в засушливых или полузасушливых районах. При сравнительно небольших затратах мульча позволяет предупреждать потери воды, повышать температуру почвы, обеспечивая раннее появление всходов, и контролировать рост сорняков. Поля орошаются либо дождевыми осадками (через проходы между грядками), либо разнообразными ирригационными системами, которые можно разместить под пластиком. Пластик стал популярным среди крестьян – по меньшей мере в самом начале – именно в связи с низкой розничной ценой. Потребление пластиковой мульчи действительно удалось стремительно нарастить (см. фотографию 12.2). За 24 года с 1991 по 2015 год показатели использования пластиковой мульчи увеличились почти в четыре раза (см. таблицу 12.2).

Таблица 12.2. Рост потребления пластиковой мульчи в Китае (1991–2015 годы)

Источник: Институт развития сельских районов, Академия общественных наук Китая. Источник: личная корреспонденция в мае 2015 года. Данные за 2015 год: [Xiong et al. 2019].

Скептики всегда отмечали, что пластик нарушает цельность почвы, не дает детритофагам – животным и протистам, которые питаются разлагающимся органическим материалом, – свободно передвигаться по полям и в отдельных случаях увеличивает общий объем ливневого стока и приводит к эрозии почв. Сейчас Китай сталкивается с проблемой накопления в почве наиболее часто используемого тонкого пластика. Это, как и предсказывали критики, ограничивает возможности транспирации с поверхности почвы и ухудшает структуру почвы. Практически не происходит рециклинг мульчи, потенциально загрязненной и почвой, и химикатами. Крестьяне часто закапывают отслуживший свое пластик прямо в землю, что лишь обостряет ситуацию. Во время посещения любого производящего зерно региона Китая вы обнаружите во многих местах огромные кучи пластика – «белого загрязнения» («бай ужанъ»). Было бы проще многократно использовать более плотную мульчу, однако работа с ней крайне изнурительная, поэтому большинство людей стараются избегать такой перспективы. К тому же более плотная мульча гораздо дороже. Существуют и биодеградируемые продукты. Однако они примерно в два раза дороже привычной пластиковой мульчи.

Здесь важно вспомнить простой факт: китайские крестьяне не являются собственниками земли, на которой работают, они арендуют ее на основании государственных контрактов. Соответственно, у крестьян в КНР меньше оснований заботиться о земле, чем, например, у их коллег из Северной Америки, ЕС и Японии. Полномасштабные национальные исследования, проведенные в Китае, демонстрируют, что в долгосрочной перспективе (10 лет) любые краткосрочные преимущества пластиковой мульчи полностью нивелируются всеми отрицательными сторонами ее использования. Но свернуть с курса, который когда-то активно внедрялся, всегда оказывается сложным, о какой бы стране ни шла речь. В 2019 году китайские власти объявили программу на предупреждение дальнейшего роста потребления пластиковой мульчи до 2025 года.

Причиной загрязнений окружающей среды, связанных с производством продовольственных товаров, далеко не всегда становятся только действия крестьян. Многие тысячи трагедий на местном уровне вызваны слишком близким расположением к сельхозугодиям фабрик, электростанций и шахт. В 2014 году журналистка Лю Хунцяо была удостоена награды «Китайская природоохранная пресса» в номинации «Лучшее расследование» за сюжет для еженедельного издания «Цайсинъ», в котором журналистка рассказала о частых отравлениях кадмием в связи с обработкой отходов на свинцовых и оловянных рудниках. Ветер разносил загрязнители по полям крупных регионов – производителей риса. Кадмий токсичен и вызывает в организме самые разные губительные последствия, практически всегда с летальным исходом, если человек получает высокую дозу. «Чрезмерное потребление кадмия вредит почечным канальцам и препятствует метаболизму костной ткани. Результат – почечная недостаточность и костные поражения. Широко доказана канцерогенность кадмия» [Liu Н. 2014]. Загрязненные почвы и ирригационная вода в сочетании с переносимой по воздуху пылью подрывают состояние сельхозугодий. Загрязнители накапливаются в зерновых и прочих культурах и в дальнейшем отравляют рядовых потребителей, которым неизвестно точное происхождение товаров [Sills 2014].

Отдельные новые сложности возникают в быстро развивающемся секторе животноводства. Начиная с 2000 года все большая доля китайских птицы и скота (в частности, куры, свиньи, молочные и убойные коровы) выращиваются на постоянно масштабируемых предприятиях централизованного кормления стойловых животных (ЦКСЖ). Реализуемые последние десять лет программы по переселению пастухов с лугопастбищных угодий привели к распространению модели ЦКСЖ и при разведении овец и коз. Как и в США, сам размах таких предприятий – иногда в одном месте может быть сконцентрировано более ста тысяч голов свиней – предполагает огромные объемы органических отходов, которые могут оборачиваться крупным источником загрязнения грунтовых вод, если не предпринимаются надлежащие меры. На предприятиях ЦКСЖ практически повсеместно производится профилактическое применение антибиотиков.

Рис. 12.7. Содержание антибиотиков в бассейнах пятидесяти восьми рек Китая. Данные адаптированы из [Lau 2015]. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

При разведении такого количества животных в непосредственной близости друг к другу вероятность инфекций и заболеваний резко возрастает. И эти обстоятельства – сравнительно недавно возникшая реалия. Всего двадцать лет назад большую долю скота в Китае поставляли отдельные фермерские хозяйства, которые выращивали от 2 до 20 голов скота в год. Навоз, получаемый от животных, имел реальную ценность, поскольку им можно было, после обработки, удобрять небольшие площади сельхозугодий в ведении крестьян. Тем самым улучшалась как плодородность, так и структура почвы. При модели ЦКСЖ в грунтовые воды из громадных куч навоза просачиваются нитраты и фосфатные соединения. Часто такие предприятия работают близ городских районов – важных рынков сбыта продукции. Подобные загрязнения крайне сложно отслеживать даже в самых процветающих и технологически развитых странах. В 2015 году Министерство охраны окружающей среды КНР (после 2018 года – Министерство экологии и окружающей среды) представило карту антибиотических загрязнений от крупных предприятий ЦКСЖ, производящих свинину, курицу, уток и яйца. Материал также отражал факты распространения антибиотических загрязнителей от людей, в результате некорректной обработки навоза и распространения отходов по полям или через реки и ручьи. Разумеется, тогдашним властным ведомствам стоит поаплодировать за прозрачность исследований. Но, как и следовало ожидать, общественность была крайне возмущена результатами мониторинга. Согласно данным Гуанчжоуского института геохимии при Академии наук Китая, разработавшего карты качества воды, в КНР за 2013 год было использовано 162 тысячи тонн антибиотиков – более половины общемирового показателя [Lau 2015]. Примерно 52 % этих антибиотиков было использовано на скоте, 48 % – на людях. Свыше 50 тысяч тонн антибиотиков в итоге оказались в воде и почве [Ying 2015] (см. рис. 12.7).

На ближайшие десять лет перед Китаем стоит большой вызов в виде предупреждения и ликвидации неточечных загрязнений окружающей среды.

Деградация почвы и связанные с ней экологические проблемы

Деградация земельных ресурсов – практически всегда результат чрезмерно интенсивного использования уязвимых экосистем: из почвы забирается слишком много питательных веществ, срезается слишком много растительности, слишком много воды выкачивается из земли и так далее. И никто не дает экосистеме вернуться в состояние равновесия. Причины всего этого нередко оказываются крайне сложными. Написанное за последние сто с чем-то лет великое множество эссе и научных отчетов по этой теме неизменно связывает деградацию почв с некоторым сочетанием факторов: неблагоприятные управленческие стратегии, перегрузка угодий, неэффективная политика властей, ничем не сдерживаемые рынки и климатические изменения. Я провел полжизни за чтением таких материалов и все больше (в некотором смысле примирительно) полагаю, что все эти аспекты повинны в деградации почвы. Восстановление экосистемы и предупреждение дальнейших загрязнений сводятся преимущественно к трем вещам: воде, почве и удаче. И дело не просто в абсолютных объемах воды, но и в сроках выпадения осадков, распределении воды по временам года, направлениях использования доступной воды и способности биомов хранить/удерживать воду. Здесь мы подступаемся к таким категориям, как плодородие, структура и пористость почвы, которые требуют отдельного глубокого осмысления и которые мы не имеем возможности рассмотреть в пределах данной главы. Разные виды почв по-разному удерживают влагу. Органические вещества, содержащиеся в почвах, как раз могут впитывать в себя воду, наподобие губки. Соответственно, содержание в почве органических веществ – хороший показатель способности определенной почвы в конкретном биоме удерживать влагу. По мере того, как земля деградирует, вырождаясь из лугов, лесов или кустарниковых степей и превращаясь в пустыни, концентрация органических веществ в почвах постепенно сокращается. И поэтому у почвы остаются лишь ограниченные возможности удерживать влагу, когда все же выпадают осадки. Высадка вручную пастбищных трав, саженцев или кустов – тяжелый процесс, который может способствовать минимизации деградации почв, но срабатывает эта мера только в том случае, если в районе высадки идут дожди. Если же природа оказывается не готова посодействовать человеку, то даже самые интенсивные природоохранные программы обречены на провал. Трагический пример тому – растянувшаяся почти на десятилетие засуха в Нинся-Хуэйском АР. Опустыниванию пытались воспрепятствовать за счет высадки миллионов деревьев, однако засуха погубила практически все деревья, которые высаживались в регионе за последнюю четверть века.

Проблемы деградации почв, связанные с развитием земледелия, животноводства и лесного хозяйства, затрагивают значительную часть КНР, но самые острые ситуации сформировались в Северном, Центральном и Западном Китае. Неоптимальное использование местных природных пастбищ под земледелие, неконтролируемые лесозаготовки и произвол в утилизации отходов рудников, добывающих уголь, редкоземельные элементы и железную руду, привели к целому ряду экологических катастроф, масштаб которых становится очевиден только сейчас. Некоторые земельные угодья на севере Китая последовательно деградировали на протяжении тысячелетия [Marks 2012]. Существенная часть земельных ресурсов была истощена в результате мероприятий, начавшихся после образования «Нового Китая» в 1949 году. Многие экологические проблемы, которые отмечаются в сельских и земледельческих районах Западного, Северного и Центрального Китая, восходят к проходившим с 1950-х по 1970-е годы массированным кампаниям по превращению травянистых сообществ в пахотные земли.

Многие пастбища Северного и Западного Китая, а также высокогорных районов Юго-Западного Китая начали обрабатывать во времена «большого скачка» (примерно 1958–1961 годы). Угодья, с которых была удалена вся естественная растительность, были заброшены, когда их природное плодородие было исчерпано [Marks 2012: 285]. В результате почва начала высыхать, а сами угодия превращаться в пустыни. Экономические меры по использованию лугопастбищных угодий и лесов Китая за последние 60 лет в значительной мере не способствовали устойчивому развитию. Даже в наши дни некоторые из районов с самыми интенсивно обрабатываемыми землями, в том числе Великая Китайская равнина, которая окружает Пекин и Тяньцзинь, имеют наименьший доступ к воде (см. рис. 12.8). При этом именно в этом регионе выращивается большая часть китайской пшеницы (найдите Хэнань и Шаньдун на карте).

Даже когда у крестьян есть доступ к ирригационной воде, постепенное накопление природных солей, которое связывают с долгосрочным внедрением ирригации, в конечном счете сделает землю непригодной для использования. Схожие ситуации все чаще наблюдаются в крупных районах производства продовольственных товаров, например в Империал-Вэлли, штат Калифорния США.

Рис. 12.8. Средние показатели на душу населения водных ресурсов и посевных площадей под все культуры в Китае, по провинциям (2013 год). Разработано и уточнено на основе прекрасной идеи, обозначенной в [Tan 2014]. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

Вполне очевидно, что противодействие деградации окружающей среды, которая происходила в течение столь продолжительного времени, – задача сложная и требующая значительных усилий [Marks 2012]. Как мы уже отмечали ранее, вопреки их разрушительному воздействию на окружающую среду, точечным источникам загрязнения можно агрессивно противостоять посредством штрафов, наказаний и судебного преследования нарушителей. А вот обращение вспять деградации таких уязвимых биомов, как засушливые травянистые сообщества, расширяющиеся пустыни и леса, требует особо тщательного подхода даже в тех местах, где проходят регулярные и обильные осадки. В Северном Китае, например, осадки как раз нерегулярные, и обильными их назвать нельзя. Нам все еще предстоит детально изучить воздействие климатических изменений. Сейчас мы можем сказать, что многие модели, сфокусированные на исследовании Северного Китая, указывают на повышенную вариативность как в объемах, так и в периодичности осадков на фоне роста температуры воздуха. Соответственно, наиболее вероятно, противодействовать экологическим проблемам будет все тяжелее с течением времени.

Важно признать, что текущая ситуация возникла сравнительно недавно. На протяжении тысячелетий коренные жители рассматриваемых регионов использовали земельные ресурсы максимально бережно. Имеющаяся земля может давать обильные урожаи, если ее использовать надлежащим образом. Тысячелетия скотоводы-кочевники, обитавшие на территории современных Тибетского АР, Синьцзяна и АР Внутренняя Монголия, жили на лугопастбищных угодьях, не перегружая имеющиеся природные ресурсы. Вне всякий сомнений, и сами кочевники, и их стада овец, коз и яков стали неотъемлемой частью экосистемы. К несчастью, как только начали открываться рынки и возникла возможность продавать больше мяса, шкур, шерсти и кашемира, перегрузки пастбищ, скорее всего, было уже не избежать. За деградацией пастбищ стоит множество факторов, но я бы назвал перегрузку их естественных возможностей и климатические изменения ключевыми проблемами [Veeck et al. 2015а] (см. фотографию 12.3). В равной мере, крестьяне Северного Китая занимались земледелием на протяжении более сорока веков. Во времена правления династий фиксировалась некоторая деградация природных ресурсов, но по большей части проблемы с экологией связаны со все более интенсивной эксплуатацией земли и ирригацией на фоне увеличения населения и роста потребности в зерновых культурах.

Фотография 12.3. Грузовик перевозит во время засухи стебли кормовой кукурузы для скота близ Объединенного хошуна Дархан-Муминган, АР Внутренняя Монголия (2006 год). Автор: Грегори Вик

Вопреки 30 годам целенаправленных усилий степень деградации земли по состоянию на 2000 год была ничуть не менее ужасающей, чем в любой другой момент после 1949 года. В связи с этим было запущено множество экспериментальных и вызывавших неоднозначные реакции у общественности программ по защите травянистых сообществ Китая. Соответствующие инициативы продолжаются по сей день. Проводились эксперименты с субсидиями, огораживанием земли, квотами и запретами на разведение определенных видов скота (в особенности породы кашемировых пуховых коз, которые оказывают сильное разрушительное воздействие на окружающую среду, поскольку они вырывают траву прямо с корнем). Программы комплексного развития сельского хозяйства (КРСХ) способствовали оптимизации управления землей, в частности более системному дренажу земель и более эффективной организации сельхозработ. Однако в целом мало что из этих мер сработало в полной мере, а некоторые программы (например, огораживание, субсидии и запреты) подорвали культурные устои сообществ и традиционные методы обработки земли [Yeh 2013]. [Brown 2020; Brown et al. 2008; Waldron et al. 2003] – отличные исследования касательно ситуации со скотоводством, выпасом скота и управлением пастбищ. Авторы раскрывают весь комплекс проблем, препятствующих минимизации экологических проблем на китайских пастбищах.

Успешные меры

Как отмечалось во введении к настоящей главе, у международных СМИ и исследователей, работающих в Китае, есть склонность отзываться пессимистически о ситуации с экологией в Китае и любых мерах КНР по защите окружающей среды. Но есть основания сохранять некоторый оптимизм. Разнообразные программы, реализуемые в рамках кампании за построение в Китае «экологической цивилизации», работают успешно в некоторых районах страны. Есть и вдохновляющие примеры восстановления природных условий в отдельных регионах. Зарубежные обозреватели практически никогда не уделяют должного внимания этим феноменам. Правительство и народ Китая – в особенности после 2000 года – выделяют огромные средства и направляют значительные усилия на смягчение вреда окружающей среде. Скорее всего, возобновление лесонасаждений – один из лучших примеров прогресса в этой сфере. В таблице 12.3 сопоставляются три природных показателя в различных провинциях КНР по состоянию на 2003 и 2017/18 годы: число лесных заповедников и их доля в общей площади страны и по отдельным провинциям, площади водно-болотных угодий в тех же пределах и изменения в площади лесонасаждений. За рассмотренный четырнадцатилетний период число национальных и провинциальных природных заповедников выросло с 1999 до 2750. Природные заповедники неизменно составляют 14,4 % от общей территории Китая [National Bureau of Statistics 2019: 258]. Хотя общая доля природных заповедников, в сущности, не изменилась, близ городских районов теперь существует больше мелких заповедников – объектов «зеленой» инфраструктуры, доступ к которым важен для горожан, особенно в Восточном Китае, где плотность населения особенно высокая. Многие провинции – Хэйлунцзян и Ляонин на северо-востоке и Аньхой, Цзянси и Гуандун на востоке/юге Китая – значительно увеличили площадь заповедников за этот период.

Площадь водно-болотных угодий увеличилась с 4 % до 5,58 % от национальной территории – это рост на 38 % за десять лет. Еще более важно, что теперь широко признается важность этой категории земель для функционирования экологических систем, поддержания качества воды и минимизации воздействия крупных бурь. Это сильный сдвиг с начала 1990-х годов, когда большинство работников сельского хозяйства на местах рассматривали водно-болотные угодья как перспективные участки, которые оставалось лишь осушить и засеять либо превратить в рыбные фермы.

Вероятно, наибольшее впечатление производят усилия Китая на протяжении тридцати лет по скорейшему восстановлению лесного покрова в северных и западных провинциях, а также восточных городах. Если бы любая другая страна умудрилась за 14 лет увеличить предполагаемую площадь лесов от национальной территории с 16,6 % до 22,96 %, то исследователи сразу устремились бы туда, чтобы понять, как такие достижения стали возможны. В случае КНР комментаторы склонны критиковать данные, стратегии и даже высаживаемые виды растений. Вне всяких сомнений, есть районы, где восстановление лесного покрова происходит более эффективно, а также районы, где долгосрочная стабильность лесного покрова будет зависеть от региональных проявлений климатических изменений.

Таблица 12.3. Рост площади лесонасаждений, водно-болотных угодий и природных заповедников, по провинциям (2003 и 2017/18 годы)

* Новейшее исследование водно-болотных угодий относится к 2013 году.

Источник: [National Bureau of Statistics 2004: 443, 446–447; National Bureau of Statistics 2019: 254, 257–258].

Важно признать наличие множества успешных лесоводческих проектов, которые позволяют снижать температуру воздуха в городах, улучшать качество воздуха и повышать качество жизни. Как бы обстояли дела летом в жарком и засушливом Пекине без деревьев? А китайской столице удалось за десять лет повысить долю лесного покрова с 18,9 % до 43,77 %! В 2018 году у нескольких провинций – Чжэцзян, Фуцзянь, Цзянси, Гуандун, Гуаней и Юньнань – леса составляли свыше 50 % территории (см. таблицу 12.3). Все эти сюжеты заслуживают изучения и продвижения как успешные программы, результаты которых могут быть применимы ко многим развивающимся странам, сталкивающимся со схожими проблемами.

Взгляд в будущее

Охрана окружающей среды и ухудшение экологических условий входят в число наиболее сложных вызовов, с которыми приходится сталкиваться всем странам мира. Например, в США по прошествии сорока лет со знаменательного момента утверждения в 1980 году программы природовосстановления (Superfund) все еще сохраняются тысячи свалок токсичных отходов. Изменение устоявшихся подходов к землепользованию и поиск средств защиты окружающей среды всегда оказываются тяжелыми для исполнения задачами. Что касается Китая, то лишь через несколько десятилетий мы сможем сказать, достаточны ли текущие меры по предупреждению загрязнения окружающей среды и защите уязвимых экосистем. Пока же стоит признать, что власти КНР демонстрируют повышенную готовность к работе в этом направлении и признанию, что социальная стабильность возможна только в случае оптимального решения всех обозначенных проблем. Важно не упускать из виду, что администрация Си Цзиньпина выделяет на эти цели все больше средств. К подготовке научно обоснованных и устойчивых подходов к ухудшению состояния окружающей среды, загрязнениям, обработке отходов и многим другим ситуациям активно привлекают ведущих сотрудников лучших университетов и исследовательских центров Китая.

По иронии значительное замедление экономического роста на фоне спада экспорта товаров и/или сокращения внутреннего потребления в связи с пандемией COVID-19 может привести к ослаблению мероприятий по ликвидации источников загрязнений. Центральное правительство, возможно, будет получать меньшие налоговые поступления и будет вынуждено из социально-политических соображений направить имеющиеся средства на другие цели. В то же время стоит согласиться с отдельными критиками, которые замечают, что текущие усилия КНР по противодействию проблемам окружающей среды носят скорее технический, а не социальный или политический характер [Magee 2013; Tilt 2013; Yeh 2013]. В работах ученых, придерживающихся такой позиции, китайское руководство может обнаружить существенные и достойные внимания рекомендации и предупреждения.

Если изменения, затрагивающие производителей, сотрудников профильных структур и граждан/потребителей, не будут включать в себя формирование эффективных институтов, сознание ситуации на местах, верховенство права и прозрачность информации, то все эти технические меры в итоге обернутся одним сплошным провалом. Совершенствование технологий предупреждения загрязнений – лишь часть общего решения. Взрывы на складе химикатов в Тяньцзине в августе 2015 года, которые мы упоминали в настоящей главе, – явное свидетельство тому. Причиной трагедии стала не искра, от которой загорелся огонь, а очевидные нарушения правительственных и промышленных стандартов компанией, которой принадлежал склад, в сочетании с фактом размещения склада в непосредственной близости к плотной жилой застройке. Да, наличие некоей защитной системы могло бы помочь, но сущность проблемы сводится к политическим, экономическим и социальным условиям, которые привели к тому, что именно в том месте было допущено складирование опасных химикатов. Местные жители не знали, что они могут столкнуться с подобной катастрофой. Информация обо всех эти обстоятельствах не была общественным достоянием. Владельцы склада предпочли фокусироваться на доходах, а не на соблюдении законодательства и полагались на политические связи, чтобы избежать расследований или судебного преследования.

Необходимо также отметить и поддерживать протестующих граждан, группы по интересам, исследователей и педагогов из вузов и профильных центров за решимость и креативность при дальнейшем продвижении всех этих тем в социальных сетях, чтобы воздействовать на государственные органы и программы [Brown et al. 2008; Kay et al. 2015; Sui 2013]. Имеющая полный доступ к необходимой информации общественность, ничем не ограниченные в своей работе исследователи и деятельные СМИ должны принимать участие в процессе поиска наиболее оптимальных решений для проблем защиты окружающей среды. И это относится не только к Китаю, но и ко всем странам мира.

Вопросы к обсуждению

1. С какими основными проблемами загрязнения окружающей среды в настоящее время сталкивается Китай?

2. Почему число экологических НПО в Китае так сильно выросло за последнее десятилетие?

3. Каковы наиболее существенные источники выбросов углекислого газа в Китае? Почему выбросы углеродного газа так сложно контролировать – как в настоящий момент, так и на ближайшую обозримую перспективу?

4. Каким образом сельское хозяйство негативно сказывается на состоянии окружающей среды в Китае?

5. Приведите примеры успешного опыта в области восстановления окружающей среды. Как может измениться ситуация, если модели климатических изменений оправдаются и в центральных и западных районах Северного Китая будет отмечаться снижение количества осадков?

6. Какие стоящие перед Китаем экологические вызовы и/или проблемы с окружающей средой имеют аналоги в Северной Америке и Европе?

Библиография

Brown 2020 – Brown, С. Common Grasslands in Asia: A Comparative Analysis of Chinese and Mongolian Grasslands. Cheltenham, UK: Edward Elgar Publishing Ltd, 2020.

Brown et al. 2008 – Brown, C. G., S. A. Waldron, J. W. Longworth. Sustainable Development in Western China: Managing People, Livestock and Grasslands in Pastoral Areas. Cheltenham, UK: Edward Elgar Publishing Ltd., 2008.

Cai et al. 2014 – Cai, В. M., B. Zhang, J. Bi, W. Zhang. Energy’s Thirst for Water in China // Environmental Science and Technology. 2014. Vol. 48. P. 11760-11768.

Duggan 2014 – Duggan, Jennifer. China’s Polluters to Face Large Fines under Law Change // The Guardian. 2014, April 25. URL: http://www.the-guardian.com/environment/chinas-choice/2014/apr/25/china-environment-law-fines-for-pollution (дата обращения: 7.08.2020).

Economy 2010 – Economy, Elizabeth C. The River Runs Black: The Environmental Challenge to China’s Future. 2nd edition. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010.

Edmonds 2000 – Edmonds, R. L. Managing the Chinese Environment. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Edmonds 2006 – Edmonds, R. L. China’s Environmental Problems // Critical Issues in Contemporary China / ed. by C. Tubilewicz. New York: Routledge, 2006. P. 113–142 (chapter 5).

Edmonds, Ash 1998 – Edmonds, R. L., R. F. Ash. China’s Land Resources, Environment and Agricultural Production // China Quarterly. 1998. Vol. 156. P. 836–879.

Feng et al. 2014 – Feng, К., K. Hubacek, S. Pfister, Y. Yu, L. Sun. Virtual Scarce Water in China // Environmental Science and Technology. 2014. Vol. 48. P. 7704–7713.

Gardner 2018 – Gardner, D. K. Environmental Pollution in China: What Everyone Needs to Know. New York: Oxford University Press, 2018.

Guan et al. 2014 – Guan, D., K. Hubacek, M. Tillotson, H. Zhao, W. Liu, Z. Liu, S. Liang. Lifting China’s Water Spell // Environmental Science and Technology. 2014. Vol. 48. P. 11048-11056.

Guo et al. 2010 – Guo, S., J. Wu, T. Dang, W. Liu, Y. Li, W. Wei. Impacts of Fertilizer Practices on Environmental Risk of Nitrate in Semiarid Farmlands in the Loess Plateau of China // Plant and Soil. 2010. Vol. 330 (1). P. 1–15.

He et al. 2010 – He, Chansheng, Xiaoying He, Li Fu. China’s South-to-North Water Transfer Project: Is It Needed? // Geography Compass. 2010. Vol. 4 (9). P. 1312–1323.

Huang et al. 2012 – Huang, Jikun, Xiaobing Wang, Huanguang Qiu. Small-Scale Farmers in China in the Face of Modernization and Globalization // IIED/HIVOS, London/The Hague. 2012. URL: http://pubs.iied.org/ pdfs/16515IIED.pdf (дата обращения: 7.08.2020).

Kay et aL 2015 – Kay, Samuel, Bo Zhao, Daniel Sui. Can Social Media Clear the Air? A Case Study of the Air Pollution Problem in Chinese Cities // Professional Geographer. 2015. Vol. 67 (3). P. 351–363.

Lallanilla 2013 – Lallanilla, Marc. Chinas Top 6 Environmental Concerns // Live Science. 2013, March 15. P. 1–7.

Lau 2015 – Lau, Mimi. China Consumes Almost Half the Worlds Antibiotics – and They’re Coursing through Its Waterways // South China Morning Post. Society Section. 2015, June 18. URL: https://www.scmp.com/news/ china/society/article/1823298/antibiotics-coursing-through-chinas-water-ways-research-finds (дата обращения: 7.08.2020).

Lee 2012 – Lee, Jaeah. Will China’s New Policy Silence Future Protesters? // Mother Jones. 2012, November 16. URL: http://www.motherjones.com/en-vironment/2012/ll/will-china-new-policy-silence-future-protesters-social-risk-assessment (дата обращения: 7.08.2020).

Liang, He 2012 – Liang, Guorui, Hanfu He. Long Struggle for a Cleaner Lake Tai // China Dialogue. 2012, February 14. URL: https://www.chinadia-logue.net/article/4767-Long-struggle-for-a-cleaner-Lake-Tai (дата обращения: 7.08.2020).

Liu H. 2014 – Liu, Hongqiao. The Polluted Legacy of China’s Largest Rice-Growing Province. 2014. URL: https://chinadialogue.net/en/ pollution/7008-the-polluted-legacy-of-china-s-largest-rice-growing-prov-ince/ (дата обращения: 7.08.2020).

Liu L. 2010 – Liu, Lee. Made in China: Cancer Villages // Environment. 2010, Mar ch/April. URL: http://www.environmentmagazine.org/Archives/ Back%20Issues/March-April%202010/made-in-china-full.html (дата обращения: 7.08.2020).

Liu Z. 2015 – Liu, Zhu. China’s Carbon Emissions Report 2015. Paper in the Sustainability Science Program of the Energy, Technology, Innovation Policy Research Group. Cambridge, MA: Belfer Center for Science and International Affairs, Harvard University. 2015. URL: https://www.belfercenter. org/sites/default/files/legacy/files/carbon-emissions-report-2015-final.pdf (дата обращения: 7.08.2020).

Magee 2013 – Magee, Darrin. The Politics of Water in Rural China: A Review of English-Language Scholarship // Journal of Peasant Studies. 2013. Vol. 40 (6). P. 1189–1208.

Marks 2012 – Marks, Robert. China: Its Environment and History. Boulder, CO: Rowman and Littlefield6 2012.

Munster 2014 – Munster, J. China’s Water Shortage and Power Plants (Their Power Plants Definitely Have a Drinking Problem) // Jason Munster’s Energy and Environment Blog: Words and Numbers on Climate. 2014. URL: http://www.jasonmunster.com/chinas-water-shortage-and-power-plants/ (дата обращения: 2.09.2020).

National Bureau of Statistics 2014 – National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Nianjian 2014 [China statistical yearbook 2014]. Beijing: China Statistics Press, 2014.

National Bureau of Statistics 2019 – National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Nianjian 2019 [China statistical yearbook 2019]. Beijing: China Statistics Press, 2019.

Shao 2013 – Shao, Y. Rethinking Food Safety Problems in China // Acta Alimentaria. 2013. Vol. 42 (1). P. 124–132.

Shapiro 2012 – Shapiro, Judith. Chinas Environmental Challenges. Cambridge: Polity Press, 2012.

Sills 2014 – Sills, Jennifer. Chinas Soil Pollution; Farms on the Frontline// Science Magazine. 2014. Vol. 344. P. 691–693.

Smil 1984 – Smil, Vaclav. The Bad Earth: Environmental Degradation in China. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1984.

Smil 1993 – Smil, Vaclav. Chinas Environmental Crisis: An Inquiry into the Limits of National Development. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1993.

Standaert 2017 – Standaert, Michael. As It Looks to Go Green, China Keeps a Tight Lid on Dissent // Yale360E. 2017. URL: https://e360.yale.edu/ features/as-it-looks-to-go-green-china-keeps-a-tight-lid-on-dissent (дата обращения: 5.08.2020).

Sui 2013 – Sui, Daniel. Citizen Science, Crowd Mapping and Chinas Environmental Problems // Geoworld. 2013, October. Vol. 10. P. 12–13.

Tan 2014 – Tan, Deborah. The State of China’s Agriculture // China Water Risk Review. 2014. URL: http://chinawaterrisk.org/resources/analysis-reviews/the-state-of-chinas-agriculture (дата обращения: 7.08.2020).

Tilt 2013 – Tilt, Bryan. The Politics of Industrial Pollution in Rural China // Journal of Peasant Studies. 2013. Vol. 40 (6). P. 1147–1164.

Veeck et al. 2015a – Veeck, G., Z. Li, F. Yu, C. Emerson. The Effects of China’s Environmental Protection Policies on Pasture Quality and the Activities of Small-Scale Herders in Songpan County, Western Sichuan // Environmental Monitoring and Assessment. 2015. Vol. 187. P. 368–394. doi:10.10007/sl0661-015-4601-8

Veeck et al. 2015b – Veeck, G., A. Veeck, S. Zhao. Perceptions of Food Safety by Urban Consumers in Najing, China // Professional Geographer. 2015. Vol. 67 (3). P. 490–501.

Waldron et al. 2003 – Waldron, S., C. G. Brown, J. W. Longworth. Rural Development in China: Insights from the Beef Industry. Burlington, VT: Ashgate, 2003.

Wang 2014 – Wang, Yanfei. The Challenges Facing Chinese Environmental NGOs // The World of Chinese. 2014. URL: http://www.theworldofchinese. com/2014/09/the-challenges-facing-chinese-environmental-ngos (дата обращения: 7.08.2020).

Wong 2015 – Wong, Chun Han. China Blast Corrodes Faith in Leadership // Wall Street Journal. 2015, August 21. P. 1–2.

Xu 2014 – Xu, Beina. Chinas Environmental Crisis // Council on Foreign Relations Backgrounders. 2014. URL: https://china.usc.edu/council-foreign-relations-cfr-backgrounders-chinas-environmental-crisis-april-25-2014 (дата обращения: 7.08.2020).

Yeh 2013 – Yeh, Emily. The Politics of Conservation in Contemporary Rural China // The Journal of Peasant Studies. 2013. Vol. 40 (6). P. 1165–1188.

Ying 2015 – Ying, Guangguo. Map Reveals Extent of Chinas Antibiotics Pollution. Newsroom of the Chinese Academy of Sciences. 2015, July 15. URL: http://english.cas.cn/newsroom/archive/news_archive/nu2015/201507/ t20150715_150362.shtml (дата обращения: 7.08.2020).

Zhongguo Huanjing 2013 – Zhongguo Huanjing Zhuangkuang Gongbao [Report on the condition of Chinas environment]. 2013. URL: https://www. mee.gov.cn/hjzl/zghjzkgb/lnzghjzkgb/ (дата обращения: 7.08.2020).

Глава 13

Тайвань: жизнестойкое восточноазиатское чудо

Грегори Вик и Клифтон Паннел

По любым возможным показателям современный Тайвань, до настоящего момента известный в определенных контекстах как Китайская республика, а в прошлом также обозначаемый Китайская Республика Тайвань, – полноценное и устойчивое чудо. Можно извлечь массу уроков из опыта Тайваня и огромного количества выносливых и стойких людей, которые сделали свой вклад в знаменательные успехи Тайваня. Причем эти достижения тем более примечательны в свете того, что они происходят на небольшом, не имеющем значительных ресурсов острове, для которого прошлый век был отмечен многими волнениями. Тайвань выступал как японская колония на протяжении 50 лет, находился под оккупацией вооруженных сил партии Гоминьдан, вовлекался в холодную войну и Вьетнамскую войну в рамках американских стратегий сдерживания и подвергся политической изоляции на фоне становления Китайской Народной Республики (КНР) как мировой державы. В наши дни Тайвань может столкнуться с потенциальной угрозой вторжения со стороны КНР. Материковый Китай неизменно отстаивает позицию, что Тайвань был, есть и будет неотъемлемой частью КНР [Kastner 2009]. К сожалению, власти КНР отказались исключить возможность применения силы для разрешения спорного вопроса со статусом острова. Недавно было выдвинуто предложение претворить в жизнь идею, схожую с попыткой возвращения в 1997 году Гонконга в состав КНР. Иными словами, речь идет о некой вариации на тему модели «одна страна, две системы» (см. главу 14). Президент Китайской республики Цай Инвэнь в речи в мае 2020 года, с которой она выступила после вступления на свой второй и последний четырехлетний срок, отвергла этот путь и подчеркнула, что в отношениях между Тайванем и Китаем наступает поворотный момент: «Обе стороны должны найти возможность сосуществовать в долгосрочной перспективе и предотвратить усугубление вражды и разногласий» [France 24 2020].

Отношения между КНР и Тайванем остаются запутанными уже на протяжении свыше 70 лет, но именно в последние годы конфликт достиг своего пика. Формально власти сторон находятся друг с другом в состоянии войны. Однако лидеры всех стран мира признают, что мирное разрешение этого конфликта будет способствовать долгосрочной стабильности как в регионе, так и на всей планете [Economist 2005]. Парадокс лишь обостряется тем, что, как сообщает издание South China Morning Post, по состоянию на конец декабря 2019 года КНР – крупнейший торговый партнер Тайваня, торговля приносит большую пользу всем людям, проживающим по обе стороны Тайваньского пролива [South China Morning Post 2019]. В последние годы правительство Тайваня, как и власти некоторых стран мира, предпринимает попытки минимизировать зависимость инвесторов от континентального Китая. Действуют программы субсидий, которые должны способствовать возвращению тайваньских компаний в «родную гавань» или выводу инвестиций в другие регионы мира, в особенности Юго-Восточную Азию. Однако в целом и для КНР, и для Тайваня двусторонние экономические отношения все еще играют существенную роль.

Торговля – только один из аспектов крайне сложных экономико-культурных взаимоотношений между КНР и Тайванем. В 2018 году 404 тысячи тайваньцев официально работали на материке (в том числе в Гонконге и Макао) – это самый низкий показатель с 2008 года, однако даже так это 54,9 % всех Тайваньцев, работающих вне острова. Многие комментаторы полагают, что и эта цифра занижена по меньшей мере вдвое. Ведь есть также предприниматели и другие кадры, которые, не имея резидентского статуса, работают на континенте в менее ясно очерченных рамках. Да, число работающих на материковом Китае тайваньцев заметно сократилось в результате пандемии COVID-19, которая началась в 2020 году. Пока невозможно сказать, когда ситуация стабилизируется [Central News Agency 2019]. Авиасвязь между КНР и Тайванем – еще один важный элемент углубленных экономических и культурных обменов между сторонами – терпит сбои как из-за пандемии, так и в связи с охлаждением в двусторонних отношениях в 2020 году. Регулярные перелеты через пролив были организованы лишь 15 декабря 2008 года. В первый год самолеты совершали не более десяти полетов в неделю. К 2013 году между 10 городами на Тайване и 54 городами на материке действовали – поразительный скачок! – 828 регулярных еженедельных авиарейсов. Количество авиарейсов слегка росло до 2019 года [Chen С. 2008; Cole 2013; National Development Council 2019]. Естественно, значительная часть авиасообщения оборвалась с началом вспышки COVID-19 в китайском городе Ухань. Тем не менее с позиций долгосрочной перспективы значительное усиление связей между берегами Тайваньского пролива вплоть до пандемии говорит не только о расширении деловых контактов. Многие тысячи людей с континента каждую неделю приезжают на Тайвань, чтобы поработать, попутешествовать по острову (большой популярностью пользуется экологический туризм), походить по магазинам и навестить родных. В свою очередь, тайваньцы приезжают на материк к собственным родственникам или объезжают достопримечательности КНР. Установился долговременный и продуктивный научно-академический обмен между университетами и в рамках международных конференций. Иными словами, к 2020 году Тайвань и Китай были экономически связаны как никогда прежде. При этом, как мы будем отмечать в этой главе, между берегами Тайваньского пролива сохраняются важные политические и культурные различия. Тайвань и континентальный Китай сильно отличаются друг от друга.

Тайвань обладает уникальным статусом в международном сообществе. И это не преувеличение. По состоянию на 2020 год Тайвань столь же политически изолирован от остального мира, сколько он экономически интегрирован в него. Правительство КНР не допускает, чтобы другие страны и международные организации одновременно признавали и КНР, и Тайвань (Китайская республика). В результате лишь небольшое число мелких стран (17 в 2019 году) установили формальные дипломатические отношения с Тайванем [Horton 2019]. Тайвань не имеет возможности участвовать в деятельности ни ООН, ни даже Всемирной организации здравоохранения в связи с противостоянием властей Китая во главе с Коммунистической партией Китая (КПК). С 2002 года Тайвань является членом ВТО. Однако на ближайшую перспективу международное положение Тайваня, в том числе членство во многих международных организациях, будет оставаться сильно ограниченным.

И вопреки всем этим политическим неясностям и бремени тяжкого прошлого Тайвань процветает и добивается успехов по многим кампаниям и программам, что заслуживает и уважения, и перенятия опыта. Власти и общественность Тайваня отреагировали на вызовы мировой пандемии 2020–2021 годов лучше, чем многие страны мира. По состоянию на 15 января 2021 года на Тайване фиксировалась смертность от COVID-19 на уровне 0,03 смертельных исхода на 100 тысяч человек. Для сравнения, в США этот показатель на тот момент составлял 114,41 смертельных исхода на 100 тысяч человек [Wikipedia 2021]. Свободные и независимые СМИ и социальные сети – важная часть общества и культуры Тайваня. На острове за последние тридцать лет оформилась полноценная партиципаторная демократия. На всех уровнях – от президента до ведущих постов в городах, уездах и волостях – проходят многопартийные выборы, результаты которых активно обсуждаются и опротестовываются. Немногие страны и районы мира воплотили демократические идеалы и практики в жизнь столь быстро и всесторонне, как Китайская республика. Ход выборов демонстрирует четко оформившиеся блоки тех, кто предпочел бы некое единение с континентом, тех, кто готов жить при текущем статус-кво, и тех, кто желает независимости.

К сожалению, на данный момент последняя опция недопустима для КНР [Brookings Institute 2015: 8]. В дополнение к подвисшим вопросам о текущем состоянии отношений с КНР Тайвань в настоящее время вынужден осмыслять целый ряд внутренних проблем, как, впрочем, и любое развитое сообщество: решения в области иностранных отношений, торговые соглашения, реформа пенсионной системы, меры стимулирования экономической деятельности для противодействия последствиям пандемии, охрана окружающей среды, улучшение качества воздуха в городах, обеспокоенность зависимостью от ядерной энергии и потенциальный рост выплат на медицинское страхование.

С позиций долгосрочной перспективы также важно отметить, что Тайвань демонстрирует отличные результаты в равномерном и эффективном распределении социальных услуг. По состоянию на 2019 год 98,9 % населения Тайваня было грамотным (один из самых высоких показателей по всему миру). Показатели использования Интернета и доступа к Интернету из дома – выше 90 %. Высшие учебные заведения Тайваня, поступление в которые доступно для большинства тайваньцев благодаря многочисленным инновационным программам стипендий для обучения нуждающихся категорий населения, готовят ученых мирового уровня по всем возможным дисциплинам. С 1995 года все жители Тайваня участвуют в Национальной программе медицинского здравоохранения – интересной вариации на тему модели, где расходы преимущественно оплачиваются властями. Тайваньцы имеют доступ к программе с самого рождения и получают медицинские услуги по запросу через систему частных и государственных заведений (при этом большинство поставщиков услуг – частные компании). Опросы показывают высокий уровень удовлетворенности текущим положением дел в области медицины [Wu et al. 2010]. Тайвань также лидирует среди всех стран и районов Азии по борьбе с бедностью: лишь 0,7 % населения острова живут на менее чем $10 в день[36] [Drillesma 2019]. В июне 2020 года, прямо в разгар пандемии COVID-19, уровень безработицы на Тайване составлял всего 4,2 % – резкий контраст по сравнению с ситуацией в США и многих других уголках мира.

Рис. 13.1. Тайвань: ежегодный ВВП (1951–2018 годы). Источник: [National Development Council 2019]

Возможно, это покажется избитой банальностью, но Тайвань – действительно экономическое чудо. ВВП острова – в пересчете на неизменный курс доллара США по состоянию на 2011 год, чтобы была возможность сопоставлять показатели за весь избранный период, – вырос с $10,87 миллиарда в 1950 году до $1,024 триллиона в 2017-м (по данным Гронингенского университета и Калифорнийского университета, [Davis 2020]) (см. рис. 13.1). Тайвань – небольшой остров – выступает одиннадцатым торговым партнером США и в 2019 году являлся 22-й экономикой мира с учетом размера ВВП [Horton 2019]. Как уже отмечалось выше, Китай – крупнейший торговый партнер Тайваня: в 2018 году 41,2 % экспорта Тайваня перенаправлялось на материк. Кроме того, 44,42 % прямых иностранных инвестиций (ПИИ) Тайваня вложены в КНР. На Тайване ведется активная политическая дискуссия по поводу того, не слишком ли остров зависит экономически от КНР и не могут ли инвестиции и влияние Китая на Тайвань подорвать автономию островного сообщества. По мнению [Cole 2013], так называемое экономическое нашествие со стороны Китая – одна из наиболее существенных социально-политических проблем, с которыми приходится сталкиваться Тайваню.

Тайваньские компании оказываются крупнейшими мировыми поставщиками самых разнообразных нишевых товаров: например, высококачественных головок клюшек для гольфа и высокотехнологичных велосипедов. Но наиболее существенный вклад в экономику острова обеспечивается за счет разработки, производства и экспорта ИТ-технологий и решений. В 2018 году по восемнадцати товарным позициям, в которых Тайвань занимал первое место в мире, компании, базирующиеся на острове или основанные тайваньцами, но работающие в других локациях, произвели 84,8 % материнских плат, 78,5 % ноутбуков, 75,6 % интегральных схем, 68,1 % беспроводных локальных сетей (WLAN) и 51,1 % стационарных компьютеров (текущие показатели по товарным позициям см. в [National Development Council 2019]). На случай любых неприятностей Тайвань всегда имеет большие валютные резервы: по состоянию на январь 2020 года остров располагал средствами в более чем $479,1 миллиарда, занимая по этому показателю шестое место в мире. Наконец, с 1962 по 2019 год вопреки множеству мировых рецессий и собственной политической изоляции Тайвань демонстрировал средний ежегодный прирост ВВП на уровне 7,22 %.

Новые вызовы и будущие перспективы

С учетом высокой плотности населения и ориентированной последние 50 лет на экспорт экономики острова неудивительно, что городские и промышленные районы Тайваня сильно загрязнены тяжелыми металлами и прочими нежелательными веществами. Некоторые ранее использовавшиеся сельскохозяйственные практики, особенно при работе на склонах, способствовали эрозии почвы и приводили к существенным грязевым оползням. По объему использования удобрений на гектар угодий Тайвань занимает одну из верхних строчек в мире. Население острова постоянно будоражат проблемы, связанные с паводками, обвалом горных пород, загрязнением воды и в особенности загрязнением воздуха. Кроме того, Тайвань в силу близости к континентальному Китаю оказывается против своей воли получателем значительной доли переносимых по воздуху загрязнителей от китайских фабрик и угольных электростанций, в том числе частиц РМ-2,5 и РМ-10 (соответственно, частиц крупнее 2,5 и 10 микрометров).

С оформлением в течение 1980-х годов полноценной партиципаторной демократии на Тайване на политическую арену выдвинулись экологические движения. В результате на низовом уровне было учреждено огромное множество гражданских организаций за защиту окружающей среды. В 2013 году фотограф и кинорежиссер Ци Болинь представил «За пределами прекрасного: Тайвань с высоты птичьего полета» – крайне занимательный фильм, в который включены кадры пролетов над островом. Кинокартина стала очень популярной, и ее посыл поддержали даже отдельные чиновники. По следам фильма на Тайване были приняты достаточно жесткие по мировым меркам нормы по защите окружающей среды. Однако всем отлично известно, насколько сильно все еще загрязнен воздух на Тайване, особенно в районе городской агломерации Тайбэй-Цзилун на севере и промышленном порте Гаосюн на юге острова. По некоторым показателям, в том числе частицам РМ10, Тайвань «лидирует» среди «четырех тигров» Азии (помимо Тайваня, этим названием обозначаются развитые экономики Южной Кореи, Сингапура и Гонконга). Впрочем, не стоит забывать простой факт, который мы уже отмечали: некоторые ситуации находятся вне контроля Тайваня [Lee 2014; Lee, Williams 2012].

И все же Тайвань добился многого по части защиты окружающей среды. За последние годы был предпринят ряд интенсивных мер по оптимизации и поддержанию состояния окружающей среды. И это касается не только городов и промышленных районов на севере и западе острова. Тайвань в целом стал лидером по транзиту к «зеленому обществу». Повышение качества воздуха и воды, озеленение городов и формирование общедоступных парков и заповедников позволили заметно улучшить качество жизни людей в тайваньских городах, которые входят в число наиболее густонаселенных мест на Земле. За счет поддержки властей стремительно развиваются агро- и экотуризм. Горожане устремляются за город на выходные и праздники, что, в свою очередь, обеспечивает рабочими местами и доходами множество сельских районов.

Тайвань расположен в 160 км к югу от Юго-Восточного Китая (см. рис. 13.2). Первоначально остров был заселен людьми из Австралазии, однако сейчас население Тайваня преимущественно составляют потомки китайских мигрантов. При этом, как мы еще будем отмечать в этой главе, все большее количество местных жителей склонно самоидентифицироваться в качестве тайваньцев или тайваньцев китайского происхождения, а не исключительно китайцев.

Удобная локация, век конфликтов и полвека относительного процветания превратили Тайвань в необычное и особое место китайской культурной сферы. Бесчисленные миграции людей, происходившие на протяжении тысячелетия, сформировали тот самый остров с богатыми и разнообразным традициями, который португальцы около 1542 года окрестили Ilha Formosa — «прекрасный остров». В наши дни Тайвань представляет собой в некоторой степени микрокосм континентального Китая, где проживают большие группы этнических тайваньцев и хакка, представители шестнадцати самопровозглашенных групп коренных жителей (всего около 560 тысяч человек, в том числе амис, атаял, буну, кавалан, пайвань, пуюма, рукаи, сайсият, сакидзая, сеедик, тао, труку, цоу, ями, канаканаву и хлаалуа; см. рис. 13.3) и крупные группы китайцев – выходцев из провинций Фуцзянь и Гуандун. Крепнущие торговые и промышленные связи с континентальным Китаем привели к тому, что члены множества семейств ежемесячно или даже еженедельно курсируют между берегами Тайваньского пролива. Эта форма политических и культурных обменов между КНР и Тайванем оформилась сравнительно недавно, до пандемии.

Рис. 13.2. Карта Тайваня. Новая карта на основе материалов из [Fulco 2019; Veeck et al. 2016: рис. 13.1]. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

Рис. 13.3. Коренные жители Тайваня. Источник: [Executive Yuan 2014;

Chen Y. 1999]. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

Рис. 13.4. Плотность населения Тайваня, по уездам (2019 год).

Источник: [National Development Council 2019]. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

Приезжие часто удивляются экологическому разнообразию Тайваня в свете небольших размеров острова: его площадь эквивалентна, например, совокупной территории американских штатов Мэриленд и Делавэр. Тем не менее на Тайване можно обнаружить разнообразные ландшафты, от покрытых кораллом островов до высоких гор и плодородных аллювиальных равнин. Наши читатели, скорее всего, уже понимают, что различные биомы предполагают неоднородную плотность населения: от менее 100 чел/км^2 в гористом уезде Хуалянь на востоке острова до в среднем свыше 9900 чел/км^2 в Тайбэе, причем некий предел демонстрирует тайбэйский район Даань с 27 418 чел/км^2 по состоянию на 2019 год (см. рис. 13.4).

Фотография 13.1. Статуя в мемориале председателя партии Гоминьдан Чан Кайши в Тайбэе (2014 год). Автор: Клифтон Паннел

Будущее Тайваня связано с Китаем культурно, исторически, политически и в первую очередь экономически. Текущие взаимоотношения между берегами пролива дают основания предполагать, что судьба Тайваня будет во многом зависеть от контактов с материковым Китаем. В то же время давние отношения между Тайванем и США в сфере безопасности предопределяют, что окончательное разрешение ситуации между Тайванем и КНР окажется одной из наиболее важных проблем внешнеполитической повестки не только сторон, но и, в частности, США [Rigger 2011]. Мало кто будет опротестовывать факт, что отсутствие явной поддержки со стороны США в отношении Китайской республики, которая возникла на Тайване после того, как Чан Кайши, ГМД и подконтрольные ему военные формирования перебрались сюда после поражения на континенте, привело бы к немедленному захвату и оккупации острова Мао Цзэдуном и Народно-освободительной армией Китая (см. фотографию 13.1).

В последующих разделах мы подробнее рассмотрим аспекты, которые кратко описаны во введении к этой главе: физическое пространство, сложная история, прошлая и текущая экономическая география и дальнейшие перспективы развития Тайваня.

Географические условия Тайваня

Как и большинство островов, которые обрамляют восточный край евразийского континента, Тайвань – гористая местность. Остров, напоминающий по форме яйцо, расположен через относительно мелководный Тайваньский пролив в 160 километрах к востоку от китайской провинции Фуцзянь и похож на огромную каменную колоду, скошенную к восточному краю и резко «проваливающуюся» в Тихий океан. Внутреннюю часть Тайваня составляют выстраивающиеся с севера на юг горы (Центральный горный хребет), плавно переходящие в склоны на западной стороне и сменяющиеся аллювиальными впадинами и равнинами (см. рис. 13.5). Эти равнины достигают максимальной ширины на юго-западе острова, на северо-востоке они остаются сравнительно узкими. Примерно % Тайваня составляют неровные нагорья, многие пики возносятся выше 3000 метров над уровнем моря [Hsieh 1964]. В результате большая часть населения острова и пахотные земли сконцентрированы на западных равнинах. Единственное важное исключение – городская агломерация Тайбэй-Цзилун на северном конце Тайваня. Из соображений безопасности город был размещен во впадине, что частично объясняет низкое качество воздуха в регионе (это связано с температурной инверсией, подробнее см. главу 12) [Williams, Chang 2012].

Рис. 13.5. Топография Тайваня. Источник: [Pannell, Ма 1983: 295]. Картограф: Мэри Ли Эггарт

Острова Цзиньмэнь и острова Мацзу, которые также входят в Китайскую республику, расположены в непосредственной близости от материкового Китая и сыграли гораздо более важную роль в недавней истории Китая, чем может показаться на первый взгляд. Кроме того, здесь развит туризм, и туристы с континента приезжают сюда на отдых и шоппинг. Ближе к Тайваню расположены острова Пэнху (Пескадорские острова) – сравнительно плоский архипелаг, который в начале колонизации Тайваня китайцами служил перевалочным пунктом для мигрантов. К юго-востоку от Тайваня расположены вулканический остров Ланьюй (остров Орхидей) и остров Люйдао (Зеленый остров), отделенные от самых северных островов Филиппин проливом Баши.

Тайвань расположен на границе Северного тропика (тропика Рака). В совокупности с большими высотами основного горного хребта местоположение формирует на острове своеобразный муссонный климат. Находящийся в северных пределах тропической зоны Тайвань постоянно оказывается под сильным воздействием восточно-азиатской муссонной системы (см. главу 2). В целом погода на острове устанавливается под влиянием дующих с северо-востока ветров зимой и с юго-запада летом. В оба времени года ветры приносят с собой значительные осадки. Во многих областях сообщают о 2560 миллиметрах и более дождевых осадков за год. Северный край острова получает большую часть осадков зимой. С другой стороны, в западных и южных районах Тайваня, расположенных под сенью тянущегося через весь остров основного горного хребта, устанавливаются сравнительно сухие и приятные осень и зима, а весной и летом выпадают значительные осадки, что как нельзя лучше подходит для активного выращивания риса, разнообразных фруктов, сортов чая и овощей.

Центральные горы очень высоки с учетом небольших размеров острова, поэтому местные реки обычно короткие (в пределах 105 километров) и имеют быстрые течения. Соответственно, они практически бесполезны для навигации. По ним могут плавать лишь мелководные судна. Преимущественно тайваньские реки служат для отдыха местных жителей. При этом многие реки обладают значительным гидроэнергетическим потенциалом в силу объемов и интенсивности осадков. Речные плотины, которые к настоящему моменту исчисляются сотнями, начали строить еще во времена династии Цин. Строительство плотин заметно ускорилось во времена колонизации острова Японией (1895–1945 годы). Сооружения позволяют генерировать электроэнергию и сохранять водные ресурсы для быстро развивающихся городских районов, высокотехнологичных производств и коммерческого сельского хозяйства.

Историческая справка

Имеются археологические свидетельства заселения Тайваня людьми по меньшей мере 15 тысяч лет назад. Оригинальные артефакты позволяют делать вывод, что представители различных культур Австралазии разместились первоначально в южных и восточных частях острова [Chen Y. 1999]. Другие переселенцы прибыли с материка и, по всей видимости, поселились несколько позднее вдоль северного и западного побережий Тайваня [Stainton 1999]. Гораздо позднее китайцы из провинций Фуцзянь и Гуандун на юге Китая мигрировали на Тайвань и близлежащие острова Пэнху. Исследователи полагают, что первые переселенцы китайского происхождения, которые разместились на постоянной основе на Тайване, прибыли на остров в XIII веке, стремясь спастись от монгольского нашествия. Тогда же на островах Пэнху были учреждены первые управленческие структуры Китайской империи. Несмотря на столь ранние административные притязания на соответствующие территории, активная деятельность пиратов в этих местах вынудила чиновников покинуть Пэнху уже в 1388 году. На ближайшие 170 лет китайское влияние над регионом ослабло. Лишь в 1558 году, при династии Мин (см. главу 3), китайцы восстановили административное присутствие на островах Пэнху, что позволило обеспечить номинальный контроль империи над Тайванем.

Достаточно крупные постоянные поселения китайцев возникли на острове лишь в конце XVI – начале XVII века. С 1620 года китайские купцы регулярно посещали Тайвань и всеми силами способствовали его заселению для того, чтобы поддержать цепочки поставок на юго-западном побережье. Торговля камфорой, оленьими рогами и чаем связала коренных жителей, проживавших в глубине Тайваня, с усиливающимися китайскими коммерческими поселениями, экспортировавшими товары в Китай, Филиппины и другие страны Юго-Восточной Азии.

Конфликты между китайцами и коренными жителями становились все более частыми на фоне развития сельского хозяйства, обеспечиваемого китайскими войсками. Из-за экспансии земледелия коренным жителям приходилось перемещаться глубже во внутренние горные районы. И без того непростая история заселения Тайваня осложнилась периодами оккупации побережий острова колониальными державами. Тайвань оккупировали и колонизировали по меньшей мере четыре страны: китайцы, как мы отмечали ранее, голландцы (1624–1662 годы), испанцы (1626–1642 годы) и японцы (1895–1945 годы). Голландцы контролировали отдельные части Тайваня, но преимущественно концентрировались в нескольких крупных приморских поселениях по юго-западному краю острова. С течением времени голландцы вытеснили с Тайваня испанцев, заняв северный портовый город Цзилун. Французы краткое время контролировали острова Пэнху во время войны с Китаем в 1884–1885 году, но это был в сущности тактический прием для принуждения Китая к перемирию, намерения долгосрочной оккупации территории у Франции не было. На YouTube представлено отличное видео [Karalekas 2018, 2019] под названием «Хронологическая карта Тайваня», которое показывает в анимированном формате различные исторические эпохи и периоды оккупации острова.

Большую часть рассматриваемого отрезка времени европейские колонизаторы видели в Тайване перевалочный пункт на пути к другим локациям. У кораблей была возможность затовариться у жителей острова мясом, водой и фруктами. Мало кто из приезжих пытался исследовать Тайвань за пределами побережья. Внутренняя часть острова – значимый регион в современных политических реалиях – тогда была заселена почти исключительно автономными группами коренных жителей. Даже когда Тайвань оказался под юрисдикцией Японии в декабре 1895 года, населявшие горные районы острова коренные жители были объявлены полуавтономными. Некоторые проживавшие вдоль южного побережья коренные тайваньцы были перемещены во внутренние резервации японцами, которые, к сожалению, переняли у США того времени стратегии «умиротворения» местного населения.

Свержение маньчжурами династии Мин в 1644 году имело далекоидущие социально-политические последствия для Тайваня. На острове укрылись сторонники Мин во главе с Чжэн Чэнгуном (Косингой). Новоприбывшим удалось прогнать с острова голландцев [Copper 2009]. Чжэн активно способствовал иммиграции китайских ссыльных на Тайвань, надеясь тем самым сформировать армию, которая могла бы восстановить династию Мин в Китае (см. главу 3). Реставрации Мин так и не случилось, но под правлением Чжэна на острове сформировалась доминирующая китайская этническая группа. Имеющиеся хроники указывают, что к концу правления Чжэна на Тайване – в первую очередь на юго-западе острова – проживало почти сто тысяч китайцев.

Сторонники Мин продержались на Тайване не одно десятилетие, но к 1683 году остров был включен в состав маньчжурской империи (династии Цин). Последующие два с лишним века Тайвань выступал частью провинции Фуцзянь и перспективным рубежом для заселения китайцами. Остров занимает стратегически важное положение в Тихом океане и мог бы послужить средством обороны континента, однако зацикленность Китая того времени на внутренних процессах (см. главу 3) нивелировала важность Тайваня как торговой точки, вопреки обустройству современных портов в Цзилуне и Гаосюне (см. рис. 13.2). К концу XIX века все большая угроза вторжения европейцев и японцев по морю вынудила маньчжурских правителей обратить внимание на военный потенциал Тайваня. В 1888 году император Цин принял решение об учреждении на Тайване отдельной провинции. Повышение статуса территории должно было подчеркнуть усиливающийся торговый и стратегический военно-морской статус острова [Knapp 1980].

Истоки современного Тайваня

Следующим событием, изменившим историю и культуру Тайваня, стала японо-китайская война 1894–1895 годов. Династию Цин, которая тогда правила в Китае (1644–1912 годы), на протяжении нескольких десятилетий потрясали народные волнения и парализовали дворцовые интриги и коррупция. В результате неподготовленная береговая оборона Цин была быстро сокрушена современным японским флотом, выстроенным по британской модели. Поразительный исход конфликта вскрыл множество военных и политических слабых мест Китая. Иностранные державы стали гораздо более дерзкими в своих требованиях и действиях по отношению к Поднебесной (см. главу 3). Согласно условиям Симоносекского договора 1895 года, который завершил войну, Тайвань вместе со всем китайским населением острова объявлялся колонией Японии. Жители Тайваня предпринимали попытки воспрепятствовать оккупации, однако любое сопротивление было сломлено в пределах года. Следующие пятьдесят лет – 1895–1945 годы – Тайвань находился под управлением Японии.

Японская оккупация была тяжелым временем для всех групп людей, населявших Тайвань. Как и колонизированные народы по всему миру, тайваньцы были лишены политических прав и оказались в подчинении у японских чиновников и наместников. Политика культурной ассимиляции требовала, чтобы все жители Тайваня приняли японские имена, изъяснялись и писали только на японском языке и регулярно служили в вооруженных силах Японии. Многих молодых людей с острова направляли на работы в шахты и на фабрики в отдаленные уголки Японской империи, особенно ближе к концу Второй мировой войны, когда ощущалась нехватка людей и Япония была вынуждена прибегнуть к принудительной мобилизации на военную службу [Barclay 1954].

Ирония заключается в том, что японцы вложили значительные средства в инфраструктуру Тайваня для максимально эффективного использования ресурсов острова и развития его сельскохозяйственного потенциала. Японские захватчики намеревались превратить Тайвань в крупную земледельческую колонию. Тому способствовали оптимальные климатические условия, плодородные аллювиальные почвы западных равнин и относительно низкая плотность населения на острове. Строительство железной дороги с севера на юг и мощеных автодорог позволило соединить западные сельскохозяйственные районы со значительно расширенными современными портами на севере (Цзилун) и юге острова (Гаосюн), чтобы рис, чай, фрукты и сахар можно было беспрепятственно отправлять в Японию. Указанные портовые города не утратили своего значения и в наши дни (см. рис. 13.2). Японцы также завезли на Тайвань новейшие технологии земледелия, что позволило местным крестьянам увеличить урожаи по всем культурам до уровня, близкого или даже превосходящего показатели «развитых» стран того времени. Параллельно совершенствовались методы землепользования, оптимизировались дренажные и ирригационные системы, выращивались новые культуры и, наконец, была проведена земельная реформа [Barclay 1954; Knapp 1980]. К 1945 году Тайвань располагал довольно продвинутой инфраструктурой и сельским хозяйством в сравнении с континентальным Китаем.

Высокая эффективность сельского хозяйства высвободила трудовые ресурсы для работы на перерабатывающих производствах в районе Тайбэя и Цзилуна, а это, в свою очередь, обусловило первую волну урбанизации Тайваня. Соответственно, за пятьдесят лет существования в качестве японской колонии на Тайване были созданы все условия для формирования современной экономики. Однако важно подчеркнуть, что все это стало возможно за счет невообразимых психологических, политических и экономических притеснений местного населения.

После поражения Японии во Второй мировой войне Тайвань был возвращен под контроль Китая в соответствии с Потсдамским соглашением – общим планом держав-союзниц по обустройству послевоенного миропорядка. Однако отношения между тайваньцами и присланными ГМД китайскими чиновниками и военными, которые должны были освободить остров от японцев, с самого начала были напряженными. 28 февраля 1947 года произошел спонтанный бунт, поводом для которого послужило жестокое обращение гоминьдановского таможенника с тайваньской женщиной, предположительно продававшей контрабандные сигареты. Следующие несколько дней тайваньцы противостояли китайцам и захватывали административные здания во многих городах и поселках, протестуя против деспотичного управления со стороны ГМД. Губернатор Тайваня от ГМД Чэнь И тайно отправил телеграмму с просьбой прислать войска с материка для подавления мятежа. 9 марта в Тайбэй прибыли две дивизии. В результате столкновений было убито от десяти до пятидесяти тысяч тайваньцев. Были казнены или заключены под стражу многие лидеры Тайваня. Силы ГМД ввели на острове военное положение, под реалии которого теперь приходилось подстраивать и политику, и экономику Тайваня. Каждый год тайваньцы почитают память мучеников, павших в ходе события, которое теперь обозначают как «Инцидент 28 февраля» – по дате, когда началось активное истребление протестующих [Banyan 2011]. Тот факт, что это событие по настоящий день вспоминают, демонстрирует глубину вражды и недоверия, которые сохраняются между отдельными тайваньцами и жителями континента [Lee, Williams 2014].

После окончательной победы коммунистов в 1949 году на материковом Китае власти ГМД, их лидер, генералиссимус Чан Кайши, и более 1,2 миллиона беженцев и солдат отступили на Тайвань и образовали правительство в изгнании в Тайбэе. Таким образом возникла Китайская республика на Тайване (см. фотографию 13.1). Режим военного положения действовал на острове почти сорок лет (1949–1987 годы), пока его не отменил сын Чан Кайши, президент Цзян Цзинго, который скончался уже в следующем году после отмены военного положения.

Интеграция огромного притока новоприбывших гражданских лиц и военных в постоккупационную колониальную экономику с гиперинфляцией сопровождалась большими издержками. Тайваньские элиты рассчитывали, что после поражения Японии они будут пользоваться автономией и смогут более активно участвовать в экономических процессах. К сожалению, сохранялась цветущая буйным цветом коррупция в политической и экономической сфере. Неофициально коренные тайваньцы оставались людьми второго сорта даже после освобождения от японцев.

Большинство беженцев с материкового Китая обосновались в Тайбэе и сопредельных районах, хотя предпринимались попытки переместить часть солдат в сельские районы на южных двух третях острова посредством конфискации земельных участков и их перераспределения среди военных. Концентрация властных полномочий и инвестиций в Тайбэе в период с 1950-х по 1970-е годы обеспечила городу доминирующий статус, который он не утратил до настоящего времени. Агломерация Тайбэй-Цзилун представляет собой место наиболее значительного сосредоточения людей (а также богатства и политической власти). В 2020 году здесь проживало свыше 7 миллионов человек. Совокупность взаимосвязанных городов и пригородов, которая разрослась вокруг Тайбэя, является одним из самых густонаселенных районов мира (см. рис. 13.4).

Современный Тайвань и его культурная идентичность

Урбанизированная часть Тайваня весьма космополитична. В агломерации Тайбэй-Цзилун, а равно городах Гаосюн, Тайчжун и Тайнань можно найти филиалы и представительства практически всех крупнейших коммерческих компаний и розничных сетей. В свою очередь, тайваньские корпорации входят в число ведущих мировых предприятий и располагают активами в Северной Америке, Европе и Юго-Восточной Азии, а также, как мы уже упоминали, большими производственными мощностями на континенте. Переполненные торговые районы обслуживают молодых горожан и гостей со всех уголков мира (см. фотографии 13.2 и 13.3). На Тайване большое развитие получили кинематограф, музыка и модная индустрия. Музыкальные коллективы и кинозвезды с Тайваня известны по всему Тихоокеанскому региону и преследуются папарацци, как и их коллеги на Западе. Бейсбол, завезенный на остров японцами, пользуется большой популярностью. В первой половине 2020 года, на фоне пандемии COVID-19, за соревнованиями бейсболистов на Тайване и в Южной Корее наблюдали лишенные любимого спорта фанаты со всех уголков мира.

Фотография 13.2. Пешеходная часть района Симэньдин в Тайбэе. Это место особенно популярно среди молодежи. Автор: Цзяюй Линь, Кафедра географии при Национальном тайваньском педагогическом университете

Жизнь на Тайване стремительная, и от каждого ожидается максимум возможных достижений. Напряженная конкуренция между тайваньцами возникает уже на уровне начальных школ: детям приходится проходить через тянущиеся целую неделю общеостровные экзамены, от результатов которых зависит будущее подрастающего поколения. И подобные испытания их ожидают на каждом этапе обучения.

Среди множества самостоятельных этнических и социальных групп, проживающих на Тайване, стоит особое внимание уделить двум: тайваньцы и материковые китайцы. Разница между ними – не столько в месте рождения каждого отдельного человека, а в месте происхождения их семей. Материковые китайцы происходят со всех концов Поднебесной, однако коренные тайваньцы воспринимают их зачастую как единую политическую группу.

Фотография 13.3. Сцена на торговой улице близ небоскреба «Тайбэй 101». Воскресенье, август 2020 года, во время пандемии коронавируса COVID-19. Автор: Цзяюй Линь, Кафедра географии при Национальном тайваньском педагогическом университете

Единства между материковыми китайцами, естественно, не наблюдается, однако их нередко обобщают по признаку того, где они сами или их предки проживали в конце 1940-х и начале 1950-х годов. Эта группа людей – примерно 14 % населения – все еще выделяется на общем фоне, хотя смешанные браки между жителями Тайваня способствуют тому, что различия постепенно смягчаются. Люди тайваньского происхождения составляют 83,6 % населения Тайваня, а коренные жители острова – примерно 2,4 %. В течение длительного периода действия военного положения выходцы с континента занимали доминирующие позиции в армии, силах безопасности и полиции Тайваня и вплоть до сравнительно недавнего времени (до 1988 года) контролировали посредством ГМД правительственные структуры и бюрократическую машину [Selya 2004].

При этом не стоит презюмировать, будто бы остальное население Тайваня – единая, однородная масса, которая противостояла засилью ГМД в политике на протяжении всего времени с момента окончания Второй мировой войны, за исключением отдельных лет, когда на первый план выходили другие силы. На арене Тайваня сейчас доминируют две партии: ГМД и ДПП – Демократическая прогрессивная партия во главе с Цай Инвэнь, которая была переизбрана на второй срок 11 января 2020 года. Однако в однопалатном парламенте Тайваня могут заседать в различные периоды времени и представители десятка с чем-то партий, которые действуют на острове.

Большинство участников опросов на Тайване говорят о китайских истоках общества и культуры на острове. Но есть ряд особенностей, которые делают Тайвань уникальной китайской диаспорой. По состоянию на 2020 год значительная часть населения Тайваня называла себя именно тайваньцами (68 %), а не просто китайцами (всего 4 %) или тайваньцами-китайцами (28 %) [Devlin, Huang 2020]. На посторонний взгляд это может показаться относительной мелочью, однако различия в самоидентификации среди жителей Тайваня свидетельствуют о существенно разных воззрениях по поводу текущего положения и будущего места Тайваня в регионе и во всем мире [Lee, Williams 2014].

Помимо «тайваньцев» и материковых китайцев, на Тайване в 2020 году официально проживали 559 036 (2,37 %) жителей, которые называют себя коренным населением острова (см. рис. 13.3). Мы уже отмечали, что представители этих групп изначально проживали вдоль берегов Тайваня, но были вынуждены переселиться в отдаленные, не отличающиеся изобилием ресурсов горные районы внутри острова или учрежденные японцами резервации. Были и группы, которые веками жили в горах и до прибытия на Тайвань китайцев. «Аборигены» в настоящее время все больше стремятся к трудоустройству и самопродвижению в крупных тайваньских городах. На острове возникло полноценное движение за права коренных жителей, напоминающее схожие организации, активизировавшиеся во многих странах мира в 1980-е и 1990-е годы. Проблемы, связанные с положением коренных жителей, играют поразительно важную роль в тайваньской политике. Три крупнейшие группы коренных жителей острова – амис, пайвань и атаял. Темы, заботящие движение за права коренного населения Тайваня, весьма сложны и тесно связаны с такими вопросами, как защита окружающей среды, положение студентов и социально-политические реформы [ChenY. 1999].

Фотография 13.4. Туристы из города посещают в сопровождении волонтера-переводчика/гида геопарк в городском округе Гаосюн на Тайване (2020 год). Автор: Шуцзюань Су, Кафедра географии при Национальном тайваньском педагогическом университете

Как и следует ожидать с учетом физической географии острова, население Тайваня преимущественно сконцентрировано в аллювиальных равнинах и впадинах северной и западной частей острова. Самые густонаселенные районы Тайваня располагаются вдоль западных и северных прибрежных зон. Накопление здесь капитала, а соответственно, и политической власти привело к обустройству крупных транспортных сетей, в том числе высокоскоростных железных дорог, предназначенных для обслуживания именно этих важных городских и производственных районов.

Рис. 13.6. Сети современных железнодорожных линий и автомагистралей Тайваня. Информация по железным дорогам (в том числе высокоскоростным): [Travel China Guide n.d.]. Информация по автомобильным магистралям: [On the World Map n.d.]. Картограф: Дон Санетра, Gamut Graphics

По мере преобразования тайваньской экономики крупные города постоянно расширялись, занимая все больше выделенных под сельское хозяйство земель внутри острова. Сравнительно недавние меры по обновлению инфраструктуры позволили открыть внешнему миру новые внутриостровные территории, но в целом такие районы остаются относительно изолированными. В равной мере жесткие регламенты по части охраны окружающей среды обеспечат максимально возможную сохранность нетронутых внутренних районов Тайваня для будущих поколений. В настоящее время здесь активно развиваются туризм, возникает масса возможностей в области изучения природных ресурсов (см. фотографию 13.4).

Высокоскоростные железные дороги Тайваня (THSR), основанные на японских технологиях синкансэн, и поддерживаемые в отличном состоянии автомобильные магистрали соединяют север и юг острова с не меньшей эффективностью, чем любые аналогичные транспортные системы. Путешествие на THSR из Тайбэя в Гаосюн (вокзал «Цзоин») — 345 километров – занимает всего 96 минут. 954 поезда каждую неделю курсируют между двенадцатью станциями на маршруте. В 99,3 % случаев поезда прибывают по расписанию (с учетом погрешности в пять минут) [Travel China Guide n.d.]. Транспортная система Тайваня – одна из самых развитых в мире (см. рис. 13.6). Пока во всем мире в свете проблемы климатических изменений обсуждаются перспективы коммерческой авиации, обслуживающей маршруты средней дальности, THSR оказывается полезной альтернативой для транспортных служб и операторов по всему миру.

Демографические аспекты

Как и в Китае, так и в Восточной Азии в целом, на Тайване издавна основной ячейкой социальной организации выступала семья – три или даже четыре поколения одного семейства, живущие вместе. С учетом гиперурбанизации и стремительного экономического развития острова неудивительно, что этот традиционный образ жизни претерпел существенные изменения, особенно в городах, где стоимость жилья высока, а пространство ограничено. Кроме того, с учетом долгих занятий в школах, вечерних курсов подготовки к вступительным экзаменам в вузы и все более популярных детских садов у работающих родителей сокращается необходимость обращаться к бабушкам и дедушкам за помощью в воспитании детей. В городских районах преимущественно проживают нуклеарные семьи, состоящие из родителей и детей. Заметно расширилось социальное обеспечение пожилых людей в свете старения населения и изменения закономерностей размещения населения. В отличие от большинства стран мира, услуги для пожилых и детей дошкольного возраста, по общему правилу, обеспечены полноценным финансированием.

Как и в Японии, Южной Корее и Китае, власти Тайваня сталкиваются с проблемой старения населения. Ожидается, что к 2025 году 20 % населения острова будет старше 65 лет и, как в указанных странах, этот показатель будет еще выше в сельских районах [Wilson 2014]. Кроме того, средний возраст для первого вступления женщины в брак на Тайване был 30,03 года в 2019 году, хотя в 2007 году этот показатель составлял 28,06 года – произошел скачок почти на два года. Множество факторов – поздние браки, большие успехи в сфере образования и смена культурных ориентиров – привели к тому, что на Тайване установился один из самых низких коэффициентов рождаемости в мире: 1,09 ребенка на женщину детородного возраста по состоянию на 2020 год. Последствием этого, с учетом имеющихся прогнозов, станет спад роста населения Тайваня, которое к 2099 году составит примерно 16,31 миллиона человек [World Population Review 2020]. В последние годы вводятся новые программы стимулирования рождения детей и поддержки работающих родителей в воспитании детей. Конечно же, не стоит забывать о важном значении процесса увеличения миграционных потоков. «Из свыше 770 тысяч иностранцев, [в настоящее время проживающих на постоянной основе] на Тайване, более 90 % – выходцы из Юго-Восточной Азии, в частности Индонезии, Вьетнама и Филиппин» [Rich 2019]. Проведенный в рамках указанного исследования опрос продемонстрировал значительную поддержку программ, направленных на способствование миграции на остров квалифицированных кадров (76 %), но гораздо меньший энтузиазм тайваньцев в отношении мигрантов в целом (29,8 %) и еще большее неприятие программ, рассчитанных на привлечение мигрантов из стран Юго-Восточной Азии (8,4 %), вопреки тому, что большинство иностранцев, проживающих на Тайване, как раз являются гражданами этих стран. Вполне очевидно, что текущий спад численности населения и попытки обратить вспять этот тренд будут иметь серьезные последствия для общества, культуры и экономики Тайваня [Selya 2004].

Маломасштабное, но поразительно крепкое сельское хозяйство

Несмотря на то, что доля сельского хозяйства в ВВП и занятости населения в настоящее время сравнительно небольшая, аграрный сектор во многом обеспечил основы стабильности и процветания экономической системы Тайваня, а потому заслуживает отдельного упоминания. Вплоть до последних сорока лет устойчивое расширение сельского хозяйства, начавшееся еще во времена японской оккупации, обеспечивало питанием быстро растущее население, а проекты дальнейшего развития – источниками финансирования. Причем даже в наши дни странам мира есть чему поучиться у сельского хозяйства Тайваня, которое демонстрирует высокую производительность и действенность научных подходов в условиях ожесточенной международной конкуренции и ограниченных ресурсов. При японцах более 90 % работоспособного населения было задействовано в сельском хозяйстве. К 2018 году этот показатель составил лишь 4,9 %. В 1953–1960 годы на сельское хозяйство приходилось в среднем около 28,5 % от ВНП, в 1995 году – уже 3,6 %, а в 2020 году – всего 1,6 % [National Development Council 2019]. Времена меняются, и крестьянам приходится, особенно после вступления Тайваня в ВТО, подстраиваться под изменчивые условия на внутреннем и международном рынке. Рис остается наиболее ценной культурой. Китайцы с материка с большой готовностью, обеспокоенные качеством собственной сельскохозяйственной продукции, импортируют имеющие высокую добавленную стоимость органический рис и чай с Тайваня (см. главу 12). Производительность сельского хозяйства на острове достигла пиковых значений за счет значительного наращивания производства мяса для внутреннего рынка, а также овощей, фруктов, цветов и всевозможных растений (в особенности орхидей), морепродуктов и бетеля (легкого тонизирующего средства) для внутреннего и международного рынка. Как и в других постиндустриальных экономиках, аграрный сектор работает с предельной эффективностью в связи с тем, что на выращивании пользующихся спросом культур специального назначения как у местного, становящегося все более обеспеченным общества, так и на международном рынке можно зарабатывать больше денег с единицы земельной площади, чем при выращивании зерновых культур. Потребность в зерновых культурах, за исключением риса, полностью покрывается импортом. Отличные опции по внедрению новаций на фермерских предприятиях позволяют своевременно начинать использовать новые технологии и продукты для увеличения прибыли. При всем этом вполне реальные проблемы Тайваня в сфере безопасности, в том числе угроза морской блокады, все еще требуют особо тщательного управления производством продовольственных товаров, в частности риса. Соответственно, субсидии, направляемые на поощрение производства зерновых культур, также предоставляются исходя из фактических трудовых затрат и с учетом сохраняющегося значения голосов избирателей, проживающих в сельских районах Тайваня. Благодаря государственному финансированию и руководящей роли Тайваньского научно-исследовательского института в области сельского хозяйства (TARI, www.tari.gov.tw) Тайвань располагает одной из самых креативных и продвинутых программ развития сельского хозяйства во всем мире. Технологии выращивания риса и фруктов, производства органических овощей, а также результаты проводимых институтом исследований в сферах биотехнологий, аквакультуры и животноводства изучаются и распространяются по всему миру.

За последние двадцать лет особое внимание уделялось финансированию агротуризма. Посещение фермерских хозяйств с возможностью остановиться там на ночь, акции U-Pick (буквально «Собери урожай»), в рамках которых потребители сами участвуют в сборе необходимой им части урожая той или иной культуры, и другие мероприятия, нередко связанные с этнотуризмом и другими видами туристических программ, позволяют поддерживать высокие доходы в сельской местности и стабилизировать сельское население. В таких туристических программах участвуют как жители тайваньских городов, так и туристы со всех концов света. Модели агротуризма, предложенные Тайванем, оказались настолько успешны, что местные турагентства открывают филиалы и организуют схожие программы в близлежащих странах, в том числе Китае, что представляет собой необычную новую форму ПИИ.

Торговля и производство

Самые значительные экономические изменения на Тайване произошли в рамках активно развивающегося производственного сектора. Экономика Тайваня все еще во многом зависит от экспорта соответствующих категорий товара: в 2019 году на них приходилось 25,3 % от ВВП острова ($1,3 триллиона с учетом паритета покупательной способности). Для сравнения в Японии это 18,5 %, а в Южной Корее – 39,8 %. Что касается занятости, 35,7 % трудовых ресурсов Тайваня задействованы в промышленности. Для контекста важно упомянуть, что 59,4 % рабочей силы приходится на сектор услуг, в том числе сферу гостеприимства, розничную торговлю, правительственные структуры, недвижимость, финансы и некоммерческие проекты [National Development Council 2019].

Основы преуспевания Тайваня в области производства были заложены еще в 1970-е годы, однако все самые поразительные преобразования в торговле и производстве – результат сравнительно недавних трендов. Большинство из наиболее разительных изменений произошли за последние 30 лет, в течение которых Тайвань стал ведущим игроком в области производства ИТ-ком – понентов. Достижения в сфере ИТ позволяют Тайваню выделяться даже в сравнении со странами Европы и Северной Америки. Тайвань в настоящее время даже называют «кремниевым островом». ИТ-товары разрабатываются на Тайване, но преимущественно производятся тайваньскими компаниями, базирующимися на континентальном Китае или в странах Юго-Восточной Азии. За последние десять лет увеличение операционных расходов в Китае в совокупности с распространением роботизированных технологий производства привело к выводу предприятий во Вьетнам, Малайзию или даже обратно на Тайвань. Китай – крупнейший экспортер ИТ-оборудования в мире, но 60 % от этого экспорта составляют товары, производимые в Китае тайваньскими компаниями. Тайвань – крупнейший производитель ноутбуков, настольных компьютеров, кабелей, полупроводников, беспроводных локальных сетей и периферийного оборудования для компьютеров. Успех в таких масштабах на протяжении столь продолжительного времени и в условиях острой конкуренции на международном рынке – достойное уважения достижение.

[Copper 2009] называет семь факторов промышленного успеха Тайваня: (1) расширение занятости в промышленности; (2) повышение производительности труда; (3) экономическая поддержка со стороны США; (4) приватизация; (5) высокие уровни сбережений и иностранных инвестиций; (6) мощная инфраструктура экономики, в том числе транспортные сети и портовые комплексы; (7) отличное планирование со стороны властей и делового сообщества. Возможно, здесь стоит упомянуть и вложения на раннем этапе в создание научно-промышленных парков. На Тайване в настоящее время действуют три мегапарка науки и технологий, которые охватывают тринадцать с лишним филиалов по всему острову: Научный парк Синьчжу, Научный парк Центрального Тайваня и Научный парк Южного Тайваня [Tselichtchev, Debroux 2009] (см. рис. 13.2). Первоначально это были кластеры для разработок и производства, однако сейчас предпринимаются меры по переориентации этих аспектов деятельности парка. Инвестиции направляются на инновации, связанные с программным обеспечением и ИИ, которые позволят Тайваню сохранить за собой ведущие позиции в мировой экономике [Fulco 2019].

Важная составляющая промышленной стратегии Тайваня – инвестиции властей, прекрасной иллюстрацией которых является развитие и преобразование научных парков. В свою очередь, производственная стратегия острова предполагает высокие показатели реинвестиций частных компаний в НИОКР и установление баланса в соотношении крупных и малых предприятий, способных быстро реагировать на рыночные изменения. Относительно уникальной чертой Тайваня в сравнении с индустриальными державами является склонность даже крупных компаний передавать на аутсорсинг производственные задачи небольшим поставщикам. Отношения, формирующиеся между крупными компаниями, которые инвестируют в НИОКР, и средними и малыми компаниями, которые собственно производят товары на Тайване или за его пределами, заслуживают отдельного внимания. Это интересная альтернатива тренду на корпоративную консолидацию в области разработки и производства ИТ как во многих западных странах, так и в Японии. При этом промышленные гиганты, известные как чеболъ в Корее и кэйрэцу в Японии, имеют свои аналоги и на Тайване. Hon Hai Precision Industry Со., Ltd. (также известна как Foxconn) базируется в тайбэйском районе Тучэн, но располагает также десятком фабрик по всему миру. Это крупнейший производитель ИТ. Evergreen – седьмой по объемам контейнерный грузоперевоз-чик в мире, a Acer и Asus – пятый и шестой поставщики компьютеров, на их продажи приходится 5,7 % и 5,5 % мирового рынка соответственно (все указанные данные – по состоянию на 2019 год). Taiwan Semiconductor Manufacturing, скорее всего, малоизвестное наименование, но это третья компания по объемам международных продаж полупроводников (также в 2019 году).

Торговые и финансовые структуры Тайваня формировались параллельно промышленным предприятиям, которые на первых порах обеспечивали модернизацию экономики острова посредством производства и торговли. В наши дни, когда внутреннее производство утратило былое значение, в тайваньской экономике усиливается роль конкурирующих на международном уровне банков и компаний в сфере недвижимости. По состоянию на 2021 год банковский сектор Тайваня занимает настолько значительные позиции, что его состояние определяется в первую очередь экономической ситуацией не на острове, а в мире.

В преддверии будущего

Как мы уже отмечали во вступительном разделе к настоящей главе, крайне сложно предугадать, что именно нас ожидает в будущем, особенно в случае Тайваня. Остается надеяться, что напряжение в отношениях между Китаем и Тайванем смягчится и стороны смогут прийти к мирному, взаимовыгодному решению. Тайвань в прошлом успел преодолеть множество политических вызовов и продолжает преуспевать. В 1971 году Тайвань был исключен из ООН и больше не признается большинством стран как местоположение легитимного правительства Китая. В 1972 году президент Ричард Никсон посетил КНР. В рамках визита представители правительства США подписали общеизвестное «Шанхайское коммюнике», которое фиксирует позиции США и КНР по Тайваню. Документ формулирует определенное видение будущего всего острова. Если кратко: КНР четко заявляет, что Тайвань – китайская территория, которая в какой-то момент будет возвращена в «родную гавань». Для КПК политический статус Тайваня – вопрос внутренней политики Китая. США не имели – и не имеют – легитимных оснований для вмешательства в данные вопросы. В 1979 году США официально признали КНР и больше не называют Тайвань суверенным государством. Тем не менее, согласно принятому в том же году Закону «Об отношениях с Тайванем», между США и Тайванем сохраняются неофициальные, но близкие взаимосвязи, которые расширились в результате высокоуровневых дипломатических встреч, предпринятых администрацией Дональда Трампа еще в январе 2021 года. Прагматичное решение США в 1979 году о признании КНР, во многом связанное с пониманием большого потенциала в торговле с КНР и формирования КНР в качестве глобальной мировой державы, привело ко все большей изоляции Тайваня на международной арене. Тем не менее важная роль Тайваня в производстве, разработке, дизайне и развитии ИТ и прочих систем способствовала тому, что все крупные страны находят возможности взаимодействовать с островом. Политически положение Тайваня остается шатким уже на протяжении целого века. Неясное будущее – факт жизни для всех тайваньцев.

События 2020 года в Гонконге и, по всей видимости, более жесткая позиция, высказанная председателем КНР Си Цзиньпином в связи с ними, сильно усложняет возможности строить какие-либо прогнозы. Позиция Китая по Тайваню не изменилась, в отличие от воззрений тайваньцев, которые, впрочем, никогда не были едиными или постоянными. По мере усиления экономики Тайваня начиная с 1970-х годов укреплялись и демократические институты. Население требовало большей политической свободы и участия жителей в работе местных органов власти. Политические реформы, начатые в конце 1980-х годов, вероятно, не состоялись бы в отсутствие процветания, ставшего возможным за счет спонсируемого государством корпоратизма – характерной черты периода военного положения под эгидой ГМД. Сменивший Чан Кайши на посту президента Китайской республики Цзян Цзинго продвигал значительные демократические реформы на Тайване. Важно отметить его вклад в формирование перспективы оформления полноценной многопартийной демократии на острове. На фоне становления политической системы кардинально поменялось значение внутренней политики острова на дипломатический статус Тайваня. Стоит подчеркнуть, что по результатам недавних опросов отсутствует явный консенсус по вопросу отношений между Китаем и Тайванем. Показательно в этом контексте исследование 2020 года от Pew Research Center:

На Тайване есть склонность придерживаться негативной точки зрения в отношении континентального Китая. Лишь 35 % взрослого населения связывает с материком позитивные чувства. Шесть из десяти респондентов отрицательно отзываются о КНР. Примерно треть (36 %) населения выступает за сближение с Пекином. Шесть из десяти респондентов выступают против такой перспективы [Devlin, Huang 2020].

И стоит не забывать о том, что точки зрения на эти аспекты могут сильно различаться между группами, которые называют себя тайваньцами, китайцами или тайваньцами китайского происхождения. Более негативных взглядов на Китай придерживаются те, кто считает себя тайваньцами, более позитивных взглядов – те, кто называют себя китайцами или тайваньцами китайского происхождения.

КНР отвергает как политику «двух Китаев», так и независимость Тайваня. Лишь сравнительно недавно была выдвинута перспектива введения, по аналогии с Гонконгом в 1997 году, модели «одна страна, две системы» (см. главу 14). Однако, как мы уже отмечали во вступительном разделе к этой главе, президент Цай Инвэнь решительно отказалась рассматривать эту опцию. Все остальные варианты сложны в реализации и политически требуют особо деликатного подхода как на Тайване, так и на международной арене. Впрочем, мы можем предположить, что все стороны хотели бы прийти к мирному решению. С учетом недвусмысленного отказа материкового Китая рассматривать Тайвань как независимое государство, в долгосрочной перспективе маловероятно, что мы увидим формальное признание Тайваня в таком качестве. При этом многие тайваньцы бы выступили против объявления независимости в одностороннем порядке. Такое развитие событий привело бы к оформлению Тайваня в отдельное государство, но потенциально сопровождалось бы незамедлительным вторжением со стороны КНР. И все же объективно следует признать, что Тайвань так действует де-факто как независимое государство во многих отношениях [Lee, Williams 2014]. «Официально» правительство США умудряется одновременно провозглашать согласно Шанхайскому коммюнике «китайскость» Тайваня, предоставлять острову «оборонительные» вооружения и данные разведки и выступать за конечное мирное разрешение ситуации вокруг Тайваня. США в данном случае, по всей видимости, предпочитают занимать пассивную выжидательную позицию в надежде, что стороны Тайваньского пролива сознают большие преимущества мира и очень высокую цену конфликта.

Вопросы к обсуждению

1. Каковы истоки политического раскола между Тайванем и КНР?

2. Назовите основные экономические и политические преобразования, произошедшие на Тайване за последние тридцать лет.

3. Каких успехов добились власти Тайваня в сфере социального обеспечения?

4. Как физическая география Тайваня влияет на распределение населения, развитие транспортных систем и экономическую деятельность на острове? (Проследите по картам.)

5. Почему отмечается высокая концентрация населения в агломерации вокруг Тайбэя?

6. Назовите важные составляющие достижений Тайваня в экономике и международной торговле.

7. Опишите текущее положение в отношениях между берегами Тайваньского пролива. Какие страны вовлечены в эту ситуацию? С чем это связано?

Библиография

Banyan 2011 – Banyan. Taiwan’s Contentious Past: The KMT’s Original Sin // The Economist. 2011, February 22. URL: http://www.economist.com/ node/21016218 (дата обращения: 15.07.2020).

Barclay 1954 – Barclay, George W. Colonial Development and Population in Taiwan. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1954.

Brookings Institute 2015 – Brookings Institute, Center for East Asia Policy Studies. Taiwan’s Shifting Political Landscape and the Politics of the 2016 Elections // Falk Auditorium. 2015, April 22. URL: http://www. brook-ings.edu/events/2015/04/22-taiwan-politics-2016-elections (дата обращения: 14.07.2020).

Central News Agency 2019 – Central News Agency. Number of Taiwanese Working in China Hits 10-Year Low // Taiwan News. 2019, December 2018. URL: https://www.taiwannews.com.tw/en/news/3839550 (дата обращения: 13.07.2020).

Chen C. 2008 – Chen, Chien-hsun. The Economics of Taiwan’s Three Direct Links with Mainland China (East Asian Institute brief № 415). Singapore: National University of Singapore, 2008 November 27.

Chen Y. 1999 – Chen, Yi-fong. Economic, Social and Political Geography of the Indigenous People’s Movement in Taiwan. PhD diss., Louisiana State University, Baton Rouge, 1999.

Cole 2013 – Cole, J. Michael. No Missiles Required: How China Is Buying Taiwan’s ‘Re-Unification’ // The Diplomat. 2013, August 23. URL: http:// thediplomat.com/2013/08/no-missiles-required-how-china-is-buying-tai-wans-re-unification (дата обращения: 28.07.2020).

Copper 2009 – Copper, John F. Taiwan: Nation-State or Province? Boulder, CO: Westview, 2009.

Davis 2020 – University of Groningen and University of California, Davis. Real GDP at Constant National Prices for Province of China Taiwan [RGDP-NATWA666NRUG], retrieved from FRED, Federal Reserve Bank of St. Louis. 2020. URL: https://fred.stlouisfed.org/series/RGDPNATWA666N-RUG (дата обращения: 27.07.2020).

Devlin, Huang 2020 – Devlin, Kat, Christine Huang. In Taiwan, Views of Mainland China Mostly Negative // Pew Research Center. 2020, May 12. URL: https://www.pewresearch.org/global/2020/05/12/in-taiwan-views-of-main-land-china-mostly-negative/ (дата обращения: 12.01.2021).

Drillesma 2019 – Drillesma, Ryan. Taiwan Contains Lowest Percentage of Citizens Living below Poverty Line in Asia // Taiwan News. 2019, May T1. URL: https://www.taiwannews.com.tw/en/news/3711698 (дата обращения: 13.07.2020).

Economist 2005 – Dancing with the Enemy: A Survey of Taiwan // Economist. Special Nation Report. 2005, January.

France 24 2020 – Taiwan’s President Rejects ‘One Country, Two Systems’ Deal with China // France 24. Asia/Pacific Newswire. 2020, May 20. URL: https://www.france24.corn/en/20200520-taiwan-s-presi-dent-tsai-rejects-one-country-two-systems-deal-with-china (дата обращения: 15.07.2020).

Fulco 2019 – Fulco, Matthew. New Directions for Taiwan’s Science Parks // AmCham-Taipei (American Chamber of Commerce, Taipei). Taiwan Business Topics. 2019, March 15. URL: https://topics.amcham.com.tw/2019/03/new-directions-for-taiwans-science-parks/ (дата обращения: 15.07.2020).

Horton 2019 – Horton, Chris. Taiwan’s Status Is a Geopolitical Absurdity // The Atlantic. 2019, July 8. URL: https://www.theatlantic.com/international/ archive/2019/07/taiwans-status-geopolitical-absurdity/593371/ (дата обращения: 13.07.2020).

Hsieh 1964 – Hsieh, Chiao-min. Taiwan-Ila Formosa: A Geography in Perspective. Washington, DC: Butterworths, 1964.

Karalekas 2018 – Karalekas, Dean. Time Mapping Taiwan. 2018. URL: https:// www.youtube.com/watch?v=tMY8WVtRtCs (дата обращения: 13.07.2020).

Karalekas 2019 – Karalekas, Dean. Time Map Taiwan: Pedagogy and the Power of an Electronic Cultural Atlas in the Contextualization of History // Journal of Indo-Pacific. 2019. Vol. 43. P. 1–23.

Kastner 2009 – Kastner, S. L. Political Conflict and Economic Interdependence across the Taiwan Strait and Beyond (Studies in Asian Security). Stanford, CA: Stanford University Press, 2009.

Knapp 1980 – Knapp, Ronald, ed. China’s Island Frontier: Studies in the Historical Geography of Taiwan. Honolulu: University of Hawaii Press, 1980.

Lee 2014 – Lee, Lchia. Air Quality Worst among ‘Tigers’ // Taipei Times. 2014, May 13. P. 3. URL: http://www.taipeitimes.com/News/taiwan/ar-chives/2014/05/13/2003590245 (дата обращения: 29.07.2015).

Lee, Williams 2014 – Lee, Shyu-tu, Jack Williams, eds. Taiwan’s Struggle: Voices of the Taiwanese. Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2014.

National Development Council 2019 – National Development Council, Republic of China. Taiwan Statistical Data Book. 2019. URL: https://www. ndc.gov. tw/ en/News_Content.aspx?n=607ED34345641980&sms=B8 A9157 63E3684AC&s=EDDF6690A4EE6CCB (дата обращения: 15.07.2020).

On the World Map n.d. – On the World Map. Taiwan. N.d. URL: http:// ontheworldmap.com/taiwan/taiwan-road-map.html (дата обращения 16.07.2020).

Pannell, Ma 1983 – Pannell, Clifton W., Laurence J. C. Ma. China: The Geography of Development and Modernization. New York: Halsted, 1983.

Rich 2019 – Rich, Timothy R. How Taiwanese Think About Immigration II The Diplomat. 2019. URL: https://thediplomat.com/2019/01/how-taiwanese-think-about-immigration/ (дата обращения: 15.07.2020).

Rigger 2011 – Rigger, Shelley. Why Taiwan Matters: Small Island, Global Powerhouse. Plymouth, UK: Rowman and Littlefield, 2011.

Selya 2004 – Selya, Roger Mark. Development and Demographic Change in Taiwan. Singapore: World Scientific Publishing, 2004.

South China Morning Post 2019 – Beijing Revises Law to Make It Easier for Taiwan Companies to Invest in Mainland China // South China Morning Post. 2019. URL: https://www.scmp.com/news/china/politics/article/3043769/ beijing-revises-law-make-it-easier-taiwan-companies-invest (дата обращения: 13.07.2020).

Stainton 1999 – Stainton, Michael. The Politics of Taiwan’s Aboriginal Origins // Taiwan: A New History I ed. by Murray A. Rubinstein. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1999. P. 27–44 (chapter 2).

Travel China Guide n.d. – Travel China Guide. Map of Taiwan’s High Speed Rail System. N.d. URL: https://www.travelchina-guide.com/china-trains/taiwan/ (дата обращения: 6.07.2020).

Tselichtchev, Debroux 2009 – Tselichtchev, Ivan, Philippe Debroux. Asia’s Turning Point: An Introduction to Asia’s Dynamic Economies at the Dawn of the New Century. Hoboken, NJ: Wiley, 2009.

Veeck et al. 2016 – Veeck, Gregory, Clifton Pannell, Youqin Huang, Shum-ing Bao. China’s Geography: The Dynamics of Political, Economic and Social Change. Lanham, MD: Rowman and Littlefield Publishing Group, 2016.

Wikipedia 2021 – COVID-19 pandemic death rates by country // Wikipedia, The Free Encyclopedia. URL: https://en.wikipedia.Org/w/index. php?title=COVID-19_pandemic_death_rates_by_country&oldid=998157220 (дата обращения: 12.01.2021).

Williams, Chang 2012 – Williams, Jack, Ch’ang-yi David Chang. Taiwan’s Environmental Struggle: Toward a Green Silicon Island. New York and Oxford: Routledge, 2012.

Wilson 2014 – Wilson, William. Market Solutions Should Be Central to U.S.’s Taiwan Policy // Heritage Foundation. 2014, August 1. URL: http://re-port.heritage.org/bg2930 (дата обращения: 16.07.2015).

World Population Review 2020 – World Population Review. Taiwan Population 2020. 2020. URL: https://worldpopulationreview.com/countries/ taiwan-population (дата обращения: 15.07.2020).

Wu et al. 2010 – Wu, T. Y, A. Majeed, K. N. Kuo. An Overview of the Healthcare System in Taiwan // London Journal of Primary Care. 2010. Vol. 3 (2). P. 115–119. URL: https://doi.org/10.1080/1757147 2.2010.11493315

Глава 14

Гонконг и Макао: постколониальное будущее

Клифтон Паннел и Грегори Вик

На юго-восточном побережье Китая мы обнаруживаем две небольшие, но важные территории, в прошлом находившиеся под контролем европейских колониальных держав. В наши дни обе территории – Гонконг (Сянган) и Макао (Аомэнь) – являются специальными административными районами, или САР, КНР (см. рис. 14.1). И Гонконг, и Макао были возвращены под полный суверенный контроль Китая в конце XX века (Гонконг – в 1997 году, Макао – в 1999 году) с условием сохранения за районами возможности независимо развиваться от КНР в течение 50 лет в рамках режима «одна страна, две системы». В настоящей главе мы намерены рассмотреть прошлое Гонконга и Макао, оценить, что им принесло возвращение в состав КНР за последние два десятилетия, и осмыслить будущие перспективы обоих CAP [Pannell 2008, 2012].

И Гонконг, и Макао выделяются стратегическим положением: они были созданы по обе стороны устья реки Чжуцзян (см. рис. 14.1). В обоих случаях расположение выбиралось с учетом торговых возможностей, открывавшихся благодаря относительной близости к городу Гуанчжоу (в прошлом – Кантону). Гуанчжоу, расположенный в верховьях устья Чжуцзян, издавна был центром торговли и обменов. Сначала арабские, а потом и европейские торговцы пытались установить торговые отношения с регионом. Второстепенной задачей иностранного присутствия здесь было распространение западных религий в Поднебесной.

Рис. 14.1. Провинция Гуандун и устье реки Чжуцзян. На карте отмечены Гонконг, Макао и другие крупные города. Иллюстрация подготовлена авторами. Картограф: Джейсон Глатц, Библиотека имени Уолдо, Университет Западного Мичигана

Первым – примерно в 1557 году – был образован Макао. Первоначально это был небольшой аванпост, где китайцы дозволяли португальцам пребывать в ожидании открытия доступа к ярмаркам, проходившим в Гуанчжоу. Макао стал первым опорным пунктом Европы в Китае, однако китайцы отстаивали собственный суверенитет над территорией. В теории португальцы должны были оставаться здесь лишь на временной основе. Расположенный в мелководной гавани на западном берегу устья Чжуцзян Макао с течением времени оказался в тени Гонконга, оформившегося в полноценный населенный пункт по окончании Первой опиумной войны 1839–1842 годов. Британцы вынудили Китай открыться для зарубежной торговли и захватили остров Сянган и близлежащие небольшие острова, окруженные глубокими водами и расположенные в хорошо обороняемой гавани.

Опиумная война кардинально изменила баланс сил. Китай пытался воспротивиться западному вмешательству, однако не мог сравниться с Великобританией ни по количеству вооружений, ни по тактической мощи флота (см. главу 3). Последующие соглашения позволили передать под суверенитет британцев и остров Сянган, и сопредельный полуостров Цзюлун (Коулун). В 1898 году Великобритания дополнила свои владения Новыми Территориями, полученными в аренду на 99 лет. В результате к концу XIX века общая площадь колонии Гонконг составила почти 1000 км^2. В наше время, с учетом мелиорационных мероприятий, площадь Гонконга достигла около 1104 км^2.

Португальцы также смогли извлечь выгоду для себя из британских набегов на регион. Португалия получила под свой суверенный контроль Макао, который в совокупности с малыми островами Лухуань и Данцзай (Колоан и Тайпа) официально стал колонией в 1887 году. Однако небольшие размеры (всего 16 км^2) и отсутствие глубоководной гавани лишали Макао возможности как-либо конкурировать с Гонконгом в сферах торговли и перевозок. Значительную часть последующих десятилетий Макао условно оставался захолустьем в сравнении с Гонконгом. Лишь сравнительно недавно возникли условия для формирования и в анклаве экономического потенциала. Соответственно, мы начнем наш рассказ с Гонконга и вернемся к Макао несколько позже.

Гонконг и его предназначение

Гонконг – относительно небольшой, но стратегически важный пункт. Он расположен чуть ниже тропика Рака, на южном побережье Китая. Это оптимальное положение для участия в торговле. Гонконг находится на пересечении основных морских и воздушных маршрутов, связывающих Японию с Юго-Восточной и Южной Азией. Гонконгские порт и аэропорт служат пунктом назначения для перевозок через Тихий и Индийский океан. Местоположение, легкодоступность и предприимчивое, высокоталантливое население – главные преимущества Гонконга. Первоначальное развитие район получил именно при британцах как центр торговли и перевозок из Китая и в Китай. К периоду Второй мировой войны Гонконг стал одним из основных перевалочных пунктов в Азии. Экономика района неизменно зиждется на перевозках, торговле и производных видах деятельности.

С образованием в 1949 году КНР экономика Гонконга претерпела некоторые существенные изменения. В начале 1950-х годов объемы перепродаж и перевозок, осуществляемых через Гонконг, сократились примерно на две трети в связи с торговой блокадой Китая. Благодаря большому, трудолюбивому и предприимчивому населению Гонконг быстро перестроился на развитие трудоемких отраслей, в том числе производство текстиля, одежды и мебели. Торговля и экспорт товаров через Гонконг возобновились в 1960-е годы и вскоре вернулись на уровень 1950-х годов (примерно НК$3,3 миллиарда), стремительно набирали обороты в течение 1970-х годов и к 2019 году достигли НК$3,941 триллиона (US$512 миллиардов) – рост более чем в 1000 раз за полвека [Government of Hong Kong MD 2020].

Окружение и биофизические ресурсы Гонконга

Природные условия Гонконга и Новых Территорий во многом схожи с расположенными поблизости холмистыми районами Юго-Восточного Китая. Это регион, преимущественно сформированный складчатыми горами, которые состоят из вулканических и метаморфических пород. Несколько гряд неровных, обрывистых холмов определяют общие очертания рельефа. Холмы по большей части простираются с северо-востока на юго-запад. Высочайшая гора – Таймао (957 метров) – расположена в середине Новых Территорий. Пик Виктории (Тайпин) на самом острове Гонконг имеется несколько вершин, чья высота превышает 300 метров над уровнем моря. Отсюда открываются красивые виды на окрестную местность и гавань (см. рис. 14.2).

Рис. 14.2. Гонконг и Новые Территории. Адаптировано по мотивам [ESRI 2012]. Картограф: Джейсон Глатц, Библиотека имени Уолдо, Университет Западного Мичигана

Единственный крупный плоский участок земли расположен на аллювиальной равнине в северо-западной части Новых Территорий, которая окружает залив Хоухай (также Шэньчжэньский залив). С позиций литологии Гонконг в основном состоит из древних камней вулканического или метаморфического происхождения и сложившихся сравнительно недавно осадочных пород. Чаще всего встречаются кристаллические и гранитоподобные породы. Значительная часть местных пород сильно обветрена в результате сочетания высоких средних температур, обильных осадков и повышенной влажности в течение года [Tregear 1980].

Гонконг расположен в зоне тропиков, примерно в тех же широтах, что Гавана – столица Кубы. Лето здесь жаркое, а зима теплая и достаточно сухая. Климат в Гонконге муссонный (глава 2). Ежегодный объем осадков составляет около 2250 миллиметров, которые в основном выпадают летом. На лето и осень часто приходятся крупные тропические циклоны, которые в Азии называют тайфунами. С октября по апрель устанавливается более сухая и прохладная природа – характерная черта муссонного климата. Лучше всего посещать Гонконг именно осенью. Климат в этой части Азии сопоставим с южной частью Флориды и Багамами.

Продолжающее расти большое население стало фактором уничтожения значительной части естественной растительности Гонконга. В наши дни предпринимаются активные действия по восстановлению природных ресурсов, которые сильно деградировали из-за деятельности или по невниманию человека. В Гонконге сформировалось деятельное природоохранное движение, которое способствовало учреждению целой сети парков и природных маршрутов – дополнительный ресурс для отдыха населения.

Структура почвы в Гонконге отражает специфику местного климата. Обильные летние дожди и высокие температуры предопределили мощное химическое и механическое выветривание осадочных пород и гранита. В результате образовались тонкие глинистые почвы, напоминающие латериты. Почвы в Гонконге преимущественно имеют высокую кислотность. В сочетании с небольшой площадью доступных аллювиальных равнин это привело к крайне ограниченному распространению сельского хозяйства и постепенному нивелированию значения и производительности земледелия. В Гонконге не так много земли, на которой можно что-то выращивать. Сам себя Гонконг, где проживает свыше 7 миллионов человек, прокормить не смог бы и вынужден полагаться на импорт продовольствия из Китая и других стран. Доля сельского хозяйства в экономике Гонконга столь ничтожна, что ее можно практически не принимать во внимание.

Общество и социум

По состоянию на 2019 год в Гонконге проживало 7,5 миллиона человек, примерно 53 % из которых – женщины. Уровень рождаемости и фертильности низкий: коэффициент рождаемости в том же году составлял 0,72 %, на каждую женщину приходилось в среднем по 1,1 ребенка. Этого недостаточно для воспроизводства населения, поэтому дальнейший рост числа гонконгцев будет зависеть от миграции людей с материкового Китая.

На момент окончания Второй мировой войны в 1945 году в Гонконге проживало около миллиона человек. К 1971 году население увеличилось до примерно 4 миллионов. Тому способствовали совершенствование здравоохранения и высокие показатели рождаемости, а также периодические волны миграции с континента. Еще через десять лет в целом все еще молодое население Гонконга и Новых Территорий составляло уже 5 миллионов. Местные власти постарались сдержать темпы прироста населения. К 1981 году коэффициент рождаемости сократился до 1,8 %. Естественный прирост населения замедлялся. При этом население продолжало увеличиваться за счет мигрантов, в том числе беженцев из Вьетнама и Камбоджи.

Большая часть гонконгцев – этнические китайцы (98–99 %), значительная часть которых с рождения говорит на кантонском диалекте – устно полноценный отдельный язык, который непонятен для носителей других китайских языков и диалектов. Но в Гонконге представлены и другие этнические группы, в том числе хакка и хокло (последние преимущественно занимаются рыбной ловлей). В последние годы в Гонконг устремились мигранты из разных провинций материкового Китая. В наши дни все чаще можно видеть гонконгцев, изъясняющихся на путунхуа — стандартном китайском языке. По мере усиления интеграции САР в КНР все больше местных жителей берутся за изучение официального языка континентального Китая.

Гонконг переполнен людьми. При изначально ограниченной доступной площади – 1104 км^2 – имеющихся территорий недостаточно для того, чтобы разместить почти 8 миллионов человек – численность населения, сопоставимая со Швейцарией. Более того, большая часть населения проживает на небольшом острове Гонконг (80 км^2) и полуострове Цзюлун (47 км^2) (см. рис. 14.2). В 2013 году на Цзюлуне плотность населения превышала 46 тысяч человек на км^2. В густонаселенном районе Ванцзяо (Монкок), застроенном многоквартирными домами, на одном гектаре может размещаться до 5000 человек – один из самых высоких показателей плотности населения во всем мире.

Трансформация экономики Гонконга

Как мы уже отмечали ранее, изменения в политической обстановке после 1949 года привели к эмбарго, что сильно подорвало значение Гонконга в качестве перевозчика и поставщика китайских товаров. Гонконгу пришлось перестраивать экономику. За счет обильных трудовых ресурсов удалось сформировать промышленный сектор, который быстро разрастался на протяжении 1950-х и 1960-х годов. По печальной иронии тому способствовали войны в Корее и Вьетнаме.

Гонконгу удалось сильно нарастить производство текстиля и одежды, а также разнообразных товаров, вроде обуви, игрушек, мебели, спортивного инвентаря и продукции из легких металлов. К 1970-м годам на арену вышли конкуренты с еще более низкими трудозатратами, и Гонконг перефокусировался на товары с повышенной добавочной стоимостью, в том числе электронику и оптическую аппаратуру. Геополитический расклад стремительно преобразовывался. В частности, Китай начал расширять вклад в международную торговлю. По мере улучшения отношений между США и КНР наметился рост торговой активности Китая, а соответственно, усиление роли Гонконга в качестве перевозчика и поставщика китайских товаров.

В свете более благоприятной политической обстановки и начала в Китае политики реформ и открытости в 1978 году экономика Гонконга пережила реструктуризацию. В 1980-е годы многие фабрики были выведены из Гонконга в сопредельную дельту реки Чжуцзян (ДРЧ), где ставки на рабочую силу и землю были гораздо ниже. У Гонконга же появилась возможность за счет имеющихся капитала, технологий и доступа к международному рынку способствовать маркетингу и дистрибуции китайских товаров по всему миру. Сложившиеся экономические обстоятельства (Гонконг – фактически отдел по работе с клиентами, ДРЧ – производственный цех) позволили оси Гонконг – ДРЧ стать внушительной силой на мировом рынке. С течением времени ДРЧ благодаря дешевым, но качественным технологиям производства стал ядром «фабрики мира», в которую превращался Китай.

Результатом этого стало формирование в Гонконге экономики, где промышленность и производство уже не играют былого значения. Это заметно по доле секторов в ВВП САР и распределению трудовых ресурсов по отраслям экономики. За последние 40 лет в Гонконге наметился серьезный рост в сфере услуг: перевозках, логистике, финансах, недвижимости, страховании, юридических услугах и бухгалтерском учете. Все эти направления предполагают наличие квалифицированных и образованных специалистов [Lin 1997].

Одним из примечательных аспектов новой экономики стало то, что произошло после возвращения Гонконга в состав Китая в 1997 году. Часто звучали предсказания, что экономика новообразованного САР столкнется со спадом. Первоначально в самом деле наметилось сокращение сферы туризма и некоторых финансовых операций. Однако экономика Гонконга, в том числе местный рынок недвижимости, вскоре вновь набрала обороты и добилась еще большего процветания. В 1992 году, за пять лет до передачи Гонконга Китаю, выдающийся лидер КНР Дэн Сяопин посетил ДРЧ и объявил представителям высшего руководства страны и всему народу Китая, что экономическое развитие, подобное тому, которое наблюдалось в Гонконге и ДРЧ, – благо и ориентир для всей Поднебесной. В дальнейшем на фоне распространения механизмов свободного рынка начался ускоренный рост китайской экономики, который дополнился поразительным взлетом экспорта товаров из Китая.

Экономические реформы, начавшиеся в КНР в конце 1970-х годов, способствовали быстрому развитию экономики, которое сначала затронуло сельское хозяйство, а в 1980-е и 1990-е годы с еще более впечатляющими результатами – промышленность (см. главы 8 и 10). Экономический рост в КНР значительно повлиял на ситуацию в Гонконге. Как мы уже отмечали, с учетом увеличения трудовых издержек существенная часть фабрик была выведена в ДРЧ. Новые производства часто финансировались и управлялись гонконгскими предпринимателями, которые нуждались в максимально дешевых центрах производства. В 1986 году в секторе производства Гонконга было задействовано 919 тысяч человек. К 2018 году этот показатель составлял уже лишь 103 тысячи [Government of Hong Kong 2020].

В 2018 году всего 2,7 % трудящихся работали на производствах, еще примерно 9,1 % – в строительстве. Таким образом, лишь около 12 % населения задействовано в том, что можно назвать вторичным сектором экономики. В свете отсутствия информации по работникам сельского хозяйства получается, что оставшиеся 88 % трудящихся работают в третичном секторе экономики – услугах. Гонконг – одна из самых передовых экономик мира, что отражается в высоких доходах на душу населения: свыше $48 673 в 2018 году. Таким образом, Гонконг – одно из самых обеспеченных мест в мире [Government of Hong Kong 2020].

В настоящее время экономика Гонконга выстраивается на трех опорах: перевозки, финансы и туризм. Перевозки и логистика неизменно оставались важной составляющей экономики Гонконга еще с 1842 года, когда британцы колонизировали этот район. Перевозки все еще являются приоритетной сферой. Но если когда-то Гонконг был крупнейшим контейнерным портом мира по пропускной способности в пересчете на TEU[37], то к 2019 году по этому параметру он занимал уже 8-е место в мире [Levinson 2006; Loo, Hook 2002]. Существенная часть перевозок из Китая была перехвачена такими конкурентами, как Шанхай, Нинбо, Гуанчжоу и в особенности близлежащий Шэньчжэнь. Положение Гонконга как перевалочного пункта продолжает ослабевать [Government of Hong Kong 2020; Loughlin, Pannell 2011; Wang, Cheng 2010]. Если в 2011 году Гонконг обработал 24,4 миллиона TEU, то в 2019 году – уже 18,3 миллиона [Government of Hong Kong MD 2020]. При этом Гонконг все еще сохраняет за собой самый востребованный по грузоперевозкам аэропорт в мире.

Финансы и торговые услуги особенно процветали в Гонконге последние 70 лет. Город принял на себя банковские и финансовые функции, которые вплоть до 1949 года выполнял Шанхай. Управление денежного обращения Гонконга – отдельная структура, выполняющая многие функции центрального банка, в частности контролирующая выпуск гонконгских долларов. Для местной валюты действует фиксированный обменный курс, привязанный к доллару США (в 2020 году НК$7,75 приравнивались к US$1). Де-факто финансовая система Гонконга действует независимо от КНР. САР в финансовом отношении сохраняет сильные позиции: в 2020 году валютные резервы Гонконга составляли US$442 миллиарда – 8-е место в мире [Government of Hong Kong 2020; Hong Kong Monetary Authority 2015].

По состоянию на 2020 год Гонконг с учетом функций в международной банковской и финансовой системах – 6-й среди крупнейших центров. Шанхай в этой сфере уже обогнал Гонконг и занимает сейчас 4-е место в мире. Частично за счет инвестиций в высшее образование и научные исследования Гонконгу удалось сильно продвинуть развитие услуг, связанных с производством и торговлей, в том числе бухгалтерского учета, страхования, финансового планирования и производных услуг, юридических консультаций и так далее. Как мы будем фиксировать дальше, ведущая роль Гонконга в качестве международного финансового центра и важного звена, связывающего континентальный Китай с остальным миром, в настоящее время оказывается под вопросом в свете мер со стороны правительства КНР и КПК по части принятия Закона «О защите национальной безопасности» в июне 2020 года. США и другие страны мира неоднозначно отреагировали на понижение особого статуса Гонконга.

Фотография 14.1. Мероприятие выходного дня для женщин в Центральном районе Гонконга, здание HSBC (2014 год). Автор: Клифтон Паннел

Гонконгцы – одни из самых образованных и трудолюбивых людей в мире. Это ключевое преимущество во многом способствовало выдвижению района в авангард мировой экономической системы. Показатель экономической активности населения в последние годы составлял примерно 61 %. В Гонконге установился низкий уровень безработицы: 3,5 % в 2008 году и 2,8 % в 2018 году.

Одно из примечательных явлений в рабочей силе Гонконга – значительные потоки миграции домашней прислуги, преимущественно женщин, в основном с Филиппин и из Индонезии. За последние годы их число заметно возросло. В 2008 году в Гонконге работало 252 тысячи таких людей. Их количество выросло до 400 тысяч в 2019 году. По субботам и воскресеньям в Центральном районе Гонконга нередко можно увидеть скопления этих женщин, отдыхающих в свой выходной день (см. фотографию 4.1). С учетом масштабов трудоустройства в этой сфере занятости в Гонконге мигранты представляют собой важный источник перераспределения доходов в пользу Филиппин и Индонезии.

Наконец, в течение всего периода после Второй мировой войны ключевой составляющей экономики Гонконга остается туризм, особенно в последние десять с лишним лет, когда жители материкового Китая особенно активно посещают в Гонконг. В 2018 году в Гонконг приехало 65 миллионов туристов, в том числе 51 миллион из КНР. Общее число туристов сократилось в 2019 году на 15 % – до 56 миллионов, а показатели заполняемости местных гостиниц упали на 12 % в связи с частыми протестными акциями и нанесением ущерба общественным объектам начиная с марта 2019 года.

Изменчивая политика и неоднозначное положение Гонконга

Основной закон Гонконга – в некотором смысле конституция – был согласован как документ, устанавливающий правила существования Гонконга в качестве САР в составе КНР. Премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер и ведущий лидер КНР Дэн Сяопин договорились о таком подходе еще в 1984 году. Более конкретные положения начали формулировать в преддверии передачи Гонконга КНР в 1997 году. Была выдвинута идея «одна страна, две системы», которая предполагает, что Гонконг будет самостоятельно управлять собой в течение 50 лет. Все это время Гонконг имеет возможность эмитировать собственную валюту, поддерживать собственные правоохранительные и административные органы и отдельные, независимые суды и действовать как свободная рыночная экономика. Законодательный совет Гонконга принимает акты и положения, регулирующие положение дел на территории САР. Совет должен включать как назначаемых, так и избираемых депутатов. Гонконгцам предоставлялось право выбирать собственных представителей в совет, а также главу администрации САР – по сути губернатора Гонконга.

В Фотография 14.2.

Памятник студентам-мученикам в память о событиях в Пекине 4 июня 1989 года. Кампус Университета Гонконга (2014 год). Автор: Клифтон Паннел

Допускалась организация политических партий, которые могли выдвигать и поддерживать собственных кандидатов для избрания на выборные должности, хотя первоначально пределы реализации избирательного права были довольно ограничены. КНР как суверенное государство должна была взять на себя вопросы международных отношений и военной обороны. При этом в Гонконге не должно было быть очевидно присутствие Народно-освободительной армии Китая. Все это было согласовано для того, чтобы поддерживать обычный режим жизни и работы в Гонконге, а также сохранить за САР его положение на мировом рынке при минимальном вмешательстве в местную экономику. На момент передачи Китай нуждался в Гонконге как источнике информации о том, как функционирует мировая торговля, а также источнике капитала, данных, инноваций и управленческого ноу-хау. Если вам досталась гусыня, несущая золотые яйца, то, скорее всего, стоит не мешать ей делать свое дело.

Фотография 14.3. Городской пейзаж Центрального района Гонконга (слева направо: Банк Китая, HSBC, «Джардин-хаус», Международный финансовый центр) (2014 год). Автор: Клифтон Цаннел

Однако в дальнейшем глава администрации Гонконга – бизнесмен Дун Цзяньхуа – при поощрении властей Пекина быстро усилил свою власть и полномочия. Это было сделано в целях того, чтобы лидер Гонконга мог контролировать политику и управление САР в тех пределах, которые отвечали бы интересам правительства КНР и КПК. За этим последовали демонстрации и конфронтация со стороны местного населения, желавшего активнее участвовать в местных делах посредством демократических процедур, и гонконгских властей, которые во многом ориентировались на центральные власти КНР (см. фотографию 14.2).

Митинги продолжались. Гонконгские демократические партии требовали большего представительства для собственных кандидатов и расширения избирательного права, чтобы гонконгцы могли самостоятельно избирать максимальное число депутатов.

Особенно важным было стремление местного населения участвовать в избрании главы администрации CAP [Economist 2014]. Эта проблема оставалась камнем преткновения и ключевой темой и во время сравнительно недавних политических столкновений и демонстраций, прошедших в 2014 году. Это движение называлось «Оккупируй Централ» – по названию центрального коммерческого района, в котором проявляется основополагающая роль Гонконга как международного финансового центра (см. фотографию 14.3).

В поисках большей демократии

Основной целью движения «Оккупируй Централ» было обеспечение участия всех гонконгцев в выборах главы администрации САР в 2017 году. Эта гарантия содержалась в том документе, который первоначально установил режим «одна страна, две системы». Предполагалось, что будет установлено всеобщее право избирать лидера Гонконга. Пекин же, допуская эту перспективу, предлагал ввести процедуру утверждения КНР трех кандидатов, которые могли бы баллотироваться на должность.

Это, конечно, совсем не та демократическая процедура, в которой хотели бы участвовать гонконгцы. Население САР отреагировало все более масштабными демонстрациями, которые плавно перетекли из лета в осень 2014 года. Студенты выставляли баррикады, блокируя транспортные пути в Центральном районе и крупных деловых кварталах, вроде Ванцзяо и Тунловань (Монкок и Козуэй-Бей соответственно). Полиция пошла на обострение конфронтации, применив слезоточивый газ, что лишь усилило протесты. В отдельные дни в манифестациях участвовали сотни тысяч человек [Wall Street Journal 2014а, 2014b].

Демонстрации продолжались длительное время, но правоохранительные органы в дальнейшем реагировали на них более сдержанно и не шли на эскалацию конфликта. Постепенно демонстранты стали терять общественную поддержку. Рядовых граждан раздражала дестабилизация обычной жизни в деловых районах города. Местные власти под руководством главы администрации Лян Чжэньина, следуя указаниям из Пекина, называли протесты незаконными и противоправными. Эта же позиция звучала из КНР. Председатель Си Цзиньпин заявил, что демонстрации идут вразрез с законом и должны быть прекращены. Столь недвусмысленное высказывание от представителя высочайшей власти давало ясно понять, что Китай намерен играть активную роль в делах Гонконга.

Дальнейшие избирательные циклы проходили под сильным влиянием Пекина. Вступившая на пост главы администрации САР после Ляна Линь-Чжэн Юээ (Кэрри Лам) проявила себя как ярая сторонница КПК. Ее избрание на должность сопровождалось акциями протеста, некоторые из которых оказались особенно ожесточенными, чтобы, по всей видимости, продемонстрировать все неприятие гонконгцами вмешательства континентального Китая и КПК в их жизнь. В 2019 году Линь-Чжэн попыталась провести через законодательное собрание законопроект об экстрадиции, который бы позволил властям Гонконга задерживать и экстрадировать людей, находящихся в розыске в различных странах мира, в том числе на материковом Китае. Гонконгцы восприняли это как попытку преследования политических манифестантов. Против законопроекта развернулись массовые демонстрации, и в конечном счете Линь-Чжэн сняла его с рассмотрения [Economist 2019; McLaughlin 2020]. Рейтинги политика среди населения Гонконга в дальнейшем демонстрировали тренд на понижение.

Закон «О защите национальной безопасности в Гонконге» и реакции на него

Власти КНР и лидеры КПК, скорее всего, не без раздражения наблюдали за протестами гонконгцев и безуспешностью собственных попыток добиться от Гонконга желаемых результатов. В июне 2020 года, после нескольких предупреждений, вступил в силу принятый Постоянным комитетом Всекитайского собрания народных представителей закон, в рассмотрении которого Гонконг не принимал никакого участия. Нормативно-правовой акт – Закон «О защите национальной безопасности в Гонконге» – допускал задержание и наказание жителей Гонконга по следующим четырем составам преступления: «сепаратизм, подрыв государственной власти, терроризм и сговор с иностранными или внешними элементами». Предполагалось, что документ позволил бы полностью ликвидировать любую оппозицию к КПК в Гонконге и положить конец демонстрациям. На основе закона был сформирован обширный контингент сил безопасности, включающий сторонников континентального Китая. Тем самым у Пекина появились реальные возможности ареста любого человека, обвиненного в совершении указанных преступлений, и подвергать его следствию и суду вне судебной системы Гонконга. Де-факто КНР распространяла собственную систему уголовного преследования предполагаемых правонарушителей на Гонконг. Вполне очевидно, что это все идет вразрез со свободами и процедурами, которые были гарантированы гонконгцам по Основному закону, принятому во исполнение Китайско-британской совместной декларации 1984 года по будущему Гонконга в составе КНР [Hernandez 2020].

США и другие страны незамедлительно и негативно отреагировали на новый закон. В середине июля 2020 года президент США Дональд Трамп подписал указ, в котором заявлялось, что Гонконг более не располагает достаточной автономией, чтобы заслуживать отношения, отличного от контактов с КНР. В результате был прерван целый пакет особых правил и преференций, который позволял Гонконгу избегать выплаты пошлин и не следовать другим правилам, распространяющимся на банковские и монетарные взаимосвязи между США и КНР. Тогда же Трамп подписал Закон «Об автономии Гонконга», который предполагает наложение санкций на иностранных лиц, материально способствующих подрыву автономии Гонконга со стороны правительства КНР. Действие акта было распространено и на иностранные финансовые институты, которые участвуют в крупных сделках с подобными лицами [White House 2020; 116th Congress 2019–2020]. Нам пока неизвестно, как именно будут складываться обстоятельства с учетом принятия этих документов. Однако крайне вероятно, что мощное противостояние со стороны США, которое поддержали такие страны, как Великобритания, Австралия и Канада, подорвет уверенность международного сообщества и его торговых и финансовых структур в репутации и потенциале Гонконга в качестве мирового финансового центра. Китай негативно реагировал на действия США и ввел ответные санкции в отношении отдельных официальных лиц США. Жесткий ответ администрации Си Цзиньпина на протесты в Гонконге и требования гонконгцев о расширении демократии является недвусмысленным сигналом всему миру, что Китай намерен продавливать свои интересы и не допустит вмешательства в дела своего САР.

Неясное будущее Гонконга

Демократическое движение Гонконга, возможно, уже проиграло Пекину в борьбе за большую автономию. Этот исход заставляет нас задумываться о том, что в будущем ждет Гонконг и как будут складываться его отношения с КНР. Отдельный, квазинезависимый статус САР в рамках режима «одна страна, две системы» все больше подвергается маргинализации в свете растущего контроля КНР над местными административными органами и чиновниками. Сама идея о возможности существования демократической системы воспринимается как постановка под сомнение авторитета КПК. Эта модель не вписывается в общее государственное устройство КНР. КПК не намерена выводить демократический подход на всеобщее обозрение в Китае. Ведь это могло бы означать, что у демократии есть какое-то будущее в Поднебесной.

Впрочем, нельзя сказать, что Пекин вышел победителем из описанных столкновений. Тайваньские обозреватели (см. главу 13), которые видят в Гонконге предвестник их собственного будущего как политической единицы, тщательно отслеживали протестные акции. И события, развернувшиеся в Гонконге, оказались более чем убедительными свидетельствами для той части населения Тайваня, которая не желает воссоединения с КНР и попадания под контроль КПК. С учетом того, что Тайвань продолжает развиваться как полноценная демократия, безжалостность и резкость, с которой Китай вмешался в привычный порядок в Гонконге, служат зловещим предзнаменованием того, что может ожидать Тайвань с возвращением в лоно Родины.

КПК и ее руководство, по всей видимости, видят в большей демократичности Гонконга потенциальную угрозу первенству и единоличному правлению партии на материковом Китае. Китайские коммунисты извлекли неутешительные уроки из опыта распада СССР, который формально завершился в 1991 году, и болезненно реагируют на любые реальные и мнимые факторы, которые могли бы поставить под вопрос их возможности направлять судьбу Китая и его народа. Судя по всему, именно этим объясняется обостренная реакция и отказ даже рассматривать как перспективу все попытки Гонконга добиваться истинной демократии. Это позволяет нам предположить, что будущее Гонконга все больше связано с усиленным контролем САР со стороны Пекина. Соответственно, мы можем ожидать новые меры по встраиванию Гонконга в экономику и общество сопредельной ДРЧ [Wong 2014].

Параллельно может начаться закат Гонконга как международного финансового центра и региональной площадки для штаб-квартир многих иностранных корпораций. Вероятно, некоторые компании выведут операции в Сингапур и другие локации Восточной или Юго-Восточной Азии. Скорее всего, так же поступит и ряд предприятий и лиц, вовлеченных в торговлю. Помимо этого, у стран, которые имели тесные связи с Гонконгом, могут также ухудшиться отношения с КНР. Для энергичного Гонконга и его бравых жителей, которые заслужили уважение и восхищение очень многих стран, все это означает печальное начало новой эпохи [New York Times 2020].

Макао (САР Аомэнь)

Место, которое последние 450 лет известно как Макао или Аомэнь на стандартном китайском языке, первоначально представляло собой изолированный краешек прибрежной зоны ДРЧ. Считается, что здесь, в устье крупной реки Сицзян (Западная река), существовала рыбацкая деревушка (см. рис. 14.1). Стимул развитию этого района вновь придали контакты между китайцами и европейцами, в данном случае – португальцами, которые желали укрепить свое влияние в Южной и Юго-Восточной Азии. Португалия имела крупные торговые и религиозные колонии в регионе: Гао на западном побережье Индии и Малакка в западной части одноименного полуострова. Португальцами руководили как желание извлекать доход от торговли с различными партнерами, так и стремление продвигать христианскую веру среди перспективной новой паствы. [Cheng 1999] полагает, что указанные две цели взаимодополняли друг друга в глазах португальцев, которые хотели по крайней мере частично побороть торговую монополию арабских стран в районе Индийского океана и сопредельных регионах и противопоставить активному распространению ислама христианство. Португалия также находилась в жесткой конкуренции с другими европейскими державами, в том числе Нидерландами, которые стремились продвигать собственные интересы на прибрежных территориях Азии.

Португальцы впервые оказались в регионе в начале XVI века, возможно, даже в 1503 году. Согласно данным [Boxer 1948], первым португальцем, посетившим Китай, стал некий Хорхе Альварес, который установил в 1514 году каменный столб-падран на острове Туньмэнь (Тамау), расположенном вблизи от современного Макао. Первые португальские корабли, посетившие южный порт Кантон (Гуанчжоу), оказались в устье реки Чжуцзян в 1517 году. Португальцы хотели учредить постоянный торговый пост в Китае и пробовали осуществить этот замысел в различных локациях вдоль морского берега, однако китайцы неизменно препятствовали этому. Наконец, в 1554 году китайцы допустили создание временного торгового поста на острове Шанчуань, расположенного примерно в 80 километрах к юго-западу от современного Макао.

Однако португальцам это предложение не показалось оптимальным. Большинство историков и комментаторов отмечают, что после дальнейших переговоров в 1557 году китайцы разрешили португальцам основать поселение на бывшем острове, который оказался присоединен к материковому Китаю тонким перешейком. Так появился Макао – первый и старейший европейский аванпост в Восточной Азии. Причем колония продержалась дольше многих других. Только 20 декабря 1999 года Макао был возвращен КНР в качестве отдельного САР по той же модели, по которой Гонконг был вновь включен в состав Китая в 1997 году. Согласно договоренностям сторон, Макао сохраняет значительную социально-экономическую автономию на протяжении 50 лет во исполнение положений Основного закона – некоего подобия конституции.

Местоположение и природная среда

Макао – маленький полуостров (7–8 км^2), расположенный на юго-восточном побережье Китая, на краю юго-западного ответвления в устье реки Чжуцзян, в месте, где в Южно-Китайское море впадают несколько рукавов реки Сицзян. К Макао также относятся два маленьких острова, лежащие к югу от полуострова и прямо связанные мостами в наши дни с Макао: Лухуань и Данцзы (Колоан и Тайпа). В настоящее время общая площадь Макао составляет около 30 км^2. Сюда входят полуостров, указанные два острова и довольно обширные намывные территории, в том числе отдельный искусственный остров. Макао можно представить как западную или левую точку треугольника, который образуется в регионе. Другие точки этой гипотетической фигуры – Гуанчжоу на севере и Гонконг на востоке, расположенный прямо напротив Макао, через устье реки (см. рис. 14.1 и 14.3).

Все три указанных города расположены в северной части тропиков. Они размещаются на южном конце огромного континента, что объясняет прохладные зимы. Заморозки в регионе – довольно большая редкость. Местный климат – муссонный. Осадки преимущественно приходятся на теплые летние месяцы. В среднем здесь ежегодно выпадает около 2000 миллиметров осадков. Частично источником осадков выступают ежегодные тайфуны – образующиеся в результате снижения давления воздуха циклоны, надвигающиеся на тихоокеанское побережье Азии. Растения здесь можно выращивать в течение всего года.

Рис. 14.3. Историческая карта полуострова Макао. Адаптирована по [Porter 1996]. Картограф: Джейсон Глатц, Библиотека имени Уолдо, Университет Западного Мичигана

Ландшафт, который составляет ДРЧ, многое объясняет по поводу природных условий в регионе, а также является причиной того, почему регион рано заселили и начали развивать люди. ДРЧ – одна из крупнейших дельтовых равнин Китая. Здесь расположены низкие аллювиальные поймы, которые характеризуются ускоренными энергетическими обменами в рамках экосистемы и значительным биоразнообразием. Все эти аспекты сделали регион, обеспеченный богатыми и постоянно возобновляющимися ресурсами, крайне привлекательным и подходящим для расселения людей. При этом равнину разделяют на отдельные части скалистые нагорья и горы, состоящие из гранита и других каменных структур и материалов вулканического и метаморфического происхождения. Побережье в этом регионе изрезано многочисленными островами и бухтами, которые подходят для устройства безопасных и удобных гаваней, откуда можно заниматься рыболовством, перевозками, контрабандой и, до сравнительно недавнего прошлого, пиратством. Поэтому не приходится удивляться, что Южный Китай и ДРЧ, в частности, рано стали центром развития морского дела, перевозок и торговли. Этот регион выступает одним из древнейших центров, обеспечивавших контакты Китая с внешним миром, и по меньшей мере тысячу лет специализируется на торговле и судоходстве [Edmonds 1989].

Концептуализировать географию и историю Макао проще всего поэтапно. Прошлые стадии развития района позволят нам лучше понять его текущее положение. Такая методика распространена среди географов-историков [Sauer 1963].

Подъем Макао

Истоки и значимость Макао прямо связаны со временами европейских географических открытий и желанием европейцев как расширять торговлю, так и нести миру свои религиозные верования. Именно эти стремления стимулировали освоение Восточной Азии. В 1582 году китайцы допустили размещение португальцев в районе будущего Макао за ежегодную ренту в 500 лянов серебра (денежная единица времен династии Мин, примерно 37,7 грамма чистого серебра). Это примечательное обстоятельство. [Boxer 1984] и [Cheng 1999] убедительно доказывают кардинальное отличие Макао от практически всех других колоний в Азии: существование района было допущено самими китайцами, а не навязано им. Иными словами, Макао, строго говоря, был не совсем колонией, а местом размещения португальцев. Правовые вопросы сферы действия суверенитета здесь не возникали, поскольку китайцы всегда полагали, что это часть их территории и что пребывание на ней португальцев было их собственным решением и допущением. В свете развития Гонконга в середине XIX века суверенитет над Макао в качестве постоянной колонии был формально передан Португалии в 1887 году [Cheng 1999: 22–28]. Такое положение сохранялось вплоть до 1979 года, когда по общему согласию Макао назвали «китайской территорией под португальским управлением». Этот статус косвенно предполагал возможность возвращения Макао в состав Китая, что и случилось в декабре 1999 года.

Макао в XVIII и XIX веках

Китайская торговля развивалась относительно хаотично на протяжении XVIII и начала XIX века благодаря монополии эксклюзивной купеческой гильдии гуюсан (буквально «публичная торговля»), которая действовала в Кантоне. Макао сталкивался со сложностями из-за постоянного увеличения размеров кораблей и отложением в его гавани наносов из рек Сицзян и Чжуцзян. Эти проблемы в конечном счете оказались фактором, ограничивавшим возможности Макао в качестве конкурентоспособного торгового порта [Guillen-Nunez 1984].

В 1839 году началась Первая опиумная война, которая завершилась подписанием Нанкинского договора. Согласно условиям соглашения, Гонконг передавался Великобритании (подробнее об этом см. главу 3). Эти события оказались принципиально важными для Макао, поскольку британцы, располагавшие мощным флотом и агрессивно продвигавшие собственные торговые интересы, получили через Гонконг доступ к гораздо более крупной и глубокой гавани, которая, помимо прочего, была лучше защищена от ежегодных разрушительных тайфунов. Британцы в сущности взяли под свой контроль торговлю в регионе ДРЧ. Гонконг же, теперь находясь под управлением британцев, стал ключевым пунктом для взаимодействия с Китаем. Новое положение привело к скорой стагнации Макао. Местный порт вскоре казался отжившим свой век захолустьем.

Фотография 14.4. Вид из форта Пресвятой Девы Доброго Избавления. Джордж Чиннери, акварель. Источник: [Guillen-Nunez 1997]

Восстановить географию Макао того времени нам позволяют произведения английского художника Джорджа Чиннери – популярного портретиста, работавшего в Индии, где тогда все больше усиливалось влияние Великобритании. Живописец в дальнейшем перебрался в Макао, где и жил с 1825 года до своей кончины в 1852 году. [Guillen-Nunez 1997] характеризует это решение как самопровозглашенную ссылку.

[Чиннери] был восхищен как старыми колониальными зданиями, площадями и улицами города, так и деятельными китайцами, жившими здесь, и их культурой. [Макао] тогда уже был разделен на так называемый «христианский город» – португальские дома внутри городских стен – и «китайский город», который частично находился за пределами общих стен. Немаловажным было и то обстоятельство, что среди жителей «христианского города» выделялась небольшая, но мощная группа британцев и американцев, которые выступали для художника потенциальными заказчиками и меценатами [Guillen-Nunez 1997: 35].

Фотография 14.5. Вид из монастыря Святого Франциска. Джордж Чиннери, акварель. Источник: [Guillen-Nunez 1997]

Чиннери делал зарисовки местных видов и писал пейзажи, здания, корабли, людей и сценки их повседневной жизни. Тем самым благодаря художнику мы видим, как жили люди в Макао середины XIX века. Более того, рисунки оказываются замечательным документальным источником данных о географии Макао в то время. Ознакомление с картинами Чиннери позволяет нам обратить внимание на отдельные ключевые темы. В то время Макао был торговым портом, городом крепостей и церквей. Эти важные здания – символ португальского колониального влияния вопреки отсутствию действительного суверенитета – видны на фотографиях 14.4 и 14.5. Виды форта, католического храма и улицы близ пляжа Давань (Прайя Гранде, см. фотографию 14.6) сразу узнаваемы для современных жителей и туристов, хотя, конечно, многие детали с течением времени сильно изменились. Суммарно все эти зарисовки выступают отражением реалий иностранного присутствия на китайской земле в начале и середине XIX века.

Фотография 14.6. Жилые дома в Макао. На заднем плане – церковь Святого Иосифа. Джордж Чиннери, акварель. Источник: [Guillen-Nunez 1997]

Параллелью западному влиянию выступает засилье китайских элементов, вроде все еще существующего и пользующегося популярностью у туристов храма Мацзу (А Ма), который располагается рядом со внутренней гаванью полуострова, китайских магазинчиков и типично китайских уличных сценок, в которых можно увидеть торговцев, забегаловки, рабочих и повозки. Ведь с незапамятных времен многие дела и занятия у китайцев происходили прямо под открытым небом. Особенно примечательна картинка, на которой китайским лавкам и скоплениям китайцев на улице противопоставляются здание португальской колониальной администрации и христианская церковь – напоминание о проблематичной, особенно для коренного населения, двойственности жизни в бикультурном азиатском городе образца XIX века (см. фотографию 14.6). Макао предстает перед нашими глазами как город с очевидными следами европейскости, но в котором практически повсеместно живут и действуют китайцы, выделяющиеся в произведениях Чиннери своими характерными головными уборами. Иными словами, если физическое пространство и административные дела в Макао приобрели явный европейский и, в частности, португальский колорит, то повседневная жизнь в городе оставалась – заметно и наглядно – именно китайской по всем параметрам.

Изменчивая фортуна, «торговля кули» и упадок Макао

Чтобы противостоять спаду в торговле в связи с подъемом Гонконга, Макао пришлось специализироваться на гораздо менее достойном занятии: купле-продаже людей. Тем самым было положено начало участию города в печально известной торговле рабочими-кутш – принудительном вывозе наемных работников из ДРЧ в Новый Свет. Для Макао это впервые стало реальностью около 1846 года, когда вывоз кули подвергался жесткой критике и наталкивался на сильное противодействие в других районах Китая, в том числе Сямэне (Амое). Рабочих набирали из беднейших китайских крестьян, которых обычно заманивали обманным путем агенты из близлежащих городов. За каждого кули можно было получить комиссию по факту доставки в бар-ракон (португальское обозначение бараков, обычно использовавшихся для удержания пленных). Рабочих в дальнейшем доставляли на кораблях в крайне стесненных условиях в такие места, как Куба и Южная Америка. Многие кули не доживали до конца плавания. Подобная торговля людьми была едва ли чем-то лучше рабства, и в Китае было мало городов, готовых связать свои названия со столь порочной практикой. К сожалению, Макао, стремившийся к процветанию и уже заслуживший сомнительную репутацию в связи с распространением проституции и прочими нелегальными видами деятельности, с готовностью принял участие в торговле кули и на протяжении двадцати с лишним лет выступал ключевым перевалочным пунктом сбора и высылки кули по всему миру. С 1846 по 1873 год на Макао пришлось 44 % от 320 тысяч рабочих-кули, которые были вывезены из китайских портов. На этом сколачивались недурные состояния, и торговцы Макао действительно повинны в том, что потворствовали беспощадной эксплуатации людей. С течением времени, впрочем, торговля кули оказалась несостоятельной, поскольку занятие все чаще клеймилось как отвратительное с нравственной точки зрения и в высшей степени эксплуататорское.

С постепенным отказом от торговли людьми Макао быстро утратил статус важного порта. Городу пришлось искать новые способы поддержания собственной экономики. Закат Макао во многом был связан с динамичным развитием сопредельного Гонконга. Исключение составляет краткий период во время Второй мировой войны, когда в Макао приезжали европейские и китайские беженцы, покидавшие Китай, в котором развернулась война сопротивления японским захватчикам. Экономическое будущее и процветание Макао требовали обнаружения нового функционала, который мог бы принять на себя город. Постепенно колония стала производителем мелкой продукции, а также центром азартных игр и туризма, но во всех этих функциях она была вторична и подчинена Гонконгу. В 1928 году французский географ Жюль Сион следующим образом описал Макао: «В настоящее время это заиленная гавань, мертвый город, переполненный обителями, как в бытность [португальского поэта] Камоэнса. Как же он отличается от Гонконга» [Sion 1928: 137].

Население и общество

Макао всегда представлял собой занимательный пример встреч и смешения людей с разных концов света: азиатов, европейцев и африканцев. И наследие колониального периода все еще ощущается в автономии. В самом начале существования населенного пункта здесь проживало не так много женщин. Европейские колонизаторы, привозившие вместе с собой женщин из Южной и Юго-Восточной Азии, часто брали их в жены. В результате быстро сформировалось общество креолов или метисов. Позже к этому сочетанию людей со смешанным происхождением добавились китаянки, а затем и европейки. По мере того как жители вступали друг с другом в союзы, образовалась отдельная креольская группа жителей Макао – людей с европейскими и азиатскими, иногда африканскими корнями. Люди такого происхождения выделялись на фоне условного среднестатистического населения района. У них возникали собственные наречия – сочетание португальского с разнообразными другими языками, в том числе с местными вариантами китайского языка (например, кантонского и фуцзяньского). Даже в наши дни в Макао сохраняется эта уникальная прослойка людей, которые не всегда уверены в собственном положении в мире на фоне постоянно меняющихся интерпретаций вопросов политической принадлежности, но все еще держатся за прошлое, которое, в сущности, практически испарилось на фоне стремительного роста и модернизации Макао как китайского города.

По имеющейся информации, в 1830 году в Макао проживало 12,5 тысячи человек, и китайцы уже тогда превалировали в составе населения. К 1851 году, когда Макао уже был ведущим портом в рамках системы торговли рабочими-кули, население выросло до отметки в 26,9 тысячи. В течение XIX и XX веков население Макао продолжало расти, особенно по мере увеличения потоков китайских мигрантов, которые прибывали сюда в поисках более прибыльной работы. Постепенно город все больше китаизировался. Значительную часть территории заняли объекты традиционной китайской архитектуры, если не считать форты, храмы, монастыри, присутственные места и жилье колониальных элит.

С началом Второй мировой войны в Макао, сохранявшем нейтралитет, находили прибежище от наступающих японцев и европейцы, и китайцы. Многие из беженцев, одновременно освободившиеся от страха оказаться в руках японской армии и лишенные возможности свободно путешествовать, остались здесь на все военное время. Тогда в городе проживало свыше 250 тысяч человек, однако послевоенное восстановление статуса Гонконга в качестве центра британской торговли и социальной жизни привело к угасанию Макао.

В последующие десятилетия социальное развитие и рост населения в Макао частично отражали тренды в Гонконге. На ситуацию в Макао также влияли события и тенденции, возникавшие на территории КНР после начавшихся в 1978 году экономических реформ. В 1980-е годы экономика Китая все больше открывалась внешнему миру. Один из ранних этапов этого процесса – создание особых экономических зон, одной из которых стал город Чжухай, располагающийся в непосредственной близости от Макао. Это способствовало активизации экономики района и заложило основы для стремительного роста численности населения.

В 1970 году в Макао проживало 249 тысяч человек, в 1981 году – 242 тысячи. За последующие десять лет население Макао увеличилось до 356 тысяч. Этому способствовало и быстрое развитие Чжухая, и расширение инфраструктуры в самом Макао, и строительство высотных многоквартирных домов в районе. Согласно последним доступным данным переписи населения за 2020 год, население Макао составляет 696,1 тысячи человек [Government of Macao 2020]. Ориентировочный коэффициент рождаемости – 0,89 %, смертности – 0,34 %, естественного прироста населения – 0,55 %. При этом коэффициент фертильности сократился до 1,0, что гораздо ниже требуемого уровня для воспроизводства населения. Это позволяет нам говорить о том, что рост населения Макао за последние десятилетия во многом основывался на потоках мигрантов. По примерным подсчетам (точного расчета добиться крайне сложно), от 7000 до 10 000 человек можно причислить к представителям упоминавшейся выше группы креолов-жителей Макао.

С началом XXI века стало очевидно, что Макао становится именно китайским городом как в культурном, так и в социальном измерении. САР все сильнее попадает под влияние экономики и политики КНР. При этом Макао – все же китайский город с определенной спецификой. В частности, он занимает отдельную нишу в качестве центра развлечений и азартных игр. Как и во многих городах на тихоокеанском побережье Китая, в Макао временно проживает множество мигрантов. Их точное число сложно установить, по примерным расчетам речь идет примерно о 100–200 тысячах человек. Соответственно, фактическая численность населения в Макао может быть выше 700 тысяч человек. Мигранты играют важную роль в экономике и обществе. Они работают в таких сферах, как строительство, торговля и базовые услуги (в том числе секс-индустрии), – областях, где местные жители либо склонны избегать участия, либо не желают работать. Впрочем, гораздо больше временных работников проживает в Чжухае и других населенных пунктах ДРЧ. Экономика этого региона Китая, напрямую связанная с мировыми экономическими процессами, просто не могла бы функционировать и поставлять конкурентноспособные товары и услуги в отсутствие мигрантов [Sit et al. 1991; Yee 2001].

Благодаря относительно новому международному аэропорту Макао удалось значительно расширить туристический бизнес. САР пытается сократить зависимость от потоков туристов из Гонконга (см. рис. 14.4). По меньшей мере в 1962 году власти Макао приняли решение продвигать район в качестве центра азартных игр и начали оптимизировать инфраструктуру монополии, которая удерживала контроль над этой сферой с 1930-х годов. Новая лицензия на организацию азартных игр была предоставлена компании Sociedade de Turismo е Diversoes de Macau («Компания туризма и развлечений Макао», STDM). Руководитель компании Стэнли Хо (Хэ Хуншэнь), скончавшийся в 2020 году в возрасте 98 лет, был одним из богатейших предпринимателей в регионе ДРЧ. В силу преклонного возраста господина Хо члены его семьи активно соперничали за контроль над прибыльной индустрией азартных игр. По мере ухудшения здоровья предпринимателя его многочисленные дети от четырех жен пришли, по всей видимости, к некоему консенсусу по поводу того, как разделить созданную Хо масштабную сеть игорных заведений [Kendall 2020; Loughlin, Pannell 2010; Pannell, Loughlin 2015].

Рис. 14.4. Новая инфраструктура Макао и намывная территория Луцан (Котай), где расположены многие новые казино и гостиницы. Источник: [US Government, CIA Library 2015]. Картограф: Джейсон Глатц, Библиотека имени Уолдо, Университет Западного Мичигана

В Макао стремительно совершенствуется инфраструктура, в которую входят и гостиницы премиум-класса, и престижные казино. Основанное упомянутым Стэнли Хо казино Grand Lisboa – один из самых примечательных новых объектов. Здесь теперь можно играть не только в традиционные китайские азартные игры, но и в их западные аналоги. Кроме того, STDM согласилась взять на себя финансирование проектов улучшения инфраструктуры, в том числе обновление гавани и организацию скоростных паромов, которые связывают Макао с Гонконгом и другими городами ДРЧ. Дополнительные средства выделяются на расширение спектра социальных услуг для местного населения. За счет обширных рекламных кампаний и маркетинга на весь азиатский рынок Макао укрепляется как крупный центр азартных игр. Начавшаяся в 1966 году «культурная революция» и связанные с нею политические волнения сильно повлияли на ситуацию в Макао (см. главу 3). Португальские власти начали утрачивать контроль над районом. В 1974 году произошла «революция гвоздик», и консервативное правительство Португалии было смещено. Португальцы были готовы возвратить Макао в состав Китая, однако правительство КНР отказалось от такой перспективы в ближайшем будущем и отложило это решение на более подходящий момент.

Важно отметить, что азартные игры и связанные с ними «безнравственные» развлечения, в том числе проституция, имеют некоторые негативные последствия. В частности, к данной сфере деятельности часто привлекаются преступники и преступные группировки. В случае Макао это проявляется в существовании местных триад – специфически китайской формы мафии, возникшей из традиционных тайных обществ. На счету таких банд – серьезные правонарушения, в том числе перестрелки в казино и похищения людей. Утрата португальцами контроля над Макао и усиление китайского присутствия привели к укреплению триад и организованной преступности в целом. На страницах газет мелькали истории о различных громких преступлениях, и за казино Макао закрепилась далеко не самая благопристойная репутация [Pannell, Loughlin 2015]. С приближением даты возвращения Макао в состав Китая правительство КНР все более активно участвовало в борьбе с преступностью и продвижении общественной безопасности в районе. В декабре 1999 года КНР восстановила полный суверенитет в Макао, что положило начало новому периоду большей социальной стабильности.

Новая эпоха азартных игр

Вскоре после возвращения Макао в «родную гавань» правительство КНР приняло решение исследовать местный игорный бизнес на предмет возможных улучшений. Монополия во главе с STDM воспринималась одновременно как слишком могущественная и чересчур старомодная. Отрасли не помешала бы некоторая доля конкуренции. Было принято решение организовать торги среди компаний с опытом организации азартных игр на международном уровне за право работать в Макао. В 2002 году были отобраны три компании, с которыми были подписаны договоры на управление казино в течение 21 года. Одна из этих компаний была ответвлением STDM, две другие – базирующиеся в Лас-Вегасе Wynn Resorts и Galaxy Casinos. Это положило начало новой эпохе в Макао. Были построены новые казино – полноценные курортные комплексы с улучшенным номерным фондом и расширенной игорной инфраструктурой. Индустрии азартных игр теперь старались придать определенную респектабельность. В 2004 году открыло двери первое из таких «прогрессивных» казино [Loughlin, Pannell 2010]. К 2009 году в Макао функционировало 32 казино. Общие доходы игорного бизнеса подскочили с $3,6 миллиарда в 2003 году до $13,7 миллиарда в 2008 году, а в 2011 году взлетели еще выше – до $33,6 миллиарда. С 2008 по 2011 год ежегодный прирост доходов казино составлял до 34,8 %. В 2014 году доходы игорного бизнеса Макао составили $44 миллиарда – примерно в семь раз больше, чем в Лас-Вегасе [O’Keefe 2015; Pannell, Loughlin 2015]. Впрочем, доходы от индустрии азартных игр в Макао даже за 2008 год были больше, чем общие доходы за тот же год Лас-Вегаса и Атлантик-Сити – двух крупнейших игорных рынков США. По официальным данным, в 2008 году примерно 48 % ВВП Макао приходилось на сектор публичной администрации, куда подпадает и игорный бизнес [Government of Макао 2013; National Bureau of Statistics 2009].

Стремительный подъем индустрии азартных игр – поразительный пример трансформации территории с давней историей. Новые намывные территории образовали между островами Луань и Данцзы отдельный новый район Макао: Луданчэн (Котай, 5,6 км^2). Именно здесь размещаются новые и самые фешенебельные казино: Sands, Venetian, Planet Hollywood и многие другие. Wynn, MGM, Galaxy и прочие разросшиеся комплексы, в том числе обновленный Grand Lisboa, продолжают принимать гостей близ пляжа Давань. В Макао сильные изменения претерпели и городская инфраструктура, и принципы землепользования. Новые автомагистрали и насыпные дороги связали острова с основным полуостровом, обеспечивая быстрый рост потока туристов (см. рис. 14.4). С 2003 по 2008 год число туристов, посещающих ежегодно Макао, почти удвоилось: с 11,9 миллиона до 22,9 миллиона. Причем более половины из их числа приезжают с материкового Китая, который оказался большим и перспективным рынком для казино Макао. В 2011 году число гостей Макао составило 28 миллионов человек при ежегодном приросте этого показателя с 2008 года в 6,9 %. С 2000 по 2008 год ВВП Макао увеличилось почти в четыре раза, в основном за счет игорного бизнеса и связанных с ними рекреационных мероприятий и туризма [Loughlin, Pannell 2010].

Антикоррупционная кампания Китая и ее последствия

Приход к власти в 2013 году нового руководства КНР вызвал некоторые новые сложности и преобразования для Макао. Председатель КНР Си Цзиньпин выступал за полноценную и далекоидущую кампанию по борьбе с коррупцией, в рамках которой он обещал отлавливать и «тигров», и «мух» – и высокопоставленных, и мелких чиновников, преступающих правила КПК. Формально официальные лица не имеют права участвовать в азартных играх, организуемых в Макао. Кампания быстро набрала и обороты, и размах. В ее рамках внимание оказалось приковано даже к таким деятелям, как Во Силай и Чжоу Юнкан, которые подверглись внутрипартийным дисциплинарным взысканиям, а в конечном счете и тюремному заключению. Многие чиновники высказывали опасения по поводу посещения Макао и попыток куда-либо выводить средства. ВИП-комплексы Макао, славившиеся полной конфиденциальностью и громкими празднествами, часто принимали официальных лиц из КНР. Именно эти предприятия, где вертелись самые крупные денежные суммы, оказались под наибольшим ударом антикоррупционной кампании (см. фотографию 14.7). Спад потока ВИП-гостей ударил по игорному бизнесу и экономике Макао в целом [O’Keefe 2014].

В свете стремительного роста, который переживала индустрия азартных игр в Макао вплоть до 2011 года, некоторые крупные операторы казино начали реализовывать новые проекты, в том числе строительство больших казино, а также планировалось расширение деятельности Sands и MGM. Подобные перспективы рассматривали и в Wynn Resorts и Galaxy Entertainment. Такие проекты требуют значительных денежных вливаний, а в отдельных случаях средства уже были выделены и предоставлены: общий объем инвестиций составил $20 миллиардов. Антикоррупционные меры, инициированные администрацией Си, сильно подорвали прибыльность казино: только их доходы упали на 39 % в апреле 2015 года в сравнении с тем же месяцем годом ранее. Соответственно, в воздухе повисли вопросы о том, как будет в дальнейшем обеспечиваться развитие игорного бизнеса и что ожидает в будущем САР в целом [O’Keefe 2015].

За Макао сохраняется статус крупнейшего центра азартных игр в мире. Отмечаются существенные снижения доходов как по кварталам, так и за год. Остается понять, насколько далеко КНР намерена зайти в борьбе с коррупцией. Все еще неизвестно, окажется ли возможным возвращение к статус-кво, когда чиновники и предприниматели из Китая почувствуют себя в достаточной безопасности, чтобы вернуться в Макао и продолжать все те занятия, которые обеспечивали поступление в казну района огромных потоков денег в предшествующие годы.

Фотография 14.7. Городской пейзаж современного Макао с видом на гостиницу и казино Wynn (2014 год). Автор: Клифтон Паннел

Кризис COVID-19: новый вызов успехам Макао

Самым недавним препятствием на пути экономического роста и процветания Макао как мирового центра игрового бизнеса стал COVID-19. Казино сильно пострадали от пандемии, которая значительно сократила потоки туристов как из материкового Китая, так и со всего мира. В первый квартал 2020 года доходы игорного бизнеса Макао упали на 60 %, а число гостей в САР снизилось до 3,3 миллиона человек – на 84 % меньше, чем за аналогичный период прошлого года. По состоянию на июль 2020 года доходы Макао не демонстрировали рост на протяжении девяти месяцев подряд, а доходы от азартных игр вернулись на уровень 1998 года – до возвращения Макао в состав КНР [Gerrity 2020; Ng 2020].

Угрозы, связанные с COVID-19, невозможно не принимать во внимание. Большинство экспертов полагают, что Макао, Лас-Вегас и прочие центры игорного бизнеса будут восстанавливаться крайне медленно после пандемии. В середине лета 2020 года, на фоне значительного снижения новых случаев заражения коронавирусом в материковом Китае и обоих САР, КНР сняла некоторые ограничения при пересечении границы с Макао. Потоки туристов и игроков начали восстанавливаться. COVID-19 существенно подорвал игорный бизнес, от которого зависит стабильность и процветание САР: примерно 80 % ежегодных доходов Макао приходятся как раз на казино. Впрочем, и САР, и казино, скорее всего, переживут кризис. У большинства крупнейших предприятий и властей есть большие денежные запасы, которые должны им позволить выйти сухими из воды и после этой неожиданной бури [Gerrity 2020].

Выводы

Португальцы, готовясь вернуть Макао в состав Китая после 450 лет пребывания на этой территории, серьезно обдумывали, как зафиксировать память об их нахождении здесь. Попытки в этом направлении вызывали бурные споры, поскольку местные китайцы негодовали по поводу любых стремлений сохранить какие-либо пережитки колониализма в Макао. Были демонтированы памятники, которые потенциально изображали португальцев в роли оккупантов или притеснителей. Вопреки голосам, выражающим сомнения в целесообразности увековечивания памяти о пребывании здесь португальцев, в Макао остаются некоторые здания и строения, явно свидетельствующие о том, что район когда-то находился под колониальным управлением. К их числу относятся форты, часто размещающиеся на высоких и хорошо обозримых местах, а также церкви и популярные среди туристов руины церкви Святого Павла. Здание на Сенатской площади, где раньше располагалась португальская администрация, недавно сменило свое название, чтобы четко показать, что теперь здесь работает администрация САР. Красивый ансамбль зданий в португальском стиле составляет фешенебельный и удобный для прогулок городской центр. При этом остальные районы города быстро обновляются. Четырехэтажные магазины в историческом центре явно выделяются на фоне сопредельных кварталов, где на месте старых зданий возводятся многоквартирные дома, ведь земля в городе дорогая, а спрос на жилье продолжает расти. В некотором смысле Макао вторит в этом отношении тем процессам, которые происходят в близлежащем Чжухае. Вдоль внешней гавани, образованной намывными территориями, выстроились крупные гостиницы и казино – символ настоящего и будущего Макао (см. рис. 14.4).

В начале XXI века Макао географически представляет собой необычное сочетание старого и нового и остается во многом уникальным местом. Макао оказался одновременно и первым, и последним европейским колониальным аванпостом в Восточной Азии. История Макао отмечена множеством противоречивых устремлений: развитие коммерции, проповедование религий, игорное дело, проституция, рыболовство, производство и, конечно же, торговля рабочими-кули. Положение Макао с течением времени то укреплялось, то ослабевало. После тридцати лет стагнации по окончании Второй мировой войны район вновь начал процветать вопреки всевозможным вызовам, в том числе антикоррупционной кампании руководства КНР и пандемии COVID-19.

Макао переживает строительный бум и быстро утрачивает свой европейский облик. У местных компаний нет ни времени, ни финансового интереса, ни энтузиазма к сохранению колониального наследия Португалии. Наблюдая за головокружительной трансформацией Макао, остается только задаваться риторическими вопросами. Чем в будущем будет этот город выделяться на фоне множества приморских населенных пунктов Южного Китая? Пережитками нахождения под властью Португалии, сохраняемыми частично за счет их ценности в качестве туристических объектов и символов прошлого? Или как место, куда съезжаются попытать удачу и отдохнуть жители всей Восточной и Юго-Восточной Азии?

Вопросы к обсуждению

1. Назовите три основные столпа экономики Гонконга. Каковы их перспективы?

2. В чем заключается смысл идеи «одна страна, две системы», которая лежит в основе возвращения Гонконга в состав КНР в 1997 году?

3. Как руководство КНР воспринимает Гонконг и его положение на юго-восточном побережье Китая?

4. Утратит ли Гонконг демократические тенденции по мере усиления контроля со стороны правительства КНР в свете Закона «О защите национальной безопасности»?

5. Насколько Макао в качестве аванпоста и колонии вписывается в общую историю экспансии Европы в Азию? Каковы были основные цели размещения португальцев в Макао?

6. Что такое торговля кули? Когда и как она сыграла особую роль в экономике Макао?

7. Как повлияли рост и развитие Гонконга на Макао? Как Макао реагировал на эти феномены последние полвека?

8. Каков будущий потенциал индустрии азартных игр и туризма в Макао? Как на развитие этих сфер влияет континентальный Китай?

Библиография

Berlie 2000 – Berlie, J. A., ed. Macao, 2000. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Boxer 1948 – Boxer, Charles R. Fidalgos in the Far East, 1550–1770: Fact and Fancy in the History of Macao. The Hague: M. Nijhoff, 1948.

Boxer 1984 – Boxer, Charles R., ed. and trans. 1984. Seventeenth-Century Macao in Contemporary Documents and Illustrations. Hong Kong: Heinemann Educational, 1984.

Cheng 1999 – Cheng, Christina Miu Bing. Macao: A Cultural Janus. Hong Kong: Hong Kong University Press, 1999.

Economist 2014 – Political City: democracy in Hong Kong // Economist. 2014, September 6. P. 45.

Economist 2019 – Briefing: Turmoil in Hong Kong. Seeing Red // Economist. 2019, August 10. P. 16–18.

Edmonds 1989 – Edmonds, Richard L. Macao. Oxford: Clio, 1989.

ESRI 2012 – ESRI data and Maps 2012. Shapefile data. URL: http://www. esri.com/data/data-maps (дата обращения: 30.11.2015).

Gerrity 2020 – Gerrity, Jonathan. Chinas Easing of Borders during COVID-19 Aids Macao Hotel, Gaming Industry // World Property Journal. Macao edition. Vacation News. 2020, July 28.

Government of the Hong Kong 2020 – Government of the Hong Kong Special Administrative Region. Census and Statistics department. 2020. URL: www.gov.hk

Government of the Hong Kong MD 2020 – Government of the Hong Kong Special Administrative Region, Marine Department. Port and Marine Statistics. 2020. URL: https://www.mardep.gov.hk

Government of Macao 2013 – Government of Macao Special Administrative Region. Gaming Sector Survey, 2013. Statistics and Census Service. 2013. URL: http://www.DSEC.gov.mo

Government of Macao 2020 – Government of Macao Special Administrative Region. Demographic Statistics for the First Quarter. Statistics and Census Bureau. 2020. URL: http//www.dSEC.gov.mo

Guillen-Nunez 1984 – Guillen-Nunez, Cesar. Macao. Hong Kong: Oxford University Press, 1984.

Guillen-Nunez 1997 – Guillen-Nunez, Cesar. Introduction // Chinnery, George. Images of Nineteenth-Century Macao. Macao: Macao Territorial Commission for the Commemoration of Portuguese Discoveries, 1997. P. 35–41.

Hernandez 2020 – Hernandez, Javier C. Harsh Penalties, Vaguely defined Crimes: Hong Kong’s Security Law Explained // New York Times. 2020, June 30 (reprinted in: New York Times. 2020, July 2. P. A14).

Hong Kong Monetary Authority 2015 – Hong Kong Monetary Authority Economic and Financial Data for Hong Kong, 2015. URL: http://www. hkma.gov.hk

Kendall 2020 – Kendall, Jonathan. Stanley Ho Who Turned Macao into a Global Gambling Hall, Dies at 98 // New York Times. 2020, May 26.

Levinson 2006 – Levinson, Marc. The Box: How the Shipping Container Made the World Smaller and the World Economy Bigger. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006.

Lin 1997 – Lin, George C. S. Red Capitalism in South China: Growth and Development of the Pearl River Delta. Vancouver: University of British Columbia Press, 1997.

Loo, Hook 2002 – Loo, Becky P. Y, Brian Hook. Interplay of International and Local Factors in Shaping Container Port development: A Case Study of Hong Kong // Transport Review. 2002. Vol. 22 (2). P. 219–245.

Loughlin, Pannell 2010 – Loughlin, Philip H., Clifton W. Pannell. Gambling in Macao: A Brief History and Glance at Todays Modern Casinos // Focus on Geography. 2010. Vol. 53 (1). P. 1–9.

Loughlin, Pannell 2011 – Loughlin, Philip H., Clifton W. Pannell. The Port of Hong Kong: Past Successes, New Realities and Emerging Challenges // Focus on Geography. 2011. Vol. 54 (2). P. 50–58.

McLaughlin 2020 – McLaughlin, Timothy. Hong Kongs Leader Killed Her City // The Atlantic. 2020, June 18. URL: www.theatlantic.com>internat ional>archive72020/06

National Bureau of Statistics 2009 – National Bureau of Statistics. Zhongguo Tongji Nianjian 2009 [China statistical yearbook 2009]. Beijing: China Statistics Press, 2009.

New York Times 2020 – Editorial Board. Jimmy Lai Is Arrested in Hong Kong. Freedom Loses Again // New York Times. 2020, August 11. URL: https://www.nytimes.com/2020/08/10/opinion/j immy-lai-hong-kong.html (дата обращения: 8.03.2021).

Ng 2020 – Ng, Kang-chung. Corona Virus: Macao Will Be in Red for First Time since Handover as Gaming Revenue Plummets Amid Pandemic It Leader Says II South China Morning Post. 2020, April 20. URL: www.scmp.com

O’Keefe 2014 – O’Keefe, Kate. Cards Go Cold for Lenders to Macao’s High Rollers // Wall Street Journal. 2014, September 26. P. 1.

O’Keefe 2015 – O’Keefe, Kate. Macao’s Casino Projects Feel a Chill // Wall Street Journal. 2015, July 5.

116th Congress 2019-2020-116th Congress. Hong Kong Autonomous Act. Public Law№ 46-149 (07/14/20). 2019–2020. URL: www.congress.gov.

Pannell 2008 – Pannell, Clifton W. Hong Kong and Macao under Chinese Sovereignty, a Framing Discourse // Eurasian Geography and Economics. 2008. Vol. 49 (2). P. 382–395.

Pannell 2012 – Pannell, Clifton W. Hong Kong and Macao: Twin Dynamos on the Pearl River delta // China Currents. Special edition. 2012. P. 85–92.

Pannell, Loughlin 2015 – Pannell, Clifton W., Philip H. Loughlin. Macao’s Role as a Recreation/Tourist Center in the Pearl River delta City-Region // Urban Geography. 2015. Vol. 36 (6). P. 883–904.

Porter 1996 – Porter, Jonathan. Macao, the Imaginary City: Culture and Society, 1557-Present. Boulder, CO: Westview, 1996.

Sauer 1963 – Sauer, Carl Ortwin. Land and Life: A Selection from the Writings of Carl Ortwin Sauer I ed. by John Leighly. Berkeley: University of California Press, 1963.

Sion 1928 – Sion, Jules. Asie des moussons // Geographic Universelle. Vol. 9 / ed. by Paul Vidal de la Blache and L. Gallois. Paris: Libraire Armand Colin. P. 137.

Sit et al. 1991 – Sit, V. F. S., R. d. Cremer, S. L. Wong. Entrepreneurs and Enterprises in Macao: A Study of Industrial Development. Hong Kong: Hong Kong University Press, 1991.

Tregear 1980 – Tregear, T. R. A Geography of China. London: University of London Press, 1965.

White House 2020 – The White House. The President’s Executive Order on Hong Kong Normalization. 2020, July 14. URL: www.whitehouse.gov

US Government, CIA Library 2015 – US Government, CIA Library. CIA Maps. Macao. Washington, DC. 2015. URL: http://www.cia.gov

Wall Street Journal 2014a – Editorial. Hong Kong’s democratic Awakening // Wall Street Journal. 2014, September 29. P. A2.

Wall Street Journal. 2014b – Editorial. What’s at Stake in Hong Kong? // Wall Street Journal. 2014, October 2.

Wang, Cheng 2010 – Wang, James J., Michael C. Cheng. From a Hub Port City to a Global Supply Chain Management Center: A Case Study of Hong Kong // Journal of Transport Geography. 2010. Vol. 18.

Wong 2014 – Wong, Edward. China Turns Up the Rhetoric against the West // International New York Times. 2014, November 11. URL: http://ny-times.ms/1 OUuqry

Yee 2001 – Yee, Herbert. Macao in Transition: From Colony to Autonomous Region. Basingstoke, UK: Palgrave, 2001.

Примечания

1

Ци Шихуау[ди] – скорее титул. Буквально «Император-основатель Цинь». Настоящее имя правителя – Ин Чжэн. Для последовательности используется тот вариант записи, который предпочитают авторы издания. – Прим. перевод.

2

Ханьцы (Хань) – крупнейшая народность Китая. В дискурсе зачастую между китайцами и ханьцами проводится не совсем корректный знак равенства. Эта ситуация во многом напоминает путаницу, которая возникает в России между понятиями «россияне» и «русские». – Прим. перевод.

3

По текущему курсу юаня (на 2020 год, $1 = ¥6,92)

Источник: [National Bureau of Statistics 2011: 333, 358; National Bureau of Statistics 2019: 174, 177].

4

В китайской и западной литературе обычно обозначается как Северо-Китайская равнина. – Прим. перевод.

5

В западной и российской литературе часто обозначается как «Тибетское нагорье». Указанный топоним – скорее китайское обозначение. – Прим. перевод.

6

В российских источниках часто обозначаются как «Южно-Китайские горы». – Прим. перевод.

7

1 Сюда включены другие реки Северо-Восточного Китая.

2 В том числе крупные притоки.

8

Перевод с английского названия организации. По-китайски структура обозначается как «Общественный центр исследования окружающей среды». – Прим. перевод.

9

В китайском обычно обозначают как Северо-Восточная равнина. – Прим. перевод.

10

1 Расчеты за период до 1949 года зачастую считаются спорными. Представленные цифры взяты из [Zhao 1994].

11

В России для транскрипции китайского на русский используется транскрипционная система Палладия, разработанная несколько раньше, в 1839 году, архимандритом Иакинфом. Система названа по имени архимандрита Палладия, который совместно с Павлом Поповым преобразовал систему ближе к концу XIX века. Описанный здесь разрыв между правилами и практикой транскрипции с китайского прослеживается и в русском языке, где существуют существенные исторические исключения по записи тех или иных имен или названий. Классический пример – Чан Кайши, который по системе Палладия записывается как Цзян Цзеши. – Прим. перевод.

12

При этом важно подчеркнуть, что в китайском языке огромное множество омонимов. Иными словами, существует большое количество слов, которые произносятся одинаковыми слогами и тонами, но имеют кардинально разные значения. Понимание различий в коннотациях во многом сводится к контексту, в котором фигурируют те или иные слова. – Прим. перевод.

13

Специфически азиатская денежная единица. Традиционно использовалась не только в Китае, но и, в частности, в Японии, Корее и Вьетнаме. Квадратные отверстия в местных монетах позволяли связывать их вместе. Такие связки порой выступали как базовые денежные единицы при проведении торговых операций. – Прим. перевод.

14

В китайских источниках проявляется склонность подчеркивать статус Гонконга и Макао за счет использования прямой кальки названий районов с китайского: САР Сянган и САР Аомэнь, соответственно. – Прим. перевод.

15

Хуэйцы (мусульмане) и маньчжуры говорят на стандартном китайском языке (мандарин) и тесно связаны с ханьцами. В 1982 году эти две этнические группы насчитывали примерно 11,5 миллиона человек – около 17 % численности китайских национальных меньшинств. В 2010 году численность хуэйцев достигла 10,6 миллиона человек, а маньчжуров – 10,4 миллиона человек [National Bureau of Statistics 2012]. Такой резкий скачок в численности частично связан с возникновением возможности для индивидуального самоопределения этнической принадлежности людей, которая была предусмотрена начиная с переписи населения за 1990 год.

16

Скорее западное обозначение региона. В русскоязычных источниках его обычно называют «Восточным Туркестаном». – Прим. перевод.

17

В Китае выделяются две категории населенных пунктов городского типа: собственно города (ши) и поселки (чжэнъ). Что касается городов, существуют четыре города центрального подчинения (Пекин, Шанхай, Тяньцзинь и Чунцин), города окружного уровня, которые подпадают под юрисдикцию региональных властей, и города уездного уровня.

18

В силу различий в социальном обеспечении между городским и сельским населением власти КНР нередко руководствовались политическими соображениями, ссылая часть городского населения в сельскую местность и параллельно предлагая крестьянам перебраться в города [Zhao 1981].

19

Для продвижения интеграции между сельской и городской местностью и обеспечения поставок продовольствия в город сельские уезды вокруг существующего крупного населенного пункта зачастую включались в состав последнего [Lo 1987]. Население сельских уездов, по большей части занятое в сельском хозяйстве, включалось в население городов и поселков и, таким образом, становилось «городским». В результате происходил формальный прирост численности городского населения.

20

«Первый фронт» составляли в высшей степени уязвимые приморские города Китая, «второй фронт» – неясная промежуточная зона между «вторым и третьим фронтами».

21

Также встречается термин «специальная экономическая зона» (СЭЗ). – Прим. перевод.

22

Западное обозначение статуса таких территорий. На китайском они называются «экспериментальными зонами проведения комплексных реформ». В русскоязычных источниках их часто обозначают как «прибрежные районы развития». – Прим. перевод.

23

Инициированная официально в 1979 году в сфере сельского хозяйства и позже распространенная на другие виды занятости система предполагает общую ответственность домохозяйств за доходы и убытки учреждаемых ими предприятий. – Прим. перевод.

24

Такое сдвоенное обозначение фактически подразумевает предприятия «местного уровня». – Прим. перевод.

25

В Китае действуют две земельные системы: городская земля принадлежит государству, а сельская – сельским коллективам. Лишь сельские домохозяйства имеют право строить жилье на находящейся в коллективной собственности земле для собственных нужд, однако в пригородных деревнях здания часто возводятся для привлечения доходов от сдачи жилых помещений в аренду.

26

Традиционный тип китайской застройки из преимущественно одноэтажных домов с двориками. – Прим. перевод.

27

Также Северо-Восточная равнина и равнина Сунляо. – Прим. перевод.

28

Горный проход, соединяющий Синьцзян с центральными провинциями Китая. – Прим. перевод.

29

После 2013 года те же функции взял на себя Государственный комитет по делам здравоохранения и планового деторождения КНР, а с 2018 года – Государственный комитет по делам здравоохранения. – Прим. перевод.

30

Ronald Skeldon, личная переписка, январь 2001 года; см. также [Li 1987].

31

При рассмотрении и анализе китайской экономики особенно важно внимательно относиться к экономическим данным Китая. [Lardy 2002] сокрушается по поводу качества и точности имеющейся информации – вероятно, выражая общую точку зрения многих экономистов, социологов и других специалистов. При этом [Holz 2003] детально изучил некоторые данные китайских властей и заключил, что предубеждение в отношении статистики Поднебесной по умолчанию не совсем корректно. Исследователь отмечает, что целенаправленная фальсификация экономических данных не столь уж распространенная практика в Китае, но все же признает, что во многих официальных данных КНР возможны значительные пределы погрешности.

32

1 Все люди, работающие по найму или на себя в городских и сельских районах.

2 Все люди, работающие в сферах сельского хозяйства, лесного хозяйства, животноводства и рыбного промысла.

33

Издание также известно на русском под названием «Книга о разнообразии мира». На английском ее обычно называют «Путешествия Марка Поло». – Прим. перевод.

34

В западных источниках известен как Косинга от китайского словосочетания госинье — «господин с императорской фамилией». – Прим. перевод.

35

Общее обозначение группировки (в китайской литературе – «клики»), которая формально управляла Китайской республикой из Пекина в 1912–1928 годах. – Прим. перевод.

36

Здесь и далее, если не указано иное, всегда подразумеваются доллары США, а не новые тайваньские доллары. – Прим. перевод.

37

TEU – «двадцатифутовый эквивалент», условная единица измерения грузоперевозок – по стандартному контейнеру длиной 20 футов (6,1 метра).

Content

Грегори Вик, Клифтон Паннел, Сяопин Шэнь, Юцинь Хуан
География Китая. Глобализация и динамика политических, экономических и социальных изменений в Поднебесной

Сайт

Иллюстрации, фотографии и таблицы

Благодарности

Глава 1 Введение. Путь Китая к развитию Грегори Вики Клифтон Паннел

Политическое и культурное постоянство Китая на протяжении всей истории

Обширные земли Китая и народы Поднебесной в географическом контексте

Китай и мир: глобальные силы и развитие Китая

Не только экономика

Цели авторов

Вопросы к обсуждению

Библиография

Глава 2 Физическая география: великое многообразие ландшафтов Грегори Вики Клифтон Паннел

Климат

Ландшафты и рельефы

Гидрология и система рек

Хуанхэ – источник горя для Китая

Янцзы – мощнейшая река Китая

Проект переброски воды с юга на север Китая (по состоянию на 2021 год)

Река Сицзян

Растительность Китая

Географический обзор регионов Китая

Заключение

Вопросы к обсуждению

Библиография

Глава 3 История: давние корни и устойчивые традиции Грегори Вик и Клифтон Паннел

Давняя историческая хронология

Ранние люди в Китае

Неолит в Китае

Основные черты культуры Луншань

Истоки китайских градов

Китайский язык

Устный китайский язык

Китайская империя: эпоха «классических династий»

Изменчивая география царства Цинь

Рост и преобразования страны в начале династического периода

«Золотая эпоха» династии Тан

Династия Сун и разворот на южные моря и Тихий океан

Монголы и конфуз с «империей без конца и края»

Современный Китай

Договорные порты и приход Запада в Китай

Коммунистическая революция в Китае

Вопросы к обсуждению

Библиография

Глава 4 Политика: Срединное царство в глобализированном мире Клифтон Паннел и Грегори Вик

Политическая география в XXI веке

Мировая геополитика глазами Китая

Претензии Китая на Южно-Китайское море и отсутствие правовых оснований на них по мнению Постоянной палаты третейского суда

Империя или национальное государство: цели Китая на XXI век

Внешняя политика, международные отношения и проблема Тайваня

Расширяющееся глобальное влияние Китая и стремление к большим ресурсам, рынкам и власти

Китайская инициатива «Пояс и путь»

Внутренняя политическая организация и администрация

География администрирования

Ретроспектива административной географии Китая при коммунистах

Национальные меньшинства

Пространственная экспансия китайцев-ханьцев

Автономные районы

Синьцзян-Уйгурский АР (СУАР)

Тибетский АР (Сицзан, ТАР)

Усилия по национальной интеграции

Вопросы к обсуждению

Библиография

Глава 5 Города: на пути к урбанистической революции Юцинь Хуан

Краткая история развития китайских городов до 1949 года

Развитие городов в эпоху построения социализма (1949–1977 годы)

Развитие городов в эпоху реформ (с 1978 года по настоящее время)

Выводы

Вопросы к обсуждению

Библиография

Глава 6 Население: демографические сдвиги и вызовы Сяопин Шэнъ

Изменчивая демография

Подсчет населения Китая и регистрация домохозяйств

Исторические паттерны роста населения

Распределение населения в пространстве

Численность населения и демографические показатели

Планирование семьи

Достижения в области образования и грамотности

Роль женщин в современном Китае

Человеческие ресурсы и занятость населения

Миграция

Рост населения и будущее Китая

Вопросы к обсуждению

Библиография

Глава 7 Неравенство: растущее социально-экономическое и территориальное разделение Юциньъ Хуан

Основные тренды и паттерны

Осмысление причин растущего неравенства

Субъективное восприятие неравенства

Политические меры

Выводы

Вопросы к обсуждению

Библиография

Глава 8 Экономика: изменчивая экономическая география Китая Клифтон Паннел и Грегори Вик

Централизованное планирование, государственная политика и переход к глобальной рыночной экономике

Структурные сдвиги и пространственные последствия

Существует ли экономический рост и транзит с «китайской спецификой»?

Китайский социализм и централизованное планирование

Хронология плановой экономики

Новые экономические реформы

Реформы госсектора и городских районов

Реформы и пространственная реорганизация

Усиление региональных различий и общественное недовольство

Значимость роста занятости и формирование рыночной экономики

Региональное развитие: пространственные последствия экономических реформ

Попытки региональной интеграции на протяжении истории Китая

Договорные порты и переориентация на морское побережье Китая

Региональное развитие в Китае

Политика развития Запада

Замедление экономического роста Китая: последствия и перспективы

Вопросы к обсуждению

Библиография

Глава 9 Сельское хозяйство: из древности через революцию к реформе Грегори Вики Клифтон Паннел

Ранние традиции земледелия

Сельское хозяйство в историческом контексте

Современные реалии и проблемы сельскохозяйственного сектора

Производство продовольствия в современном Китае

Лесоводство и лесные ресурсы

Тренды в аквакультуре

В поисках баланса: экологические и экономические вызовы в сельском хозяйстве

Вопросы к обсуждению

Библиография

Глава 10 Промышленность и энергетика: геоисторический обзор Грегори Вики Клифтон Паннел

Ретроспектива: промышленность в Древнем Китае

Этапы развития промышленности после 1949 года

Промышленный/производственный сектор в современном Китае

Тренды производства и потребления электроэнергии в Китае

Уголь

Нефть

Возобновляемые энергоресурсы и ядерная энергетика

Выводы

Вопросы к обсуждению

Библиография

Глава 11 Торговля и транспорт: новые столпы роста Сяопин Шэнъ

Торговля в Китае

Транспорт: путь к устойчивому росту экономики Китая

Значение торговли и транспорта Китая в мире

Вопросы к обсуждению

Библиография

Глава 12 Окружающая среда: кризисы и ответы Грегори Вик и Клифтон Паннел

Развитие и изменения в китайском движении за сохранность окружающей среды

Неравномерный ландшафт: пространственные различия в плотности населения и загрязнении окружающей среды

Основные проблемы с загрязнением окружающей среды в современном Китае

Городское и промышленное загрязнение окружающей среды

Проблемы с экологией и окружающей средой в сельском хозяйстве

Деградация почвы и связанные с ней экологические проблемы

Успешные меры

Взгляд в будущее

Вопросы к обсуждению

Библиография

Глава 13 Тайвань: жизнестойкое восточноазиатское чудо Грегори Вик и Клифтон Паннел

Новые вызовы и будущие перспективы

Географические условия Тайваня

Историческая справка

Истоки современного Тайваня

Современный Тайвань и его культурная идентичность

Демографические аспекты

Маломасштабное, но поразительно крепкое сельское хозяйство

Торговля и производство

В преддверии будущего

Вопросы к обсуждению

Библиография

Глава 14 Гонконг и Макао: постколониальное будущее Клифтон Паннел и Грегори Вик

Гонконг и его предназначение

Неясное будущее Гонконга

Макао (САР Аомэнь)

Выводы

Вопросы к обсуждению

Библиография

Примечания