Товарищ «Чума»

Глава 1

Сегодня день был хороший,

И вчера был такой же.

А, видимо, дальше — больше.

Дело ближе к ночи,

Но лягу немного попозже.

Так-то. Бывали дни и пожёстче.

Так-то. Раньше было сложно.

Так-то. Стало попроще.

Брызжет дождик осторожно[1].

Вот с хрена ли ко мне с утра привязался этот долбаный трек? Два дня он у меня в мозгах наяривал, словно бесконечная заезженная пластинка! И где я его только зацепить умудрился? Наверное, перед самым выходом в рейд Генка в блиндаже эту лабуду, как обычно, себе под нос бормотал. Это у него типа ритуала перед боевым заданием. Кто-то Богу молится, а кто-то вот так — рэпчину втихаря толкает.

Так-то Генка у нас завзятый рэпер — до начала войны даже в какой-то хип-хоп группе тексты зачитывал. Или, как оно у них там правильно называется? Такое у него хобби на гражданке было, хоть он и пацан возрастной — две чеченских за плечами. Кому-то рыбалка с охотой в тему, а кому-то — рэп. Вот и пристал ко мне этот навязчивый мотивчик, словно банный лист к жопе.

Но, поначалу-то все, как по нотам шло — один в один, как в той песне: сегодня день был хороший, и вчера был такой же. Да и рейд, в общем-то, не особо трудным считался — серьезных формирований врага в районе Тарасовки, куда выдвинулась вчерашним ранним утром наша разведгруппа, быть не должно. Вот за этим-то и пошли, чтобы их дислокацию и численность уточнить. Руководство готовило прорыв обороны противника именно в этом направлении.

В рейд, хоть и не особо длительный, все равно готовились весьма обстоятельно — ведь любая, даже самая незначительная ошибка могла закончиться гибелью всей группы. Пацаны проверенные, надежные — вместе уже не раз за передок ходили. И так бывало, что в тылу у противника по нескольку дней зависать приходилось. Так что на каждого, как на себя самого положиться могу — не подведут.

И с физухой тоже ни у кого из нас проблем нет — порой сутками, как ломовым лошадям без отдыха копытить приходилось! Чахлые задроты у нас в группе просто не выживут, да еще и остальных за собой потянут — нагрузки-то запредельные! Так что в разведрейды, особенно с работой в отрыве от основных сил, неподготовленному и слабому бойцу вообще делать нефиг — можно запросто всю группу слить. Это, уже как в другой песне поётся: если хилый — сразу в гроб. Хоть песня и не об этом, но в отрыве от контекста — просто «в дырочку» ложится.

Даже мы, пацаны битые, пороху понюхавшие и уже не раз выполнявшие подобные задания, старались с собой ничего лишнего не брать, физические нагрузки и без лишнего груза серьезней не придумать. Поэтому — только необходимая снаряга: оружие, средства наблюдения, тепловизоры, аппаратура связи… Если необходимо работать с картами, то еще и планшеты.

Жрачки тоже по минимуму, но обязательно с повышенной калорийностью. И, конечно же, необходимое количество воды. Однако, если группа выходит на задание не на пару дней, а дольше, то столько воды с собою взять просто нереально — обязательно нужна предварительная доразведка местности на наличие родников или водоемов.

В общем, никаких особых трудностей не ожидалось. Обычная и привычная работа — чай, не первый раз в рейд уходим. Всё давно отлажено и отработано. Но каждый поход «за ленточку» легко может внештаткой обернуться — война, она условностей не любит. Предусмотреть всего даже в самом простейшем на первый взгляд рейде — невозможно. В любой момент прилететь может. Причём оттуда, откуда и не ждали вовсе.

Так что, боец-разведчик, будь готов! Готов всегда, готов везде, готов на суше и в воде! Никогда не думал, что придется четко следовать этим проверенным временем «заветам Ильича». А, на-ко вот, каким местом жизнь повернулась… Еще пару лет назад я и предположить-то не мог, что придётся, как деду моему, «войну потоптать», да еще и в разведке…

Помню, когда мальцом был, лет десяти от роду, меня отец, натурально так взяв за шкирку, на пасеку увез. В тайгу. В такую бездорожную глушь, куда даже обычная техника и не проедет, не пройдет. Отвез, да и оставил там на пол-лета. Нефиг, дескать, по улицам без дела болтаться — будешь, сынок, деду с пчёлами помогать — здоровый лоб уже вырос!

А когда я сопротивляться попробовал, жестко пояснил: мол, мнения твоего, пацан, никто не спрашивает. Будешь делать, что скажут! Вот если не умеешь — научим, а не хочешь — заставим! Армейские принципы в действии — с детьми тогда особо не церемонились, не то что сейчас. Ох, и как же я тогда был зол на отца, почти ненавидел. Считал, что пропали мои законные каникулы! Выстраданные прилежной учебой! А тут — в глушь! В тайгу! На пасеку к деду! Мне тогда казалось, что я там реально с тоски подохну!

Ни тебе друзей-приятелей, ни кинотеатров-спортзалов, ни пионерских лагерей. Из доступных развлечений только радиоприемник ВЭФ-202, беспородный кобелек по кличке Ангел (невзирая на кличку, злобный донельзя) и жутко кусачие пчёлы. А вокруг, на десятки и сотни километров пути, ни одной живой души. Дикие звери не в счет, они, как известно, твари бездушные. Хотя я в те счастливые времена наличием души даже не озадачивался — атеистом себя считал, как и все остальные в моём советском окружении.

Да и с дедом по отцовской линии я до этого момента особо не контачил. Суровым стариканом он мне тогда казался, хотя лет ему на тот момент чуть больше, чем мне сейчас было. Неразговорчивый. Можно даже сказать — нелюдимый. Из которого без особой нужды ни слова, ни полслова и клещами не вытащить. И как только бабушка померла, так он большую часть года в тайге и проводил. Пасека с пчелами, да охота с рыбалкой — вот и весь круг его общения.

А я с ним раньше только по большим праздникам встречался, когда за общим столом собиралась вся наша семья. А таких праздников для деда всего два было: День победы, да Новый год. Он даже дней рождений не признавал — никогда их не отмечал и не праздновал. Отчего (это я про Новый год) — я так никогда и не узнал.

А с Девятым мая без вопросов понятно было — всю войну мой дед прошел. С первого и до последнего дня! От Москвы и до самого Берлина в составе фронтовой разведки фрица поганой метлой с нашей земли гнал. Орденов и медалей у него столько было, что на парадный «спиджак с карманами», вынимаемый из шкафа только на этот знаменательный праздник, все награды не помещались — хоть на спину вешай.

Героический у меня был старик, только нашему с ним общению до моей «ссылки» в тайгу на пасеку, это никак не помогало. А вот когда стало не с кем даже словом переброситься, так я к нему и потянулся.

Да и сама «окружающая обстановка» этому весьма способствовала: тихие и теплые вечера у потрескивающего костра, непередаваемо огромное ночное небо с такими далекими и яркими звездами, лесные звуки, нехитрая, но такая вкусная еда из походного котелка на свежем воздухе, крепкий сон в палатке… И самое главное — фронтовые дедовские байки у мерцающих углей… Хоть он и не любил вспоминать о войне.

Черт побери, как же я скучаю по всему этому! По родителям, по деду, по своему безоблачному счастливому… Да-да, кто бы что ни говорил, хая Советский Союз и уничижительно обзывая его Совком, у меня было по-настоящему счастливое детство! Которое никогда бы не наступило без моего боевого старикана, и еще миллионов таких же героев, не пожалевших отдать за него самое ценное, что они на имели — свои жизни.

Мне горько и стыдно за тех несчастных, кто постарался это забыть! Конечно, им всем усилено помогали целых тридцать лет после развала СССР. Ссали в уши, перековывая сознание и натурально превращая в гребаных зомби. Нашим заокеанским «друзьям» не нужна была вновь возродившаяся из пепла сильная и независимая страна. И эти твари в человеческом обличье вновь постарались взрастить некое подобие Зверя, хребет которому с таким трудом переломили наши старики.

И самое страшное, что у наших «друзей» и «благодетелей», радеющих за «всеобщее мировое счастье», всё отлично получилось. Иначе я, человек абсолютно неконфликтный и миролюбивый, не обидевший за всю жизнь даже мухи, здесь бы сейчас не находился.

И опыта военного (о боевом даже и не заикаюсь) у меня к началу конфликта кот наплакал: военная кафедра в пединституте, сорокадневные сборы, да корочка лейтенанта запаса, которую я и в руках-то почти не держал — как в отделе кадров копию сняли при приёме на работу, так я её куда-то и забросил. И за прошедшие десятилетия ни разу мне военник не понадобился: ни на сборы не дергали, ни в военкомат не вызывали.

Да и гражданская профессия у меня самая мирная — деток учить. Как после института в школу пришел, так место работы и не менял. Одна у меня запись в трудовой книжке. Хоть и не сладко было в девяностые на школьных-то «харчах», но любимую работу не бросил. Зубами, бывало, скрипел от полного бессилия что-либо изменить, но держался.

Через что и с женой в итоге развелся — не понимала она меня, такого… Правильного, как она говорила. Ведь сколько раз «хорошо пристроить» пыталась, и не упомнить, чтобы «нормальную денежку» мог «лопатой загребать». И желательно, чтобы лопата поширше и повместительней была. Я ведь, без ложной скромности сказать могу, что являюсь отличным специалистом по иностранным языкам.

Лучше всего, конечно, у меня с немецким, какой я ребятам в школе и преподавал. Но кроме этого неплохо и с английским, а также французским и итальянским. Да я объясниться, худо-бедно, вполне могу на любом из европейских языков. Вот такой я полиглот. А к языкам интерес мне тоже дед привил. Да-да, всё там же — в тайге, на пасеке.

Он сам немецкий знал в совершенстве! Даже акцент у него был, как сам старик любил прихвастнуть — идеальный хохдойч[2]!

— Жаль только, — добавлял дед с едва слышной горечью в голосе, — Штирлица из меня не получилось.

Как оказалось, мой героический старик еще до войны обучался в какой-то очень секретной школе при НКВД, готовившей разведчиков для внедрения в ряды нацистов Третьего рейха. Вот в этой конторе его по языку конкретно поднатаскали. Да и не только по языку, по рукопашке и виртуозному владению разнообразным оружием, техникой и по прочим «сопутствующим» этому нелегкому «ремеслу» навыкам…

Ведь в разведку, а тем более в нелегальную[3], брали не каждого бойца Красной армии. Прежде всего разведчик должен обладать «железными нервами», уметь принимать решения с «трезвой головой». Уметь чётко мыслить в критических ситуациях, не поддаваться панике, уметь анализировать и делать выводы.

А еще плести заговоры в стане врага, регулярно подставлять и обманывать своих «коллег», лицемерить, интриговать, выдавать одно за другое, унижаться и унижать, а иногда, даже, убивать мешающихся агентов «подлым выстрелом в спину».

И при всём, при этом, необходимо сохранять убежденность, что делаешь ты это ради чего-то высокого и нужного, имеешь достойную, а возможно, даже великую цель. Иначе легко перегореть, разочароваться, или вообще «чердаком двинуться» что неминуемо приведет к ошибкам и провалу порученной миссии.

Что у деда пошло не так, старик мне не рассказывал. Но вместо заброски в Третий рейх он, в конце концов, оказался во фронтовой разведке, в составе которой и дошел до Берлина. Так, или иначе, дед все-равно оказался в столице нацистской Германии в качестве победителя.

Однако, даже по прошествии длительного времени после окончания войны, вбитых в секретной школе НКВД навыков старик не потерял. И, что самое смешное, он постарался передать их мне, сопливому пацану в форме этакой непринужденной игры.

Это я понял уже много позже, а в те годы мне было жутко интересно играть с дедом «в войнушку». Он учил меня умению по несколько суток выживать в лесу, самостоятельно добывая себе еду и воду устраиваясь на ночевки без палаток. Передавал секреты маскировки и незаметного передвижения по тайге, практически не оставляя следов. В тоже время я научился читать чужие следы, как звериные, так и оставленные человеком.

Он учил меня метко стрелять и ловко «драться», показывая хитрые приемчики и заставляя их повторять до полного автоматизма. И уже классу к седьмому, ко мне боялись цепляться даже отпетые хулиганы старше на два-три года. И конечно, он же дал мне и первые уроки немецкого. Временами мы целыми днями общались с ним на пасеке только по-немецки.

Моя учительница немецкого, когда я пришел на первый урок в четвертом классе, была просто поражена моими знаниями. А через пару лет она даже разрешила мне не посещать уроки, поскольку больше ничему не могла меня научить.

Однако, я на этом не остановился, ведя обширную переписку с пионерами-тельмановцами[4] из ГДР. Мы обменивались марками, значками, открытками, но самом ценным для меня приобретением были книги на немецком языке. Я, как мог и где мог старался их доставать, хоть это и было непросто. Но у меня получалось.

Интерес к языкам рос, и я попутно начал изучать в качестве «факультатива» итальянский и французский. А в седьмом классе напросился еще и на уроки английского в моей же школе. Ко мне начали обращаться за помощью в языках мои одноклассники, затем и ребята постарше.

После дополнительных занятий со мной (тогда я неосознанно пользовался «методикой деда» для быстрого и четкого запоминания разнообразной информации) они легко сдавали вступительные экзамены в институтах и университетах. И тут я понял, что мне очень нравится передавать свои знания другим людям. И преподавательская деятельность — это именно то, чем бы я хотел заниматься в своей дальнейшей жизни.

В общем, так я захотел стать учителем, и через несколько лет стал им! И за всю жизнь ни разу об этом не пожалел! И продолжал работать с детьми до тех пор, пока повестку не получил. Честно сказать, мне было легче свыкнуться с таким поворотом судьбы, чем иным мобикам — семьи у меня нет, а дети давно выросли, и уже самостоятельно стояли на ногах.

Зато собирали меня на фронт всей школой! До сих пор дети мне в часть пишут и посылки шлют. Каждое их письмо, каждый рисунок, каждая посылка с тёплыми вещами, связанными на уроках труда, сладостями или печеньем к чаю — словно глоток свежего воздуха!

Как же я хочу побыстрее вернуться назад к своим ребятам и девчатам! Но пока не могу — не закончилось еще ничего… Ведь кто-то же должен? Ну, должен же?

Должен занять место ушедших стариков, в своё время отстоявших нашу свободу и независимость! Должен победить ту погань, что жить нам спокойно не даёт! Должен принести мир в наши земли, охваченные войной! А то как я на том свете в глаза деду взгляну? Да и остальным фронтовикам-героям тоже? Этак, и от стыда можно сгореть, почище, чем в Геене Огненной. Видать, нынче и моё время пришло.

Так-то. Бывали дни и пожёстче.

Так-то. Раньше было сложно.

Так-то. Стало попроще.

Брызжет дождик осторожно…

Блин, действительно дождь пошел. Ну, ничего, мы люди привычные. Первое время действительно было жёстко и сложно. Теперь, совсем другое дело — привыкли, приспособились, научились воевать. Давим гадов потихонечку…

Понемножечку, помаленечку, по копеечке,

По зёрнышку, по семечку.

Я на работу с утра, на работу…

Такая вот у меня сейчас работа — Родину защищать!

И ведь не пропали впустую уроки деда! Как знал старик, что пригодится мне его наука. Я, когда на передок попал — сразу всё вспомнил: как вести себя, как двигаться, как стрелять… Да много чего… С небольшими поправками на современные методы ведения войны — все «детские» навыки, вбитые твердой рукой деда, отлично работали.

Ну, и командование это тоже заметило — зеленый мобик, а ведет себя как завзятый ветеран, прошедший не одну военную компанию. Так и в разведгруппу попал, а после и сам стал её командиром. Ребята подобрались как один — все опытные ветераны. Год уже вместе, и ни одного двухсотого[5]! Ранения случались, но своих всегда вытаскивали. И пацаны после лазарета всегда обратно возвращались.

Мы уже были практически в заданном квадрате — до Тарасовки рукой подать, когда Кирюха на мину наступил…

Глава 2

— Атас! Ведьма! Ложись! — истошно заорал я, услышав характерное завывание стальной крышки мины, улетающей ввысь при подрыве боеприпаса, за что она и получила своё прозвище. Ну и печальная слава, огромная зона поражения, минимальные шансы выжить при подрыве, как бы подтверждали выбор названия злобной представительницы нечистой силы.

Но предупреждение, в общем-то, и не требовалось: как подрывается прыгающая мина ОЗМ-72, а на военном жаргоне «лягушка» или «жаба», знал каждый боец в моей группе. При срабатывании мина выстреливалась из направляющего стакана вверх и подрывалась на высоте чуть менее метра. Как бы в прыжке. Отсюда и «прыгающая мина», и соответствующие ассоциации с прыгающим земноводным, хотя, и весьма притянутые.

На самом деле, довольно подлая штука, эта прыгающая мина. Поэтому единственный «рецепт», если чего-то зацепил, типа проволоки, на потенциально заминированной территории — это моментально падать ничком, закрывать руками голову и шею и молиться, чтобы каким-то чудом тебя не слишком сильно посекло осколками. И никаких, нахер, как в кино: «пока я на ней стою — она не взорвётся». Ещё как взорвётся!

Время замедлилось. Стало тягучим, словно загустевший кисель. Так всегда происходило со мной в критических ситуациях. Как будто мозговая деятельность неимоверно ускорялась под мощной дозой выброшенного в кровь адреналина.

Однако, тело так и оставалось грузным и неповоротливым, неуспевающим за разогнавшимся до немыслимых скоростей сознанием. И сколько бы я не пытался воспользоваться этой особенностью своего организма, у меня ничего не получалось.

Я стремительно шарил глазами (зрение — единственное, что мне подчинялось в этом «аварийном режиме») вокруг места, где была установлена мина, и не мог понять, как подобное могло произойти? Ну, не мог Кирюха так банально подставиться!

Поскольку чаще всего минные заграждения с ОЗМ-72 ставят классически, по наставлениям, с натяжными датчиками цели — растяжками, то колышки и проволока, леска — и есть основные признаки. По ним находят, где прикопана сама мина. Если применяется разрывной датчик и электронный взрыватель, признаком будет хаотично лежащая или висящая на препятствиях тонкая проволока. Но ничего подобного я заметить не смог, как бы не напрягал глаза.

Это могла быть мина с идущей от неё проводной линией управляемого подрыва. Если закопанная мина грамотно замаскирована, то её не найти, и даже МУВ[6] не торчит. Если провода тщательно спрятали — найти их тоже весьма проблемно. Только профи-сапёры с большим опытом обезвреживания подобных смертельных ловушек по признакам вмешательства в местность могут определить её местоположение, да металлоискателем еще можно или щупом.

Но в этом случае обязательно должно вестись наблюдение, ведь подрыв в этом случае осуществляется по проводной линии, уходящей куда-нибудь за укрытие, или в окоп. Если противник подошёл — цепь замыкают и подрывают нужную мину. Но противник нас здесь не ждал, и не мог раскрыть — зуб даю! У меня на это давно выработалась какая-то необъяснимая чуйка. Нет здесь никого! А значит, что?

А это значит, что могла быть реализована установка с нажимными датчиками цели с шариковым замыкателем от мин прошлых поколений. Наступил — взорвался. Однако, площадь самого датчика маленькая, её обычно увеличивают, положив на датчик доску и замаскировав её чем-нибудь сверху. Не слишком популярный вариант, но я и с таким дерьмом уже встречался. Но на этот раз ничего подобного не наблюдалось.

Остался всего лишь один вариант, самый продвинутый и самый для нас хреновый из всего перечня: применение противником заградительных мин вместе с неконтактным взрывным устройством НВУ-П «Охота», и последующими его версиями, способными автономно управлять пятью минами одновременно!

В течение длительного времени взрывное устройство, находящееся в грунте, регистрирует его колебания. Электронный блок получает сигналы с сейсмического датчика и анализирует их характер. Цель типа «человек» засекается на дальности до 150-ти метров! При дальнейшем приближении цели устройство готовится к подрыву мин. При приближении бойцов противника на расстояние порядка 15−20-ти метров подается команда на подрыв одной из мин. ОЗМ-72 или другой подобный боеприпас подрывается и поражает человека, попавшего в зону действия заряда, потоком осколков.

После взрыва устройство управления продолжает следить за колебаниями грунта. Если активность противника продолжается, а вибрации свидетельствуют о близком его нахождении, подается команда на подрыв второй мины. По такому алгоритму взрывное устройство поочередно активирует все пять мин.

Очень опасная штука. Пока есть доступные устройству мины, они будут подрываться при попытке эвакуации раненных или убитых. Обнаружить такую минную засаду очень сложно. Если удалось обнаружить, то подойти и обезвредить при корректной установке системы — ноль шансов. Срок службы комплекта «Охота» ограничивается только временем разряда используемых батарей, и может достигать девяти месяцев.

Похоже, что на этот раз мы основательно влипли и впервые за всё время провалили миссию. Я наблюдал, словно в замедленной съемке, как поднимается над землей металлический цилиндр прыгающей мины, с горечью понимая, что помочь Кирюхе сможет разве что Господь Бог. Пацан точно не жилец — слишком близко от него взлетел активированный боеприпас, почти из-под его ног.

Я стремительно прокручивал в голове варианты: каким же образом его можно спасти? Ведь как работает прыгающая мина: когда срабатывает взрыватель — воспламеняется пороховой замедлитель в запальной трубке, поджигающий вышибной заряд. Когда мина, под его действием, подлетает над землей — натягивается тросик, который дёргает взрыватель уже основного заряда, тогда и происходит большой бах.

Но там, где есть тросик — теоретически, конечно, можно избежать подрыва основного боезаряда, если не дать мине подпрыгнуть достаточно высоко. Накрыть своим телом, например. Но я о таких случаях даже не слышал. А когда спросил об этом инструктора на полигоне, тот ответил:

— Знаешь, боец, теоретически это не исключено. Но я не знаю ни одного счастливчика, кто бы пробовал это сделать. Ибо, если таки выпрыгнет — рванёт аккурат у тебя в животе, или в промежности. Хотя… так или иначе — всё равно помирать, а так — может еще кого из своих пацанов уберечь удастся.

Кирюха, видимо, тоже об этом слышал краем уха, поэтому и попробовал провернуть этот опасный фокус. Я видел, как его тело качнулось в сторону подпрыгнувшей мины, в безуспешной попытке поймать на взлете этот смертельный зеленый цилиндр. Но мой «разогнавшийся» до невиданных скоростей мозг уже сумел просчитать — не успевает. Еще мгновение-другое — и мина рванет. Я видел, как натянулся тросик запала основного заряда.

Однако, Кирюхе удалось сделать немыслимое — в своем последнем рывке он умудрился сбить мину руками в сторону и даже попытался накрыть её своим телом. Именно это, как я понял впоследствии, и спасло жизни остальных участников разведгруппы.

И мою в том числе — ведь я должен был погибнуть вместе с Кирюхой, поскольку находился от него на расстоянии пары метров. Генка и Колян в это время находились поодаль, заряд именно этой мины не должен был сильно им навредить.

Рвануло так, что из меня моментально вышибло дух и опалило огнем лицо, хоть я и успел закрыть его руками и отвернуться. Кирюху моментально разорвало на куски, окатив меня кровавыми брызгами и дымящимися кусками плоти моего боевого товарища.

Меня ударило в грудь словно тараном. Под бронежилетом что-то громко хрупнуло, а мою тушку, ставшую вдруг безвольной, откинуло в сторону словно поломанную куклу. Однако, тело Кирюхи, принявшее на себя основной удар, броник и каска, спасли меня от неминуемой гибели. Хотя ноги и основательно посекло начинкой мины и осколками корпуса. Еще до того, как сознание помутилось, и меня вырубило, я почувствовал, как разрывается моя плоть от множественных попаданий.

Командир! Командир! — Кто-то настойчиво звал меня, терпеливо вытягивая из спасительного и умиротворяющего мрака к яркому свету, непереносимой боли и непременным страданиям. — Командир, очнись!

Я с трудом распахнул веки, непонимающе уставившись в нависающую надо мной перекошенную физиономию Генки.

— А… это ты… Рэпер? — с трудом двигая одеревеневшим языком, выдавил я.

Такой у Генки позывной — «Рэпер». Думаю, что объяснять не надо, почему? У нас у всех здесь позывные. У Кирюхи, земля ему пухом — «Дезинфектор». Потому, как на гражданке он крыс давил в своей конторе, так же, как на фронте нациков.

Колян отзывался на позывной «Мазила». Но не от того, что плохо стрелял и постоянно мазал по мишени, а от того, что был художником «по состоянию души» — во всем старался увидеть прекрасное, а после войны реально хотел им стать. Кстати, задатки у него были замечательные, только учителя нормального никогда не было. Самоучка он — из какой-то глухой деревеньки в Сибири.

А у меня был самый простой и короткий позывной — «Чума». Производный от моей фамилии — Чумаков. Хоть простой позывной, как любил повторять Рэпер, но громкий — противник на нашем участке фронта Чуму боится, как чуму. Наша команда из таких передряг выбиралась, оставляя после себя несчетное количество трупов врагов, что временами меня самого жуть брала. Но, видимо, всё — отбегался…

— Командир! Живой! — Воскликнул Генка, едва не бросившись мне на грудь.

Но вовремя передумал, не ко времени сейчас крепкие дружеские объятия. Грудину у меня отшибло — будь здоров! Продохнуть нормально невозможно. Воздух в легкие с каким-то сиплым присвистом заходил, а во рту стоял не проходящий металлический вкус крови.

— Мазила… жив? — прохрипел я, с трудом проталкивая слова в глоку.

— Жив Мазила, командир! — быстро доложил Генка. — Он дальше всех стоял — за деревом укрылся. Даже не зацепило…

— Сам… как?

— Ерунда! — небрежно отмахнулся Рэпер. — Пара царапин и всё…

Однако, судя по выражению его обескровленного лица, это было совсем не так. Врет же, падла такая! Слегка опустив взгляд, я заметил, что левый рукав у Рэпера полностью намок от крови. А сквозь большую прореху в одежде виднеется пропитавшаяся кровью повязка.

— Ты мне… лучше… не бзди… боец! — напрягаясь из последних сил, прокаркал я. — Идти… сможешь?

— Да ты не переживай, командир — мы с Мазилой и тебя вытащим… — уклончиво ответил Генка, а его глаз неожиданно задергался в нервном тике. — Дезинфектора только не вернуть — в клочья порвало…

— Отставить… мать твою… Рэпер… — Я по капле выдавливал слова — в груди сконцентрировался комок невыносимый боли. — Вижу… что досталось… тебе…

— Да в порядке я…

— Головка… от буя! — Попробовал я схохмить, но задохнулся от недостатка воздуха. — Что… со мной… Рэпэр? — Попытка вдохнуть поглубже провалилась я тут же зашелся в обжигающем лающем кашле, забрызгав кровавыми каплями изо рта бледное лицо Рэпера. — Похоже… легкому трындец… — Просипел я, когда немного отпустило. — И ног… совсем… не чувствую…

— Подожди чутка, командир! — Отерев уцелевшим рукавом лицо от кровавых брызг, но только еще больше их размазав, произнес Генка. — Я тебя перевязал и промедолу[7] двойную дозу вмазал — ща полегчает! Ты только не помирай, Чума! С кем же мы долбаных отморозков кошмарить будем?

— Промедолу?.. — Я вновь захрипел, стараясь втянуть побольше воздуха в легкие.

Но напоминать Генке, что использовать этот анальгетик при угнетенном дыхании не просто не рекомендуется, в вообще запрещено — не стал. Мне, похоже, так и так труба! Отвоевался, кажись, доходяга…

— Ага, командир! Сейчас боль как рукой снимет! Чутка всего подождать. Помнишь же, как Медведю ногу оторвало? А он под промедолом сам до наших позиций дополз! Главное кровью не истечь! А мы тебя перевязали…

— А что… с остальными… «лягухами»? Не взорвались?

— А, ты тоже понял, командир, что мины оказались на сейсмодатчик «Охоты» завязаны? — спросил Генка.

— Ну…

— Дезинфектору поклон — он ведьму так удачно с траектории спихнул, что ей же НВУ и разнесло! Сдетонировала тротиловая шашка самоуничтожения на корпусе прибора!

Теперь понятно, без устройства управления остальные мины превратились в безопасные болванки. Пока мы болтали, промедол начал действовать. Боль затерялась где-то там, вдалеке. Она не ушла совсем, а лишь отступила, временно сдав позиции под действием мощного анальгетика.

Но я знал, она вернётся… Обязательно вернется и примется терзать мой многострадальный организм с удвоенной яростью. Но это потом… Для меня этого «потом» может уже и не быть… Надо использовать отпущенное мне время, чтобы позволить спастись хотя бы пацанам. Я на секунду закрыл глаза и расслабился, наслаждаясь отсутствием боли. В голове стояла звенящая пустота.

— Командир, ты чего? — Рэпер осторожно тронул меня за плечо, не дав «кайфануть». — Ты это, даже не думай…

— Отпустило… слегка… — просипел я, вновь открывая глаза.

— Ну, а я что говорил? — обрадовался он. — Сейчас мы тебя…

— Слушай… приказ… Рэпер… — Я не дал договорить своему боевому товарищу. Время работало против нас. — Подрыв… этой ловушки… не останется… без… внимания… — Хоть боль и притупилась, речь мне давалась с большим трудом. В груди что-то хрипело, свистело и булькало. А в ушах стоял звон — еще и контузия давала о себе знать.

— Понимаю, командир! — Тут же подхватил мою мысль Рэпер. — Если они таких ловушек в округе понатыкали, значит, в Тарасовке имеются куда большие силы, чем мы предполагали!

— Правильно… мыслишь… боец… — Выдохнул я. — И сейчас… они сюда… птичку[3] пришлют… а после… обязательно сами… заявятся…

— Согласен! — не стал спорить Рэпер. — Сейчас Мазилу позову, переноску для тебя сообразим, и валим отсюда…

— Вы… ухо̀дите… я… остаюсь… — безапелляционно выдавил я.

— Но, командир!

— Это… приказ… боец! — Я постарался собрать все оставшиеся силы, чтобы мой голос звучал как можно твёрже. — Оттащите меня… в какое-нибудь укрытие… Со мной… вам… не оторваться… А так… возможно… будет шанс…

— Командир, отправим Мазилу — он дойдет! А я с тобой останусь — отобьемся как-нибудь…

— Не обсуждается… боец… Идёте… вдвоём! — Я даже на локтях приподнялся, чтобы донести до Рэпера всю серьёзность ситуации. — Выполнять! — И вновь обессиленно опал на землю.

— Тихо, братва! — В кусты, где я пришел в себя, ловко занырнул Колян. — Птичка по наши души пожаловала!

Хоть в ушах у меня и продолжало звенеть, я расслышал характерный шелест воздуха, разрезаемого винтами БПЛА — геликоптера. Вражины действительно не дремали. Правда, на мой взгляд, чего-то слишком долго телились. Я бы своих бойцов за такое по головке бы не погладил! Меня за прошедшее время и оттащить в густую зеленку успели, да еще и перевязать, и обезболивающим напичкать.

А врагу нельзя давать времени, чтобы он дух перевел и с силами собрался! Его нужно кошмарить быстро, записывая, по возможности, в двухсотые! Иначе, если ты врага не заземлишь, то он тебя обязательно прикопает! И даже скупую мужскую слезу на твоей могилке не пустит. Если вообще она у тебя будет, эта могилка.

— Вот, падла, летает! — прошипел сквозь сжатые зубы Колян, наблюдая, как управляемый вражеским оператором квадрокоптер планомерно облетает место гибели Дезинфектора. — Может, снять её, командир? — Он выразительно качнул стволом автомата. — Снесу на раз, хоть я и Мазила!

— Отставить… — прохрипел я. — Пусть его… А вам уходить… пора… зеленка густая — шансы есть…

— Ты чё, Чума? — Едва не взвился на дыбки Мазила. — Мы своих не бросаем!

— Это… приказ, боец! — Я попытался сконцентрироваться, но сил оставалось всё меньше и меньше. — Оттащите меня… подальше в лес… и уё!

— Командир прав, — неожиданно пришел мне на помощь Генка. — Сейчас важно нашим сообщить обо всей этой хрени с минами.

— Так это… а как же… — опешил боец. — Найдут же… Да и кровью истечет — перевязали так себе… Нет, ты как хочешь, Рэпер, а я с командиром останусь!

— Вот, тля! — Я скрипнул зубами от непроходимого упрямства Мазилы и даже дышать от злости «ровнее» стал.

Случался за ним такой грешок — мог так рогом в землю упереться, что хоть кол у него на голове теши. Но за своих порвет и жизни не пожалеет. На собственном горбу из-под плотного минометного обстрела пацанов вытаскивал. И как же мне этих балбесов спасать, когда они к голосу разума даже не прислушиваются?

Решение пришло мгновенно: я рванул слабеющей рукой пистолет из кобуры и, подставив прохладный металлический ствол под собственный подбородок, прошипел:

— Валите нах… пацаны! По-хорошему… прошу… А не то… сейчас сам себе… башку… в хлам разнесу!

Глава 3

По вытянувшимся от изумления лицам своих бойцов я понял, что такого поворота никто из них не ожидал.

— Слушай, командир, не газуй! — осторожно произнес Мазила, подвинувшись ко мне поближе. — Похоже, тебе чердак здорово отшибло… Не дури, а то действительно пальнешь ненароком.

Но его хитрость не удалась, я прекрасно видел, что он примеряется, как бы половчее выдернуть у меня пистолет из дрожащей от напряжения руки. И у него получится — сейчас меня даже муха легко забодает, а не то что этот амбал-переросток.

— Да… как вы не поймете… балбесы… — Я показательно сдвинул большим пальцем «флажок» предохранителя, поставив оружие на боевой взвод. — Не жилец я… уже… Не дотащите… — Меня вновь скрутил жесточайший приступ кашля, а из горла хлынула пенящаяся кровь.

— Писец, походу! — выругался Рэпер. — Похоже, что острым осколком ребра ему легкое проткнуло, — произнес Генка, бережно и ловко выхватывая пистолет из моей ослабевшей руки. — Потащим — еще сильней пропорем. Внутреннее кровотечение окончательно доконает… И ноги не работают…

— Откинусь я… пацаны… через пару-тройку… часов… и отойду… — Наконец, кое-как справившись с кашлем, едва слышно просипел я. — Валите… уже… нашим сообщить надо… А я… тогда со спокойным сердцем… помру…

— Не по человечьи это! — прогудел Мазила, сжав кулаки до хруста. — Ведь эти твари и не похоронят же! Они даже своих-то жмуров хоронить не собираются.

— Переживу я… как-нибудь… это неудобство… — вновь попытался я схохмить, но судя по насупившемуся лицу Коляна, ему эта шутка совершенно не зашла. — Чем я лучше… Дезинфектора? — напомнил я ему про нашего погибшего товарища.

— А если всё-таки выживешь, Чума? — заикнулся Рэпер, скрипнув зубами.

— Это… уже… не ваша головная… боль…

— Вот что, командир, — наконец с тяжелым вздохом произнес Колян, вдоволь наигравшись желваками, — я тут, когда осматривался с пригорка, избушку неподалеку заприметил. Не больше километра до неё. Похоже, это уже выселки Тарасовские. Рядом с избушкой баня была, а из трубы дымок шёл…

— Думаешь, там наши подрывники засели? — Тут же среагировал на информацию Рэпер.

— Сомневаюсь. — Мотнул головой Колян. — Они бы засуетились после такого взрыва, а там только старуха какая-то из домика выползла, и всё. Предлагаю командира туда оттащить. Если уж… — он нервно сглотнул. — … помрет Чума, так может, хоть старуха эта его по-людски и похоронит?

— И вы… тут же… уходите? — уточнил я, удерживаясь в сознании из последних сил.

— Клянусь, тут же уйдем, командир! — Лупанул себя кулачиной в грудь здоровяк.

— А то еще и выживешь! — вновь оптимистически произнес Рэпер, баюкая поврежденную руку. — Мы за тобой обязательно вернемся!

— Постараюсь… — последнее, что произнес я, перед тем, как окончательно отрубиться.

В себя я пришел уже на самом подходе к одинокому подворью, стоявшему на отшибе от небольшого населенного пункта Тарасовка. Отчего хозяин избы выстроил своё жилище так далеко от основного поселения, я не представлял. Видимо, какие-то причины у него всё-таки были. Действие промедола еще не закончилось и боли практически не было.

Только тело было чужим и непослушным. Я даже голову, болтающуюся в такт шагам Мазилы, тащившего меня на своей могучей спине, приподнять не сумел. А в общем — всё хорошо, прекрасная маркиза! Всё хорошо, как никогда.

Двор избы, обнаруженной Коляном, оказался обнесен крепким высоким забором из потемневшего от времени горбыля. С немного покосившимися широкими воротами и небольшой калиткой, в которую прикладом автомата постучал Генка.

Я хотел было «наругать» своих бойцов за проявленную беспечность: хоть бы предварительно проверили объект на наличие врагов, но сил никаких не было абсолютно. Да и сознание постоянно уплывало в «неведомые дали», продолжая выключать меня время от времени.

Через пару минут калитка со скрипом распахнулась, а на пороге возникла крепкая дородная старуха, облаченная во всё черное, и с завязанным под подбородком черным же платком на голове. При виде трех вооруженных и окровавленных мужчин, она нисколько не испугалась, лишь с интересом принялась разглядывать незваных гостей, как будто изумляясь нашей неслыханной наглости.

— Бабуль, — улыбнувшись во все тридцать два, весело произнес Рэпер, — фрицы в городе есть?

— Господь с тобой, хлопчик! — так же добродушно улыбнулась в ответ бабка. — Фрицев, почитай, последний раз в сорок четвертом видала. У нас нонче и своих иродов хватает — на днях всю Тарасовку заполонили!

— Погоди, бабуль, а сколько ж тебе стукнуло-то? — натурально изумился Генка. — Если ты фрица в сорок четвертом видала?

— Да сколько бы ни стукнуло — все мои! — озорно сверкнув глазами, ответила старуха. — Ну? И чего стоим, как три тополя на Плющихе? — неожиданно накинулась она на пацанов. — Заходите скорее, робятки! Неровен час, дроны поганые опять налетять! А у меня золовка[8] совсем плоха — отвадить их уже не смогёт!

Не раздумывая над странными словами бабки, пацаны проскочили вместе со мной во двор, а старуха заперла за ними скрипучую калику.

— Сюда айдате, хлопчики, под навес! — Суетилась вокруг нас старушенция.

Для человека, разменявшего, по меньшей мере, девять десятков, выглядела она на редкость живой и бодрой. А судя по мимической реакции Рэпера, это заметил не только я один.

— Тащи командира быстрее, Мазила! — поторопил Коляна Генка, внимательно «сканируя» воздух на предмет наличия БПЛА.

— Тута птахи дьявольские вас не засекут! — успокоила его старуха, когда парни заскочили под основательно возведенный у стены навес, и мелко-мелко перекрестилась несколько раз, отчего-то опасливо поглядывая в сторону избы. Словно боялась, что кто-то, находящийся внутри, это непременно заметит и не одобрит. — Вот сюда пока ложи болезного свово! — Указала бабка на широкую деревянную лавку, а сама задернула потрепанную брезентовую штору, отгородив нас занавеской от всего остального мира.

— Бабуль, а ироды из Тарасовки к тебе не часто заглядывают? — после того, как меня уложили со всеми предосторожностями, поинтересовался Рэпер. — А то ведь, если нас найдут…

— К золовке моей они лишний раз соваться поостерегутся, — тоненько хихикнула в кулачок старуха. — Сунулись один раз, хоть и предупреждали их добрые люди, — продолжала туманно нести какую-то ересь бабка. — Но дурное дело нехитрое! Теперь десять раз подумают… В прежний раз просто обдристались, а ведь могла бы и со света сжить начисто!

— Погодь, мать, — пробасил Мазила, — кто ж твоя золовка, что её даже отморозки боятся?

— Сразу видно, робятки, что не местные вы, — вновь по-доброму улыбнулась старуха, сверкнув не по возрасту здоровыми зубами. — Знаете, как наши выселки в станице называют?

— И как? — поддался на провокацию простодушный Колян.

— Гнилым углом в народе кличут, — ответила старушенция, — либо Ведьминой балкой. Лет уж триста как.

— Так выходит, что твоя золовка… — запнулся Мазила, не желая обидеть хозяйку.

— Чёго замолчал, здоровячок? — Прищурила выцветшие от возраста глаза бойкая старуха. — Говори, раз нача̀л. Ведьма она! Уж и не припомню, в каком поколении. Еще со времен Петра Анчихриста род её ворожеит.

— Прям всамделишная ведьма? — не поверил Колян.

— Всамделишней не придумать! — отбрила его старуха.

— Так, может, бабуль, она нам и командира на ноги поставит? — с какой-то потаённой надеждой произнес Мазила. — Пошепчет там чего, травками своими колдовскими попоит…

— Боюся тебя разочаровать, внучок — помирает золовка моя! Сто четыре ей, до ста пяти совсем чуток не дотянула… — Из старухиного глаза выкатилась одинокая слезинка и прокатилась по морщинистой щеке. — Уж пять дён, как мучается — отойти не могёт, голуба моя! — продолжила бабка, промокнув слезинку уголком черного платка. — Старшого вашего, наверное, Господь раньше приберёт, чем она к своему… — Старуха что-то невнятно прошептала и вновь мелко перекрестилась. — … отправится. Кажный божий день баню топлю, чтобы тело обмыть, да похоронить по-людски… А она всё не отойдет никак… У меня уже вся душа кровью истекла…

Из избы неожиданно раздался истошный душераздирающий крик, от которого даже мои парни, готовые, казалось бы, ко всему на свете, аж подпрыгнули.

— Мучается бедная… — вновь повторила старуха. — Терзает её про̀клятая сила…спокойно уйти не дает.

— Так может, её в больничку надо? — наморщил лоб Мазила, после очередного истошного вопля, донесшегося из избы.

— Какая больничка, когда вокруг такое? — грустно усмехнулась бабка. — От станицы, почитай, живого места не осталось — ни одной больницы и ни одного врача!

— Так давай я ей дозу промедола вколю, — от всей широты души предложил здоровяк.

— Да не поможет ей уже ничего… — отмахнулась бабка от «щедрого» предложения моего бойца. — Ни промедола твоя, ни лекарь городской. Сила ей уйти спокойно не дает… Так и будет мучиться до самой смерти… Я уж ей и могилу выкопала, и кол осиновый, покрепче, приготовила, и камней натаскала…

— Постой, бабуль, а кол-то зачем? — Вот тут уже Мазила натурально опешил от подобного заявления бабульки. У него глаза из орбит едва не вылезли.

Да и Рэпер едва в осадок не выпал, хотя за три военных кампании повидал всякого. Но я-то своих парней не первый день знаю. И даже под солидной дозой промедола их реакции просчитать могу. За столько лет в школе с детьми и не такому научишься! А пацаны мои, даром, что взрослые лбы, успевшие и жизни, и пороху понюхать — поведением не слишком-то далеко от детей убежали.

— Как зачем, милай? — Бабка взглянула на Коляна, как на распоследнего дебила, не понимающего самых простых вещей. — Сила-то колдовская, непереданная, по-всякому выход искать будет. И найдет, уж будьте уверены! Заложной покойницей[9] станет — навкой, аль упырыхой, что юшку[10] по ночам у живых сосать будет. Не можно так! Поклялася я Акулине, золовке моей, что всё чин по чину сделаю: и в гроб лицом вниз покладу, и кол вобью, и камнями могилу зало̀жу[11]. Могилку я тоже, как в таких случа̀ях водится, у самой кромки леса справила[12]. Благо, недалече, а то тяжко мне, старухе, одной-то…

— Точно-точно! — неожиданно просветлел лицом Генка. — Слышал я в детстве от бабки своей такие сказки. Дескать, если ведьма свой дар кому-нибудь не передаст, сильно мучиться перед смертью будет?

— Бабка твоя — умная женщина, милок! — Кивнула старуха. — Всё верно тебе сказывала — ведьма, не передавшая силу, умирает мучительно и тяжело. В старину дом такой умирающей ведьмы заколачивали намертво, и немногие решились бы присутствовать рядом в момент ее кончины. Иногда дикие вопли и крики люди слышали несколько дней и ночей подряд.

— А если передаёт? Ну, свой дар? — вставил Мазила.

— Если передаёт — то умирает она легко и быстро, без мучений, — ответила старуха.

— Так чего же тебе, например, не передала? — продолжал допытываться Колян.

— Я бы взяла, да не можно мне… — Она виновато развела руками. — Только кровной родне, аль кому с предрасположенностью… А таких — один на мильён! Не сыскать. А родни кровной и не осталось у бедняжки. Вот и тянет дар ведьмачий из неё все жилы, покуда жива. И после смертушки лютой тоже не оставит… — Старуха шмыгнула носом, с трудом сдерживаясь от слез. — А ведь она, ро̀дныя, никогда плохого людя̀м старалась не делать… Так, по-мелочи, чтобы дар чертов ублажить, утешить… Помогала много больше: врачевала, заговаривала, мужей в семью возвращала… Меня вот с того света пару раз вытаскивала! Да я бы за неё в самое пекло б спустилась, и бесу тому всю бороденку выдернула бы! — И она вновь истово перекрестилась, поглядывая в сторону избы.

А железный у бабки характер — этого не отнять. Я бы её легко в свою разведгруппу взял, была бы она лет на пятьдесят помоложе. Даже не взирая на то, что баба. Чувствовался в ней несгибаемый стальной стержень, которого у иных молодых и не будет никогда.

И вообще, я находился в какой-то странной прострации, словно собственная судьба меня совсем перестала волновать. Я понимал, что без оказания мне своевременной медицинской помощи (а её уже точно не будет), обязательно умру. Но отчего-то был спокоен, как никогда в жизни. Хотя, может быть такое влияние на меня оказывала двойная доза вколотого анальгетика? Не знаю. Но думать об этом совсем не хотелось.

— Да чего я всё о себе, да о своих бедах, робятки! — неожиданно спохватилась старуха. — Вам-то чем могу помочь, касатики?

— Тут такое дело бабуль… — начал «издалека» Рэпер. — На мину мы нарвались. Одного из наших убило, а командира здорово осколками посекло… И, похоже, грудину проломило с разрывом легкого…

— Да вижу я, вижу, касатики… — произнесла бабка, внимательно впиваясь своим мудрым взглядом выцветших глаз в мои затуманенные наркотой зрачки. — Я хоть и дара ведовского не имею, но за жизнь нахваталась у Акулины по верхам… Не хочу огорчать вас, робятки, — старуха отвела от меня взгляд, — но не жилец ваш командир — смертушка у него уже в головах стоит! К утру точно помрёт — у меня глаз на покойников намётан…

Самое странное, что я реально ощущал эту «смертушку, стоящую в головах». Вот раньше никогда не задумывался, отчего некоторые старики могли точно сказать, что умрут именно в этот день, и умирали. Просто они тоже чувствовали «смертушку в головах». И оно, оказывается, совсем не фигура речи.

— Нам уходить надо, бабуль, — произнес Мазила, собравшись с духом. — Здесь нас рано или поздно вычислят… По следам… Наследили мы здорово… И тебе за нас достаться может…

— А его, значит, у меня оставить хотите? — Строго посмотрела на моих ребят бабка. Сначала на одного, затем на второго.

— Да, мать… — Выдавил Рэпер. — Нам уходить надо, но мы за ним обязательно вернемся…

— И не мечтай! — Жёстко произнесла старуха. — Не жилец он! — Как отрезала она.

— Тогда хотя бы похоронить его по-человечески… — пробасил Мазила, с хрустом сжимая и разжимая кулаки. Он всегда так делал, когда жутко нервничал. — Эти ведь не похоронят…

— Ироды-то? — уточнила старушка. — Эти точно не похоронят. Навидалася я в детстве таких же, продавших Родину и память предков за тридцать серебряников. Тогда их полицаями, да фашистскими холуями обзывали… Тьфу, погань! — Старуха сморщилась, и её морщинистое лицо превратилось в натуральное печёное яблоко. — Когда уже вы, робятки, окончательно до нас придёте и вес этот сор вычистите?

— Скоро, мать, скоро! — твердо и прямо глядя хозяйке в глаза, произнёс Рэпер, словно клятву давал. — Всех вычистим, дай только сроку маленько.

— Спасибо, внучок, — серьёзно произнесла старуха. — Что-что, а ждать мы привычные. Дождемся! В сорок четвертом же дождалися. А уж на что фрицы сильными были, всё одно сломили гадов! Ступайте с Богом, ребятки! Господь вас храни!

— Спасибо, мать! — Рэпер со слезами на глазах обнял бабку здоровой рукой и поцеловал её в дряблую щеку.

— Бабуль… — Аккуратно сдавил их в своих медвежьих объятиях и Мазила. — И тебя пусть Господь хранит!

— Вот что, робятки, негоже командира вашего под открытым небом оставлять — заносите его дом, — распорядилась старуха. — Акулине, думаю, такое соседство не повредит. А то, глядишь, и поможет отойти поскорее… — Вновь смахнув слезинку, произнесла он. — На миру, как бають, и смерть красна. Всё не в одиночку… Несите его в дом, касатики.

Парни бережно подхватили меня на руки и осторожно занесли в избу. В сенях остро пахло сушеными травами, пучки которых были в изобилии развешаны на стенах. Но меня быстро пронесли горницу, обойдя большую беленую печь, занявшую едва ли не полдома. Темные бревенчатые стены и потолок, массивная мебель явно ручной работы — я как будто перенесся во времени на полвека-век.

— Вот сюда, на мою кровать ложите, — указала старуха на пустующую кровать с кованой металлической спинкой и панцирной сеткой, накрытой толстой периной.

Кроватей в горнице оказалось две: на второй неподвижно лежала изможденная худая старуха с желтым восковым лицом. Если не знать, что она ещё жива, так легко за мертвую можно принять. В комнате было темновато — окна задернуты плотными шторами, так что больше ничего рассмотреть я не успел, разве что закрытое каким-то одеялом большое зеркало.

Кровати стояли в углу, буквой «Г» и изголовьями друг к другу. Видимо, чтобы старухам при жизни было легче общаться, не напрягая голоса. Меня уложили на кровать, а голова умирающей «ведьмы» оказалась совсем рядом. Но меня это вообще не напрягало. Меня сейчас напрячь уже ничего не могло.

— Всё, робятки, прощайтесь… А после я вас покормлю, — произнесла старуха, выходя из избы.

— Командир… — Тяжело дыша, произнес Рэпер, склонившись надо мной. — Не помирай… слышишь!

— Да… слышу-слышу… — прошептал я. На большее уже не хватило сил.

— Выживи, сука, любой ценой выживи, Чума! Понял? — произнес Рэпер, а я почувствовал, как на мое лицо упала несколько горячих капель влаги.

— Сырость… не разводи… боец… — прохрипел я, догадавшись, что это совсем не кровь.

— Держись, командир! — коротко произнес Мазила.

— Валите уже… — прошептал я. — Время… дорого!

Рэпер распрямился и встал возле кровати по стойке смирно. Рядом с ним застыл и Мазила. Синхронно отдав мне честь, они, больше не оборачиваясь, вышли из избы. После того, как хлопнула входная дверь, силы меня окончательно покинули. Накатило оцепенение. Ног я и без того не чувствовал, а сейчас начали мерзнуть руки. В голове поселилась какая-то гулкая пустота.

— Жить хочешь, касатик? — неожиданно раздался в этой пустоте чей-то слабый и свистящий шёпот.

Самое интересное, что голос этот я слышал не ушами, он просто прозвучал у меня в голове, отдаваясь в висках шорохом морского прибоя.

— А что… — сбросив оцепенение, шевельнул я губами, — есть… варианты?

Глава 4

— Услышал! — Донесся до меня словно бы облегченный «выдох», хотя в избе продолжала стоять звенящая тишина. — Значит, не ошиблася старая — есть в нём задаток…

— Кто… ты?.. — продолжал я хрипеть, не в силах приподнять голову от подушки. Сил, чтобы осмотреться уж не было. Даже невесомые прежде веки все сильнее с каждым мгновением наливались свинцовой тяжестью, не давая больше раскрыть глаза. — Подойди… не вижу…

— Побереги остатки сил, хлопчик! — прошелестел голос в моей голове. — Говори без звука — лишь силой мысли.

— Я же… тля… — Меня вновь скрутил приступ кашля. Я почувствовал, что по подбородку вновь потекла теплая и густая влага. — … не гребаный… телепат… — Булькнув кровью, сумел выдавить я.

— Я тоже не телепат, но ты меня всё-таки «слышишь», — возразил голос в моей голове. — Сделай это! У тебя получится! — продолжил он меня уговаривать.

— Как же всё, сука, достало! — подумал я, чувствуя накатывающие подобно морскому прибою волны холода и понимая, что вот-вот отдам концы. А голос, похоже, просто слуховая галлюцинация перед смертью. — А жить так хочется, ребята! И вылезать уж мочи нет![13] — Неожиданно пришли мне на ум строчки фронтовой песни, перепетой в свое время «Чижом и Компанией».

— Поверь мне, милок, — звучавший в моей голове голос вновь проявился, — бывают такие моменты, когда желание умереть во стократ сильнее…

Незримая «завеса», разделяющая сознания, неожиданно приподнялась, и меня затопило такой чудовищной волной непереносимой боли, которую я и представить себе не мог даже в самом жутком кошмаре. Кричать я уже не мог, а моё и без того истерзанное тело резко скрутило судорогой и затрясло «в припадке». Это длилось всего лишь мгновение. Мимолетное. Занявшее секунду, а, возможно, десятки и сотые её доли. Но мне хватило с лихвой, чтобы как следует это прочувствовать…

— Теперь понимаешь, касатик, как я хочу умереть? — Чудовищная боль ушла, оставив лишь «привычные» страдания от ранений.

— Так ты та самая ведьма? Золовка Акулина? — Догадался я, припомнив рассказ приютившей нас бабки.

— Пять дён терзает меня ведовская сила… Пять дён на пороге стою… Помоги, касатик! Нету моченьки моей эту муку терпеть!

— Как помочь? Чем? — Не знаю, может быть, я действительно такой долбанутый на всю голову, как мне бывшая всегда говорила, но пройти мимо чужой беды я не могу. — Я ведь тоже… Как бы это сказать? Несколько не в форме…

— Знаю, родной, знаю! — Заметался в моей голове шелестящий шепоток мучающейся старухи. — Я поэтому до тебя дотянуться и смогла, что мы оба на пороге стоим…

— На каком еще пороге?

— На границе, — ответила Акулина, — м ежду жизнью и смертью. Только меня дар ведовской крепко на земле грешной держит. Спокойно уйти не дает. А срок мой весь вышел. И жить мне неможно, и умереть никак. Не успела я силу передать — некому было…

— А мне теперь передать, значит, можешь? — Спросил я напрямую — не люблю ходить вокруг, да около.

— Тебе могу, касатик, — тоже не стала юлить ведьма, — задаток у тебя хороший имеется! Даже у меня такого не было — примет тебя сила. Но только, если сам на это пойдешь. По собственной доброй воле. Я ведь тебе не просто так завесу на мгновение приоткрыла… Чтобы понял, что ждёт тебя в конце ведовского пути…

— Если я твой дар приму — не умру сегодня? — Я подошел к самому главному для себя вопросу.

Ведь склеив ласты, я исчезну. Навсегда. Как личность. Даже, если и существует это пресловутое «перерождение душ», вновь возродившись в новом теле я ничего не буду помнить об этой своей жизни. Такого меня, каков я есть, уже никогда не будет. И, если появилась возможность задержаться на этом свете подольше — я ей обязательно воспользуюсь.

А все грядущие проблемы буду разруливать по мере их возникновения. Вот только стоит еще уточнить некоторые нюансы владения этой самой ведьмовской силой. А то окажется еще, что обязательно нужно будет пить кровь девственниц, или есть младенцев на ужин. На такое безобразие подписываться я не хочу.

Хотя… С девственницами еще туда-сюда, можно затариться необходимым продуктом на какой-нибудь станции переливания крови. А вот с младенцами явный перебор.

— Да, — подтвердила ведьма, — твоя душа останется в этом мире, и не уйдёт за грань. И никакой крови девственниц и младенцев на ужин! — Акулина даже шутить пыталась под прессом жесточайшей боли, которую я и мгновения вытерпеть не мог. — Это действительно перебор!

Вот, тля! Она что, все мои мысли читает?

— Но дар обязательно будет требовать от тебя «пищи» — темной ворожбы. Иначе — накажет! Не так сильно, как в моём случае… Но поверь — тебе не понравится! — Продолжала наставлять меня ведьма. — Я всю жизнь выкручивалась, стараясь сильно не вредить людям. Но, чем больше ты творишь «зла», тем сильнее растут твои «веды»…

— Веды? А это что за зверь?

— Веды — это чин ведуна или ведьмы в общей иерархии. Всего вед тринадцать. Я доросла лишь до второй, потому что всю жизнь выкручивалась только мелким злодейством, стараясь больше помогать людям, чем причинять им зло. Чем выше чин ведуна, тем более мощными и разрушительными будут его воздействия на реальность. Но ведьм высшего чина после столетий преследования их святой церковью, почитай, и не осталось уже. Я лишь единожды встретила свою «товарку по ремеслу» — шулму, калмыкскую степную колдунью семи вед. Так вот, она легко могла устроить песчаную бурю и похоронить под ней целый город. На тот момент её возраст перевалил за три столетия…

— Сколько? — перебил я Акулину. — Три сотни лет?

— С повышением чина развивается не только сила ведьмака, но и его бренное тело. Мне почти сто пять! За всю свою жизнь я ни разу не болела! Можно сказать, ухожу в расцвете сил… С тремя ведами был бы шанс дотянуть до полутора сотен.

— Это значит, что мне волей-неволей придётся творить «зло»? Хоть какое-нибудь, чтобы элементарно выжить?

— Да, — вновь честно ответила старуха. — Но я знаю, как тебе в этом помочь. И точно знаю, что ты справишься! Да и мне, старой, весьма поможешь избавиться от этой непосильной но…

Мысленная связь неожиданно прервалась на полуслове, а я, уже наяву, услышал жуткий надрывный крик и протяжный стон, преходящий в невнятные стенания. Похоже, что Акулину настиг очередной приступ. Но меня, отчего-то, уже совсем не трогали её вопли. Мне стало как-то всё равно. Словно всё произошедшее происходило где-то далеко-далеко, и абсолютно не со мной. Похоже, что я уже всё…

— Протяни руку за голову! — Вдруг просипел над моим ухом сорванный истошными криками голос ведьмы. — Скорее! Ты уже уходишь за грань!

Я шевельнул холодеющей рукой, с трудом отрывая её от матраса. Неожиданно накатил страх: а вдруг всё это бред? Бред моего отключающегося сознания? И, несмотря на все ухищрения, я сейчас умру? Вот прямо сейчас… сию же минуту… А ведь я еще не такой старый, и у меня еще масса планов… Чудовищным усилием воли я задвинул этот страх в самый дальний и «пыльный чулан» своего мозга и вплотную занялся непослушной рукой.

Для того, чтобы закинуть её за голову, потребовались неимоверные усилия. Рука падала обратно на кровать, съезжала с подушки, я никак не мог просунуть её сквозь кованные прутья спинки кровати… А темный бревенчатый потолок уже начал вращаться перед моими глазами, постепенно тускнея всё больше и сильнее, и уходя в вечный мрак. Или это я уходил во мрак? Похоже, что именно я.

Последним усилием я, наконец-то, пропихнул свою расслабленную холодную кисть сквозь прутья и почувствовал, как в нее вцепилась цепкая старухина рука. Я ощутил прикосновение к своим пальцами сухой кожи умирающей ведьмы и испытал на прочность крепость её захвата. Надо признать, что вцепилась она на совесть. Я понял это даже своим сознанием, тухнущим словно свеча на ветру.

— Принимаешь ли ты мой дар по собственному желанию? — зачастила Акулина, стараясь как-то удержать меня на этом свете. — Отвечай!

— Да… — Прохрипел я вместо ответа, чувствуя, как начинается предсмертная агония.

— Понимаешь ли ты всю ответственность этого решения?

Меня затрясло, а смертельный холод вцепился костлявой рукой мне в глотку. Но все-таки я успел выхаркнуть:

— Да…

— Тогда прими эту силу целиком и полностью! Растворись в ней без остатка! Теперь ты — лишь часть силы, а она — лишь часть тебя! Лишь вместе вы единое целое! Она твоя навеки вечные…

— Да-да-да… — Чего там еще кричала ведьма, я уже не понимал, но на всякий случай безостановочно соглашался до тех пор, пока моё сознание окончательно не потухло.

— Найди книгу! — Было последним, что я расслышал от облегченно вздохнувшей старухи, наконец-то освободившейся от своей непосильной ноши, которая тяжелым ярмом легла уже на мою душу.

Так ли оно было на самом деле, либо мне всё привиделось, прислышалось, да примерещилось, я так и не понял. Я «с головой» ухнул в темное небытие вековечного хаоса, существовавшего до рождения мироздания, и который будет существовать даже после конца всех времен, и погружался всё глубже и глубже, пока не растворился в нём окончательно.

— Ох, ты ж, божечки мои, отошла сердешная! — Было первое, что я услышал, вновь выплыв из вязкого мрака безвременья. — И силу тебе не передала! Как же мы теперь будем-то, а доча? Ведь был жа у тебя задаток-то… Был! Твоею сила ведьмовская должна была стать! И кому ж теперь её дар отошел, раз твоя бабка спокойно умереть смогла?

Голос был высокий. Женский. Слегка подрагивающий и визгливый. И явно чем-то напуганный. В нем четко ощущались «нотки» панического страха и неуверенности «в завтрашнем дне», окрашенными отчего-то в ядовито-желтые тона. Я словно бы видел произнесенные слова наяву, даже не открывая своих глаз.

А старуха, выходит, отошла-таки? Отмучилась бедная? Я до сих пор помнил приоткрытую на мгновение завесу боли, с которой ведьма существовала несколько дней. Меня едва опять колотить не начало от этих «веселых» воспоминаний. Пусть ей земля пухом — она за все свои грехи с лихвою страданиями рассчиталась.

— Сколько раз вам говорить, мама⁈ — В раздавшемся следом сердитом и звонком девичьем голоске, наоборот, преобладали красные оттенки решительности, разбавленные серо-стальным цветом отваги и упорства. — Нету никакого вашего боженьки! И бабушка никакая не ведьма! И не существует никаких волшебных сил — враки всё это! Церковные происки — опиум для народа! И я, как комсомолка, во весь этот поповский псевдонаучный бред не верю! И верить не собираюсь!

Комсомолка? Да ну нах! Я всё еще туго соображал, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли. На этих территориях комсомол, как, впрочем, и коммунистическая партия, были под запретом уже десяток лет. Откуда бы ей здесь взяться?

Да и вообще, откуда взялись все эти женщины? Голоса старух, что встретившей нас у ворот, что помирающей ведьмы, я прекрасно запомнил. Такому фокусу я научился еще мальчишкой, развивая память под руководством деда. Хотя… Вот этот задорный голосок молодой комсомолки мне кого-то очень сильно напоминал… Вот только я никак не мог понять — кого же именно?

— Акулинка! — Охнула женщина, испугавшись еще сильнее. Отчего визуальные оттенки её голоса приобрели еще более насыщенный желтый свет. — И думать не смей про комсомол! Нишкни даже! Забыла, кого сейчас в Тарасовке расквартировали? Настоящих зверей! Нацистов-эсэсовцев! Так что про комсомол свой и думать забудь! Как будто не было его никогда! — На повышенных тонах заистерила испуганная мамаша.

Ан, нет! Всё правильно — за комсомол здесь можно реально отхватить. А кого же в Тарасовке-то разместили, если мамаша их эсэсовцами и нацистами обзывает? Неужели, нацгвардию сюда незаметно перебросили? Надеюсь, что бабка моим бойцам тоже об этом рассказала. Значит, не просто так мы на мины нарвались — готовится здесь что-то серьёзное. Главное, чтобы пацаны обратно дойти сумели…

— Без бабкиной силы нам теперь даже на выселках спокойной жизни не будет! — продолжала распекать женщина свою явно упертую дочурку. — И этого паренька прятать придётся, некому теперь его мороком прикрывать… Ну, и зачем нужно было этого раненного солдатика к нам в дом тащить?

Ага, это уже обо мне разговор пошёл. За паренька, конечно, спасибо! Давно уже меня так никто не называл. Я ведь уже весьма возрастной дядька, даже молодым человеком с большой натяжкой не назвать. И мамаша по голосу, пожалуй, даже помоложе меня будет.

— А что, его нужно было просто бросить умирать? — С яростью кинулась на мою защиту храбрая девчушка. — А если бы нацисты нашли, то вообще бы расстреляли или повесили!

— А так повесят нас, дура! — истошно заорала мамаша. — Как Голубевых! Они тоже подранка-солдатика прятали! А теперь всей семьёй рядком на станичной площади на фонарях висят! А я ещё жить хочу! Хочу, понимаешь?

Ох, нихрена же себе! Неужели и до таких зверств гады докатились, что гражданских за сокрытие наших пацанов на столбах вешают, как фрицы в Великую Отечественную?

— Чем так жить — лучше сдохнуть! — Не унималась и девчушка. — Но одного-двух гадов я на тот свет с собой обязательно прихвачу! У меня граната есть!

— Ох, божечки-божечки! — вновь запричитала женщина. — За что нам всё это? Умерла мать, и сила её ушла… А я, дура, надеялась, что тебе дар бабкин отойдёт! Ума немного прибавит! Ведь родня же! Кровная! И задаток у тебя хороший имеется… Жаль мне не достался… Уж, почитай, сколь поколений дар ведовской в нашей семье из рук в руки переходил, и не счесть… — Мамаша громко шмыгнула носом. — Но никогда ещё сила на сторону не уходила…

— Мама! — неожиданно резко воскликнула дочка и, похоже, даже ножкой топнула в сердцах. — Ну что вы несёте? Совсем с ума сбрендили уже со своим колдовством! Нету его! Не бывает! И хватит уже об этом бесконечно талдычить! Если ты не заметила — горе у нас! Бабушка умерла!

Стоп! Узнавание пришло совершенно неожиданно — этот голос я действительно уже слышал. Только он был слегка ниже, грубее и сорван истошным криком. Голос старухи-ведьмы. Акулины. А этот, задорный и молодой — его полная копия! И зовут эту девчушку-комсомолку точно так же. Акулинка-Акулина. Ведьмина внучка, выходит…

Так, по ходу, теперь я чего-то не догонял. Ведь старуха-ведьма «божилась», что никакой кровной родни у неё не осталось. И её золовка, что меня с пацанами у ворот встретила, о том же самом талдычила. Поэтому и дар, дескать, передать некому. В жутких муках умирала…

А у нее, выходит, и дочка есть, и внучка. Да ещё и «с задатком», под ведьмовскую силу заточенным. Это, что же выходит? Развела меня старая карга? Всунула невесть что, а могла бы… Да нет, не может такого быть! Я бы ложь сразу почувствовал. Правду старуха говорила. Так претворяться, никакого лицедейства не хватит.

Не понимаю, как такое может быть. Но, как бы то ни было, а я жив! И вполне сносно себя чувствую: дышится не в пример легче, можно сказать, совсем без проблем. Да и осколочные совсем не беспокоят, как будто их и не было никогда. Только голова болит немного и кружится, словно с глубокого перепоя.

Видать, основательный сотряс после контузии так просто не прошёл… Ага, а всё остальное прошло? Нет, не бывает так! Ты уже дядька взрослый, понимать должо̀н. Черт! Запутался я совсем! Пора, наверное, выходить «из спячки». А там — будь, что будет! Главное, что живой, а с остальным разберемся по ходу пьесы.

Сначала я легонько пошевелил пальцами на ногах. Ведь после ранения я их совсем не чувствовал. Ни пальцев, ни самих ног. Есть подозрение, что каким-то осколком повредило позвоночник, либо нервы перерубило. И, к моей несказанной радости, у меня всё прекрасно получилось! Ноги в норме!

Следом я пошевелил пальцами левой руки — норм, работает! А затем правой, которая была крепко стиснута чем-то «сухим и постепенно остывающим». И я прекрасно знал, что это такое. Моя ладонь до сих пор лежала в руке умершей старухи-ведьмы, сведенной предсмертной судорогой. Мои пальцы оказались зажаты словно в тисках. И я, чтобы не привлекать внимания дочки с мамашей, принялся потихоньку их оттуда выкручивать.

— Ну, и что мы с тобой теперь делать будем? — Голос мамаши неожиданно «сменил оттенок», насыщаясь черными вкраплениями приближающейся депрессии и меланхолии. — Конец нам с тобой, доча, пришёл… Еще твоя пра-пра-прабабка предсказывала закат Ведьминой балки, и конец всей нашей семье… Похоже, что это время пришло…

— Мама, да вы что, совсем не в себе? — А вот Акулинка продолжала полыхать неумной энергией. — Бабушку похоронить надо, а затем вещи собрать — и к партизанам, в лес…

— Не смей так с матерью… — Даже задохнулась от возмущения женщина. — Какие партизаны? Летом ещё туда-сюда, а как мы зимой в лесу выживать будем? Без крова, без еды, без…

Подумать, откуда здесь партизаны ()я не успел — с улицы в дом неожиданно донесся громкий звук приближающейся техники. Если я ничего не путаю — пары мотоциклов. Причем, звук настолько характерный, что я вначале и не поверил, что это именно он. Точно так же работал трофейный дедовский агрегат, который он притащил с войны.

Дед ездил на нём до самой смерти, больше пятидесяти лет! И не сказать, чтобы слишком часто его чинил. Но откуда здесь взялась такая раритетная техника? Наверное, я все-таки что-то попутал — больная голова еще плохо соображала.

Мамаша, видимо, выглянув в окно, заполошно воскликнула:

— Ну, всё, доча — приплыли! Немцы до нас на мотоциклах приехали! Видать, донес уже кто-то…

А я, открыв глаза, реально-таки прифигел. Сквозь распахнутое окошко мне было прекрасно видно подъезжающих к дому людей на двух мотоциклах и в военной форме. И форма эта была мне прекрасно знакома по многочисленным художественным и документальным фильмам о Великой Отечественной — ибо она была военной формой солдат Третьего Рейха.

Глава 5

С какого хрена в районе боевых действий разъезжают на реально раритетных моциках гребаные реконструкторы, никак не укладывалось у меня в голове. Или это у особо отмороженных нацгвардейцев, буквально преклоняющихся перед нацистской атрибутикой Третьего Рейха, напрочь чердак унесло? И они решили полностью на фашистскую форму перейти? Или это немецкие наемники, решившие немного поиграть в войнушку на нашей территории в поганых дедовских мундирах?

Но, нет, как-то не укладывался подобный бред у меня в голове. Слишком уж натуральным всё выглядело. Как могло бы быть в действительности во время войны, окончившейся восемьдесят лет назад. Всё-таки от современных реконструкций завсегда «попахивает» какой-то ненатуральностью, что ли. А здесь — на редкость полное погружение, как будто меня действительно в прошлое забросило.

Пока я внимательно следил сквозь прищуренные веки за заезжающими во двор «фрицами», градус истерии достиг в избе немыслимых пределов. Мамашка, оказалась сухощавой женщиной лет сорока, довольно приятной наружности. Она носилась с причитаниями по хате из угла в угол, как угорелая выдирая себе волосы на голове, явно не представляя к чему приложить усилия.

Её дочурка — ну очень симпатичная стройная девчушка, явно не старше двадцати пяти, напротив, проявляла чудеса выдержки и благоразумия. Первым делом она бросилась ко мне, и резко встряхнула, как будто бы пытаясь привести меня в чувство.

— Товарищ, очнитесь! Товарищ! — громко шептала она, продолжая трясти меня с неимоверной силой. — Немцы! Надо уходить! Ну, очнитесь же! Пожалуйста!

Изображать из себя овощ больше не было никакого смысла. Я распахнул глаза и резко уселся на жалобно скрипнувшей кровати. Акулинка, явно неожидающая от меня подобной прыти резко сдала назад и застыла в некотором отдалении.

Её мамаша тоже застыла «на полушаге» соляным столбом, что-то беззвучно шевеля губами.

— Какие немцы, красавица? — первым делом произнес я, пытаясь выдернуть руку из мертвой (в самом прямом смысле этого слова) хватки закоченевшей старухи.

Но холодные костлявые пальцы ведьмы, несмотря на всю их видимую хрупкость, казалось, были сделаны из крепчайшей стали. Мне никак не удавалось освободить свою руку — даже ладонь уже успела посинеть.

— Очнулся, болезный… — неожиданно громко выдохнула мамаша. — Как всё не вовремя — за живого красноармейца немцы с нас точно две шкуры спустят… И сила ушла…

— Мама, заткнитесь! — зашипела Акулинка, вновь подскакивая ко мне. — Товарищ, с вами все в порядке.

— Всё в порядке… — заторможено произнес я. — Всё, кроме немцев. Откуда здесь эти ряженые?

— Ой, вы совсем ничего не помните? — Акулинка прижала руки к лицу. — Осколочное в голову у вас было, и контузия сильная.

— Контузию помню… Немцев нет…

— Вам спрятаться надо! — Девчушка подхватила меня под свободную руку, пытаясь поднять с кровати.

У неё это практически поучилось, но… Застрявшая в железной спинке кровати рука, на которой продолжала висеть мертвым грузом окоченевшая старуха-колдунья, дернула меня назад. Не удержавшись на ногах, я вновь плюхнулся задницей на заскрипевшую панцирную сетку.

— Я бы рад спрятаться… — Я виновато улыбнулся и пожал плечами. — Но вот ваша бабушка меня не хочет отпускать. Понравился, наверное… — Как обычно не к месту «пошутил» я. Привычка, что ли, дурацкая такая.

— Ой, мамочки! — Испуганно взвизгнула девчушка, неожиданно рассмотрев, какой неразлучной парой мы стали с её бабулей.

Ну, вот, опять из меня «черный юмор» сплошным потоком попер. После двух лет войны, пропитался я этими специфическими шутками по самое небалуйся! Хорошо еще, что вслух этого не сказал.

Девчушка затравленно выглянула через окно во двор, куда уже стремительно закатывались мотоциклисты. А затем собралась с духом и попыталась разогнуть застывшие пальцы бездыханного тела своей бабки-колдуньи. Но не тут-то было — с ними даже я со своей мужской силой совладать не смог. А ей и подавно не удалось.

Времени что-либо предпринять совсем не оставалось — реконструкторы, облаченные в плевые куртки цвета «фельдграу»[14] и серо-пепельные штаны уже соскакивали во дворе с мотоциклов, глуша своих железных коней. Они с хозяйским видом лениво разбрелись по сторонам, ни капли не опасаясь нападения.

Я неожиданно вспомнил, как один из моих учеников-школьников, тоже увлекающийся реконструкцией времен ВОВ, рассказывал, что только с 1942-го года брюки солдат германской армии начали шить из того же сукна цвета «фельдграу», что и полевые куртки. Чем мне могла помочь эта информация, я тоже пока не понимал. Но чувствовал, что все происходящие вокруг меня события связаны между собой каким-то странным образом.

— Oh Stefan! Hier gibt es tolle Hühner! — Донеслась с улицы немецкая речь на явно выраженным «байрише» — баварском диалекте. — Heute Abend gibt es zum Abendessen tolle sommerliche Geschnetzeltes Züricher Art[15]!

Черт! Да это на самом деле немцы! Голову даю на отсечение! Мало кто и даже из настоящих фрицев, способен так смягчать твердые согласные, а мягкие произносить еще мягче, как истинные баварцы. Именно из-за этого байриш многим немцам кажется милым и дружелюбным, даже если его носитель натурально пышет гневом.

Только мне эти наглые рожи, что по-свойски гоняли кур на хозяйском дворе, совсем не показались белыми и пушистыми. Похоже, что именно в этом вопросе Акулинка была со мной полностью согласна — вон как глазенки грозно сверкнули и брови «насупились». Дай ей волю, и она этих гансов недоделанных на куски порвёт голыми руками!

Бежать уже было поздно с такой-то ношей, да, в общем-то, и некуда. Так что к тому моменту, когда хлопнула входная дверь, и в избу, с выражением брезгливости на лице ввалился лощеный и раскрасневшийся от жары не слишком возрастной обер-лейтенант, девчонка успела сунуть мне в свободную руку вытащенную неизвестно откуда осколочную гранату Ф-1, в просторечии «лимонку» или «ананас».

Крутая девчонка, слов нет! Но в подобной ситуации мне выбирать не приходилось. Я принял гранату, улегся обратно на кровать и накрылся одеялом, спрятав смертельный подарочек. И вообще, у меня в мозгах никак не укладывались немцы в форме вермахта. Сюр, да и только! Хотя всё: оружие, форма и техника у фрицев выглядели аутентично, натурально и максимально реалистично! У меня просто голова кругом шла!

Обер-лейтенант к тому времени, засунув руки за кожаный коричневый ремень, неспешно прошел в центр комнаты, где и остановился, уставившись на стоящих рядком маму с дочкой. Меня он пока не заметил, так как в этот момент оказался повернут спиной к моему «убежищу».

— Тьюк-тьюк-тьюк! — вполне благодушно произнес он, коверкая русскую речь. — Дома есть кто-нибьюдь? — задал он абсолютно тупой вопрос, ведь и без того было понятно, что хозяева дома.

— Да, герр офицер, — поскольку мамаша до сих пор продолжала находиться в ступоре, бодро ответила за двоих Акулинка и широко улыбнулась, — есть: я и мама моя. Их и мутер, — добавила она на немецком, указав пальцем на себя и мамашу.

После чего сообразила что-то вроде непринужденного и корявенького «деревенского книксена»[16]. Но я-то видел насколько тяжело ей всё это дается: холодные капли пота выступившие на лбу, трепещущая жилка на виске и, едва заметно подрагивающие, веки и губы.

Но чего не отнять — держалась она великолепно! Я бы такую в разведку взял. Её поднатаскать, как следует, и будет незаменимым бойцом. Самое главное, у неё есть стальные яйца, чего так не хватает некоторым мужикам! Ведь она реально готова сейчас умереть вместе со мной, прихватив на тот свет немецкого офицера! А такой характер золотого стоит.

— Spricht die Fräulein Deutsch[17]? — Немец с интересом пялился на симпатичную русскую девчушку.

— Найн, герр офицер, — мотнула головой Акулинка, — фройляйн не разговаривает по-немецки. Так, несколько слов знаю…

— Не страшно̀! Я есть карашо понимать по-русски, — произнес обер-лейтенант.

Пока Акулинка с фрицем «мило» болтала, я пытался одной рукой, да еще и под одеялом на ощупь, разогнуть усики предохранительной чеки «лимонки». Вторая же рука, уже основательно затекшая и посиневшая, продолжала оставаться в железном захвате мертвой старухи.

Все мои осторожные попытки освободиться от этого груза терпели сокрушительное фиаско. Циркуляция крови была явно нарушена, и руку я уже почти не чувствовал. Как бы её не лишиться таким макаром. Но сейчас главной опасностью являлась не мертвая бабка-колдунья, а чертов фриц в историческом костюме гитлеровца и его «камрады», скручивающие курам головы во дворе.

Если зрение меня не обманывало, то эти отмороженные на всю головы немецкие наёмники действительно воевали в форме вермахта времен Второй Мировой Войны! Решили взять реванш за проигрыш дедов-прадедов? Или компьютерных игрух переели и реала захотелось? Ну, сучары, я вам покажу еще настоящий реал!

— Мне сказать много людьи в Тарасовка, — продолжил немец, — что здесь есть проживать настоящий… Э-э-э… — Обер-лейтенант прищелкнул пальцами, видимо вспоминая забытое слово. — Die Hexe… Как это по-русски? Oh ja, — наконец вспомнил он, — вьедьма!

— Правильно — ведьма, — ненавязчиво поправила его Акулинка.

— Oh ja-ja, я так и говорить — вьедьма, — повторил чертов нацик. — Где эта вьедьма жить? Здесь, или есть другое место?

— А зачем она вам, герр офицер? — как бы между прочим поинтересовалась девушка. — Заговор нужен? Или приворот? На судьбу погадать, или будущее знать хотите?

— Что есть загово̀р? Приво̀рот? — Наморщил лоб фашик, видимо такие колдовские термины были ему совершенно не знакомы. — Nein! Мой друг детства — Вольфганг, есть работать в научный organisation — «Аненэрбе». Он заниматься изучением магия и колдовство и просить меня писать ему, если русски зѐмля встречать эти необычный явлений. — Отчего-то пустился в пространные объяснения обер-лейтенант, как какой-то вшивый интеллигентик типа меня. — Так где я могу видеть эта вьедьма? — вновь вернулся к своему первому вопросу немец.

— Мне очень жаль, герр офицер… — сильно волнуясь, произнесла Акулинка. — Ведьма — это моя бабушка…

— Я понимать, — довольно закивал фриц, — Großmutter — бабу̀шка. Где она есть сейчас? Мне надо с ней говорить.

— Не знаю, где она сейчас, герр офицер, — выдала девушка, — наверное, на небесах…

— Что есть «на ньебесах»? — затупил обер-лейтенант.

— Ну… — Акулинка пожала плечами, ткнула пальцем в потолок и закатила глаза. — Там…

— Там? — Немец тоже задрал голову, уткнувшись взглядом в потемневшие доски потолка. — На ньебесах? Im Himmel? Wie ist das möglich? Как это возможно?

— Моя бабушка умерла сегодня ночью, герр офицер… — Натурально прослезилась Акулина, закрыв лицо руками.

— Умерла? — опешил немец.

— Да, она в раю… ну или…

— В раю? Оу! Im Paradies! Ньебеса! — Наконец-то стало доходить до фрица.

Он неожиданно обернулся и застыл, впившись взглядом в мертвое тело старухи. Я напрягся, ведь сейчас он обязательно заметит и меня. Я ведь не прозрачный и папа у меня не стекольщик. А там возникнут вопросы, на которые без «лимонки», похоже, ответить не получится.

— Это и есть ваша Großmutter? Бабу̀шка-вьедьма? — Обер-офицер, отчего-то абсолютно игнорируя моё присутствие, подошел к кровати и наклонился над окоченевшим трупом старухи.

Акулинку уже реально колбасило, я видел, как сначала начали мелко «треморить» её руки, перекидывая нервную дрожь на остальное тело. Но она все еще старалась держаться, закусив до крови губу. Давай, красотка, держись! Не показывай своего страха перед этим гадом! Если уж и погибать, то с честью!

Я же, наоборот, затаился, как мышь, стараясь не шевелиться, и даже не дышать. Немец продолжал внимательно разглядывать бабку, совершенно не обращая на меня никакого внимания. Словно я пустое место, а на кровати никого нет. Я до боли сжал гранату в ладони, старясь не сорваться.

— Бабу̀шка действительно tot… э-э-э… мертвый… — Убедившись, что перед ним остывший труп, немец разогнулся и, упорно продолжая меня не замечать, вернулся к хозяйкам избы.

У Акулинки глаза едва на лоб не вылезли, увеличившись до неимоверных размеров. Она никак не могла взять в толк, почему немецкий офицер не обратил никакого внимания на раненного бойца Красной армии. Её даже дрожь перестала колотить, а всё произошедшее едва ли не вогнало в ступор, как и её мамашу.

— Ошень шаль, — произнес немец, совершенно потеряв интерес к продолжению разговора. — Хотел смотреть настоящий вьедьма. Mein Beileid… Соболезную. Auf Wiedersehen! — И фриц резко развернувшись на каблуках, вышел из избы. — Stefan, Karl! Hör schon jetzt auf, die Hühner zu erwürgen! Zurück zum Luxation[18]! — Донесся уже с улицы его недовольный голос.

— Jawohl, herr Oberleutеnant[19]! — Раздался звук заводящихся мотоциклетных двигателей, и небольшая кавалькада фрицев вылетела со двора под прострелы выхлопных газов.

— Пронесло, кажись… — Облегченно выдохнул я, загнув металлические усики лимонки и обессиленно откидываясь спиной на бревенчатую стену.

Как такое могло произойти, я пока еще не врубился. Девчушка стекла на пол прямо там, где стояла. Её продолжало потряхивать от нервного напряжения. Могу понять — по самому краешку прошли. И спасло наши жизни, не иначе, как настоящее чудо. Зато вдруг ожила мамаша, стремительно выбравшись из ступора.

— Ну, что я тебе говорила, дурында? — уперев руки в боки, с каким-то превосходством бросила она дочери.

— Что говорила?.. — все еще находясь в шоке, переспросила Акулина.

— Бабкина ворожба-то, даже после её смерти работает! — победно бросила она. — Она как морок на этого солдатика повесила, так он еще и не развеялся! Сильна была мать! Ох, сильна! А ты, дура, никогда ни её, ни меня не слушала! А ведь могла бы сейчас это дар себе получить! Ищи его теперь, свищи! Видишь, небось, каким боком нашей семье твои пионерия с комсомолом вылезли? Существует настоящее колдовство! И ведьмы существуют! — ядовито бросала она обвинения в сторону дочери. — И Бог с Сатаной! И рай с адом!

— Так я же… — промямлила девушка, всё еще никак не пришедшая в себя. — В школе, да в институте… не научно всё это…

— Слушать надо, что тебе родная мать с бабкой говорят, а не то, чему тебя в твоей дурацкой школе учат! Не научно, видите ли? — продолжала гневно возмущаться мамаша, в кои-то веки что-то сумевшая доказать строптивой дочери. — Мы тебе плохого не посоветуем, и кривду в уши лить не будем! И вроде средь нас жила, а как неродная совсем! Что под самым носом делалось — не знала и знать не хотела! Бабка твоя этого момента уже давно ждала, чтобы тебе силу передать. Да и обучить могла, чтобы не тыкалась впотьмах. А дотянули до самой её смерти! Когда уже и деваться некуда стало! А… — Она обреченно махнула рукой, и громко хлопнув дверью, выскочила на улицу.

Неожиданно закоченевший труп ведьмы, издал какой-то неясный «вдох». Её тело обмякло, а скрюченные и сведенные судорогой пальцы на моей руке разжались.

— Оттаяла, старая, — произнес я, наконец-то вынимая руку из прутьев металлической спинки кровати.

Я с остервенением принялся растирать посиневшую ладонь, чтобы поскорее вернуть нормальное кровообращение. Руку я уже совсем не чувствовал, даже пальцами пошевелить не мог. Через некоторое пошло покалывание, следом руку затопила горячая волна, наконец-то принёсшая с собой чувствительность, а самое главное — управляемость занемевшей конечности.

Я с удовольствием подвигал пальцами, сжимая и разжимая их время от времени. Ничего страшного, к счастью, не случилось — слушалась рука отлично!

— А это что ещё за хрень? — На тыльной стороне запястья я неожиданно обнаружил старенькую, выцветшую и довольно корявенькую татуировку-наколку, набитую явно неопытной рукой. «Рома» — гласила неприглядная надпись. — Какой, нахрен, Рома? — изумленно воскликнул я, вглядываясь в синие буквы.

Меня, вообще-то, Виктором зовут. И я совсем не любитель подобного «нательного» творчества, отдающего лагерными понятиями. Хотя это это сейчас и стало модным. Столько тату-салонов в даже в моем небольшом городишке, что и не сосчитать. Вот только выбрав стезю учителя еще в советские времена, подобным «синим» украшениям места в школе абсолютно не было.

Но кроме наколки я заметил и еще одно несоответствие — мои руки такими абсолютно не являлись! Нет, они были моими, и я ими вполне мог управлять, но я прекрасно помнил свои крепкие мозолистые ладони, и кулаки с костяшками, «набитыми» частыми упражнениями по рупашке.

А эти руки, которые я сейчас держал перед глазами, были слабыми, с узкими ладонями и длинными хилыми пальцами, больше подошедшими какому-нибудь музыканту — пианисту или скрипачу. И кожа на костяшках была «чистой» без грубых мозолей.

— Что за дела? — Я подскочил на ноги и метнулся к зеркалу, занавешенному каким-то покрывалом.

Резко сдернув тряпку с зеркальной поверхности я с изумлением уставился на бледную физиономию худющего «безусого» паренька, лет, от силы, двадцати — двадцати пяти, с блестящими глазами, отдающими болотной зеленцой. Тогда, как у меня они всю жизнь были темно-карими.

Я взмахнул рукой, отражение послушно повторило мой жест. Да, в зеркале отражался именно я, но, самое смешное, что я им никогда не был. Это не моё тело! Даже, если бы я неожиданно помолодел, то все-равно бы не стал похож на этого паренька, пялющегося на меня из зазеркалья. Но если это не я, тогда кто я? И куда подевалось моё родное тело?

Глава 6

Я продолжал уныло пялиться на незнакомого паренька в зеркале, разглядывая его (а вернее, себя) и так, и этак. В общем, на первый взгляд, все было не так уж и плохо. Если не обращать внимание на чрезмерную худосочность доставшегося мне тела, (а это дело поправимое), нынешний облик меня вполне устраивал.

Не слишком смазлив, но и не уродлив — обычный молодой мужчина из какой-нибудь интеллигентной семьи. На пацана с рабочей окраины не тянет — на лбу крупными буквами нарисовано университетское образование, а не четыре класса «церковно-приходской».

Высокий лоб, слегка отросшие и немного неопрятные каштановые волосы выбивались из-под окровавленной повязки. Ага, вот и осколочное в голову нашлось. Видимо, оно окончательно и доконало моего «реципиента». Для себя я уже принял тот факт, что каким-то образом переселился в новое тело. Если ты ничего не можешь изменить, принимай всё как данность. Так сказать, используй то, что под рукою….

Каким же образом так вышло? Я задумался, вспоминая разговор с ведьмой во время моей смертельной агонии. Она сказала, что я буду жить, но ни слова не сказала про моё изувеченное тело. По всей видимости, она не смогла его «починить». Но ведь я жив? Жив! Будем считать, что в этом она меня нисколько не обманула.

Я вновь посмотрел на своё отражение: высокий лоб, приятное «открытое» лицо, твердый подбородок. А ведь он, этот явно погибший паренёк, несмотря на худобу — почти красавчик. Такие типажи весьма нравятся женщинам. Моя прежняя физиономия была куда проще и невзрачнее, чем нынешняя. Будем считать, что здесь мне повезло.

Мне доводилось читать книги про всевозможных попаданцев, ведь если любишь фантастику — без этого в наши дни никак. Книжками подобной направленности забит весь Интернет. Может быть, именно поэтому я так спокойно принял своё переселение в новое тело. Но, как бы там ни было, нужно разбираться дальше.

С собой я, худо-бедно, определился. Теперь нужно было понять, куда я попал? На первый взгляд, я находился в той же самой избе старухи-ведьмы, куда меня, умирающего, занесли пацаны. Правда, я в тот момент уже «отъезжал» в небесном направлении, и не особо приглядывался. Но навыки быстрого запоминания, забитого мне в голову мои стариком на уровне инстинктов, позволили быстро реконструировать воспоминания.

Та же горница с темными бревенчатыми стенами, та же большая побеленная печь посередине избы. Даже мебель — та же, и стоит на тех же самых местах. Вон, и кованные кровати в углу, сдвинутые изголовьями друг к другу, расположены точно так же. И на одной из них лежит мертвая старуха-ведьма. Акулина… Или нет?

Я повернулся девушке, всё еще продолжающей сидеть на полу. Она, похоже, всё ещё находилась в прострации, после чудовищного психического напряжения. Это только на словах просто говорить, что готов пожертвовать жизнью. А столкнувшись лицом к лицу с неминуемой гибелью, всё оказывается не таким уж простым и понятным, как виделось до того.

— Акулина! — негромко окликнул я девчушку. — А твою бабушку как звали?

— А? — Поначалу непонимающе уставилась она на меня. — Бабушку?

— Бабушку-бабушку, — повторил я, наблюдая, как из глаз девушки постепенно улетучивается «туман». — Ведь, если верить словам твоей матери, это она нас спасла.

— Степанидой её величали, — ответила Акулина, поднимаясь на всё еще подрагивающие ноги.

Ну, вот, это, оказывается, совсем не та старуха. Не Акулина. Дом, по всей видимости тот же. О Тарасовке я тоже слышал — значит, местность та же. А вот ведьма оказалась совсем другой. У «моей» старухи не было родни. А вот у Степаниды была. И дочка, как звать не знаю, и внучка — Акулина. Черт побери! А ведь это выходит…

— А кто я? — Пришлось мне по-хитрому продолжить «допрос», чтобы не задавать девчушке совсем уж безумных вопросов. — Есть какие-нибудь документы? — К тому же я действительно не знал, кем являюсь на самом деле. Заодно и это проясню.

— Вы совсем ничего не помните из-за ранения, — вспомнила девчонка наш недавний разговор. — Сейчас… — Она сорвалась с места и скрылась за печкой. — Мы при вас книжку красноармейца нашли, — донесся до меня её звонкий голосок. — Только припрятали от греха подальше, как и форму… — Вскоре девчушка появилась, сжимая в руках весьма потрепанную и залитую кровью книжицу. — Вот, — виновато произнесла она, — пострадала, но кое-что разобрать еще можно…

Я принял документ из её рук и торопливо его раскрыл.

— Перовский Роман Михайлович, — вслух прочитал я свои новые имя и фамилию.

Ну, что я теперь Роман, я даже не сомневался, ведь никто не станет бить чужое мужское имя на руке, если это не Ленин со Сталиным. Да и то, их, по-моему, на груди кололи. Это имена любимых девушек по молодости сплошь и рядом набивают при подростковом смермотоксикозе, а потом жалеют, когда вечная и нерушимая, на первый взгляд, любовь, дает основательную трещину.

— Год рождения 1917-ый? — Прочитал я, и основательно подвис, когда дата, прописанная от руки в специальном разделе книжки красноармейца четко «отпечаталась» в моем воспаленном сознании.

Нет, большего потрясения, чем от переселения в новое тело, я уже не испытал. И мысленно был готов к такому повороту, учитывая недавнее «знакомство» с гитлеровскими псами. Значит, это были ни разу ни наёмники, «вынувшие из шкафа» провонявшую нафталином дедовскую форму цвета «фельдграу» и напялившие её ради хохмы, как я предполагал. Нет!

Это были те самые захватчики и поработители, принесшие на наши мирные земли кровавый огонь войны, смерть миллионам людей и страдания целым поколениям, которые не забылись даже по прошествии восьмидесяти лет! И я, волей случая, а, вернее, при помощи какой-то мощной ворожбы умирающей ведьмы, перенесся…

— А год сейчас какой? — слегка осипшим голосом (всё-таки не каждый день проваливаюсь в прошлое, да еще и в чужом теле) задал я следующий вопрос.

— Так сорок второй же, — поспешно произнесла девчонка, с жалостью глядя на меня увлажненными глазами. — Август месяц… А вы и этого не помните?

Да, я был прав, когда очнулся здесь после своей смерти в родном времени и узнал этот голос. Правда, понял только сейчас в чем было отличие — его хозяйка изрядно помолодела с момента нашего последнего общения. На целых восемьдесят два года! Твою же медь!

Я пристально взглянул на девчушку еще раз — ведь это она меня сюда и направила! Быстро восстановив в памяти наш с ней предсмертный разговор, я вычленил фразу, в которой старуха говорила, что я помогу избавить её от непосильной ноши. Так вот, что она имела ввиду, наконец-то дошло до меня.

Акулина сумела круто изменить свою судьбу, вообще устранившись от получения ведовского дара. Поскольку очень хорошо представляла последствия его применения. И, думается мне, что предсмертные муки — это только цветочки. А самое интересное будет происходить именно после смерти, когда по-настоящему придется отвечать за содеянное.

Молодец, бабулька — ловко сумела уйти от неминуемой ответственности! А почему бы и нет? Ведь она мне честь по чести все разжевала, умолчав только о некоторых нюансах. Но так-то меня бы сейчас уже и не было. А я, вот он — жив-здоров, лежу в больнице! Ха-ха! Даже помолодел основательно! А что дальше — будем посмотреть!

— Ни черта-то я, красавица, не помню… — Продолжая бегать глазами по строчкам официального документа задумчиво произнес я.

— Ой, скажете тоже, красавица, — неожиданно зардевшись, произнесла девчушка.

— И скажу! — серьёзно ответил я, оторвавшись от серо-желтого бланка. — Ты настоящая красавица, даже если сама этого не осознаёшь! И вообще, давай уже на «ты» перейдем — мы же с тобой ровесники и комсомольцы, одним словом — нормальные советские люди. Зачем нам эти барские расшаркивания?

— Хорошо, Роман, — согласно кивнула Акулина, а её темные волосы, заплетённые в две тугие косы, перелетели из-за спины на небольшую, но крепкую грудь, — ты действительно ничего не помнишь?

У меня даже что-то «в душе шевельнулось», когда я еще раз окинул взглядом её раскрасневшееся румяное личико, скорее всего, не знавшее в своей жизни никакой косметики, на стройную фигурку, тонкую точеную талию… Одним словом, оценил ту яркую, натуральную и природную красоту, которой так не хватает в моем мире.

Акулина, словно почувствовав мои мысли, зарделась еще сильнее. Даже её маленькие изящные ушки ярко заалели, словно железнодорожные семафоры в ночи. Жаль, что мне не удалось рассмотреть её в столетнем возрасте, чтобы, так сказать, оценить степень изменения женской красоты за такой солидный промежуток времени. Хотя, с другой стороны, может, оно и к лучшему. Смог бы я тогда к ней относиться как к обалденно красивой молодой девчонке, за которой и приударить не грех? Хрен, как говорится, его знает, товарищ капитан…

— Совсем ничего, — мотнул я головой, вновь уставившись в собственные документы.

Сознаваться кому-нибудь, в своём попаданстве я не собирался. Даже такой головокружительной девушке. Эту тайну я унесу с собой в могилу. И к Сталину на приём я тоже не пойду, ибо понимаю, что ничем, кроме психушки, это закончиться не может. Да и не помню я ничего из истории, никаких нюансов — не мой профиль. Так, основные даты и события, какие знает любой обыватель, типа Сталинградской битвы, либо Дня Победы.

Поэтому, буду сидеть тихо и не отсвечивать у сильных мира сего. Однако, свою работу буду выполнять честно. Глядишь, с моей незапланированной мирозданием помощью, удастся победить на пару дней пораньше. Но даже такой невеликий срок позволит сохранить не одну сотню человеческих жизней, а это уже немало!

И еще нужно бы обязательно с этим ведовским даром разобраться, если с его помощью можно, как говорил Шурик, стоя у машины времени, пронзать время и пространство. Да еще и закидывать разум одного человека в тело другого. Такие возможности требуют тщательного изучения. А мне ведь еще какое-то «зло» придется регулярно совершать. Хотя, я уже знаю, на кого конкретно в ближайшие годы оно будет направлено. А вот нехрен было на Советский Союз свой поганый хавальник разевать! Да и на остальные суверенные страны — тоже!

Однако, перво-наперво, следует разобраться со своей новой личностью — Романом Перовским. Надо покрепче врастать в новую действительность, иначе меня первый же товарищ комиссар на допросе за диверсанта примет. Я ведь даже элементарных вещей, присущих этому времени, знать не знаю. Может быть, мне еще повезло, что я оказался на оккупированной немцами территории — будет время подготовиться.

— Бедненький! — Жалостливо вздохнула Акулинка, подвинувшись ко мне поближе. — Как же ты теперь будешь? Может, вернется еще память?

— Надеюсь, — согласился я с ней. — Хорошо, хоть документы уцелели, а то бы пришлось безымянным с немцами воевать. Итак, что мы имеем? — Я решил подвести промежуточный итог своим расследования. — Я — Роман Перовский. Судя по документам, мне двадцать пять лет. Образование — высшее… Что? — Я даже глаза кулаками потер. — Киевская государственная консерватория имени Чайковского? Так я, выходит, музыкантом до войны был?

— Или певцом. — Мечтательно закатила глаза Акулина.

— Или певцом, — не стал я расстраивать девушку. — Призван в июле сорок первого РВК города… — Название рассмотреть я не сумел — слишком неразборчиво было написано.

Еще удалось разобрать звание — старшина, а вот должность — нет. Так же я не сумел прочитать ни наименования части, в которой служил, ни наименование подразделения, которые оказались обильно заляпаны кровью. По всей видимости, Романа. То есть, моей. Надо привыкать, что старшина Роман Перовский — это, как раз, я и есть.

А вот капитана Виктора Чумакова, командира разведгруппы с позывным «Чума», никогда не существовало. До его рождения, если, конечно, оно теперь состоится — еще десятки и десятки лет. Этакий временной парадокс получается. Но философствования на тему столь сложных материй тоже надо отложить для лучших времен. Задача передо мной сейчас стояла отнюдь не философская. Прежде всего нужно было выжить. Причем, под самым носом у немцев.

Из дальнейшего и весьма сбивчивого рассказа Акулинки, выходило, что подобрала она раненого Романа неделю назад неподалеку от выселок — в лесу, когда ходила за грибвми-ягодами. Был он в полном беспамятстве, поэтому девчонка его в прямом смысле слова на своём горбу до своего дома дотащила.

И это хорошо, что кто-то из предков этой весьма странной колдовской семейки своё жилище на отшибе выстроил, поэтому никто появление в доме Акулины раненного бойца Красной Армии не увидел. А, следовательно, и донести на неё было тоже некому. Да и боялись бабку-ведьмачку в Тарасовке.

Так что лишний раз совать в логово колдуньи свой длинный нос никто не решался — слава о темной колдовской силе гремела далеко за пределами Тарасовки вот уже несколько столетий. Акулине, конечно, устроили страшную головомойку, но она героически отстояла раненного бойца. Да и старуха-ведьма сказала матери, что пока она жива, никто хворого солдатика найти не сможет, даже если будет рядом стоять.

И правдивость её слов я на себе реально ощутил, когда немец смотрел «пустым» взглядом мимо меня. А ведь я был ближе, чем на расстоянии вытянутой руки! Причем, старуха к этому времени уже была мертва, а её ворожба — морок, если я правильно запомнил, всё ещё продолжала действовать! Вот от такого колдовства я бы не отказался! Очень полезная штука в диверсионном деле. Ты рядом, а никто тебя не видит, прямо, как грёбанного ниндзю.

Вопросом, как солдатик с таким ранением головы сумел дотянуть до того места, где его подобрала Акулинка, никто из её родни не задавался. Хотя основные бои шли куда южнее Тарасовки, в нескольких десятках километров от неё. Здесь же до недавнего времени было относительно тихо и спокойно. Даже немцев в станице не было, они появились лишь несколько дней назад.

Наконец-то с основными «непонятками» было покончено, большего о себе обновленном я уже ничего не узнаю. Ну, разве что запрос по собственную душу в НКВД послать. Шучу это я так, шучу. Теперь пришла пора отдать дань умершей старушке, а то негоже вот так её оставлять… О чем я и сказал Акулине.

Девчушка со мной тут же согласилась, и уже рванула было во двор, чтобы обсудить это с мамашей, когда я её остановил.

— Слушай, Акулина, мне бы это… приодется немного… И я показательно развел руками в стороны.

На данный момент я был в одном исподнем — белая нательная рубаха типа «Гейша»[20] и легкие бязевые кальсоны с завязками на лодыжках, так называемые «летние, упрощенные», массово производимые во время войны. Щеголять в таком «расхристанном» виде перед двумя симпатичными женщинами было как-то некомильфо.

— Ой! — воскликнула девушка, неожиданно густо покраснев и резко отвернувшись.

Для нынешнего момента, наверное, мой неподобающий внешний вид считался таким же, если бы я в своём времени вообще с голым задом щеголял.

— Есть у вас что-нибудь из мужской одежды? — поинтересовался я, накидывая себе на плечи покрывало с кровати, на которой очнулся.

— Нет, у нас давно мужчин в доме не было, — пискнула Акулинка, не решаясь повернуться ко мне лицом.

Оно и понятно: если твоя жена, или теща — натуральная ведьма (в прямом смысле этого слова), в такой семейке мужики, наверное, долго не держаться.

— Только твоя военная форма есть, в которой я тебя в лесу нашла. Она постирана… Но… мы её спрятали от греха…

— А смысл? — Я невольно усмехнулся, сбросив одеяло и стянув с себя рубаху. — На исподнем, как я и ожидал, обнаружилось «клеймо» поставщика на военные склады РККА «НКМП РСФСР Кзыл-Октябрьский ПРОМКОМБИНАТ», с указанием роста, размера и прочих необходимых данных. — Опытному гестаповцу ничего не стоит вмиг опознать во мне бойца-красноармейца, отбившегося от основных сил.

— Я сегодня же в Тарасовку на рынок сбегаю, — поспешно заверила она меня, — прикуплю тебе что-нибудь из одежды…

— А вот этого точно делать не стоит! — перебил я её, остудив «благородный порыв». — Всю жизнь у вас в семье мужиков не было, а тут — нате, появился, хрен сотрёшь! Тут же донесут!

— А что же тогда делать? Не ходить же тебе голышом?

— Пока тащи мои старые штаны и гимнастерку, — распорядился я. — А нужную мне одежду придется как-то незаметно экспроприировать.

Глава 7

— Как экспроприировать? — Не знаю, чему ужаснулась девушка, то ли слову сурьезному, революционному, то ли самому факту взять что-либо без спроса. — Своровать что ли? — почти шепотом произнесла она.

— Зачем же так грубо? Своровать? — пылая «искренним» возмущением, воскликнул я. — Присвоить, еще туда-сюда. Пойми, Акулина, сложные времена требуют непростых решений! Ты сама подумай, что сейчас значит какая-то старая одежда? А она, несомненно, поможет мне вести подрывную деятельность в тылу врага!

— Так может лучше к партизанам? В лес? — произнесла она, с надеждой глядя мне в глаза. — Всем миром куда сподручнее врага-то бить!

Ох, святая простота! Кто ж меня к партизанам вот просто так возьмет? Насколько мне было известно (как со слов собственного деда, так и из многочисленных книжек и фильмов), немцы во время войны небезуспешно пытались внедрять в партизанские отряды всевозможных диверсантов и провокаторов.

Зачастую вот из таких, как Роман, отбившихся от основных сил красноармейцев. Попадая в плен, некоторые не выдерживали пыток и психологического давления, начиная сотрудничать с фрицами. А кое-кто из тех сволочей, кому Советская власть еще с революции стояла поперек горла, а патриотизм стороной прошёл, и вовсе переходили с радостью на сторону врага, лелея мечту посчитаться с властью за старые обиды. Таких диверсантов основательно готовили, а после внедряли к партизанам, либо забрасывали в наш тыл.

Партизаны тоже не лаптем щи хлебали, а старались проверять каждую сомнительную личность, пытавшуюся прибиться к отряду. А такой сомнительный в «жопу раненный боец», с залитыми кровью бумажками, да еще и ко всему тому же потерявший память, явно не мог вызвать доверие только обезоруживающей улыбкой. Да я на первом же допросе проколюсь и засыплюсь, поскольку настоящих реалий нихрена не знаю.

Так что попытка заявиться в местный партизанский отряд, даже в сопровождении Акулинки, которую, наверняка, там знали (гранатой же она где-то разжилась?), могла закончиться для меня печальным фиаско. Поставят к стенке — и все дела. Так ведь намного проще решить проблему: нет человека — нет и проблемы. Зато остальные целее будут!

Нет, на данный момент, это совсем не вариант. Мы, как говорил дедушка Ленин, пойдем другим путём! Мы докажем делами, что я наш человек — Советский до самого мозга костей. И что врага буду бить как на нашей, так и на чужой территории до последней капли крови! Его крови, врага. Свою кровь я поберегу, как и жизнь. Ведь мертвым я уже ничего не смогу, а вот живым я устрою фрицам такой геморрой, что они реально взвоют!

— Нет, красавица, — постарался донести я до девушки свои мысли, — к партизанам мне сейчас хода нет.

— Почему? — Изумленно вскинула она брови.

— А кто я сейчас, по-твоему? Без памяти и без документов?

— Раненный боец Красной армии! — четко произнесла Акулинка. — Я же тебя без сознания нашла…

— Это для тебя я боец Красной армии, а для партизан — сомнительная личность, возможно завербованная германской разведкой.

— Но это же не так! — чуть не со слезами на глазах произнесла девчушка.

— Какие вашьи доказательства? — с жутким акцентом произнес я, вспомнив отрывок из фильма «Красная Жара». — Это мы с тобой знаем, как дело было, а они — нет. Поэтому, я хочу для начала делом доказать, что я не засланный немцами казачок, а насквозь свой, советский!

Акулина на мгновение задумалась, видимо, переваривая мои слова, а затем согласно кивнула. Молодец, девочка, не стала спорить с прожжённым ветераном. Хотя, это я там, у себя, прожжённым ветераном был, а здесь — сопливый юнец, да еще и с консерваторским образованием. И как он только себе татуху решился набить? Наверное, мамка потом сильно заругала.

Но, всё-таки, я — мужчина. А в этом времени эмансипированных женщин, особенно в глубинке, не так уж и много. Если вообще водятся. А мужики, как и должно — мужественными, решительными должны быть. Даже такие вот, интеллигентные. Ладно, оставим досужие домысли — пора и честь знать.

— Давай, родная, неси, чего там из моей одёжки осталось, — попросил я Акулину. — Нужно ведь и бабушку твою честь по чести проводить!

Девчушка вновь послушно кивнула головой и опять юркнула куда-то за печку. Видимо там у них был устроен какой-то тайничок. Она вернулась обратно, прижимая к груди сложенную зеленую форму, еще даже не успевшую сильно выгореть и выстираться. Так что мои предположения о полной военной неопытности и несостоятельности реципиента получили еще одно подтверждение.

Второй ходкой Акулина притащила коричневые кожаные ботинки, ремень, портянки и два непривычных рулона черного цвета. Ох, ёшкин кот! Я сначала не догадался, что это такое, но потом понял — это пресловутые солдатские обмотки, в которых мои предки воевали и в Первую Мировую, и в Гражданскую, да и в Великую Отечественную без них не обошлось.

После революции вновь созданная Красная армия продолжала донашивать все, что осталось от царской армии. Насколько я помнил, только в 1928-ом году в РККА было принято решение отменить ботинки с обмотками, но уже в 1938-ом году их ввели заново «на правах временного обмундирования и до укомплектования частей штатными сапогами».

Однако, все временное еще долго продолжало оставаться постоянным. И только когда промышленность смогла перейти на производство сапог из кожзаменителя (да-да, та самая пресловутая кирза), сапоги, наконец-то, перестали быть дефицитом. Но это произошло только в 1943-ем году. Вернее, еще только произойдет.

А сейчас мне придется повоевать даже не в дедовском, а в прадедовском обмундировании. Вот только, как подступиться к этим самым обмоткам, я даже понятия не имел. Можно, конечно, всё вновь списать на амнезию после контузии, но я решил попросту отослать девчонку на улицу. А там уже и попробовать привести себя в порядок без лишних глаз. Мертвая бабка не в счет. Ей уже всё едино.

— Акулина, а ты не можешь оставить меня одного? — попросил я девушку. — Мне бы переодеться… без лишних глаз…

— Ой, и правда… — Она поставила ботики рядом с кроватью и передала мне в руки тугие «рулики» обмоток и ремень.

— И нож можно, пожалуйста? — озадачил я её еще одной просьбой. — На всякий случай нужно знаки различия с формы спороть. Как-никак, а в тылу врага…

Хотя, какая, нахрен разница?

— Такой пойдет? — Акулина метнулась к столу и притащила мне основательный охотничий тесак с костяной ручкой.

— Отличный нож! — произнес я, когда он оказался в моей ладони.

Тесак оказался отлично сбалансированным и сидел в руке, как влитой. Таким диких кабанов валить — одно загляденье! А фрицев, наверное, еще сподручнее будет. Нужно обязательно выпросить его для себя. Такое оружие мне просто необходимо!

— Батькин, — шмыгнув носом, прошептала Акулина, — он у меня серьезным охотником был…

— А что с ним случилось?

— На шатуна зимой в лесу нарвался, — печально ответила девчонка. — Давно… Я еще тогда совсем маленькой была…

— Соболезную твоей утрате, — произнес я.

— Да я привыкла уже. Это сегодня что-то нахлынуло… Да и бабушка вот… — И по её щекам побежали слезы. — Я это… пойду… а вы… ты одевайся спокойно…

Я проводил Акулину взглядом до двери, и принялся разворачивать на кровати свои шмотки. Кровь с гимнастерки моя спасительница тщательно отстирала, а прорехи аккуратно заштопала. Но кое-где еще остались едва заметные глазу пятна. Ничего страшного, до тех пор, пока не разживусь новой одеждой в этой вполне можно было существовать.

Я не брезгливый и не привередливый — кто повоевать хоть немного успел, от этих двух «болячек» быстро излечивается. Ведь кровь и грязь — это две беды, постоянно идущих рука об руку с каждым фронтовиком. То окопы, то ранения, а то и смерть…

Я уже взял в руку нож, чтобы спороть с гимнастерки петлицы, как мёртвая старуха на соседней кровати вдруг гортанно захрипела и резко шевельнулась. Епта! Да я со страху чуть в штаны не навалил! Ну, это образно говоря, так-то в руках себя держать я неплохо умею. Но от мощного выброса в кровь адреналина ручки у меня реально задрожали.

Я ведь точно знал, что старуха мертва. Окончательно и бесповоротно! Я в её «холодных объятиях» не пять минут провёл, а куда больше. Конечно, её пробирающий до самых костей хрип и дерганные телодвижения можно было списать на какие-нибудь там посмертные физиологические реакции организма, но только не в этот раз.

Я, стараясь держать себя в руках, но реально-таки охреневая, пялился в мутные глаза старой ведьмы, оказавшиеся почему-то открытыми нараспашку. Подернутые смертельной пеленой, как у снулой рыбины, они вызывали какой-то глубинный, просто-таки инстинктивный страх и еще большее омерзение. Я покрепче сжал нож, который продолжал сжимать в руке, и сипло произнес:

— Ну и чего тебе, мать, спокойно не лежится? Не волнуйся, похороним, как полагается…

Покойная неожиданно резко повернула голову в мою сторону и сипло рассмеялась. Каждый её смешок, каждая конвульсия мертвого тела, словно крупной наждачкой проходила по моей душе, заставляя скрипеть зубами.

— Так вот ты какой, наследничек? — неожиданно низко и утробно проскрежетала она — Но задаток хорош! Куда мощнее чем у внучки моей, Акулины. Знатный ведьмак из тебя получится, если дурью маяться не будешь.

Вот те раз, а мертвяки у нас даже разговаривать умеют? Или это у меня от всех потрясение основательно чердак протек? Но оставлять все на самотек я не собирался: эка невидаль, говорящий труп. Да у нас таких приколов в каждом фильме ужасов до хрена и больше.

— Так я и не напрашивался, бабуль…

— Помолчи! — рыкнула старая ведьма — Нешто я не знаю? Времени у меня нет, и без того все Его законы и заповеди нарушила! Ну — она жутко оскалилась, показав крупные и крепкие зубы, каких в ее возрасте и быть-то не должно — мне не привыкать. Слушай сюды, новик: прежде всего, Слово запомни, на котором самое ценное держать будешь. Чем выше в чине поднимешься, тем больше на Слове держать сможешь! Пока что с него тебе только Веда моя достанется, да Лета — летопись родоначальника нашего. Сам прочтешь, с чего промысел ведовской начинать надобно. А дальше, уж, как хошь: тихой сапой ли, соколом быстрокрылым ли в чинах расти будешь…

— А слово-то какое, бабуль? — напомнил я мертвой ведьме, которую понесло куда-то в сторону.

— Ах, да! — спохватилась та — Совсем забыла старая! Запоминай крепко, новик, повторять не буду! — предупредила Степанида, показательно пуча зенки, затянутые мутной пленкой.

А вот интересно, а она сквозь эту муть что-нибудь видит? Или так, придуривается, чтобы на меня побольше жути нагнать? И самое смешное, что после первого шока мой страх совсем прошел. Улетучился, словно его и не было. Думается, что моего современника (для этого времени человека из будущего), до изжоги перекормленного всевозможными ужастиками и фантастикой, так просто ожившим трупом не пронять. Психика у нас у всех там в будущем сдвинута, нахрен, по фазе…

— Не о том думаешь, балбес! — рыкнула на меня старуха — У меня времени в обрез, а он херней страдает! Вижу я все! Даже этими мутными зенками получше некоторых! Потому, как видеть и смотреть — понятия разные!

— Вот же гребаный агрегат! — сама-собой вырвалась из меня любимая присказка нашего комбата подполковника Тарасова — Так ты что, и мысли читать можешь?

— Не всякие и не всегда, но те, которые на лбу большими буквами написаны — легко! Ты до сих пор так и не понял, голуба моя, что за сила тебе в руки попалась? Акулина, конечно, дура набитая, что вот так запросто в чужие руки силу рода отдала, но у нее и стремления к ведовству никогда не было. Зачах бы в ее руках дар. Вернее, он точно зачах, там, у тебя в грядущем…

— Так ты и это знаешь? — изумленно выдохнул я, присаживаясь на табуреточку перед кроватью покойницы — Оно же еще и не случилось даже, грядущее это…

— Ведаю — вновь утробно хохотнула старуха — потому и ведьма я! Потомственная! В седьмом поколении! — заявила она с гордостью — И до чина весьма немалого — пятого, дорасти смогла! Да и там, где я сейчас, время — не самая незыблемая мера. Опять ты меня сбил, Витя Чума!

— Но… я же теперь, Роман… — Вот тля! Она еще и имя мое настоящее знает!

— Чума ты теперь, как есть Чума! — зло захохотала мертвая бабка, а в ее белесых глазах зажглись красные огоньки преисподней — Только запоздал на этот раз твой белый конь! Рыжий проворнее оказался! Ваша лошадь тихо ходит, господин-товарищ-всадник! — И она вновь зашлась неистовом визгливом смехе.

И от этого потустороннего хохота даже меня такая жуть пробрала, что я весь покрылся мурашками величиной с кулак. Но, блин, слово-то бабка мне так и не сказала. Всадниками какими-то голову морочит. Белый конь, рыжий[21]… Нихрена не понятно!

— Опосля поймешь! — вновь с легкостью прочитала мои мысли мертвая старуха, — потому, как новик. Приемников ведунов за несколько лет, а то и десятилетий, к принятию дара готовить начинают! А ты за пять минут во всем разобраться захотел? Быстро только кошки ро̀дют! Чтобы ведуна аль ведьму воспитать… Ох, опять сбил старую, шельмец! — в очередной раз спохватилась старуха — Без Слова настоящему ведуну несладко приходится! Подчас, чтобы его открыть, на такие кровавые ухищрения идут… Что даже меня, к кровушке привычную, до печенок пробирало и мутило…

— Да скажешь ты уже свое чертово слово, бабуль, или нет? — слегка прикрикнул я на покойницу.

Будет обидно, если ее сейчас резко обратно в ад засосет, а я останусь как Пушкинская старуха у разбитого корыта. Как говорится: сделал дело — гуляй смело! Хоть в райских кущах, хоть горящих садах преисподней, но дело — вперед!

— Ох, и правда, заболталась совсем старая! — признала правоту мертвая старуха.

Теперь, несмотря на ее весьма неприглядный вид (живые мертвецы, они, знаете ли, штука не самая приятная), она стала напоминать обычную бабку из провинции, каких пруд пруди в каждой деревне.

— Слухай сюды, Навуходоносор — прохрипела она едва слышно, что мне пришлось даже наклониться к ней поближе, чтобы ничего не пропустить.

— Ну? — Я ждал, а бабка больше ничего не говорила.

— Не нукай, не запряг! — осадила меня покойница.

— Так слово-то… слово где? — конкретизировал я свой вопрос.

— Слабоумный, штоль? — прокаркала мертвая ведьма — Вроде бы, не похож… — Словно в сомнении уставилась она на меня своими ужасными буркалами — Сказала ужо!

— Так Навуходоносор — это и есть твое слово? — наконец-то дошло до меня.

— Нешто, не понял?

— Я думал, это ты ругаешься так.

— Балбес! — ворчливо произнесла старуха — Теперь вытяни руку, произнеси Слово и представь себе Веду.

— Как я ее представлю, если не видел никогда?

— Первый раз я их тебе сама в руки со Слова вло̀жу — ответила ведьма — А с нею и Лета, летопись прародителя моего. Береги их пуще глазу — добавила она — ежель жить хошь счастливо̀ и долго! Без Вед, стало быть без знаний, любой ведун — не жилец! Ибо чин вед, черпает силу в Веде. Любая нечисть аль нежить легко и с удовольствием его схарчит. Мы для них, шо лакомый кусочек! Понял, новик?

— Понял, мать! — Кивнул я и вытянул руку — Навуходоносор! — громко и четко произнес я.

В мою руку «упал» тяжеленный и пухлый «талмуд» в потрепанной кожаной обложке и запертый на позеленевшую от времени медную застежку. Я едва его руках удержал, чтобы не уронить.

— Тише ты, Ирод! — шикнула на меня покойница — Слово в секрете держать должно, а не орать на всю ивановскую! Простецу оно не поможет, а вот иному одаренному — колдуну, аль ведьме…

— Понял, бабуль — понятливо кинул я — А как замочек на книжке то открыть?

— На веде-то? Кровью такие скрепы отпираются, милай! — словно неразумному дурачку пояснила мертвая старуха. — Как же еще то?

Глава 8

— Настоящее ведовство всегда на теплой кровушке завязано, — хищно улыбнулась мертвячка, облизнув тонкие бескровные губы синим языком. — На людской кровушке! — добавила она, сверкнув красными углями в зрачках. — Запомни это, новик, хорошенько запомни! Только через море крови, непереносимую боль и непомерные страдания к настоящей силе приблизиться можно! Иначе никак!

— Да понял я, понял… — рассматривая внимательно замо̀к древнего фолианта, слегка заторможено произнес я. — И где тут надо кровью расписаться? — спросил я, неаккуратно ковырнув пальцем защелку, покрытую зеленой патиной. — Ох, ёп… тель-моптель!

Палец обожгло болью — невесть откуда взявшийся металлический шип глубоко возился в мякоть подушечки. Хотя буквально мгновением назад его на этом месте точно не было. Зато, после этой «легкой экзекуции» замочек едва слышно щелкнул, и книга, которую ведьма обзывала ведой, открылась.

— Вот и ладушки! — довольно просипела старуха, словно только этого и ожидала. — Теперь она твоя по праву. И ни одна сволочь, пока ты жив, её прочесть не сумеет! Теперь убирай её на Слово, — распорядилась она, — позже сам прочтешь. Разберешься, если в котелке чего имеется. Ну, а если нет — судьба твоя будет весьма печальной, а жизнь — скоротечной! — И покойница вновь ядовито хохотнула.

— Навуходоносор, — едва шевельнув губами, шепнул я — и толстый фолиант просто испарился из моих рук.

Однако, у меня тут же появилось такое чувство, что книга до сих пор находится со мной. Где? Непонятно. Но то, что я в любой момент могу ей воспользоваться, сто пудов!

— Ага, почуял-таки Слово? — скрипнула ведьма.

— Да, — кивнул я, догадавшись о чём она говорит. — А вот само Слово как-нибудь поменять можно? — поинтересовался я на всякий случай.

— А чем тебя Навуходоносор не устраивает? — делано возмутилась покойница.

— Лет сто назад оно, может, и считалось сложным, а у меня варианты получше найдутся. Чтобы уже точно никто не раскусил.

— Так-то оно верно гуторишь, новик: чем сложнее Слово, тем оно надежнее. Но поменять ты его сможешь, только когда первый чин заимеешь. А до того — никак. А теперь давай, достань со Слова Лета̀ — летопись родоначальника нашего.

— Так она же у тебя была, — напомнил я бабке, что никакой-такой леты она мне не передавала.

— Балбес! — вновь беззлобно обозвала меня старуха. — Слово уже твоё. И всё, что на слове — тоже твоё! А там лишь Веда и Лета. Больше двух вещей новику на Слове и не удержать.

— Хм… Методом исключения, значит… — Я «прислушался» к себе. Есть контакт! На Слове у меня действительно хранились две вещи: веда и что-то еще… Пока неизвестное. Вот на этом-то неизвестном предмете я и сосредоточился. — Навуходоносор. — И в мои руки легла записная книга в твердом картонном переплете, а точнее — толстый распухший гроссбух с пожелтевшими растрёпанными листами.

Лета «основателя», конечно, намного уступали веде в размерах, но тоже оказались совсем немаленькими в размерах. Поскольку никакого запора на нем не имелось, я раскрыл наугад записи древнего колдуна.

— Э-э-э, бабуль, а это что за развод? — Я с изумлением пялился на пустые страницы. На желтой старой бумаге присутствовали какие-то жирные пятна, заломы и размохраченные края, но никаким содержанием даже и не пахло! — А записи где?

— Там они, касатик, там, — жутко ухмыльнулась мертвая ведьма, что меня аж передернуло всего. — Даже не сумлевайся! Просто дар ведовской в тебе еще не укоренился. Вот, как только даст первые ростки, так записи сами собой и проявятся.

— Эк, как у вас всё серьёзно! — Теперь уже я усмехнулся, изумленно качая головой. — Конспирация, почище, чем у шпионов!

— Теперь уже и тебя, ми… — Бабка неожиданно закхыркала и зашипела, словно накачанную воздухом шину пробили острым предметом.

Её посиневшее лицо жутко исказилось, превратившись в чудовищный «волчий» оскал, как в затрапезном ужастике про ходячих. Её подернутые мутной пеленой зенки закатились, а сухощавое тело сотрясла судорога.

— Всё… вышло… моё время… Чума… — чудовищным усилием выдавила мертвая старуха, сотрясаясь в конвульсиях. — Теперь…сам… а то меня уже… заждалис-с-ся… Покажи… им всем… Кузькину мать… — Выхаркнула она напоследок, выгибаясь дугой. Язык её уже почти не слушался, но она продолжала сыпать проклятиями неизвестно в чей адрес. — Пусть горят в аду… тва… ри… про… кли… на… ю…

А в избе словно распахнулась дверь в большой промышленный морозильник, в котором очень долгое время тоннами складировали говяжьи туши, но постоянно забывали убираться. Вот и несло соответственно — холодом, кровью, свежим мясом и слабым сладко-гнилостным душком из-под пайлов[22].

Затем повеяло могильным холодом, да таким лютым, что металлическая спинка кровати мгновенно покрылась кристалликами льда.

— Нихренассе, подморозило! — изумленно прошептал я, благоразумно отступая на шаг назад.

И правильно сделал, потому что после от кровати мертвой бабки вдарила такая волна обжигающего жара, что у меня лицо опалило, волосы на голове затрещали и пахнуло палёной шерстью. Изморозь со спинки словно корова языком слизала. А затем вдруг всё резко закончилось, как будто и не было ничего.

Мертвая старуха-ведьма спокойненько себе лежала на кровати, смиренно сложив руки на груди. Как будто и не она сейчас хрипела и билась в конвульсиях, корча зверские рожи. На её лицо словно какое-то умиротворение снизошло.

— Надо же было вляпаться в такое дерьмо? — Я шумно выдохнул, покачал головой и промокнул рукавом нательной рубахи выступивший на лбу пот.

Все происходящее со мной за последний час походило на жесточайший бред, либо галлюцинацию под сильнодействующим препаратом. Может, я действительно того, окончательно чердаком уехал под двойной дозой промедола? Но нет, слишком уж все реальным кажется! В бреду так не бывает. Да и чувствую я себя вполне нормально…

Я обессиленно опустился на свою кровать. Этих пять минут «учёбы» колдовскому ремеслу вытянули из меня все силы. Да еще ранение головы и контузия давали о себе знать. Однако, рассиживаться времени не было — мне еще столько всего предстояло сделать.

Я вновь взял гимнастерку и еще раз её внимательно рассмотрел. У меня в руках была легкая хлопчатобумажная гимнастерка защитного цвета для младшего состава РККА, хорошо известная по документальной хронике и фильмам о войне.

Покрой — прямой, который носился с обязательным ремнем на талии. Два нагрудных кармана с клапанами на пуговице. Я расстегнул один из них, и с удивлением обнаружил, что карман имеет второе внутреннее отделение, которое также закрывалось на пуговицу.

Металлические пуговицы с пятиконечной звездой обнаружились как на клапанах карманов, так и на обшлагах рукавов. А вот отложной воротник еще дополнительно фиксировался с помощью крючка. На концы воротника были нашиты малиновые петлицы с черным кантом и четырьмя красными металлическими треугольниками.

Благодаря деду, да и собственной любознательности, мне было хорошо известно, что у младшего командного состава — сержантов и старшин на петлицах были треугольники, которые в народе именовали «гречкой». Средний комначсостав РККА получил квадраты или, как тогда говорили — «кубари». Старшие — капитаны и выше, получили прямоугольники, которые легко и просто называли «шпалами». А уж те, кто в самом «поднебесье», щеголяли ромбами на петлицах.

На моих петлицах было сразу четыре треугольника подряд — так называемая старшинская «пила». Единственное, чего я не мог взять в толк, как моему реципиенту удалось стать старшиной? Судя по первому «зеркальному» впечатлению, не тянул он на старшину. Ну, вот никак не тянул! Слишком изнеженным и неопытным в солдатском деле он выглядел. Да еще и консерваторское образование…

А ведь старшина — это очень важное звено военной машины. Старшина является прямым начальником солдат и сержантов своего подразделения; отвечает за правильное несение ими службы, воинскую дисциплину, внутренний порядок, сохранность вооружения и другого имущества. А в отсутствие офицеров выполняет их обязанности.

Ну, никак не могли такого хлюпика на подобной должности держать. Хотя, возможно именно высшее образование и сыграло свою роль — просто до офицерского звания не дотянул. Не аттестовали, но и держать в рядовых посчитали нецелесообразным. Хотя, какое мне сейчас до всего этого дело?

Я ведь обратно на службу в доблестные ряды Рабоче-крестьянской Красной Армии возвращаться не собираюсь. У меня будет своя война, на которой я, надеюсь, принесу куда больше пользы.

Я взял в руку нож и безжалостно спорол с гимнастерки все знаки различия. Может, оно и особой пользы не принесёт, но светить своей принадлежностью к Красной Армии, пока я гражданской одёжкой не разживусь, всё-таки не стоило. Споротые петлицы и нашивки я сразу убрал в нагрудный карман. Утилизирую при первом удобном случае.

Штанами оказались тоже знакомые мне по фильмам брюки-галифе, которые я тут же натянул на себя. Ботинки, к моему удивлению, оказались на редкость добротными. Толстая кожа, крепкие шнурки, толстая рубчатая подошва, подбитая гвоздями. Судя по клейму, не иначе, английского производства. Похоже, ленд-лиз, етить твою налево!

Я поднял с пола ботинок и по привычке поискал носки. Но носков, к сожалению, мне никто не предложил. Зато я обнаружил два куска хлопчатобумажной ткани, относительно светлого цвета. Твою медь! Да это же портянки! Вот уж не думал, что когда-нибудь вновь с ними встречусь.

Комплект «сапог плюс портянка» когда-то использовался практически во всех амиях мира, но, в конце концов, к истечению двадцатого века — началу двадцать первого почти все они перешли на комплект «ботинки с высоким берцем плюс носок». В ВС РФ отказ от портянок произошел после смены «кирзы» на «берцы» как основной обуви солдата.

Я, хоть и не служил в рядах Советской Армии, но портянки наматывать всё же умел. Благодаря деду, естественно. Он носки не носил, да и вообще их не признавал. Только сапоги с портянками. А чтобы шарахаться по тайге, лучшей обуви, чем сапоги не придумать.

— Запомни, Витюха, — наставлял он меня, когда я еще был сопливым пацаном, — сапоги с носками плохо сочетаются. В отличие от портянок, они хлипче — не выдерживают жесткой эксплуатации и быстро рвутся. А если долго ходить или бежать в сапогах — носки обязательно съедут с лодыжки на стопу. А правильно намотанная портянка — нет! — приговаривал он, контролируя эту самую правильность намотки на моей ноге. — И запомни еще одну хитрость, внучок: если намотать дополнительный слой портянки — можно носить обувь большего размера…

— А зачем мне в большие сапоги влезать? — удивленно переспрашивал я его. — Ведь всегда можно по размеру себе купить?

— Эх, ты, Спиноза[23]! — Со смехом трепал он меня по голове. — Слишком хорошо жить стали! Забыли, что такое «на вырост» обувку покупать. А на фронте, к примеру, не всегда можно подходящую обувку отыскать, когда свои уже каши просят! Вот сдернул ты сапоги с мертвого фрица, а они большие, — не преставая смеяться, с прищуром смотрел он в мои округлившиеся глаза. — И чего тогда делать будешь, философ? А если в атаку идти через пять минут? Так что ты дедовы байки на ус мотай, а байковые портяночки — на ноги… И мертвецов бояться не надо, Витюха, — уже с серьезным лицом добавлял он, — опасаться нужно живых!

И еще много чего полезного, касаемо портянок, постарался он мне предать. И что стирать их легко в общей куче, поскольку нет у них ни размера, ни парности — абсолютно любую портянку можно накрутить на абсолютно любую ногу. Изготовить её можно из любого имеющегося под рукой куска ткани. И изнашивается она меньше носка и служит куда дольше. А в случае намокания или запотевания портянки, её можно перемотать на стопу другим, сухим краем.

Вот такие нехитрые премудрости. И в сапог можно портянку намотать, или, вот как в моем случае — в ботинок. Дед отчего-то называл подобный способ финско-немецким. Ну, а я запомнил. Память у меня отличная! Да и руки всё помнят: раз-два — куколка! И вот я уже по всем правилам обут. Осталось только обмотки приспособить… А вот такого опыта у меня уже не было. Ну, ничего, дело-то житейское, как говорил шведский любитель варенья, баловства и маленьких мальчиков (не подумайте чего такого) — научимся.

Ведь по сути, обмотка — это замена кожаного голенища сапога. Отсюда и должен проистекать самый важный нюанс: обмотка и ботинок должны составлять одно целое! Без щелей и зазоров. Иначе в ботинок может легко попасть грязь и влага, а стертые в кровь ноги омрачат ваше дальнейшее существование. А ведь еще и врага при этом бить нужно!

По здравому разумению, основной проблемой, с которой мне придется столкнуться — это постоянная тенденция к сползанию обмоток. Как с этим бороться? Не знаю. Буду решать проблемы по мере их возникновения. Я размотал рулон и разместил обрез обмотки, тот, что был без тесемок, чтобы он хорошо закрывал верхнюю часть ботинка. Я помнил, что обмотка и ботинок — одно целое.

Сделал пару оборотов вокруг ботинка, поднимаясь вверх по ноге и мотая обмотку внахлёст. Мотал туго, иначе она точно сползёт. Дойдя до расширения голеностопа, я остановился. Был какой-то нюанс, который брезжил где-то в подсознании.

Напрягая зрительную память (а она у меня тоже отличная, тренированная дедом), постарался выудить из неё хоть что-нибудь относительно дальнейшей намотки. Не скажу, чтобы сразу, но я вспомнил виденные мною ретро-фотографии и кадры из фильмов. Секрет оказался прост, чтобы обмотки лучше держались на ноге, «ленту» нужно было перекрутить на 180 градусов.

Что я и сделал, перевернув рулон обмотки и продолжив мотать дальше, повторив данную операцию еще несколько раз. Когда я завершил наматывание у меня в руках остался треугольный краешек с двумя тесемками, которыми я и закрепил обмотку чуть ниже колена.

Со второй ногой я возился уже куда меньше времени, проделав операцию за считанные секунды. Теперь, как говорил мой дед-ветеран, когда вспоминал про этот устаревший военный «аксессуар»: у меня есть сапоги, восемь раз вокруг ноги.

Я поднялся на ноги и прошелся по скрипучим половицам избы. Все сидело хорошо, даже замечательно. Нигде не тянуло, не терло и не отвлекало. Я притопнул каблуками ботинок, после чего резко упал на пол и отжался. Раз-два-три… На десятом отжимании мои руки неожиданно дрогнули. А на двенадцатом вообще перестали держать, и я клюнул носом дощатый пол.

— Вот это номер! — Я и подумать не мог, что у моего реципиента настолько с физухой всё хреново!

С такой подготовкой я не то, что с немцами воевать, я и себя-то с трудом таскать буду. С этим срочно нужно было что-то делать. Ну и вообще, к новому телу нужно было привыкать, поскольку мышечные реакции были абсолютно не теми, с которыми я свыкся. Иначе, от всего моего опыта рукопашной борьбы останется всего лишь один пшик.

Я поднялся с пола, взял подрагивающими руками гимнастерку. «Занырнул» в неё, поскольку ворот у форменной одежды распахивался лишь до средины груди. После чего подпоясался ремнем, оправил складки. Всё, я готов к дальнейшему врастанию в действительность 1942-го года.

Ах, да! — Я поднял с кровати охотничий нож, нашел на столе ножны и подвесил их к ремню.

Хотя бы какое-то оружие. В былые времена мне бы и этого хватило, чтобы вооружиться за счет врага. Но на данный момент я в этом глубоко сомневаюсь. Уж слишком хилое мне досталось тело. Но это всё — наживное! Нужно только подкачаться малёха…

«Надо подкачаться! Надо-надо подкачаться[24]! — Ох уж мне этот Рэпер со своим гребанным рэпом! Который меня даже в сорок втором году не отпускает. — Надо подкачаться! Надо-надо подкачаться…»

Глава 9

Закончив приводить себя в порядок, я опять остановился у зеркала, внимательно изучая обновленного себя. Я отлично понимал — возврата в прежнее тело, как и в прежнюю жизнь, не будет. Такой шанс выпадает только раз, и далеко не каждому. И я был решительно настроен использовать его на полную катушку.

Спасибо тебе, бабка Акулина (не эта девчонка, а та, оставшаяся в моем времени), что так распорядилась своим даром, пусть, и преследуя свои корыстные цели. А я уж, поверь, сумею им распорядиться с необходимой эффективностью! К тому же, есть куда усилия приложить — гребаный враг без всякого зазрения совести топчет мою родную землю!

— Смотрю, никак лучше тебе стало? — послышался за спиной недовольный голос матери Акулины. — И на ноги поднялся, и приодеться успел… Только ты это, парниша…

— Меня Романом зовут, — произнес я.

— Да мне без разницы, — нервно дернув щекой, произнесла женщина. — И без тебя слишком много проблем! Немец, курва, самого лучшего петуха и двух несушек забрал! Да еще и яйца все выгреб!

— А вас, простите, как величать? — Я настойчиво пытался достучаться до расстроенной матери Акулины.

— Глафирой зовут, — наконец «снизошла» до ответа женщина.

— А по батюшке? — Попробуем проявить немного уважения.

— Эх вы, городские! — фыркнула слегка повеселевшая баба. — Ну, если без этого никак, Глафирой Митрофановной зови.

— Глафира Митрофановна, спасибо вам и вашей семье, что приютили, выходили и на ноги поставили! — искренне поблагодарил я.

— Да ни, спасибо лучше доче моейной скажи — это она тебя в дом притащила и выходила. Да матери моей покойной, что помереть не дала — плох ты был, паря. Только силою знахарской она тебя с того света вытащила и за кромку не пустила. Но все одно — Акулинку благодари, только она тебя сумела отстоять и нас уговорить.

— Обязательно поблагодарю, Глафира Митрофановна, — ответил я, — но и вам тоже спасибо, что дали себя уговорить.

— Вот что, Рома, — твердо глядя мне в глаза, произнесла мамаша, — уходить тебе надобно! Бабкин морок сойдёт скоро, и всяк тебя заметить сможет. А после и на нас в комендатуру донести. А защитить нас теперь некому — материн дар пропал бесследно…

— Вы действительно считаете, что колдовство существует? — спросил я, пытаясь вызвать Глафиру на откровенный разговор.

Ведь для меня сейчас любая информация о полученном от ведьмы «наследстве» просто на вес золота, ведь дневник основателя рода, как и колдовская книга, были мне пока недоступны.

— А то ты не понял? — Ядовито прищурилась женщина, вызывающе уперев руки в боки. — Али можешь ещё как-то объяснить, почему фриц тебя в упор не заметил? Наверное, ослеп? Избирательно так… Да? — с вызовом произнесла она. — Или ты, наверное, прозрачный? Нет? Тогда как?

— Не знаю, Глафира Митрофановна, — пожал я плечами. — Но в колдовство в наш век научно-технического прогресса как-то слабо верится, — попробовал взять я её «на понт».

— Не верится ему… — ворчливо отреагировала на мои слова Глафира Митрофановна. — Небось, как и Акулинка, безбожник-комсомолец?

— Комсомолец, — согласно кивнул я. — А как без этого в наше время?

— Одного вы, атеисты, понять не можете, — с насмешкой произнесла мать Акулины, — что окружающий нас мир куда сложнее, чем кажется на первый взгляд! И помимо очевидных вещей существуют еще и тайные, сокровенные знания, недоступные простым смертным! Лишь поповскому сословию часть ведовских тайн известна была. Только вы же и их постарались уничтожить как чуждый простому народу элемент.

После этих слов я постарался присмотреться к этой женщине повнимательнее. Ну, не походила она на «темную крестьянку», безоговорочно верящую в ведовство и темную волшбу. Не такой мне представлялась внучка деревенской ведьмы-знахарки. Совсем не такой.

Правильно поставленная речь, в которой нет-нет, да и проскакивали научные термины, выдавала в ней человека с высшим образованием. Сдается мне, что она намеренно коверкала и упрощала донельзя свою речь, пытаясь соответствовать определенному клише «средневековой знахарки».

И еще, есть подозрение, что со мной она была ещё наиболее раскрепощена, а с деревенской «клиентурой» ведет себя совсем иначе. И хрен кто её раскусил — конспирация на высоте! Так что с этой странной мадам тоже надо держать ухо востро, во избежание, так сказать, ненужных вопросов.

— Так что, Рома, — продолжила она уже совершенно нейтральным голосом, — не знаю, когда развеется материна волшба, на улице сильно не светись. Не ровен час, заметит кто у нас постороннего человека, да еще и красноармейца, — вновь напомнила она.

— Постараюсь не подвести вас, Глафира Митрофановна, — клятвенно пообещал я. — Вот маму вашу помогу похоронить — и тут же уйду.

— Добро! — согласно кивнула женщина. — Помощь твоя пригодится. Мы с Акулиной женщины слабые — сами не справимся. И с Тарасовки помощников звать не хотим. Не любят там нас, хотя услугами матери регулярно пользовались… Ох, — всплеснула она руками, — как же мы жить-то дальше будем?

Под руководством Глафиры Митрофановны я осторожно взял на руки мертвую старуху-ведьму, которая, казалось, совсем ничего не весила, и аккуратно перенес её в слегка натопленную баню. Пока женщина обмывала умершую мать и облачала её в похоронные одежды, мы с Акулиной запрягли в телегу смирную пегую лошадку.

Скажу честно, один бы я не управился. Как-то не приходилось раньше с гужевым транспортом связываться. Во если бы двигатель не сильно сложный разобрать-починить — так это моё. А вот «запрягайте хлопцы коней», как-то мимо меня прошло. Но я внимательно следил за всеми действиями Акулины и накручивал на ус. Так что в следующий раз могу вполне могу справиться самостоятельно — дело-то нехитрое! Не высшая математика, чай.

После этого я отнёс гроб к крыльцу дома и установил его на пару табуреток с облупившейся краской. Одетую в черное платье ведьму, после того, как её подготовила к похоронам Глафира Митрофановна, я аккуратно положил в гроб.

Мы сели втроем на заранее приготовленные стулья и некоторое время молча сидели рядом с гробом. Акулинка тихонько всхлипывала, время от времени стирая слезы концом черного платка, повязанного на голову. Её же мать не проронила ни слезинки, сидя возле изголовья покойницы с каменным выражением лица. Только темные круги под глазами, да весьма уставший вид, говорили о том, что ей тоже приходилось не сладко. А выплакаться она и в бане могла.

— Пора… — наконец произнесла Глафира Митрофановна, поднимаясь на ноги. — Проводим бабушку, Акулина, в последний путь…

Девушка подогнала к крыльцу запряженную телегу. Я взял гроб со стороны изголовья — там потяжелее будет, а мать с дочкой подняли его с табуретки со стороны ног. Осторожно перенесли и поставили домовину в телегу. Закрыли гроб крышкой. После этого Акулина взяла вожжи, направляя послушное животное за ограду.

Направились мы в сторону леса по едва видимой и заросшей сорной травой просёлочной дороге. Когда я с удивлением посмотрел на Глафиру Митрофановну, она охотно мне пояснила:

— Не хоронят «ведьмовское племя» на общем кладбище. И не отпевают в церкви. Хоть и изменились с тех пор времена, и попы нынче в опале, но люди всё равно не дадут. Так что у нас свой погост имеется. Неподалеку, аккурат на опушке леса…

Действительно, не прошло и десяти минут, как наш «скорбный кортеж» выехал на аккуратную полянку, сокрытую от чужих глаз лесом и густым разросшимся кустарником. Самое интересное, что бушевавшая вокруг зелень, вошедшая к исходу лета в самый сок, не проникла не единым листочком, ни единой травинкой на территорию семейного кладбища.

Между возвышающихся то тут, то там могилок была лишь серая и высушенная до каменного состояния земля. Каким образом удалось достичь подобного эффекта, я не представлял, но лишних вопросов в такой печальный час решил не задавать. Женщинам сейчас и без того тяжело, а еще я на их голову навязался. Побуду пока просто в виде бессловесной рабочей силы.

Крестов на кладбище тоже не было, только замшелые каменные могильные плиты с высеченными на них именами и датами жизни, закрывали каждую могилу. Кто же их сюда притащил, неужели сами «ведьмы» постарались?

— Люди всё это сделали, — словно услышав мои мысли, произнесла вслух Глафира Митрофановна. — Обычные люди. Страх в округе перед нашим семейством еще полсотни лет назад был настолько велик, что крестьяне всем миром сбрасывались на тяжелый надгробный камень. Чтобы не восстали, дескать, родичи наши «проклятые» после смерти, — пояснила она.

— Мама, да как вы можете такое говорить? — по привычке воскликнула Акулина. — Вот это — точно полный бред! Ну, сами-то подумайте: как может мертвый человек восстать после смерти? Он же мертвый! И этим всё сказано!

Ха, а вот я бы сейчас с этим поспорил! Ведь не далее, как пару часов назад, имел счастье беседовать с глазу на глаз с мертвой старухой! Или привиделось мне всё это? По башке-то Роману здорово прилетело. Ну, нет, не настолько я с нарезки сошёл, чтобы настолько реальные глюки выхватывать. К тому же, а морок как объяснить? Ведь не увидел же меня немецкий обер-лейтенант…

— Много ты понимаешь… — только и сказала мамаша, даже не посмотрев в сторону своевольной дочери.

Акулина, ловко направляя лошадку между могилами (дорожки были не в пример шире, чем на обычном кладбище), подогнала телегу прямо к выкопанной яме. Её края уже успели немного осыпаться и оплыть — не вчера копана могилка-то. Видимо ждали, что старуха вот-вот откинется.

— Заранее копали, — словно в ответ на мои домыслы вновь произнесла мамаша. — А иначе никак — в день смерти могут и не рискнуть. Мертвых ведьм еще больше отчего-то у нас опасаются, чем живых. На такие ухищрения иногда идут, чтобы они подняться не могли…

— Осиновый кол в сердце? — вспомнив свои последние часы в родном мире, спросил я. Именно так собиралась хоронить свою золовку старуха, встретившая нашу группу, если та бы силы мне не передала. Но теперь, очевидно, та версия будущего не случится. Ведь Акулина теперь уже не ведьма.

— И не только, — печально усмехнулась Глафира Митрофановна. — И в цепи заковывают, и в гроб лицом вниз кладут, и рот, предварительно набив чем-нибудь острым, зашивают… — Она тяжело вздохнула. — И камни в распоротое чрево набьют, чтобы встать не смогла… А уж потом и тяжеленной плитой сверху придавят, либо дуб на могиле посадят… Для надежности…

— Какие страсти вы, мама, рассказываете! — возмущенно произнесла девушка, остановив телегу у самой ямы. — Сплошные пережитки и мракобесие! Даже не верится, что мы в двадцатом веке! Средневековье какое-то! Вы не слушайте её, Ро…

— Ты поглянь, Петро, — неожиданно раздался грубый мужской голос за моей спиной, заглушивший последние слова девушки, — не соврал-таки господин обер-лейтенант: точно загнулась старая карга!

Я резко обернулся: по просеке, бегущей от дома Акулины, на кладбище завалились двое явно поддатых деревенских мужиков. Откормленные краснорожие хари, источающие непередаваемую смесь перегара с чесноком, «по-хозяйски» направлялись прямо к нам. Шли они, не разбирая дороги, временами просто топча грязными сапогами вросшие в землю старые могильные плиты.

На рукавах их засаленных и мятых пиджаков я заметил белые повязки хиви-полицаев[25]. Один из них — тот самый Петро, большой, сутулый и обрюзгший, был вооружен магазинным карабином «Mauser 98k»[26] — укороченная версия одноименной винтовки. На данный момент являющейся основным стрелковым оружием вермахта. Карабин небрежно висел у полицая на плече.

Второй утырок — худой и нескладный, но весьма жилистый, щеголял подвешенной на ремне кобурой, которая болталась у него едва не по центру впалого живота, хлопая при ходьбе ему прямо по яйцам.

Но это его ничуть не смущало — нужно было, чтобы простые обыватели получше разглядели офицерское оружие и прониклись важностью миссии, возложенной на него фашистами. В этой двойке уродов главным был именно он. Это было понятно по его хамской манере держаться.

Вот же принесла нелегкая! Ничем хорошим для меня это закончиться не могло, да и для семьи Акулины — тоже. Однако полицаи, как и обер-фриц до этого, меня откровенно не замечали.

— Туда ей и дорога, Костыль! — сипло поддержал смехом своего подельника сутулый. — Еще одной заразой на этом свете меньше стало. Только это, бабы в деревне говорили, что старая ведьма перед смертью силу свою кому-то передать должна — иначе в жутких муках помирать придется. И подохнуть ей не так-то просто будет.

— Знаю, Петруха, знаю! — осклабился Костыль, показав черные гнилые зубы и сверкающую полированную фиксу из «цыганского золота». — Раз подохла, значит, свой дар, проклятый, кому-то уже по наследству отдала. Эта семейка в наших краях уже несколько веков воду мутит! Вот и пришла пора с поганью мерзопакостной разобраться! Ведь они хуже цыган и евреев, падлы! Крутят простым людом, как хотят! Заговоры, привороты, хвори напущают…

— Кончать её надо, пахан, пока новая тварь в силу не вошла… В одной могиле с бабкой и прикопаем. Только это, Костыль, давай с молодухой позабавимся для начала? У меня такой упругой да ладной телки не было никогда.

— А не боишься, что у тебя потом стручок напрочь отсохнет? — заржал Костыль. — Поиметь настоящую ведьму без последствий редко кому удаётся.

— А я рискну! — с вожделением облизнув толстые оладьеподобные губы, заявил Петро. — Не может она пока ворожить — бабка Сафониха побожилась. А она про богопротивных тварей всё знает.

Да, дело начинало принимать совсем скверный оборот. Пока не поздно, нужно было пользоваться собственной невидимостью и наглухо заземлять фашистских прихвостней. Я осторожно, чтобы не выдать себя случайным звуком, начал вынимать нож из ножен. И едва только я слегка шевельнулся, тощий полицай тут же повернул голову в мою сторону.

Черт! Неужели заметил? Я вновь неподвижно застыл и даже дышать перестал.

Но нет, посмотрев сквозь меня, Костыль вновь остановил взгляд на женщинах. Но что-то ему все-таки не давало покоя. Он расстегнул кобуру и вытащил из нее револьвер. Наган 1895-го года выпуска, узнал я знакомое оружие.

Всё-таки, что-то его насторожило. Тогда я решил пока не дергаться, раз уж он всё равно идет в мою сторону. Пусть сам поближе подойдет — я подожду, с меня не убудет.

— Ну, сучки драные, — направив оружие на женщин, произнес Костыль, — кто из вас теперь ведьма? Кому бабкина сила по наследству перешла?

— Нету больше силы ведьмовской в нашей семье, — спокойно произнесла Глафира Митрофановна, шагнув вперед и пытаясь закрыть дочь своим телом, — ушла насовсем…

— Ты уж мне-то не заливай, Глашка! — фыркнул, словно конь, сутулый полицай, тоже сдернувший с плеча карабин по примеру «старшего» подельника. — Не может сила просто так уйти! Обязательно должна кому-то достаться. Или ваша бабка была бы сейчас не в таком благообразном виде, словно божий одуванчик! Говори! Не то… — И урод показательно клацнул затвором карабина. — Обеих здесь положим!

— Побойся Бога, Рябченко! — попыталась воззвать к рассудку коллаборациониста мать Акулины. — Не будет ведь тебе Царствия Небесного…

— Это ты меня царствием небесным попрекать будешь, тварь чёртова? — В голос захохотал полицай. — Это ваши комиссаришки по дьявольскоскому наущению все церква позакрывали! А немцы всё взад вернули! Да я теперь в храм божий, как к себе хату хожу! Поклоны бью и свечки ставлю!

— Да у тебя руки по локоть в крови, Рябченко! — окончательно отчаявшись, воскликнула женщина.

— Так это ж кровь безбожников-атеистов, Глашка! — спокойно парировал полицай. — Комиссаришек краснопузых! Я их душить, резать и стрелять до самой смерти буду! Они мне всю жизнь испоганили! Батьку с мамкой в лагерях сгноили! Имущества, кровно нажитого лишили! А потом пойду к попу, исповедуюсь, и мне эти грехи отпустятся! А за истребление вашего дьявольского семени и еще зачтётся!

— Так кто из вас ведьма? — Костыль почти приблизился, держа женщин на мушке нагана, но прежнему меня не замечал.

Ну, давай, сука, давай! Ближе! Еще ближе! Я гипнотизировал подходящего ублюдка, словно мудрый удав Ка бандерлогов. Еще немного, и я сумею в рывке дотянуться охотничьим ножом до его горла.

С первым утырком мне обязательно нужно было покончить одним ударом. С таким неподготовленным телом двух вооруженных полицаев я реально не вывезу. А тут еще и женщины могут пострадать. Так что действовать нужно было с максимальной осторожностью.

И вот когда до решительного рывка осталось всего-ничего, зрачки полицая неожиданно расширились от удивления.

— Ты, сука, еще кто такой? — испуганно рявкнул он, резко наведя на меня ствол пистолета.

Глава 10

Твою медь! Он что, меня видит? Судя по направлению ствола, который смотрел своим «черным зрачком» прямо мне в лоб — точно видит! Похоже, что старухин морок с меня, все-таки, слетел. Ведь фриц меня в хате и в упор не заметил, хотя мы с ним нос к носу столкнулись. А этот утырок куда как дальше сейчас находится.

— Руки поднял, краснопузый! — Полицай со щелчком взвел курок нагана, демонстрируя серьёзность своих намерений пустить мне пулю в лоб.

Пока мне ничего не оставалось делать, как подчиниться этому требованию. Медленно подняв руки, я мучительно размышлял: что же предпринять? Но в голову, как назло, ничего путного не приходило — ублюдок стоял еще слишком далеко, чтобы до него дотянуться.

Будь я в своем собственном теле, я бы обязательно попробовал. Рванул бы в сторону, уходя перекатом и пытаясь сбить прицел… Даже в моём старом и подготовленном теле это было весьма рискованно. Но в новом вместилище проделать такой финт было просто нереально. Поэтому я даже пробовать не стал, решив дождаться более подходящей ситуации.

— Костыль?.. — испуганно проблеял второй ублюдок. — Ты чего?

— Как чего? — не понял полицай. — Я тут пащенка комиссарского споймал!

— Какого еще пащенка, пахан? — голос сутулого урода дрогнул сильнее, он даже «петуха» дал. — Нет там никого! В белый свет, как в копеечку целишь!

Вот оно в чем дело! Догадка мухой пролетела у меня в голове: бабкин морок еще не совсем развеялся, он просто ослабел. А полицай Рябченко, как назвала его мать Акулины, меня до сих пор не видел. Значит, колдовство старухи еще работает, просто расстояние, с которого меня можно разглядеть, увеличивается. И, если сутулый сделает еще несколько шагов, то тоже меня заметит. Нужно было срочно что-то предпринимать, пока один из противников «дезориентирован».

— Зенки протри, Ряба! — рявкнул Костыль, рука которого, сплошь покрытая синевой тюремных наколок, дрогнула после такого странного заявления подельника. — Вот же он — прямо передо мной стоит!

— Да нету там никого, Костыль! — взвизгнул сутулый, испуганно шаря широко распахнувшимися глазами по округе. — Это ведьма тебе голову морочит и глаза отводит! Внимание отвлекает, чтобы потом в глотку тебе впиться! — продолжал он нагонять панику на главаря. — Нет там никого! Вот те крест! — И Рябченко размашисто перекрестился, только левой рукой — указательный палец его правой лежал на спусковом крючке карабина. — Валить надо наглушняк это дьявольское отродье! А то сгинем тут…

— Во сейчас и посмотрим: есть тут кто, али нету? — злобно ощерился Костыль, пустив полированной фиксой солнечного зайчика прямо мне в глаз.

Но я-то видел, что он хоть и делает вид, что спокоен, на самом деле ссыт преизрядно. Это было видно по слегка подрагивающим узким губам, которые полицай нервно облизывал языком, по вздувшейся и пульсирующей вене на лбу, по бегающим злобным глазкам и трясущейся вытянутой руке с пистолетом.

— Не дури, Костыль! — предупредительно заорал Рябченко, наводя карабин на стоявших у края могилы женщин. — Тварей вали, пока они тебе совсем мозги не отсушили!

— Это мы еще посмотрим, кто кому… — злобно просипел урка-полицай. — Пока, кранснопузый! — И потянул пальцем спусковой крючок.

«Вот и всё, приехали в очередной раз, — в ожидании неминуемого выстрела молнией промелькнула мысль у меня в голове. — Что ж не везёт-то мне так, а? Неужели и в очередной раз придётся так по тупому умереть?»

Нет, смерти-то я как раз не боялся — давно к ней готов, а вот горечь поражения и осознание того, что я так бездарно просрал второй шанс, жгла мою душу словно мощной струёй огненного напалма. А ведь я столько еще мог сделать! Столько людей спасти и врагов уничтожить! Да еще с такими потенциальными возможностями ведьмака! В том, что колдовство реально существует, я уже не сомневался ни на грамм. А я, сука, всё про…ал! Всё!

И тут меня затопила такая лютая ненависть, что даже реально на мгновение в глазах потемнело. И это концентрированное чувство как будто выплеснулось из меня в окружающее пространство, затопив всё вокруг. Я просто реально ощущал, как эта «ядовитая субстанция», протекая по жилам, исторгается сквозь поры из моего организма и смешивается с молекулами воздуха.

Время замедлилось и стало вязким, словно густой кисель. Палец Костыля на спусковом крючке замер, как и весь окружающий меня мир. Нет, он не застыл, словно отпечатанный фотоснимок — он продолжал «жить и двигаться», только очень и очень медленно.

В критические моменты со мной всегда происходила эта ненормальная хрень. Какой-то выверт сознания, не иначе. Всё вижу, как в замедленном воспроизведении, только тело мне совсем не подчиняется — оно застыло во временном «киселе», как и всё окружающее.

Похоже, что мне предстояло «насладиться» растянутым моментом собственной смерти, наблюдая с толком и расстановкой за летящей мне прямо в лоб пулей. Нет, наган еще не плюнул в мою сторону семиграммовым кусочком стремительной свинцовой смерти, Костыль еще даже курок не спустил. Но этот момент неминуемо приближался.

Вот уж и правда, в последнее время мне везет, как покойнику. Два раза по-настоящему умереть всего за неполные сутки — это рекорд! А я — непризнанный рекордсмен в этих соревнованиях, достойный «Премии Дарвина»[27]. Жаль, что никто так и не узнает, и не занесет меня в номинацию самых нелепых смертей.

И когда я уже приготовился с достоинством встретить свою очередную смерть, почувствовал, как в мою ладонь ткнулась костяная рукоятка охотничьего ножа, подвешенного в ножнах на ремне. Что, черт побери, происходит?

Когда Костыль потянул за спусковой крючок, а время превратилось в густую патоку, мои руки были подняты над головой. Я уже давно и четко осознавал, что в критических ситуациях моё восприятие неимоверно ускоряется, однако, остальной организм продолжает оставаться в том же потоке времени, а не разгоняется вместе с сознанием.

Я скосил глаза и с удивлением увидел, что правая рука каким-то неимоверным образом оказалась лежащей на рукояти ножа. Неужели я смог её опустить, находясь в «аварийном режиме»? Так я для себя называл это состояние.

Я сделал мощное усилие, сконцентрировавшись на пальцах и заставляя их сжаться на рукояти ножа. Если у меня выйдет, то мы еще повоюем!

Пальцы напряглись и дрогнули, как будто я пытался продавить жесткий эспандер, и медленно начали сгибаться. Я воевал за каждый миллиметр, за каждый согнутый сустав. И у меня получилось схватить нож обратным хватом! Еще усилие, до треска в сухожилиях — и я сумел выдернуть его из ножен! Дело пошло!

Бросив беглый взгляд на палец Костыля, продолжающий очень и очень медленно тянуть за спусковой крючок, я понял, что время у меня еще есть. Следующим этапом был шаг вперед. Если я сумею его сделать — у меня точно появится шанс на выживание.

«Давай, Чума! Давай! — мысленно подбадривал я самого себя. — Ты сможешь!»

Оторвать левую ногу от земли мне удалось с огромным трудом — на неё словно подвесили чугунные двухпудовые гири. Но я рвался вперед, не жалея себя. Рвал жилы в самом прямом смысле этого слова.

Загустевший воздух, либо само время, либо то и другое вместе взятые, отчаянно сопротивлялись. Но я проламывался сквозь них, словно бегемот, бегущий сквозь густые заросли. И уже ничего не могло меня остановить в этот момент. Я готов был сдохнуть от перенапряжения, но не сдаться.

И пространственно-временной континуум сдался первым, позволив мне продавить свою «позицию». Я показал всем, кто здесь царь горы! Двигаться стало не в пример легче и свободнее, хотя всё еще очень и очень тяжело. Я как будто пытался пробить собой кирпичную стену. И у меня получалось.

Оставался еще один рывок. Финальный. От полицая с пистолетом меня отделял всего лишь один шаг. Но его еще нужно было преодолеть. Долго раздумывать времени не было, так же, как и переживать: получится у меня что-нибудь, или нет? Поэтому я решил выжать из этого слабого тела всё, на что оно только способно.

Взмахнув рукой с зажатым ножом, я, разрывая само пространство и собственные жилы, крутанулся на пятке левой ноги, на мгновение оказавшись спиной к врагу. Но вложенных сил хватило, чтобы правая рука, описав полукруг и набрав хорошую инерцию, продавила сгустившийся «воздух», стремительно приблизившись к шее врага.

К моему изумлению отточенное широкое лезвие легко пробило шею полицаю, показав свой острый кончик с другой стороны. И всё это в абсолютной тишине — не единый звук не испортил застывшей картины мира. Похоже, что двигался я куда быстрее скорости звука.

Едва враг был повержен, меня словно громом ударило! В глазах заплясали разноцветные зайчики, а ноги подкосились. Накрыло так, что пришлось приложить массу усилий, чтобы не рухнуть на землю. Не сказать, чтобы это было неприятное и болезненное чувство. Нет, скорее наоборот — меня захлестнула настоящая эйфория.

Но радоваться пока было рано — оставался еще второй враг, сутулый полицай Рябченко, продолжающий целиться из карабина в беззащитных женщин. Справившись с непонятным «приходом», я резко выдернул нож из шей Костыля. После его устранения, двигаться стало еще легче. Тяжело, трудно, но вполне терпимо. Вот только сил у слабенького тела моего реципиента совсем не осталось. И я вот-вот распластаюсь по земле бесхребетным слизняком. Поэтому действовать нужно было незамедлительно!

Однако, находился гребанный ублюдок довольно далеко от меня. Первые же шаги показали, что я уже совсем выдохся и добраться до сутулого совершенно не в состоянии. Сил, чтобы устранить второго полицая у меня не было, если только… Я взвесил в руке охотничий нож, уже отнявший жизнь у одного из предателей.

Самое интересное, что умерший Костыль еще даже не осознавал произошедших с ним изменений, и его палец всё так же продолжал медленно тянуть спусковой крючок в ожидании выстрела. Только вот он его уже не услышит. А если и услышит, то радоваться ему останется сущие мгновения.

Собрав в кучу остаток сил, я взялся рукой за окровавленное лезвие ножа и, прицелившись, как следует, метнул его в сторону вооруженного карабином полицая. Я не знал, попаду я в него или нет, находясь в такой странном «ускоренном» состоянии, но вложил в этот метательный снаряд всю свою ненависть и злобу.

Мне на мгновение даже показалось, что от обагренного кровью лезвия пошел какой-то странный призрачный «дымок» — нож словно начал сочиться темными испарениями мрака. Вращаясь в воздухе, он улетел в сторону врага «со свистом», не встречая никакого видимого и невидимого сопротивления. Но никаких звуков не было слышно до сих пор — я продолжал пребывать в полнейшей тишине, наблюдая за полетом моего единственного оружия.

Чужие руки, которые сейчас вроде бы и мои, не подвели — нож влетел точно туда, куда я его и направлял — прямо в сердце сутулому утырку. Он, конечно, тоже ни разу не дернулся, заполучив добрую полосу заточенной стали под левую грудь, как и его напарник с пробитой шеей. Но когда действие моего аварийного режима закончится — их обоих ждет такой большой сюрприз для маленькой такой компании.

Эту мысль я додумать не успел, потому, как меня накрыло очередным прѝходом. Состояние эйфории сменилось такой жуткой слабостью, что я тут же напрочь отрубился, так и не узнав, чем всё закончилось. Глаза закрылись, и я провалился в блаженную спасительную темноту.

— Рома! Роман! Очнись! — Кто-то настойчиво дергал меня за плечо. — Да очнись же! Ты живой, али как?

— Какой еще Роман? — едва слышно прошептал я, не открывая глаз и с трудом шевеля языком. — Я — Чума…

— Мама! Он совсем плохой стал! Бредит! Даже себя не узнаёт! — Звонкий девичий голосок дрогнул. — Какой-то чумой обзывает… — И девчонка, что немилосердно трясла меня за плечо, всхлипнула и громко шмыгнула носом. — Это из-за ранения головы, да?

А голос-то знакомый. Я его уже точно где-то слышал… Точно-точно, и даже «видел» каким-то странным образом… Сказал бы мне кто раньше, что у меня синестетические[28] особенности нарисуются — не поверил бы никогда! Акулинка! — Наконец-то и имя девушки всплыло в моей памяти.

— Нет, не из-за ранения! — отчего-то зло и жестко отозвался второй женский голос.

Я его тоже вспомнил. Он принадлежал матери девушки — Глафире Митрофановне. С этими двумя женщинами «из прошлого» мы хоронили их бабку — ведьму-знахарку, или шептунью (хрен их разберёт), когда на кладбище заявились два полицая…

— Грёбаный парадонтоз! — Наконец-то в моей голове всё встало на свои места.

Я распахнул глаза и увидел нависающее над собой бледное лицо девчушки.

— Рома, ты как? — спросила меня Акулинка, со всей силы впиваясь пальцами в мое плечо. — Всё в порядке?

Я почувствовал, как небольшие, но крепкие ногти девушки сдирают мне до крови кожу под гимнастеркой. Конечно, настоящему мужчине быть расцарапанным страстной женщиной престижно, но не в таком же случае.

— Если руку отпустишь, будет совсем хорошо! — улыбнувшись сквозь силу, произнес я.

— Ой! — воскликнула Акулинка, разжав пальцы. — Поцарапала, наверное…

— До свадьбы заживёт! — небрежно отмахнулся я, старясь подняться на ноги.

С первой попытки у меня ничего не получилось — голова кружилась, а дрожащие ноги подгибались, словно гуттаперчевые. Несколько раз я валился на твердую землю, едва не расшибив лоб о ближайший могильный камень.

Наконец, с помощью Акулины, которая подхватила меня под руку, мне удалось подняться. А затем и выпрямиться в полный рост. Но ненадолго. Едва я крутанул головой в попытке осмотреться, меня резко переломило надвое и принялось полоскать какой-то ядовито-желтой дрянью с кровяными вкраплениями.

Рвало меня долго, «со смаком» и почти без перерывов. Временами я не мог сделать даже глотка воздуха, рискуя задохнуться, либо захлебнуться собственной кровавой рвотой. Вокруг меня, не останавливаясь и что-то причитая, кругами бегала Акулинка с глазами по пять копеек. Зато её мамаша, сложив руки на груди, всё это время неподвижно стояла, норовя прожечь меня гневным взглядом.

Наконец, приступ отступил, позволив отдышаться как следует, и отереть рукавом гимнастерки длинные тягучие слюни, свисающие едва не до самой земли. Так хреново, как в этот раз, мне никогда не было. Словно бы неведомая сила препарировала меня, раскидав на атомы, а затем собрав наново. Даже после смертельного ранения в моём родном времени мне было намного лучше. Хотя, может быть, это двойная доза промедола не дала мне ощутить всей «прелести» преждевременного ухода из жизни. Так под кайфом и откинулся…

Я, пошатываясь, добрался до деревянного поминального столика с двумя лавками, на моё счастье оказавшегося совсем рядом. Рухнув задницей на выветренную древесину, я откинулся спиной на край стола. Слабость накатывала волнами, но мне стало ощутимо легче. Я чувствовал, что через пару-тройку минут буду «почти в норме». Такой, конечно, относительной норме, но сдохнуть окончательно я уже не боялся.

— Что это было, мать вашу? — выдохнул я, когда дыхание немного выровнялось.

— Ты мою маму не поминай! — Глафира Митрофановна грозно двинулась в мою сторону. — Значит, вот кто её силу себе присвоил? Отвечай, гад этакий, как сумел наш семейный дар умыкнуть?

Глава 11

Я тяжело взглянул на Глафиру Митрофановну из-под приопущенных век — мне еще до сих пор было хреново, как после жесточайшего бодуна. Поймав мой взгляд, мамашка Акулинки мгновенно сделала какой-то хитрый и быстрый жест рукой, что-то беззвучно при этом прошептав. Похоже, сглаза опасается, если я всё правильно понимаю. И еще я увидел, что после этого жеста воздух между нами словно «поплыл», как над разогретым солнцем асфальтом.

Да уж, на раз выкупила меня эта ушлая тётка насчет полученного мною дара. Хотя, после всего, что я устроил на кладбище, и глупец догадается, что со мной что-то не так. Представляю, как это всё выглядело со стороны. Если весь мир для меня замер, то я для «постороннего зрителя» просто исчезнуть должен был. Либо «размазаться» в пространстве, как в фантастических фильмах частенько показывают глобальные ускорения. Все-таки до скорости света мне далеко.

— А с чего это вы взяли, уважаемая Глафира Митрофановна, что я ваш семейный дар непременно умыкнул? — поддав в голос сарказма, но весьма добродушно произнес я. — А вот у меня сложилось стойкое впечатление, что мне этот дар навязали практически насильно.

— Да если бы ты отказался… — Даже задохнулась от возмущения тётка. — Дар невозможно насильно передать! Только по доброй воле!

— Вы уж простите великодушно, — вот теперь мой голос натурально сочился ядом, — что я не сдох. Выбора у меня другого не было: либо помереть, либо дар принять и жить дальше каким-то ведьмаком. И, раз уж меня посчитала достойным ваша матушка, впредь попрошу следить за языком! Я не потерплю, чтобы меня кто-то, походя, гадом обзывал!

— Вы только поглядите, какие мы нежные! — презрительно фыркнула мамашка, а мои глаза вдруг застлало красной пеленой.

Воздух передо мной неожиданно подёрнулся темной дымкой, такой же, какой недавно сочился нож. Похоже, что у меня реально планка упала! С чего бы это я так разозлился?

— Ой, мамочки! — испуганно пискнула стоявшая рядом Акулинка. — У него глаза дымятся!

— А ну-ка охолони, хлопчик! — резко гаркнула на меня мамаша. — Не враги мы тебе! — Выставила она перед собой руки ладонями вперед.

— Да неужели? — рыкнул я каким-то чужим, низким и грудным голосом.

— Согласна, — не стала спорить со мной Глафира Митрофановна. — Ситуация не совсем однозначная…

— Совсем хреновая ситуация… — Я почувствовал, как мои губы растягиваются в жуткой ухмылке. — Для вас… — И мне отчего-то неимоверно захотелось ощутить на своих губах вкус её крови. Солоновато-металлического привкуса, горячей, дымящейся, живой…

— Глубокий вдох! Быстро! — видимо, оценив моё состояние, истошно заорала тетка. — Не медли, Рома! А то поздно будет!

Я, с трудом преодолевая желание впиться ей в горло зубами, а затем рвать, рвать и рвать, глубоко и мощно вдохнул. Желание срочно прибить кого-нибудь немного отступило. Но не до конца…

— А теперь медленно выдыхай… Медленнее! — продолжала командовать Глафира Митрофановна. — Еще медленнее! Теперь еще вдох! Выдох! Вдох — выдох!

Я послушно выполнил все её указания, и мне действительно стало легче. По крайней мере растворилась в голове красная пелена, а из глаз ушла тёмная призрачная дымка.

— Вот и хорошо! Вот и молодец! — продолжала приговаривать Глафира Митрофановна, пока я дышал. — Успокоиться тебе надо, Рома. Это ведовской дар в тебе прорастает, «корни» даёт, чтобы с твоей нервной системой соединиться и в одной связке работать…

Опаньки! Нервная система? И откуда темная крестьянка, дочка деревенской ведьмы таких научных терминов нахваталась? Ох, и непроста Глафира Митрофановна. Образованная ведь баба, только отчего-то скрывающая своё высшее образование! Я это еще при первом нашем разговоре понял.

— За гада прощения просим, товарищ Рома! — чистосердечно извинилась она, положив руку на сердце. И я это реально почувствовал. — За языком действительно надо следить, беду в такое тяжелое время очень просто накликать можно. Так говоришь, мать сама тебе дар отдала? — вкрадчиво поинтересовалась она.

Вот ведь лиса! Ну, никак эту тему отпускать не хочет. Понять её тоже можно: ведь явно дочке своей ведьмовской дар прочила. И не будь меня, Акулинке он точно бы по наследству достался. Мне ли об этом не знать?

— Сама старая ведьма и отдала! — Я не стал называть имён, что дар мне не бабка, а сама внучка и сосватала, Акулинка. А Степанида лишь «заверила» её решение. Сказала, что я надежнее им распоряжусь. Да и задаток у меня куда сильнее, чем у дочери вашей.

— С задатком согласна, — кивнула Глафира Митрофановна, — силён. Даже очень силён оказался! Где это видано, чтобы новик такие коленца со временем откалывал? Далеко пойдешь… Постой, а когда это мать тебе сказать успела?

— А вот как вы с дочкой из хаты вышли, так она и… — Я затупил, не зная, как определить состояние говорящей покойницы. Воскреснуть, она не воскресла, да и ожить — не ожила. Как была трупом, так и осталась. Однако, вместе с этим и говорить могла и шевелиться. Вот, как тут быть?

— Чего задумался, хлопец? — тронула меня за плечо Глафира Митрофановна, выдергивая из ступора.

— Да вот не знаю, каким образом мертвые говорить могут? — признался я.

— Ты еще многого не знаешь, — весело усмехнулась мамаша, — новик потому как! И к промыслу тебя никто из ведунов не готовил. Ты еще, небось, и в колдовство не верил до всего этого, как моя дурында? Атеизм-партия-комсомол? — скороговоркой произнесла она. — Религия — опиум для народа[29]? Дурь это полная!

— Мама! — неожиданно «очнулась» Акулинка, до сих пор пребывающая в прострации после всех моих фокусов. — Да кем вы меня перед чужим человеком-то выставляете?

— А кем тебя еще выставлять, если ты выгоды своей не понимаешь? — вновь наехала Глафира на дочь. — Такой дар упустила! Дурында, как есть дурында!

— Мама! — Девчушка даже ногой притопнула, выражая степень своего недовольства и несогласия с характеристикой мамаши, а затем обиженно надулась, скрестив руки на груди.

— Ты мне тут не дуйся! Ишь, моду взяла! — принялась воспитывать дочурку Глафира Митрофановна. — Кто тебе кроме матери родной правду в глаза скажет? А может быть, и права бабка твоя, чужому человеку дар передав — толку с тебя на этом поприще всё равно бы не было!

А вот это мамаша прямо в точку попала! Кто-кто, а я прекрасно знал, как тяготил ведьмовской дар Акулинку там, в будущем, ныне не случившимся. Думается мне, что и жизнь её совсем нерадостной была — не умела и не хотела она злые дела творить.

Я, допустим, тоже зла никому не желаю, но мне пока есть в какую сторону усилия направить. А дальше посмотрим, куда меня эта кривая дорожка выведет? Врагов у Советского Союза, а после и у России, еще на сотню лет хватит. Значит, и мне работа по «новому профилю» всегда найдётся.

Пока мамаша распекала строптивую дочку, я внимательно осмотрел кладбище, ставшее местом моего первого боевого столкновения в этом времени. Пробой сил, так сказать. И результатом я весьма остался доволен. Если такие возможности — это только самое начало «карьеры ведьмака», то каких же высот можно достичь, дотянув, например, до пресловутых пяти вед? А десяти? О тринадцати вообще молчу — судя по общению, пусть и короткому, уже с двумя ведьмами, это поистине недостижимый результат.

Я мельком взглянул на бездыханные трупы полицаев, в одном из которых до сих пор торчал мой нож. Посмотрел на старую ведьму, всё еще продолжающую ожидать захоронения в гробу на телеге и на окружающих меня женщин, продолжающих вести тихую перепалку. Вот кому война, а кому…

— Товарищи женщины! — вмешался я, стопоря на время извечную проблему «отцов и детей». — Заканчивайте уже!

Мать с дочкой резко замолчали и повернулись в мою сторону. И вид их не предвещал ничего хорошего. Если они сейчас объединят свои усилия, тогда мне точно не поздоровится, будь я хоть тысячу раз ведьмак!

— У нас тут, как бы, два трупа образовалось, если вы не заметили! — поспешно напомнил я. — Надо бы «прибраться», пока их в управе не хватились. Да и бабушку пора похоронить… — Это уже апелляция к родственным чувствам.

— Он прав, — угрюмо кивнула Глафира Митрофановна. — Дома договорим, — угрожающе пообещала она дочери.

— Обязательно поговорим, мама! — Не осталась в долгу и молодая язва. Похоже, что подобные пикировки для них дело привычное.

Я оторвал задницу от лавки — состояние моё боле-менее нормализовалось, и подошел ко второму полицаю, валяющемуся меж могилок с ножом в груди. Выдернув оружие, я тщательно отер его о куртку предателя и засунул обратно в ножны.

Кстати, лезвие до сих пор продолжало источать легкий дымок, а металл, похоже, слегка потемнел. Решив разобраться с этим попозже, я взял убитого Рябченко за ноги и оттащил к подельнику, лежащему с пробитой насквозь шеей.

— Акулина! — окликнул я девчушку. — Оружие собери! Пригодится.

Девушка, кивнув головой, послушно побежала за лежащим на земле карабином. Я же без всякой брезгливости вывернул полицаям карманы. У них-то особо и разжиться оказалось нечем: несколько мятых засаленных купюр небольшого достоинства, горсть железной мелочи, пара початых пачек папирос, россыпь патронов к нагану и документы. Вот и весь небогатый хабарок.

Но и это уже было что-то: карабин и наган — можно и повоевать! А с бою еще возьму! Основательно осмотрев трупы, я пришел к выводу, что с сутулого ублюдка мне больше нечем поживиться, а вот фиксатый…

— Ай ниид йо клосс, йо буутс энд йо моотосайкл! — прикинув размерчик ублюдка, произнес я легендарную фразу Железного Арни в роли терминатора Т-800. Заметив, как от удивления вновь широко раскрылись глаза Акулинки, я с сожалением добавил:

— Жаль, что у него нет мотоцикла. Но одежду и сапоги я все-равно приватизирую. Вот и не надо будет ничего воровать.

Пока я разлатывал фиксатого уголовника-коллаборациониста, ко мне подошла Глафира Митрофановна:

— Мародерствуешь, никак, хлопчик?

— Что с бою взято, мамаша, то свято! — отбрил я её, не прекращая своего занятия. — Законный трофей! Нужно ведь мне как-то мимикрировать под окружающую среду? Ни на базар, ни в магазин не сунешься, а тут, вроде, и размерчик подходящий.

— Далеко пойдешь, — взглянув на меня намётанным глазом, произнесла Глафира Митрофановна, — хоть на вид ты как сдобный мамин пирожок. Но, вижу, нервы у тебя стальные, рука крепкая и брезгливости никакой! Самое оно для настоящего ведьмака. Недаром тебя мать заприметила…

— Где посоветуешь ублюдков прикопать, Глафира Митрофановна? — поинтересовался я, стянув с Костыля рубашку, залитую кровью из пробитого горла.

Мятый пиджак, к счастью, почти не замарался. А штаны при падении тела лишь слегка перемазались землей. Единственным качественным предметом гардероба убитого полицая оказались добротные хромовые сапоги.

Сдернув с него обувку, я тут же приложил сапог подошвой к своему ботинку и довольно выдохнул — как по мне шитый. Воевать в высоких сапогах куда как удобнее, чем в допотопных коротких ботинках с обмотками. Да и половчее будет. Не привычные берцы, конечно, но я и в сапогах по тайге с дедом в своё время основательно побегал.

— А чего тут советовать? — удивленно произнесла тётка. — Матери моей составят компанию, — указала она на вырытую могилу. — Две черные души в услужении на вечные века — это же просто подарок для настоящей ведьмы! Да и время не потеряем. Чего зря для ублюдков руки бить?

— Вы тоже, мамаша, смотрю — чисто кремень! — покачал я головой.

— Ну, так ведьмино ж отродье, — хищно улыбнулась Глафира Митрофановна. — Только задатка у меня никакого не было, чтобы силу от матери перенять… — с легкой грустью произнесла она. — Уж я бы тогда точно делов-то натворила!

Вот уж кто бы точно на колдовском поприще до высшего чина бы сумел дорасти, так это она. Да она даже без бабкиного дара — ведьма ведьмой только на одних «морально-волевых». Не завидую тому мужику, кому она тещей придётся…

«Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! — Поспешил я отогнать дурные мысли — так-то мне Акулинка очень даже и нравится. Но жениться мне недосуг, к тому же и время неподходящее — война. Да и привык я в холостяках… — Так, чего-то совсем не туда меня понесло. Соберись, Чума! — мысленно прикрикнул я сам на себя. — Не о том думаешь!»

— Нисколько в этом не сомневаюсь, Глафира Митрофановна, — улыбнулся я мамаше. — А теперь, прошу, сдвиньтесь в сторонку — мне надо этих утырков поскорее в могилку пристроить.

— Эх, жаль, что не повешенные, — произнесла с сожалением тётка, отходя в сторону, — столько добра пропадает! Руку славы[30] можно было бы сделать, наша-то совсем поистрепалась…

Раздумывать, что это за хрень такая — Рука славы, было некогда. Поэтому я, зацепив за ногу фиксатого, дотащил его волоком до края могилы и столкнул вниз ногой. После чего спрыгнул в яму сам и поправил труп полицая, чтобы не занимал много места. Следом в бабкину могилу точно таким же Макаром отправился и труп Рябченко, которого я пристроил к подельнику «валетом».

Хорошо, что тот, кто копал могилу, не поленился и вырыл её довольно глубокой. Гроб старой карги тоже отлично встанет, даже с двумя незапланированными жильцами. Оценив проделанную работу, я подошел к телеге. Остался последний этап: опустить в могилу старуху-ведьму, засыпать всё землей, и забыть, как страшный сон.

Постоял, глядя на закрытый гроб. Почесал в затылке, прикидывая, как его половчее опустить в могилу. И вообще, как одинокая мамаша с дочкой хотели бабку вдвоем хоронить?

— Чего встал, милок? — Беспардонно толкнула меня в бок Глафира Митрофановна. — Бери домовину с головы, а мы с Акулиной с ног возьмем…

Совместными усилиями мы сняли гроб с телеги и поставили на краю могилы. Благо умершая ведьма немного весила, да и гроб был выструган из легкой и на совесть просушенной древесины. Если бы не его размеры, я бы и один с таким весом справился, хоть и попал в тело натурального дрища. Затем мамаша вытащила из сена, наваленного на дне телеги, две крепкие пеньковые веревки.

— Держи. — Она протянула мне одну из веревок, а второй принялась обвязывать гроб, просовывая её под днищем.

После пары-тройки оборотов, мамаша завязала веревку на крышке гроба каким-то хитрым узлом, оставив длинными концы. Дождавшись, когда я закончу «зеркалить» её действия, Глафира Митрофановна с Акулиной взялись за веревки с одной стороны, я — с другой, и мы аккуратно поставили гроб на дно ямы. Вернее, на мертвые тела убитых мною полицаев.

И вот, хотите верьте, хотите нет, но, когда деревянное пристанище ведьмы опустилось на трупы, мне показалось, что из гроба вылетело множество аспидно-черных призрачных «щупалец», которые в мгновения ока опутали мертвецов, превратив их в некое подобие коконов.

— Чертовщина какая-то… — шевельнул я губами и мотнул головой, пытаясь отогнать морок, но у меня ничего не вышло.

Бросив беглый взгляд на дочку с мамашей, я понял, что ничего этого они не видят. Похоже, что жуткая картинка доступна только моим глазам — глазам ведьмака. А обычные люди, какими являлась хозяйка приютившего меня дома и её дочка, лишены подобного «счастья».

Решив больше над этим не заморачиваться, я вооружился лопатой, заблаговременно приготовленной Глафирой Митрофановной, и принялся быстро закидывать могилу землей. Пока еще кого-нибудь не принесло, типа грёбаных дружков-приятелей дохлых полицаев.

Тяжелый физический труд позволил выкинуть из головы дурные мысли, сосредоточившись только на одном: бери больше, кидай дальше. Однако тут же стало понятно, насколько слабым было доставшееся мне тело. Реципиент, походу, совсем за ним не следил.

Через пять минут махания лопатой заломило мышцы, а на руках вспухли волдыри набитых мозолей. Конечно же, я их тут же умудрился раздавить, после чего только недовольно скрипел зубами, стараясь побыстрее закончить эту экзекуцию над собственным (да-да, ведь теперь это моё тело) организмом.

Наконец над засыпанной ямой я сформировал аккуратный могильный холмик и, смахнув пот со лба, поинтересовался у Глафиры Митрофановны:

— А не боитесь, мамаша, что когда пропавших упырей искать будут, могилу вскроют?

— Я тебя умоляю! — криво усмехнулась тётка. — Чтобы кто-то у нас в округе осмелился ведьмину могилу вскрыть? Да ни в жись!

— А фрицы?

— Вот уж кто мараться точно не будет, — отмахнулась от меня Глафира Митрофановна. — Пусть только попробуют — мать и после смерти им такого устроит…

— А как она это без своего дара провернет? — продолжал я засыпать тётку вопросами.

— Ох, молодо-зелено… — тяжко вздохнула женщина, забирая у меня из рук лопату с прилипшими к лезвию комьями сырой земли. — У мертвецов свои способы найдутся с живыми счеты свести. Даже не сумлевайся! Ох, и тяжкая же доля тебя ожидает на ведьмовском поприще, — «пожалела» она меня, забрасывая лопату в телегу. — Схарчат тебя, такого необученного. Не нежить, так нечисть — и косточек от тебя не оставят! — припечатала она напоследок, забираясь на козлы. — Дюже наш дар силён, для них, что пряник медовый.

— Так помогите, Глафира Митрофановна! — решил я надавить на мамашу. А что, собственно, я теряю? А вдруг выгорит чего? Мне бы сейчас и крохи информации пригодились. — В долгу не останусь!

— Залезай в телегу, новик — а то ты на ногах едва стоишь, — не оборачиваясь бросила тётка. — Дома поговорим.

Я перевалился через низенький бортик и блаженно распластался на дне повозки. Сил у меня и вправду никаких не осталось. От напряжения дрожала каждая мышца и ныл каждый нерв. Похоже, перенапрягся парниша. Ну, ничего, мы еще вылепим из тебя настоящего мужика…

Глава 12

Вроде бы от кладбища до дома моих спасителей было всего-ничего, но даже на таком коротком отрезке я умудрился вырубиться. Просто удивительно, как я сильно вымотался. И думается мне, что обычные физические нагрузки здесь совсем ни причем. Вернее, они не настолько мощно на меня повлияли, чтобы я лежал пластом.

А вот мой переход в то странное ускоренное состояние, назову его по привычке аварийным режимом, и ударил по моему самочувствию больше всего. Особенно в физическом плане. Как там сказала Глафира Митрофановна? «Где же это видано, чтобы новик такие коленца со временем выкидывал?» По-моему, так.

Однако, если прикинуть с позиции известных всему миру законов физики, совершённое мною просто невозможно! Да при таких скоростях я все связки порвать должен был, а то и кости поломать. А от банального трения на мне одежда бы загорелась.

Да и вообще, о какой научной основе всего этого бреда может идти речь? Как, скажите на милость, может мертвая бабка разговаривать? Мой мозг просто-таки вскипал и вырывался паром из ушей, при каждой попытке логически осмыслить всё произошедшее со мной за несколько последних часов.

Короче, физику, логику и прочие науки — в задницу! Не буду стараться объяснить то, чего пока не понимаю. Буду продвигаться в ведьмовском промысле старым дедовским способом — то бишь, практическим. Ведь управлялись как-то со своим даром невежественные старухи, у которых образования кот наплакал? Бесспорно! Вот и я не буду бежать впереди паровоза, пока не освою хотя бы «базовое» колдовство.

— Рома! Товарищ Роман! — услышал я звонкий голосок Акулинки и её нежное прикосновение к моему плечу. — С вами всё в порядке?

— А? — Я оторвал голову от мягкой соломы, накрытой пиджаком убитого полицая.

Да, задрых я знатно. Даже пропустил момент, когда мы обратно вернулись.

— Похоже, что сморило меня… — смущенно признался я, усаживаясь в телеге. Двор уже расчертили длинные тени деревьев и строений, подсвеченных лучами заходящего солнца. — Долго я спал?

— Пару часов, — сообщила девчушка, теребя в руках одну из косичек.

— Ох, ё! — вяло выругался я, спрыгивая на землю. — Вот это я дал стране угля…

Мышцы до сих пор пребывали не в лучшем состоянии: икры сводило судорогой, а правый трицепс временами бился в нервном тике. Да и всё тело тянуло и ломало так, что я ощущал себя старой развалиной, а не молодым здоровым парнем.

— Вам… тебе нужно больше отдыхать, — произнесла Акулина, прикоснувшись кончиками пальцев к окровавленной повязке на моей голове. — С таким-то ранением…

— На том свете отдохну, — шутливо отмахнулся я, на самом деле считая точно так же.

Больной боец — плохой боец! А мне обязательно нужно быть в форме, чтобы бить врага со всем прилежанием. Так что собственное здоровье — это очень насущный вопрос. И не стоит откладывать его решение в долгий ящик.

— Давай я тебя перевяжу, — предложила девушка, — а потом кушать пойдем. Мама уже стол накрыла.

— Давай, — не стал я отнекиваться.

Перевязка действительно дело важное, не дай Бог, рана загноится, да и жрать зверски охота. При упоминании Господа, даже мысленно, меня неожиданно пробил резкий приступ головной боли. В глазах потемнело, координация нарушилась и ноги подкосились. Мне даже пришлось навалиться на Акулинку, чтобы не рухнуть на землю пластом.

— Чёрт! — выругался я, поморщившись от боли.

— Что с тобой? — взволнованно воскликнула девушка, крепко обхватывая меня за талию. — Плохо?

А давненько меня молоденькие девушки не обнимали. Я уже и забыл, как это здорово и приятно. У меня даже голова прошла, и в «душе» ёкнуло что-то забытое и начало медленно подниматься. Пора, наверное, заканчивать свою вынужденную аскезу — как-то совсем не ладилось у меня с женщинами после развода. Всё боялся опять нарваться на такую же стерву, как и моя бывшая.

Секс время от времени у меня всё-таки случался, но весьма и весьма редко. А ведь я здоровый и крепкий мужик, в самом, так сказать, расцвете сил. Но, увы, совсем не ловелас. Пользоваться же услугами женщин с низкой социальной ответственностью, чтобы совсем без обязательств, считал неправильным, что ли… Да и не разгонишься сильно на зарплату школьного преподавателя.

— Уже лучше, — произнес я, ответно обнимая Акулинку за плечи. — Просто голова чего-то закружилась…

— Это последствия ранения… — покраснев до самых кончиков ушей, томно прошептала девчушка, еще крепче сжимая меня в объятиях.

Похоже, я попал! Гормоны двадцатилетнего пацана раздули у меня в штанах такой пожар, который нужно было срочно чем-то потушить. Пока совсем не оконфузился. Так-то, времена другие. Это вам не наш развращенный двадцать первый век. Здесь еще всё чинно, благородно, по-старому.

— Мне бы это… Акулина… лицо сполоснуть холодной водичкой… — Придумал я отмазку, заметив в паре шагов от себя уличный умывальник. — Чтобы уже совсем в себя прийти…

— Конечно-конечно! — засуетилась девушка, помогая мне добраться до прибитого к столбу рукомойника.

Подняв крышку с ёмкости, она заглянула внутрь:

— Ой, вода закончилась. Сейчас я холодненькой из колодца принесу!

Она умчалась, а я с облегченно выдохнул, смахнув со лба ладонью выступивший пот. То, что со мной сейчас произошло, та еще проблема. Не думал я, что бешеные гормоны этого молодого тела настолько быстро могут взять верх над разумом и волей умудренного годами мужика.

А ведь я, грешным делом, думал, что в любой ситуации сумею держать себя в руках. А оно, вона, как вышло! Над этим тоже придется долго и упорно работать. Ведь я не животное, чтобы безусловно подчиняться инстинктам — я человек! Может быть это определение для кого-то и является пустым звуком, но для меня человек до сих пор звучит гордо[31].

Я, краем глаза заглянув в маленький осколок зеркала с облезшей амальгамой, прилаженный над рукомойником, дернулся от неожиданности. Вместо ожидаемой физиономии моего реципиента на меня из зазеркалья пялилась покойная ведьма, которую мы как пару часов назад закопали на семейном кладбище Глафиры Митрофановны.

Её вид с нашей последней встречи изменился совсем не в лучшую сторону. Если при «милом общении» в доме она выглядела просто мерзкой уродливой старой каргой, да еще и мёртвой в придачу, то теперь её внешность стала напоминать какого-то монстра низкопробных ужастиков.

Нос неимоверно удлинился, загнувшись крючком и заострился, как и подбородок, который вылез вперед и порос отдельными длинными неопрятными волосками. Из-под тонких губ, отливающих синевой, торчали крепкие зубы, превратившиеся в острую пилу, как набор треугольников на споротых мною нашивках.

А взгляд, подернутых мутной пленкой глаз, сочился черным дымком, уже мне прекрасно знакомым. Этот дымок странным образом притягивал к себе внимание и завораживал, не давая отвести от него глаз. Вот теперь я понял, для чего накрывали зеркала в доме покойника — явно, чтобы уберечь себя от вот таких вот нечаянных встреч.

Ведьма в зеркальце довольно ощерилась и облизнула губы длинным фиолетовым языком. Я от омерзения даже плечами передернул, только постарался сделать это как можно незаметнее. Так-то, нас всякими мерзкими харями не запугать!

— О! Бабуля! — нарочито весело воскликнул я. — Какими судьбами? Мы же вас чин по чину зако… похоронили? Или что-то не так сделали?

— Всё так, внучок, всё так. — Еще сильнее ощерилась покойница, явно бахвалясь величиной, крепостью и остротой свежеприобретенных зубов. — Это я тебя поблагодарить пришла за щедрый подарок, который вы мне в могилку положили. Добрая прибавка мне через это от Хозяина моего вышла. Да и прислуга появилась к тому ж… Глафирка надоумила?

— Она, — не стал я скрывать, — сам бы не додумался.

— Да куда уж захожему новику, да без хорошего наставника, догадаться. Привет ей от меня предавай. И вообще — держись первое время дочки моей. Она была во многие колдовские дела посвящена, хоть и ведьмовского задатка не имела. А жаль — такая бы ведьма из неё получилась, любо-дорого посмотреть! — едва не слово в слово повторила она мои мысли. — Но не судьба…

— Хорошо, всё передам, — послушно ответил я зазеркальной дохлой карге, поскольку её предложение полностью совпадало и с моими планами.

— А ты молодец, как я погляжу! — вновь похвалила меня адская тварь. — Шаг от новика до первого чина обычно год-полгода занимает.

— Так я что, не новик уже? — Моему изумлению не было предела.

— А то, одну веду заслужил! Сама не пойму, как ты за несколько часов умудрился эту дистанцию пробежать. Да чего там пробежать — пролетел, как на крыльях бешеного ветра! Не каждая ведьма с двумя, а то и с тремя ведами «внутреннее течение» освоить сможет! А ты новиком его применил! Жаль, что не довелось нам с тобой раньше встретиться, а то бы я за тебя как следует взялась…

— Бабуль, прошу прощения! — перебил я покойницу. — Что за «внутреннее течение»? Течение чего?

— Как чего? — прохрипела старая карга. — Времени, конечно! А ты, нешто, не понял? У простого смертного направление потока времени только одно — вперед и с песней! И скорость у потока постоянная. А у сурьезной ведьмы, как и у всех демонов преисподней, их может быть сколько угодно, потоков этих! И вперед, и назад, и сикось-накось с подвывертом. Поэтому, и убить нас довольно сложно — поток внутреннего времени можно настолько ускорить, что поврежденная плоть сцелиться вполне успевает. Только доживают до этого чудесного момента, когда этой особенностью в полной мере насладиться можно, сущие единицы. Быстрей от старости дохнут. А движение вспять ты сам на себе ощутил, когда из грядущего к нам в прошлое провалился. Там немного по-другому всё происходит, но принцип почти тот же.

Так вот оно в чем дело! Значит, мой «аварийный режим» — это своеобразная регулировка внутреннего течения времени. Значит, если все-таки рассуждать логически, существует и внешний временной поток, в котором существуют остальные. Мои мысли понеслись галопом, но я был вынужден их остановить. Общение со старухой в зеркале было еще не окончено.

— В общем , там, — она указала пальцем на землю, как бы намекая на адские котлы, — тобою весьма заинтересовались! В общем, рви задницу, ведьмак! У тебя есть все шансы возвыситься до таких чинов, которые мне и не снились! До встречи, товарищ Чума! — И ведьма рассыпалась в зеркале серым прахом, который мгновенно рассеял поднявшийся ветер.

К слову, ветер дул только в зазеркалье, в реальности же стоял абсолютный штиль. Вот и решай, а не привиделось ли мне всё это на больную голову? Едва только старая ведьма исчезла, как в зеркале тут же отразилась моя помятая физиономия с забинтованной головой.

— Ты с кем это здесь разговариваешь? — спросила меня подошедшая Акулина, поставив возле умывальника ведро с холодной водой из колодца. — Я думала с мамой, а ты один.

— Бабуля твоя меня опять навестила, — решив ничего не выдумывать, сказал я девчонке чистую правду, продолжая пялиться на отражение девушки, стоявшей за моим плечом. — Вот только что через зеркало с ней пообщался…

Акулина недовольно поджала губы и укоризненно произнесла, сверкнув своими и темными глазищами:

— И ты туда же, Рома? Мать, ладно, её уже не переделать, но ты-то комсомолец…

— А ну-ка отставить дуться, боец! — Я повернулся к девушке и пристально взглянул ей в лицо.

— Я не боец! — попыталась она соскочить, отвернув лицо в сторону. — И в армии не служу!

— А я тебя мобилизую! Как единственный представитель Рабоче-крестьянской Красной армии в этих краях, — погнал я настоящую пургу. — Ты же немца бить хочешь?

— А кто из наших не хочет? — Её щеки заалели, когда она повернулась и мы встретились взглядами. — Только предатели! А я не из таких! Когда Родина в опасности, каждый советский гражданин, обязан приложить все силы и даже саму жизнь на алтарь нашей победы… — зачастила она, поливая меня газетными фразами из «Правды».

— Тихо-тихо, красавица… — Я мягко положил ладонь на её хрупкое плечо. — Не надо мне ничего доказывать. Я просто верю, что если понадобится, ты обязательно это сделаешь! Так же, как и я, как и любой советский гражданин.

— Да-да! — Закивала головой Акулинка, словно разогнавшийся китайский болванчик. — Я готова бить этих гадов до последней капли крови!

— Главное, чтобы это была последняя капля их крови, — акцентируя внимание на этой мелочи, ненавязчиво поправил я девчушку — пусть привыкает к рациональной мысли. — Тупой жертвенности на этой войне нам не нужно. Пока мы живы — мы можем бить фрица и в хвост, и в гриву! А если помрем? Сможем?

— Н-нет… наверное… — неуверенно произнесла Акулина.

— Умничка! — похвалил я её. — А это крайне безответственно, перекладывать на других то, что в состоянии делать сам! Запомни это! Крепко-накрепко запомни!

— Запомнила, — сжав кулачки так, что побелели костяшки пальцев, ответила девчушка. — Бить фрицев до последней капли ИХ крови!

— Ну, вот, — улыбнувшись, довольно произнёс я, — первый урок курса молодого бойца усвоен на отлично!

Акулина неожиданно расцвела от моей, в общем, тупой и банальной похвалы, но я-то весь этот разговор не для того затеял. Сейчас придётся жестко опустить её с небес на землю.

— А вот теперь, скажи мне честно… — Я сделал театральную паузу, чтобы до неё как-то, наконец дошло, что разговор сейчас пойдёт серьёзнее некуда. — Прямо как на духу… Ты что же, на самом деле ничего не замечаешь? Или врешь сама себе? Ведь всё прямо на твоих глазах и происходило! Ты просто не могла этого не видеть!

— Что происходило? — Акулинка подобралась, сжалась, словно туго заведённая пружина. Только тронь, может так с нарезки слететь, что только держись!

— Ты! Видела! Как! Я! Исчез! На кладбище! — Я нарочно отбивал паузами каждое слово, как будто вбивал гвозди молотком.

Она должна была понять, что мне от неё нужно. Должна была сбросить свой кокон, в котором пряталась от колдовства, окружающего её с самого детства. Должна была принять тот факт, что в реальности ведьмы существуют.

Уж не знаю, как она умудрилась так себя выдрессировать, чтобы не замечать очевидных вещей, происходящих под самым её носом? Насколько же ей было тяжело существовать в атеистическом обществе, имея дома настоящую бабку-колдунью?

Похоже, что её сознание научилось увиливать, либо просто не воспринимать всё необычное, что происходило вокруг неё в её же доме. Не знаю, это просто мои предположения, попытка понять суть проблемы. Таким же образом я пытался понять моих учеников, с которыми что-то не ладилось в школе. И обычно у меня получалось разобраться.

А Акулину мне обязательно было нужно вывести из этого состояния отрицания, если я хотел заиметь не только красивую девушку, но и боевого товарища на которого всецело можно положиться. Которая не только спину прикроет и будет пулеметные ленты подносить, но и всякие травки-муравки для колдовского зелья соберет, если понадобиться и без лишних вопросов.

Поджатые губы девушки неожиданно задрожали. Она сначала мотнула головой из стороны в сторону, едва слышно шепча «нет». Тут же покачала ей вперед-назад — «да», а после просто разрыдалась у меня на груди.

«Ох, женщины! Как же с вами тяжело! — метались мысли в моей голове, но вслух я их благоразумно не произносил. — С мужиками куда проще, да и женских слёз я совсем не выношу…»

— Ты чего это расплакалась, красавица моя? — как можно нежнее произнес я уже вслух, прижав девушку к груди и проведя рукой по её густым шелковистым волосам. — Бойцы не плачут…

Ну, вот что в таких случаях обычно говорят? Отвык я как-то от нежностей за годы войны. Я старый солдат, и не знаю слов любви[32]… Тьфу, ты, какая дурь в голову лезет! Черт! А запах какой идет от её роскошных волос! У меня от всего этого даже опять голова закружилась и в «душе» что-то шевельнулась… Нет! Держись, брат Чума! Держись…

Глава 13

— Думаешь, я совсем дурында, как мать обзывает? — «наревевшись всласть» у меня на груди, наконец спросила Акулина, пристально посмотрев мне в глаза. — Или слепая совсем? Нет! Видела я всё! И как исчез ты! И как в шее одного из полицаев дырка как бы сама собой образовалась, а в груди второго — батькин нож. Знаю я, что и бабка моя ведьма, что и колдовство на свете существует…

Вот и поди, пойми тех женщин? У меня, похоже, гендерный кретинизм: в своём времени их понять не мог, теперь вот в прошлом от той же беды страдаю.

— Ну, и зачем тогда весь это огород городить? — спросил я безо всякой задней мысли. Авось, на этот раз и получится понять.

— А как я еще от этого проклятого дара отвертеться смогла б? — Она нехотя отстранилась от меня, но взгляда до сих пор не отвела. — Знал бы ты, какие злодейства моя бабка втихаря творила! А я так не хочу! Не должен советский человек желать зла ближнему своему… Если это, конечно, не враг… — добавила она, секунду подумав. — Но тогда никакой войны не было, — словно оправдываясь, произнесла она. — А они, вместе с мамой… — И она вновь разрыдалась.

Бедняжка ты моя! И как же ты под таким жестким прессингом жить-то умудрялась? В школе одно — дома другое. Теперь понятно, что у этой молоденькой девчонки в голове творилось. И как только она не свихнулась совсем? Психика-то не железная.

Теперь мне стал понятен её нервный срыв. Тут не каждый мужик выдержит, а она — еще ребенок совсем! Чуть старше моих учениц из старших классов. И к слову: я же знал, что без моего появления здесь, все её ухищрения всё равно бы пропали втуне — ей бы пришлось принять этот чертов семейный дар. И никакие доводы с отмазками не помогли бы. А актриса она, надо признать, что надо! Даже меня провести смогла!

Я вновь крепко прижал Акулину к груди:

— Не волнуйся, хорошая моя, для тебя уже всё позади…

— Я так и поняла на кладбище, что наш проклятый дар к тебе перешел… Обрадовалась сначала, — шмыгнув носом, призналась девчушка, — но после поняла… Ведь теперь тебе всю жизнь с этим мучиться придётся, Ром! А после… — она осеклась.

— А после в ад, — спокойно продолжил я её невысказанную мысль. — Знаю — мне твоя бабка обо всём этом поведала без утайки. И что зло придётся творить, и душу я свою бессмертную погублю. Но знаешь, без этого всего меня бы уже и не было на белом свете — на самом деле умер я от ранения в голову. И только этот ведьмовской дар удержал жизнь в этом теле, — немного подкорректировав исходную версию произошедшего, поведал я Акулине.

О моем переносе во времени и в чужое тело она знать не должна.

— Ох, так ты умер?

— Умер-умер — даже не сомневайся! А вот с фрицами мне рассчитаться за свою смерть, и не только за свою, а за всё «хорошее», что они к нам в Союз притащили — теперь, ой как хочется! А остальные проблемы будем разгребать по мере их возникновения. Так что, красавица, ты за меня сильно не переживай, а лучше себя побереги! — Я немного отстранился от девушки и вытер ладонью слезы с её красивого, но слегка заплаканного лица. — Мы с тобой, Акулинка, еще повоюем! И за Родину, и за мою бессмертную душу!

— Ой, и правда! Чего это я? — Обрадовалась девушка, неожиданно засмущавшись, и отодвинувшись от меня еще подальше. — А ты память по-настоящему потерял, или…

— По-настоящему, — твердо произнес я, что на самом деле было в какой-то мере правдой. Ведь я практически ничего не знал об этом времени. Только какие-то общие сведения. — Вот поэтому мне без твоей помощи и не обойтись. Поможешь, товарищ Акулина?

— Так точно, товарищ Роман! — по-военному вытянувшись, даже став немножечко выше, отрапортовала она.

— Называй меня лучше товарищ Чума, — попросил я её.

— А зачем? — удивилась Акулина. — И на кладбище ты тоже себя Чумой называл, — припомнила она.

— Ну, раз мы находимся на территории занятой врагом, то для конспирации у каждого разведчика-диверсанта должен быть оперативный псевдоним.

— Это как у товарища Сталина? — просветлела лицом девушка.

— Да, как у товарища Сталина, и у товарища Ленина, — подтвердил я, — которые на самом деле Джугашвили и Ульянов.

— И у командира партизан тоже псевдоним — товарищ Суровый! А мне можно? — осторожно поинтересовалась она.

— Нужно!

— Ой, а я и придумать сразу не могу… — закручинилась девчушка.

— А что тут думать, товарищ Красавина? Такой подойдет?

— А так можно? Как-то неудобно совсем…

— А почему нет? — усмехнувшись, пожал я плечами. — Так и порешим: товарищ Чума и товарищ Красавина выходят на тропу войны! — весело подытожил я наше маленькое совещание.

При этих словах девушка заливисто засмеялась, совсем позабыв про слезы. Вот, так-то оно лучше!

— Но между собой, конечно, можно и по именам…

— Ой! — неожиданно спохватилась Акулина. — Я же тебя не перебинтовала еще! Надо поторопиться — а то ужин простынет, и мама опять будет ругаться.

— Что-что, а это дело она у тебя любит, — усмехнулся я, подхватив с земли ведро с водой.

Заполнив рукомойник под жвак, я сполоснул лицо водой из колодца. Ледяная жидкость мгновенно взбодрила мой расклеившийся от приключений организм. Даже дышать легче стало. Пока я умывался, девчушка уже успела куда-то сбегать, притащив с собой индивидуальный перевязочный пакет.

— Садись. — Девчушка указала мне на невысокую завалинку дома. — Буду тебя перевязывать. Только придется потерпеть, — предупредила она меня, — старая повязка к ране присохла…

— Ничего, потерплю, — ответил я, устало падая задницей на нагретую солнцем деревянную поверхность.

— Подержи, — сунула Акулинка мне в руку средство первой помощи.

Таких индпакетов[33], который принесла девушка, я уже лет сто не видел. Все перевязочные принадлежности лежали в таком холщовом прорезиненном мешочке — коленкоровом[34], зашитом специальной веревочкой. Для его открытия нужно было дернуть за торчащий конец веревки и распустить шов.

Содержимое пакета оказалось стандартным: марлевый бинт и две ватно-марлевых подушечки, одна из которых зафиксирована на расстоянии десятка сантиметров от конца бинта, а другую можно было передвигать по бинту на нужное расстояние. В складку пергаментной бумаги, в которую помимо прорезиненной ткани был упакован бинт, была вложена еще и безопасная булавка.

На внешней оболочке была напечатана краткая инструкция по применению, а также способ открытия, дата и место изготовления. Пока Акулинка сдирала с меня старую повязку, я успел всё это прочитать: ЦС ОСОАВИАХИМА СССР У. П. П. ХИМЗАВОД № 9 КИЕВ 1941 г. зак. № 997. СССР, Киев, 1941 год.

Дата изготовления опять резанула глаза — я, как оказалось, всё еще не совсем свыкся с мыслью, что нахожусь в прошлом. Умом-то, вроде и понимаю, но вот подсознание иногда взбрыкивает, ошпаривая сознание словно кипяточком. Ну, ничего-ничего! И не с такими проблемами справлялся! Хотя вру, что может быть еще проблемнее? И хватит об этом…

— Ох! — Я скрипнул зубами, когда девчушка резко дернула присохший кусочек бинта, отрывая старую повязку.

— Прости-прости! — Девушка, зачем-то, начала дуть на открытую и кровоточащую рану, как будто это чем-то могло помочь. — Отмачивать долго, а так всё быстро и хорошо! Да и заживает на тебе, как на собаке, товарищ Чума… Ой! Простите… Прости… — поспешно извинилась она, видимо, за сравнение с собакой. — Я не то имела ввиду…

— Да брось извиняться, Акулина! — Я даже рассмеялся. — Всё нормально! Не надо нам нам меж собой всяких экивоков. Всё ты правильно сказала: заживает, как на собаке, значит, как на собаке. И это очень хорошо! Некогда мне отлеживаться.

Что-то я тоже в многословие ударился. Вот как действует на меня присутствие рядом красивой девушки, которая, перематывая рану, едва не тычет мне своей крепкой грудью в лицо. Ни скажу, чтобы я был против… даже наоборот. Но, черт возьми, я ведь могу и не сдержать эти молодые гормональные порывы, что толкают меня на всякие глупости. А сейчас совсем не время затевать любовные игрища — война идёт!

— Ну, вот, — довольно произнесла Акулинка, закончив перематывать мне голову, — готово!

— Как у тебя это ловко вышло! — произнес я, поднявшись с завалинки и заглянув в зеркало. — Любо-дорого посмотреть!

— Так я школе курсы медсестер посещала, а в институте — членом Осоавиахима[35] стала! И нормы «Готов к ПВХО»[36] сдала даже нагрудный знак 'Юный Ворошиловский стрелок имею! — с гордостью похвасталась она.

— Да ты просто золото, а не девушка, Акулинка! — щедро похвалил я её, отчего она зарделась еще сильнее. — Спортсменка, комсомолка и просто красавица! Не война б — сегодня же попросил твоей руки! — помимо моей воли вырвалось у меня.

— Ой, скажешь тоже — руки просить… Болтун! — шуточно отмахнулась от меня, Аклина, но я видел, как блеснули её глаза.

А за языком-то тоже нужно следить — чужой организм, оказывается, потёмки! В самый неожиданный момент подвести может. Постепенно у меня в голове накапливался вал проблем, которые необходимо было разрешить в ближайшее время. Ведь от эффективности этого тела всецело зависел успех задуманной мною миссии. Тело, разум, гормоны и инстинкты должны работать, как часики, точно также, как и мой потерянный безвозвратно родной организм. Что ж, будем работать!

— А если не передумаешь — после победы поговорим! — неожиданно добавила она и, желая подразнить, шаловливо показала мне свой маленький розовый язычок.

«Твою же мать! — мысленно выругался я, с трудом сдерживая порыв схватить девчушку в охапку и впиться в её чуть припухлые губы, никогда не знавшие помады, долгим и крепким поцелуем. — Да за что мне всё это?»

— Но, если честно, бинтовать раны по-настоящему меня мама научила, — призналась она. — Когда мы в Киеве жили, она часто в военном госпитале практиковала…

— Что практиковала в госпитале? — изумленно перебил я Акулину. Как-то не укладывалось у меня в голове, что Глафира Митрофановна, несостоявшаяся ведьма, может чем-то помогать людям в госпитале. Вот помочь кому-нибудь отойти в мир иной — всегда пожалуйста. Я припомнил её сожаление, что такое добро пропадает, когда мы свалили в могилу старухи трупы полицаев.

— Она у меня врач, — пояснила Акулина. — Когда-то довольно известный в Киеве хирург, доцент…

— Серьёзно, твоя мать — доцент? — вновь переспросил я.

Насколько мне было известно, учёное звание доцента присваивается лицам, имеющим научные труды и ведущим педагогическую работу в образовательных учреждениях высшего профессионального образования, а также имеющего степень кандидата наук! А от доцента до профессора всего один шаг!

Нихренассе! А мамаша-то у нас весьма и весьма непростая! Но я об этом уже догадывался, размышляя над её поведением — очень уж навязчива она косила под деревенскую простушку, на самом деле ей не являясь. Да и актриса из неё похуже, чем дочка.

Однако, если особо пристально не приглядываться, подмечая массу разных несоответствующих друг другу мелочей — то вполне себе простая деревенская баба. В меру тёмная, в меру суеверная. А как иначе, если твоя мать — известная на все окрестности ведьма? Надо соответствовать.

— Да, моя мама была когда-то серьёзным учёным, — печально кивнула головой девушка. — В то время мы с ней еще могли найти общий язык. Она пыталась изучать бабушкины возможности… Пыталась доказать существование колдовства и проклятий с научной точки зрения… Применяла эти нетрадиционные знания в своей медицинской работе…

Она еще сбивчиво рассказывала мне о своей матери, я уже догадался, чем всё это должно было закончиться. Если кто-то идет в разрез с основной «линией партии» — то ничем хорошим. Какая еще нетрадиционная медицина? Какое колдовство? Это всё антинаучно и попахивает откровенным вредительством!

— Затем кто-то донёс на неё в НКВД… — Она вновь громко шмыгнула носом, а я понял, что и на этот раз попал в яблочко. — Её арестовали… Затем осудили на пять лет лагерей… Из Киева пришлось уехать — меня забрала бабушка, которая резво взялась за моё «воспитание»… А мама вернулась из лагеря совсем другим человеком…

Да, весьма типичная история для довоенного СССР. У моей бывшей супруги прадед был председателем колхоза в сороковых-пятидесятых. Так за время своей деятельности на этом поприще он умудрился побывать «вредителем» аж целых три раза!

За каждый случившийся неурожай его непременно судили и отправляли по этапу. Но, что было самым странным, и не менее интересным — после каждой отсидки в лагере и по возвращении в родной колхоз, его восстанавливали в должности председателя!

Для меня это было просто за гранью реальности. Но, тем не менее, такие случае не были единичными. Через зоны и лагеря прошло столько народу, что остаться в стороне от этой беды не сумела, наверное, ни одна семья на просторах нашей бескрайней Родины.

— Ой, товарищ Чума, — неожиданно опомнилась Акулина, — мы тут с вами болтаем, а ужин давно ждёт! Мамка заругает так, что даже тебе мало не покажется!

— Ну, пусть попробует еще разок, — я криво усмехнулся, а девчушка тут же спала с лица.

Похоже, вспомнила, как я жёстко обошелся с полицаями. Так-то да — я страшный человек. А теперь еще и проклятый ведьмак, уже заработавший свой первый чин. Что бы это ни значило.

— Только не надо маму…

— Акулина… — укоризненно посмотрел я на девчушку, на этот раз улыбнувшись совсем по-иному — как старому доброму другу. — Ты меня зверем-то не считай. Врагов я буду уничтожать без жалости! А вот на возможную будущую тёщу моя ненависть не распространяется, — чтобы немного разрядить обстановку, шуточно добавил я, вновь вогнав девчушку в краску.

— Роман… Товарищ Чума… давай до окончания войны не будем поднимать этот вопрос? — Умоляюще взглянула она на меня из-под длинных пушистых ресниц, которые мне непременно хотелось поцеловать.

И не только их… А ниже… Много ниже… Черт-черт-черт! И кто из нас настоящая ведьма? Может бабка чего-то там напутала, и часть древней силы досталась-таки Акулине? Иначе, отчего меня так к ней неимоверно тянет? Настоящая ведьма!

— Хорошо, — скрепя сердце, согласился я, — забыли!

— Тогда пойдем поскорее, — поторопила она меня, направляясь в избу.

Мне ничего не оставалось делать, как последовать следом за ней. Уже на пороге в дом, моего обоняния коснулись дразнящие ароматы жареной курочки, свежей зелени, особенно укропа, и непередаваемый запах хлеба, только-только вытащенного из печи.

В горнице за накрытым столом в одиночестве восседала Глафира Митрофановна с донельзя недовольным видом. А на столе (я едва не закапал слюной пол) действительно стояло большое блюдо с запеченной целиком курицей, а рядом на деревянной разделочной доске — порезанный большими кусками домашний хлеб.

В закопчённом чугунке обнаружилась исходящая паром отварная картошка, щедро сдобренная расплавленным сливочным маслом и густо посыпанная зеленым укропом. А в огромной деревянной миске — салат из свежих овощей: крупно нарезанные помидоры и огурцы, мелкие кружочки лука, присыпанные все тем же благоухающим укропчиком! Похоже, что еще полчаса назад все эти овощи обитали на грядке.

— И где вас только носит, Ироды! — буркнула мамаша, едва только мы с Акулинкой появились на пороге. — Простыло уже всё!

— Я Роману перевязку делала, — пискнула девчушка, спрятавшись за мою спину, не такую уж и широкую, как мне бы того хотелось. — Рана загноиться могла.

— Могли бы и поторопиться, — и не подумала менять гнев на милость Глафира Митрофановна. — Я за это время роту раненных бойцов смогла бы перевязать. Сядайте за стол, пока еще тёплое.

— Откуда такое изобилие, Глафира Митрофановна? — решил я не обращать внимания на отвратительное настроение «любимой тёщеньки».

Оно у неё всегда отвратное, по крайней мере, за то время, сколько я её знаю. Хотя, знаю я эту женщину не так уж и долго — всего несколько часов, и рад буду ошибиться. Хотя, что-то мне говорит, что лучше уже не будет.

— А ты хочешь, чтобы я на поминки родной матери одну чёрствую горбушку, что ль, выставила б? — неожиданно окрысилась мамаша. — Так она и с того света может вернуться, чтоб ты знал! И тогда уже нам всем не поздоровится.

— Да нормально всё с ней будет, Глафира Митрофановна, — брякнул я, усаживаясь во главе стола. Именно это место определила для меня тетка, оставшись по левую руку от меня. По правую же села Акулина, стараясь не смотреть матери в глаза. — Она уже устроилась лучше нас с вами! Даже зубы новые выдали, похлеще, чем у крокодила…

— С чего ты это взял? — Впилась в меня пристальным взглядом мамашка.

— Так на связь она вышла, — невозмутимо произнес я, как будто подобные фокусы для меня в порядке вещей, — через зеркало у рукомойника. Кстати, вам привет велела передавать, — подвигая к себе поближе пустую миску, добавил я, — а за двух ублюдков в могиле — кланяться…

Глава 14

Лицо Глафиры Митрофановны неожиданно «разгладилось» и приняло умиротворяющее выражение:

— Как знала, что пригодятся матери ублюдки.

— Черти на них теперь будут воду в аду возить? — хохотнул я, пожирая глазами застольное изобилие — жрать хотелось неимоверно. Даже желудок начал исторгать недовольные звуки, грозя сожрать сам себя.

— Всё намного серьезней, чем это думают некоторые… — фыркнула мамаша, но хорошее настроение моя «шутка» ей не перебила. — Ну, чего сидим, как неродные? Налетай, молодежь! В следующий раз такое изобилие не скоро увидите — проклятая немчура почти всех моих кур поизвела!

Ну, меня долго упрашивать не надо. Я накинулся на еду как бешеный голодный бегемот, сметая со стола всё, до чего смогли дотянуться мои руки. А дотянуться они смогли буквально до всего. В ход пошла вареная картошечка, которую мне щедро навалила в миску сама Глафира Митрофановна, а Акулинка положила с краю громадную куриную ножку, отломанную от запечённой курицы. А салат я уже зачерпнул сам большой деревянной ложкой, больше напоминающей половник.

Разговаривать было недосуг — «молодой растущий организм» требовал срочного насыщения. Я ел и ел, ел и ел, но никак не мог насытиться. Пища со свистом улетала внутрь моего ненасытного желудка, словно в черную дыру. Да он что у него… вернее, уже у меня, совсем безразмерный, что ли?

Не отрываясь от пищи, я взглянул на задумчиво улыбающуюся каким-то своим мыслям Глафиру Митрофановну, словно транслируя ей немой вопрос: чего это со мной происходит, а? Ведь я за каких-то пять минут сожрал столько жратвы, что хватило бы на целый взвод солдат. И всё равно не мог остановиться.

— Ты ешь-ешь, не стесняйся, — все-таки заметила мамаша моё удивленное выражение лица. — У тебя сейчас идет мощнейшая перестройка организма. Метаболизм жуткий — вся пища сгорает, как в паровозной топке, — словно читая лекцию, разъясняла она мне «простые» истины. — А то, что ты сумел провернуть на кладбище — вообще уму непостижимо! Так ускорить внутренний поток времени будучи новиком… — Она даже головой покачала от удивления.

— Вафа бабуля то фе фамое мне фказала, — прошамкал я с набитым ртом, стараясь поскорее всё это проглотить. Похоже разговор потихоньку перетёк в нужное мне русло.

— Видимо, не зря она тебя в всё-таки выбрала…

— А еще сказала, — наконец-то очистив рот, внятно произнес я, — что я уже не новик. Одна веда уже в кармане! — с гордостью произнес я.

— Так ты почувствовал, как твой ведовской промысел вырос? — В глазах Глафиры Митрофановны появился живой интерес.

Если принять во внимание, что о ней рассказывала Акулина, этот интерес становится понятным. Это исследовательский интерес настоящего ученого, насильно лишённого любимого дела.

— А как я должен был это почувствовать? — уточнил я её вопрос, который меня тоже весьма интересовал. Можно сказать, что жизненно.

— У всех по-разному это бывает, — пожала плечами Глафира Митрофановна. — У кого-то похоже на сильное алкогольное опьянение, у кого-то — на наркотическое, а у некоторых, вообще, сродни половому оргазму.

— Как раз последнее, наверное, ближе всего по ощущениям, — признался я, а Акулинка густо покраснела и недовольно зыркнула глазами в мою сторону. Вот ведь собственница какая!

При девушке (я так понимаю, еще почти и не целованной), конечно, этого было бы лучше не говорить, но мне нужно было как можно быстрее разобраться с собой. А лучшего специалиста в области ведьмачьих дел, чем её мамаша, мне не сыскать. Да и вообще никакого другого спеца не сыскать. Таким потусторонним делам ни в каких советских университетах не учат.

— Отлично! — воскликнула Глафира Митрофановна. — Это еще раз подтверждает мою теорию, что у сильных ведьм или ведьмаков усиление дара сопровождается «переживаниями» в виде оргазма…

— Мама, а можно как-то за столом не обсуждать такие темы? — неожиданно вспылила Акулина.

— Неужели? — Мамаша отвела от меня свой проницательный взгляд и уставилась на дочь так, словно в первый раз её увидела. — Ни слова о том, что ведьм, колдовства и прочего ненаучного бреда не существует? Я не узнаю тебя, доча! — Глафира Митрофановна перевела взгляд с Акулины на меня и затем обратно. — Браво, Роман! — Тёщенька неожиданно громко захлопала в ладоши. — И дня не прошло, а тебе удалось невозможное — перевоспитать нашу строптивицу!

— Мама! — Красивое личико девушки стало напоминать оттенком вареную свёклу. — Как же я вас ненавижу! — Она резко вскочила и выбежала из избы на улицу, закрыв лицо руками.

— Да повзрослей ты уже, наконец! — крикнула ей в спину мамаша.

— Глафира Митрофановна, — произнес я, заступаясь за девушку, — не хочу лезть в ваши семейные дела, но это уже перебор! Это же ваша родная дочь! Немного ласки и участия…

— Еще и ты меня учить будешь? — вновь фыркнула тётка, поднимаясь со своего места. — Сама как-нибудь разберусь…

Она прошла в угол горницы, в котором раскорячился на полстены массивный резной буфет, которому на вид было лет сто, не меньше. Открыв дверцу, мамаша сняла с полки пузатый графин, заткнутый стеклянной пробкой, в котором плескалась какая-то зеленоватая жидкость.

Одной рукой зацепив с полки графин, другой — две большие граненые стопки, она вернулась за стол, поставив передо мной хрустальную тару.

— Наливай, ведьмак! — распорядилась она, подвигнув ко мне пустые стопки. — Материна наливка, с небольшой моей доработкой! — как бы между прочим добавила мамаша. — На колдовских травках настоянная, ведьмовской силой зачарована! — подняв указательный палец вверх, что должно было, наверное, означать высшее качество продукта, сообщила Глафира Митрофановна.

Возражать смысла никакого не было, поэтому я послушно снял пробку с графина, а после поднял бутылку со стола. Обоняния коснулся одуряющий аромат каких-то лесных трав. У меня даже от одного запаха моментально закружилась голова.

Однако, несмотря на этот не слишком приятный момент, неожиданно отступила накопившаяся за день усталость и прояснилось в мозгах, как будто после душного помещения я вышел на свежий лесной воздух.

Наскоро наполнил пустые стопки, я подвинул одну из них мамаше и поинтересовался:

— За что пить будем, Глафира Митрофановна?

— А за тебя и выпьем, — весело отозвалась тётка. — За рождение нового ведьмака! — Она отсалютовала мне наполненной тарой и залпом махнула её содержимое.

— Ну, за меня, так за меня, — не стал я спорить с хозяйкой дома, и тоже лихо закинул внутрь стопку бабкиной зеленой настойки.

Вжух! — Обожгло слизистую крепкое пойло, оказавшееся, наверное, чуть ли не чистым спиртом, на котором настаивали неизвестные мне колдовские травы.

Но на вкус — весьма приятственная гадость. Но не успел я насладиться замечательным послевкусием настойки, как она, резво прокатившись по пищеводу, разорвалась в желудке настоящей ядерной бомбой! Горячая «ударная» волна разошлась по всему организму, вышибая слёзы из глаз и отдавая приятной ломотой в темечке.

— Однако… — прохрипел я перехваченным спазмом горлом, утирая брызнувшие слёзы. — Предупреждать надо, Глафира Митрофановна…

— Предупреждаю! — усмехнулась мамашка, уже сама разливая по второй.

— Не спешим? — Я еще и отдышаться от первой не успел, а она частит.

— Ты просто не распробовал, — отмахнулась она. — Для настоящих ведьмачек и ведьмаков эта настойка — нектар и амброзия в одном флаконе! Когда поймешь — за уши не оттащишь! А у меня больше не осталось, и мать уже не сготовит… — с сожалением произнесла она. — Ну, ладно, как в силу войдешь, вместе этого зелья наварим. Рецепт у меня имеется.

А вот это хороший знак! Стала бы Митрофановна так «прозрачно» намекать, если бы не рассматривала наше с ней дальнейшее сотрудничество.

— Ловлю на слове, Глафира Митрофановна! — А что? За язык её никто не тянул. Хотя я пока никакого волшебного действия этой наливки, кроме приятного вкуса и неимоверной крепости, не заметил. Не распробовал, наверное.

— Вторую, как водится, за родителей! — Тостанула на этот раз тётка. — Земля им пухом! Твои-то живы еще?

— Вот знать бы? — Пожал я плечами. — С башкой у меня полный непорядок, мамаша, просто сплошная ромашка…

— Это как? — удивленно остановила стопку у самых губ Глафира Митрофановна.

— А так, все гадаю: тут — помню, а тут — не помню… Я даже имя своё настоящее забыл! И если бы не документы, так бы и ходил в Иванах, родства не помнящих…

— Давай выпьем, — предложила тётка, а после обсудим… За родителей! — И недрогнувшей рукой закинула в себя очередную дозу зелья.

Я поднял свою стопку и нерешительно поднёс к лицу. Меня и первая-то еще не отпустила — я чувствовал, что ноги меня совсем перестали слушаться. И, если придётся вставать, боюсь, заплетаться начнут. А вот мамаше, судя по довольному виду, хоть бы хрен! Вот как у неё так получается?

— Похоже, что до уровня настоящего ведьмака я еще не дорос… — едва слышно буркнул я себе под нос. — За родителей! — уже громче произнес я и, выдохнув, залил в себя вторую.

Рот вновь нещадно обожгло, но я уже был к этому готов. На этот раз жахнуло в желудке уже не так ярко, однако, разошедшаяся волна тепла была куда мощнее. А по мозгам вдарило так, что я едва не окосел. Картинка окружающей реальности вдруг раздвоилась, что мне пришлось приложить изрядные усилия, чтобы собрать глаза вместе.

С трудом, но я-таки сумел взять себя под контроль. А то что мамашка подумает? Что мужичок никчемный попался — с двух рюмок вышибает. А у неё ещё ни в одном глазу! Чувствую, что не смогу я выиграть это соревнование!

— Ты это, парниша, огурчиком малосольным закуси, — посоветовала тётка, подвинув ко мне миску с зелёными пупырчатыми овощами, которую я поперву-то и не заметил.

— После второй не закусываю[37], — грузно навалившись на стол локтями, развязно произнес я чутка измененную фразу еще не известную в этом времени.

— Ты бы не ерепенился, соколик, — усмехнулась Глафира Митрофановна, — а закусывал! Это я тебе как медик советую! Тебе еще минимум одну стопку выпить придётся…

— Третью? — переспросил я, натурально чувствуя, как всасывается в кровь «зеленый змий». — Да легко! — Но огурчик из миски все-таки взял, и с хрустом его откусил. — Так что там со мной приключилось, что всю память отшибло?

— Ранение серьёзное, — произнесла Глафира Митрофановна, — осколочное, проникающее в мозг. — Когда Акулинка тебя притащила, я думала не жилец ты… Но уступив её просьбе, прооперировала… — Сказав это, она внимательно отследила мою реакцию. — Вижу, сообщила уже доча…

— Что вы, мамаша, хирург? Да еще и с ученой степенью доцента? Да, рассказала Акулина вашу печальную историю, — признался я. — Сочувствую…

— Да чтоб ты понимал! — с горечью произнесла Глафира Митрофановна. — Этапы, лагеря — это сущие мелочи, по сравнению с тем, что они уничтожили все результаты моей многолетней работы! Сволочи! Ненавижу! — Она судорожно сжала кулаки. — Я ведь матери раньше не помогала — знала, на чем её дар завязан. Чем больше она людям будет вредить, тем выше в чинах вырастет. А я, наоборот, хотела людям помогать, чтобы делами добрыми отмолить её душу грешную… Но мать права оказалась — не оценили люди… Осудили, унизили, уничтожили всё, чем я жила! Жизнь мне сломали! Нет у меня теперь в ней никакого смысла… Только гнусное чувство мести…

Я молчал и не вмешивался, тихо слушая, как Глафира Митрофановна изливает мне свою душу. Много зла ей причинили люди. Превратили изначально светлую девушку, умницу и красавицу (даже лагеря не смогли полностью уничтожить её былую красоту) в озлобленную склочную тётку.

И не факт, что из этого состояния её можно обратно «к свету» вернуть. Но как бы там ни было, а я попытаюсь. Ведь хороших людей на свете больше. Много больше! Хотя, зачастую, бал в нашем мире правят, как раз, настоящие сволочи. Вот к ним-то доставшуюся мне темную силу и применять можно без всяких ограничений, чтобы жизнь малиной не казалась.

— Глафира Митрофановна! — всё-таки не выдержал я. — Да о чём вы говорите? Как так не осталось у вас никакого смысла в жизни? А семья? А дочь? Она у вас просто чудесная девушка! Добрая, отзывчивая, отважная! — зачастил я. — Меня, вот, спасла… Любит вас, хоть и не сходитесь вы сейчас в некоторых вопросах. Думаю, что она такая же, какой и вы были в молодости. Так вспомните всё хорошее! Нельзя жить одной лишь чёрной местью.

— А что, понравилась тебе моя Акулинка? — Глафира Митрофановна проницательно взглянула мне в глаза. — Так вот и женись на ней. Породнимся. А детки ваши такую силу ведовскую обрести смогут… Такие задатки меж собой скрестить, а после и им подыскать подходящие пары…

— Так-так, тещенька! — произнес я, повысив голос. — Не кажется ли вам, что это уже натуральной евгеникой[38] попахивает? На скользкую дорожку ступаете, Глафира Митрофановна! Хотите нацистам уподобиться? Тогда давайте уже всех неполноценных, кто без задатка ведовского, «под нож» определять. Только помните, что кто-то может и вас в неполноценные записать…

— А ты откуда об этом знаешь? О евгенике? — Неожиданно «сделала» стойку товарищ доцент.

О! Вот как раз и для тёщеньки шикарный псевдоним нарисовался. Товарищ Доцент — звучит!

— Мать писала, — усмехнувшись, пожал я плечами.

— Что-то ты темнишь, товарищ красноармеец, — вернула мне ответную усмешку Глафира Митрофановна. — Такое ощущение, что ты не консерваторию кончал, а учебное заведение совсем другой направленности. Да и речь у тебя слишком… странная, что ль… Словечки необычные временами проскакивают… Словно наш ты… и не наш…

— О как! Так тещенька меня тоже, выходит, раскусила? Опытная стерва! И глаз наметан. Ну, так зона и лагеря — та еще школа жизни. А я ведь, действительно, человек совсем другого времени и совсем другой страны. И это, наверное, внимательному человеку бросается «в глаза».

— А давай-ка начистоту, «товарищ», — неожиданно предложила она. — Кто ты на самом деле?

— Да кабы знать, Глафира Митрофановна? — виновато развел я руками. Рассказывать, что я из будущего я ей не собирался. Легенда с амнезией есть, и я буду её придерживаться, чего бы мне это ни стоило. — Не помню же ни черта!

— А я тебе вот что скажу… — Мамашка вытащила из-под стола руку, в которой оказался зажат наган убитого полицая, и направила ствол прямо мне в лоб. — А не засланный ли ты фрицами казачок? Руки на стол! Быстро! Ферштейн, немчура?

И когда только успела вооружиться? Я ведь и заметить не успел.

— Э-э-э, мамаша, вы чего, с дуба рухнули? — возмутился я, но руки на стол положил.

С неё станется — психованная после всех жизненных невзгод. Пальнет еще. А промазать тут сложно.

— Или настойка вам в голову дала? Какой я фриц? — продолжал я заговаривать ей зубы, прикидывая как половчее выдернуть наган из её руки. — Сами подумайте: мог я сам себе такую рану нанести, чтобы к вам в доверие втереться? И двух полицаев при вас же заземлил…

— Полицаи для фрицев, что мусор, — возразила тётка, и не думая отводить от меня ствол. — Легко пришьют и не почешутся.

— Погодите, а вам-то до всего этого какое дело? Вы же пять минут назад на весь мир обижены были, — напомнил я. — Чуть не весь род людской ненавидели…

— Ты горячее с мокрым-то не путай, касатик! — злобно усмехнулась тётка, на мгновение став похожей на свою мертвую мать-ведьму в нашу первую с ней встречу. — Я хоть и мести желаю, но я — русская! И всякой погани фашисткой по моей родной земле, как у себя дома, ходить не позволю! А вот как фрицев погоним, так и для мести время появится. А пока — ни-ни!

Ага, вот оно, оказывается, как? А что, так можно было? Ненавидящая весь род человеческий дочь ведьмы, оказывается, ярая патриотка? Твою мать, да у меня сейчас разрыв всех шаблонов случился.

— А ну говори, гад, — и она большим пальцем оттянула курок, показав, что намерения у неё весьма серьёзные, — с какой целью под красноармейца рядишься? Ну? Пальну «на три»! Раз! Два…

Глава 15

— Три! — поспешно, словно куда-то торопилась, выдохнула Глафира Митрофановна и её палец на спусковом крючке дрогнул.

Вот теперь меня словно изморозью обдало и пробило холодным потом. А затем окружающая реальность вздрогнула и застыла — включился аварийный режим. Я облегчено выдохнул, но расслабляться не стал, надо еще неожиданно с чего-то взбеленившуюся мамашку разоружить. А то нашла себе немецкого диверсанта!

Я уже принялся продавливать одной рукой сопротивляющуюся тягучую субстанцию времени, потянувшись к нагану, как вдруг фигура Глафиры Митрофановны засияла разнообразием всевозможных расцветок. Я от неожиданности даже забыл об угрожающей мне опасности, выпучившись на это «светопреставление».

Тело мамаши окружал натуральный светящийся ореол, выходящий за пределы её тела. Каких только красок тут было не намешано: красный, синий, оранжевый, желтый, фиолетовый и даже черный. Краски смешивались, перетекали друг в друг, однако во всем этом разнообразии можно было легко вычленить несколько слоёв.

Однако, поточнее я рассмотреть их не успел — мне неожиданно поплохело, а затормозившее время рывком вернуло себе нормальную скорость. Моя рука, выброшенная вперед, резко отбила в сторону направленное на меня оружие. Но я не успел — пред самым соприкосновением сухо треснул спущенный мамашей курок…

«Приплыли!» — пронеслось в голове, но выстрела не последовало.

Выбитый из руки Глафиры Митрофановны наган проскакал по столу. И едва не свалился на пол. Я едва сумел его поймать. Взглянув на пустой барабан, я понял, что мамашка просто-напросто взяла меня «на понт». Просто напугать решила? Но на кой хрен ей это было нужно? На отбитого на голову пранкера она совсем не похожа.

— Вот черт бешенный! — потирая руку из которой я выбил наган, прошипела мамашка. — Чуть руку мне не сломал, паразит!

— Скажите спасибо, что шею не свернул! — нервно произнес я. — Что это сейчас было, Глафира Митрофановна? Ветром голову надуло?

— Мне нужно было вывести тебя из равновесия, — произнесла тёщенька, баюкая ушибленную руку.

Ну, да, каюсь — перестарался. Но когда дело касается моей безопасности, я бываю чрезмерно жёстким. Даже жестоким. Это ей просто повезло!

— И на кой вам это было нужно? — Грозно навис я над женщиной, поднявшись на ноги из-за стола. — Я ведь и убить мог! И осталась бы Акулина круглой сиротой! Вы это-то хоть понимаете?

— Видел? — неожиданно спросила Глафира Митрофановна.

— Что видел? — Я даже немного опешил. — Вы вообще о чём?

— Свечение вокруг меня видел, балбес? — неожиданно вспылила мамашка. — Хочешь сказать, что я зазря тут эту комедию ломала?

— Свечение? — Я поначалу не совсем понял, о чём это она, а потом до меня дошло. — Это вы об ауре, что ли? Видел я ваше биополе[39]… — брякнул я, не подумавши и тут же прикусил язык. Скорее всего, этот термин был еще неизвестен в 1942-ом году[40].

— Как ты сказал? Биополе? — Тут же впилась в меня мамаша своим фирменным взглядом. — Первый раз слышу такой научный термин.

Если она будет на меня так пялиться еще пару-тройку минут — точно дыру просверлит. Прямо не глаз, а алмазное сверло какое-то.

— Биополе, аура — какая разница? — попытался я съехать с темы.

Но тещёнька уже так вцепилась в меня своими «бульдожьими челюстями» — домкратом не разжать!

— Большая! — рявкнула она в исступлении, даже со всей дури саданув кулаком по столу.

А доцентша-то, страшна в гневе. И было большой ошибкой попасть мамаше под горячую руку. Вероятно, что именно это и есть та самая больная тема, из-за которой ей пришлось отправиться в места не столь отдалённые.

— Это самое точное определение, которое только можно применить к ауре! Что ты еще об этом знаешь? Ну⁈ Говори! Иначе можешь забыть навсегда о нашем сотрудничестве! И вообще, кто ты такой? — уже в очередной раз спросила она меня.

— Ну, вы, мамаша, даёте? — как можно натуральнее возмутился я. — Я самого себя не помню, откуда же мне знать, что из меня в следующий момент выскочит? Память-то мне напрочь отшибло! Или осколок чего-то в голове повредил, или вы у меня чего-нибудь нечаянно отрезали, когда его извлекали! — бросил я необоснованное, в общем-то, обвинение, чтобы хоть немного сменить тему.

— Ты говори, да не заговаривайся, хлопчик! — теперь уже натурально возмутилась Глафира Митрофановна. — Отрезала я ему, видите ли, чего-то там? В другом месте тебе отрезать надо было!

— Но-но-но, давайте лучше обойдемся без этих пошлых намёков! — не переставая кипеть «праведным гневом», продолжал отыгрывать я свою роль. — Признаю, перебрал! Вы мне, всё-таки, жизнь подарили… Могу вас теперь второй мамой называть…

— Ты тоже это… не ёрничай, давай! — наконец сменила гнев на милость Глафира Митрофановна. Я видел, что ей приятно моё признание. — Значит, не помнишь ничего? — переспросила она меня. — Ни кто ты, ни откуда?

— Хотел бы сказать «вот те крест» и перекреститься, что не вру, но сами знаете, как подобные штуки на ведьмаков действую. Я только о Нём, — я указал взглядом в поток, как бы намекая на Господа Бога, — словечко произнёс, как у меня башка чуть не треснула!

— Да, с этим поосторожнее будь, — подтвердила мамаша мои догадки. — Все с Ним и Его церковью связанное, избегать старайся. От этого конечно, не помрёшь, но незабываемые впечатления гарантированы.

— Ок, принял, — качнул я головой.

— Вот, опять, — обратила внимание Глафира Митрофановна. — Что за «ок»? В Советском Союзе никто так не говорит.

Ох, ты ж! Опять прокол. Язык мой — враг мой. Нужно собраться, иначе пойдут по одному месту все мои планы. Я ведь тут, натурально, как свой среди чужих и чужой среди своих. Пришелец, одним словом.

— В полном размере произносится о ке́й, — пояснил я. — Сокращённо обозначается Ok, O точка k точка. Это американское общеупотребительное выражение, ставшее международным, означающее согласие: «ладно», «да», «всё в порядке», «хорошо» или «правильно».

Мамашка опять зависла, пытливо вглядываясь в моё непроницаемое лицо:

— А ты еще и языкам учён? Do you speak english?

— Дую-дую, и по-английски, и по-немецки, и по-французски, и еще незнамо по-каковски — амнезия больше вспомнить не даёт, — решил я немного приоткрыть свои лингвистические возможности. — А откуда я всё это знаю… — Я «виновато» развёл руками, типа, я не я, и лошадь не моя!

— Даже так? — реально прифигела тёщенька. — Да кто же ты такой, паря? — уже в который раз задалась она этим вопросом.

— Бабуля ваша, пусть земля ей будет пухом, меня Чумой обозвала, — решил я ещё немного подрихтовать свою легенду. А всяческие ненужные подробности нашего с ней общения я тихонько опущу.

— Что? Чумой? — Мамаша даже со стула привстала.

— Ага! — кивнул я в подтверждения. — Сказала, что моя белая лошадь тихо ходит, и всадник на рыжей кобыле меня на этот раз обскакал. — А вот это уже чистая правда, чуть не слово в слово слова старой ведьмы передал.

— Чума на белом скакуне, Война на рыжем, Голод на черном и Смерть на бледном… — глухо произнесла Глафира Митрофановна. — Четыре всадника Апокалипсиса. — Война уже идёт — полмира полыхает! И, если мать не ошиблась, то рыжий конь действительно на этот раз опередил белого…

Я прямо-таки слышал, как крутятся мысли у неё в голове.

— Так и сказала, — вновь вставил я свои пять копеек.

— Тогда выходит, что в твоё тело вселилась одна из Высших Сущностей, — продолжала размышлять Глафира Митрофановна, — тогда мне становиться понятна твоя амнезия. Человеческое сознание не в силах её уместить…

— Э-э-э, мамаша, о чём это вы? — Я вновь нацепил на свою молодую мордашку крайнюю степень возмущения. — Кто это там в меня вселился, и чем мне эта херня может грозит?

— Не знаю, — пожала плечами Глафира Митрофановна. — Сведения о вселении в обычных смертных Высших Сущностей, крайне скупы и немногочисленны. И в большей мере относятся к ангельскому использованию людей в виде сосудов: «И снизошел на него дух святой», и всё такое прочее… — процитировала она строки из Евангелия. — Демонические же вселения практически всегда приводят реципиентов к помешательству… А вот о вселении Всадников вообще нет никакой информации…

— А тогда как же ваша бабуля его во мне признала?

— А вот это нужно было у неё и спросить, — усмехнулась Глафира Митрофановна. — Я увы, не она. Ладно, хватит нам уже досужих домыслов, — решительно пресекла она дальнейшую трепотню, — пора и делом заняться. Значит, ауру, или, как ты её назвал — биополе, видел?

— Видел, — ответил я. — Такое свечение вокруг вашего тела. Многослойное и разноцветное, — четко ответил я, понимая, что трепотня закончилась. — Вы для этого меня из себя выводили? Чтобы я увидел?

— Да. Наливка эта, — она щелкнула пальцем по хрустальному графину, — растормаживает сознание. Я вместе с матерью над её рецептом несколько лет корпела. Опытным ведьмам такое зелье быстрее раскрыться помогает и на следующий уровень шагнуть. А с моей «доработкой», так и вовсе это происходит с неимоверной скоростью! — похвалилась она.

Было видно, что своей «работой» она весьма гордится.

— Вот и ауру ты увидел, тогда как не каждая ведьма её на втором чине рассмотреть может. Так, общие контуры. А ты даже «слои» умудрился рассмотреть! А ведь едва-едва первую веду заполучил!

— А для чего такая встряска нужна была? — поинтересовался я. — Ведь я вполне реально мог вас покалечить, или вообще убить?

— Нужно было твою нервную систему «взбодрить», — пояснила Глафира Митрофановна. — «Оголить», так сказать, нервные окончания, чтобы они быстрее с даром «в резонанс» вошли. А в идеале — срослись в единое целое. Чтобы ты полученным промыслом, словно собственными руками или ногами смог управлять. Не задумываясь, понимаешь?

— Как на автомате? — уточнил я.

— Как это?

— Вы что-нибудь слышали об автоматизации производства? — спросил я в ответ. — Это когда ряд технологических процессов выполняется без участия человека? Очень перспективное направления в науке.

— Почти не слышала, — призналась мамашка. — После лагеря сразу уехала в нашу глушь… А ты, значит, еще кое-что вспомнил?

— Выходит, что так, — согласился я. — Просто помимо воли выскочило, — продолжал я придерживаться выбранной линии поведения.

— Это радует, — согласилась мамаша, — значит, есть вероятность, что память к тебе еще вернётся.

— Жду, не дождусь…

— Так вот, сейчас мы с тобой еще по стопочке зелья примем, — огорошила меня Глафира Митрофановна (я еще чувствовал гуляющее во мне опьянения, которое, подозреваю, не только от приёма спирта возникло), — и ты попытаешься увидеть биополе уже в спокойном состоянии. Увидеть, и попытаться на этом зафиксироваться. Ибо работа с человеческой аурой — первый шаг освоения настоящих проклятий! Ведь что такое аура, или биополе? — риторически спросила она меня.

— Что? — Мне действительно было это интересно. Я как будто вновь стал ребенком, слушающим из уст бабушки очередную жуткую сказку.

— Развитая и гармоничная аура создаёт человеку собственный защитный купол от всевозможного метафизического[41] негатива. То самое «зло», которым оперируют ведьмы, чтобы возвыситься в чине. Даже злые мысли и недоброжелательная «атмосфера» могут негативно отобразиться на общем состоянии и здоровье человека, если его аура «слаба», либо повреждена. Я уже молчу о порче или проклятии. Именно через «дыры» в защите и действует опытная ведьма! — словно читая лекцию на кафедре медицины, продолжала просвещать меня насчет будущего ведовского промысла Глафира Митрофановна. — Это значительно экономит силы, а эффект от воздействия может увеличиться в разы! Те из ведьм, кто сумел это понять, достигают куда больших высот, чем их недалёкие товарки. Запомни это, Чума!

— А как быть со слоями? — уточнил я. — Ну, с этими, разноцветными?

— Сама-то я их никогда не видела, — призналась Глафира Митрофановна, — но со слов матери знаю. Эти слои, на которые делится аура, есть «тонкие тела». Их несколько. Самый первый слой отвечает за физическое состояние человека и практически совпадает с материальным телом. Именно через это тонкое тело и познается физический мир. Затем идёт эфирный или астральный слой — если хочешь воздействовать на эмоции, выбери его точкой приложения сил.

— То есть, если я кого-то хочу напугать, или, например, вогнать в печаль…

— То воздействуешь именно на это тонкое тело, — подтвердила Глафира Митрофановна. — Ищешь существующую «прореху», разрыв, чтобы не растрачивать понапрасну силы…

— А если их нет?

— Так не бывает, — усмехнулась мамаша, — что-то, хоть маленькая «червоточина», обязательно найдётся.

— Ясно… — Я шумно почесал затылок под тугой повязкой.

— Дальше идет ментальное тело, — продолжила с прерванного момента хозяйка дома, — отвечающее за мысли. При должном уровне силы их можно считывать. А некоторые высокоранговые ведьмы могут их даже полноценно читать, как открытую книгу.

Вот оно, значит, как помершая ведьма мои мысли читала! Через ментальное тонкое тело. Выходит, что у меня там «дыра». Срочно нужно заштопать!

— Далее кармическое тело…

— Это что, и на карму можно повлиять?

— При должной сноровке можно её так испортить, что в следующем перерождении мало не покажется! — расхохоталась мамаша, вновь наполняя стопки до краёв зеленой настойкой. — Ну, и, наконец, интуитивное тело, отвечающее за душу — самое сладкое для настоящей матерой ведьмы! Ибо за человеческую душу уже тысячелетия ведут борьбу силы «света» и «тьмы». На чьей стороне ты играешь, думаю, объяснять не нужно?

— Да понял уже, — отмахнулся я, принимая очередную дозу. — А не вырубит? — поинтересовался я, поднося стопку к губам.

— Обязательно вырубит, — довольно произнесла Глафира Митрофановна. — Три стопки и мать вырубали наповал! А она, на минуточку, пятого чина колдунья! А тебя, новика, и с двух не свалило. А ты, вообще, куда спешишь-то?

— Да хотел сегодняшней ночью в Тарасовку сгонять, — честно ответил я. — Разведать, что там почём. А то, если двух пропавших полицаев в скором времени хватятся, куда сложнее и тяжелее «работать» придется.

— Ты пей, милок, пей, — улыбнулась мамаша, — до ночи еще далеко. Успеешь по своим делам смотаться…

Глава 16

Я уже битых два часа валялся в кустах напротив блокпоста, устроенного фрицами на въезде в Тарасовку. Выяснение периодичности смен постовых затягивалось, но они, как назло, всё не менялись и не менялись. Временами к посту подходили вооруженные патрули, как немецкие, так и полицаи, и вновь отправлялись на обход притихшего ночного села. Однако никакой периодичностью здесь и не пахло.

Поначалу меня весьма смутила их многочисленность, но припомнив рассказ Акулинки о партизанском отряде, очень дерзко действующем в ближайших окрестностях, стала понятна настороженность захватчиков.

Тарасовка здесь, как и в нашем времени, оказалась важным стратегическим пунктом, удерживая который фрицы могли контролировать довольно большую территорию. Помимо обычных дорог, сходившихся в Тарасовку со всего района, она еще являлась мощным железнодорожным узлом, через который немцы гнали вооружение на фронт. А обратно в Германию вывозили всё, до чего могли дотянуться их загребущие ручонки: от материальных ценностей, до людских ресурсов.

Акулинка рассказывала, что едва ли не ежедневно на запад шли поезда, набитые до отказа молодыми советскими женщинами и гражданскими мужчинами, не попавшими под мобилизацию, а также военнопленными красноармейцами. Их, словно бессловесный скот, сотнями и сотнями железнодорожных составов угоняли на работы в Германию. Сколько их там погибнет от жутких условий жизни и рабского труда?

Я помнил, что после осознания высшим нацистским руководством, как они эпично обосрались со своим хвалёным блицкригом, а в Рейхе резко стало не хватать рабочих рук, было дано срочное указание по комплектации и использованию «русской рабочей силы» на территории Германии.

Если мне не изменяла память, именно в начале 1942-го года была поставлена задача перед начальством рейхскомиссариатов «новых восточных территорий» Рейха: вывезти из оккупированных районов на принудительные работы в Германию 15-ть миллионов рабочих из СССР. Так называемых остарбайтеров.

Точных цифр нет до сих пор. По документам Нюрнбергских процессов с территории СССР за годы войны было вывезено около пяти миллионов человек гражданского населения! Из которых до окончания войне не дожило больше двух миллионов! Замученных непосильным трудом и непереносимыми условиями жизни, затравленных голодом, лишённых даже элементарной медицинской помощи! Почти половина от всех вывезенных в Рейх! Чудовищная статистика!

И я, на сколько хватит моих сил, буду рвать задницу, чтобы эти цифры стали как можно меньше! Пусть на немного, пусть на чуть-чуть, но каждая незаметная циферка, теряющаяся в этих безумных миллионах, это чья-то судьба и чья-то жизнь. Не придуманная, не книжная, не «среднестатистическая», а самая настоящая жизнь! И за каждую такую судьбу я был готов драться.

Я продолжил наблюдение — немцы уже совсем перестали суетиться у КПП, и мирно кемарили: один — сидя, привалившись к опорам шлагбаума, второй и вовсе, развалившись на травке в сторонке. Лишь третий не спал, оставленный «на шухере» на тот случай, если начальство изволит проверить посты, либо, действительно, случится нечто неординарное.

Фриц, лениво покуривая, неторопливо вышагивал вокруг шлагбаума, забросив автомат на плечо. Распустились фрицы, не иначе. В «былые времена» мне ничего бы не стоило подобраться поближе и перерезать их как курят. Даже сейчас можно было попробовать это провернуть — слишком расслабленными были эти ублюдки-оккупанты.

Но, если их трупы обнаружат раньше времени — начнётся большая суматоха, и моя миссия может с треском провалиться. А мне бы этого совсем не хотелось. При удачном исходе врагов пострадает куда больше. И намного болезненней.

В деревне — тишина, лишь изредка побрехивают собаки, и в избах, теряющихся в ночной темноте, даже свет не горит. Смены караула до сих пор не произошло, да и патрульные давненько не подходили — видимо, тоже забились по каким-то щелям и сладко кемарят в темной августовской духоте. Поэтому я решил больше не ждать, а действовать — до утра уже не так много осталось, а светает сейчас довольно рано. Как раз фрицы и полицаи вялые в этот предрассветный час.

Осторожно обойдя пост по широкой дуге, я вышел к «задним дворам» и огородам крайних изб села, решив пробираться в населённый пункт именно со стороны приусадебных участков. Проникнуть мне нужно было в самый центр Тарасовки, где в единственном на селе Доме культуры, одновременно являющимся и театром, и кинотеатром расположилось гарнизонное начальство немцев и «полевая кухня».

Вот кухню-то я и рассматривал в качестве объекта моей первой диверсии на территории врага. Идея пришла сразу, как только я сумел прочитать первые страницы веды — той самой ведьмовской книги, что получил от бабки-колдуньи в наследство. Этакий гримуар[42] отечественного разлива. Ну, и лета — дневник ведьмака — основателя Акулинкиного рода.

После приёма второй рюмки той чудесной настойки, я мгновенно опьянел еще больше, однако безо всяких проблем увидел ауру Глафиры Митрофановны. Рассмотрев её повнимательнее, хоть и с пьяных глаз, я сумел заметить две черные основательные «прорехи», и одна из которых неотвратимо разъедала тонкое тело, отвечающее «за душу». То самое, «интуитивное». С какого только перепуга оно так называется?

Выходит, что с душой у мамашки сплошные «потёмки» — вон, как червоточина разрослась, чуть не пятую часть всего свечения разлохматила своими рваными краями. Так-то Глафиру Митрофановну понять можно: кто после нескольких лет лагерей душой не очерствеет? От, то-то же! Но, кроме меня никто эту дыру и не видит больше. А других ведьм, да малефиков[43], чтобы могли через ауру воздействовать, поблизости и нет. Вроде бы и не грозит ничего её душе… Пока не пожрет её совсем эта чёрная «проказа».

— Ну, что, Чума, увидел ауру? — спросила тёщенька, заметив мой пристальный взгляд, с которым я её внимательно осматривал.

— Лучше называйте товарищ Чума, — поправил я мамашку. — Типа, оперативный псевдоним, — пришлось пояснить, увидев её слегка вытянувшееся от удивления лицо. — А ваш оперативный псевдоним — товарищ Доцент.

— А почему не товарищ Мамаша? Или товарищ Тёща? — ехидно усмехнулась она одними уголками губ.

Я на минутку даже усомнился, а не читает ли она мои мысли, как старуха ведьма до этого? Но, нет, это уже маразм, товарищ Чума!

— Не корректно это, — как можно более нейтрально произнес я. — Если есть другие предложения, товарищ Доцент, готов рассмотреть.

— Нет у меня предложений, — вяло отмахнулась Глафира Митрофановна. — Так видел ауру?

Да, и сейчас вижу. — Я утвердительно кивнул. — Только вот у вас проблемки с «душевным спокойствием», товарищ Доцент — настоящая дыра в интуитивном тонком теле.

— Знаю, — спокойно ответила Глафира Митрофановна. — Ты уже и сам понял, без подсказок, что озлобленая я на весь свет. А злоба, она душу почище серной кислоты разъедает… Так мне мать говорила…

— Так пора бросить этот неподъемный куль, — посоветовал я первое, что в голову пришло. — И не таскать «вчерашний день» повсюду на своем на горбу. Всё, что было в прошлом — там и осталось. — Вот ей-ей, прямо моя ситуация — один в один. — Жить надо! Попробуйте начать всё заново. С чистого лица. И сразу увидите, как дышать легче станет.

— Пробовала — не выходит, — честно ответила Глафира Митрофановна. — А, может, я и сама этого не хочу? Хорош мне душу травить! — резко прервала она нашу «задушевную» беседу. — Лучше делом займёмся, ты же теперь «в чинах», пусть и мизерных. Но веда должна уже открыться… Тебе же мать книгу заклинаний успела передать?

— Успела… да… — глупо улыбаясь — в голове шумело и опьянение (либо что-то очень на него похожее) набирало обороты, проблеял я. — И эту, как её… Ну, такая, как бухгалтерская книга… записи вашего пра-пра-прародителя…

— Лета? — подсказала мне мамашка.

— Во-во! Года-лета-писи… — Больше произнести я ничего не успел, потому что стол неожиданно приблизился к моему лицу с чудовищной скоростью, а затем и «свет потух». Я вырубился, как это и предвещала мне Глафира Митрофановна — ядреной оказалась зеленая ведьмовская настоечка.

Проснулся я (да-да, не очнулся, а именно проснулся) от того, что кто-то несмело тормошил меня за плечо:

— Товарищ Чума! Роман!

Я открыл глаза и резко сел на кровати, едва удержавшись от того, чтобы не взять на излом прикоснувшуюся ко мне руку. Так-то — это Акулинка была. Как бы я себя чувствовал, если бы ей руку сломал? Хотя, какое там сломал? С такой «хилой конституцией» только ноги протянуть, как моя бабушка говорила, пичкая меня пирогами и блинами, и сушёными грибами, когда я ней в гости забегал после школы на минуточку.

Про грибы — это, конечно, к слову пришлось. Корней Чуковский у всех детей советского, да и раннего постсоветского пространства, наверное, на подкорку записан. Выжжен глаголом на совесть и, похоже, навечно! И захочешь забыть — не забудешь! Само собой, выскакивает.

— А, красавица… — Узнал я Акулину, стоящую перед моей кроватью с оплывающей свечкой в руке.

— Товарищ Чума, мы же договорились… — «обиженно» засопела девушка.

Но меня-то, старого крокодила, не обманешь! Сколько у меня в школе девчонок из старших классов точно так же отыгрывали несуществующую обиду — и не счесть. Но, исполнение, конечно, на уровне школьного драматического кружка. То есть, никакое.

— Претензию принял, товарищ Красавина, — со всей серьёзностью ответствовал я, — больше не повторится! Ото сна еще не отошёл, — нашелся я.

Кстати, после произошедшей «попойки», назовём её производственной необходимостью, я чувствовал себя на удивление бодрым, отдохнувшим и полным сил. Ничего не болело, не тянуло и не ломило. Даже мышцы, которые я вчера умудрился перегрузить в «аварийном режиме», совершенно не давали о себе знать. Как будто я весь день только и делал, что прохлаждался «сидя на печи». И голова была светлой-светлой, почти прозрачной, как стеклышко! Да и спал я сном праведника или младенца.

— Это все мама виновата, — нахмурилась Акулинка. — Зачем она тебя спаивала? Неужели нельзя было без всего этого обойтись?

— А вот тут я тебя разочарую, красавица: мама твоя взялась мне с даром колдовским помогать. И эта настоечка — чистое ноу-хау, весьма подстегнула к развитию мой промысел.

— Что ещё за ноу-хау такое? — Непонимающе уставилась на меня девчушка.

Вот же гребанный аппарат! Опять прокол. Совсем ты, товарищ Чума, мышей ловить перестал. Сыпешь направо и налево терминами из будущего, и совсем не думаешь башкой. Или на меня это так тело и реакции реципиента негативно влияют? Контроль, контроль, и ещё раз контроль!

— Ноу-хау — это от английского know how — «знать как», — постарался я как можно проще объяснить Акулинке суть термина. — Под этими словами подразумевается секрет производства, вот как, например, секрет той настойки, что мы пили. И поверь, мы пили не пьянства ради, и даже «не здоровья для». А только лишь для нахождения рационального решения возникшей проблемы…

— Какой проблемы? — Всё не могла успокоиться девушка.

— Силу я от твоей бабки получил? — Я решил действовать, как в школе с двоечниками: задавая наводящие вопросы.

И если в голове у неуча хоть что-нибудь имелось — он обязательно сумеет выплыть, либо вывернуться самостоятельно. Просто так грузить даже отстающих учеников мне не хотелось. Наоборот, я, как мог, старался привить им любовь к учёбе. Иногда даже получалось, но не всегда.

— Получил. — Согласно кивнула Акулинка. — Но это же не повод так надираться?

Ну вот, опять двадцать пять! Наверное, все женщины такие: дай только мужика попилить по любому поводу. Акулина, похоже, тоже не исключение из правил. Моя бывшая такой была. А уж как она не любила, когда я выпивши приходил. Вы только не подумайте, я не горький пьяница. Да я вообще выпиваю лишь по особым случаям всего лишь несколько раз в году!

И в большинстве случаев именно дома, по семейным торжествам и большим праздникам, типа Нового Года. Но едва я выпивал на стороне: с друзьями, одноклассниками, либо просто потрепался под пивко после работы с коллегами — физруком и трудовиком, что тоже происходило весьма и весьма редко, мне это тут же ставилось «на вид» и с недовольным видом заявлялось:

— Знаешь, почему ты такой недотёпа? Потому что ты пьёшь и куришь!

Но это-то здесь причём! Я же мужик, как-никак, а не святой с нимбом на голове. Всё, амба, на этом разговор обрывался. Однако, не смотря на все свои недостатки (у нас, мужиков их куда больше), если они не переходят в стадию откровенного маразма (как у моей бывшей), женщины — лучшее, что создал Господь на этом свете…

Дерьмо! Я сморщился, когда мою голову прошил весьма болезненный «разряд». Говорили же тебе, дураку, не упоминай имени Его всуе! Даже не думай… Однако Акулинка, видимо, приняла мою болезненную гримасу на свой счет и обиженно засопела. Ох, женщины…

— Конечно не повод, — не стал я с ней спорить — ведь это, по большому счету, бесполезная трата времени, — но весь фокус в том, что колдовские травы, «выжимку» из которых мне необходимо было принять, настаиваются только на спирту. Если не веришь, можешь у матери своей спросить — она, как-никак, без пяти минут доктор наук! И именно в медицинской области. Ты же сама понимаешь, что мама плохого не посоветует, — мягко произнес я. — И уже давай, сбрасывай наконец свою маску — она тебе больше не понадобится. Договорились, товарищ Красавина? — И я протянул ей руку.

— Договорились, — кивнула девчушка, легонько пожимая мою ладонь.

— Сколько времени? — уточнил я.

— Второй час после полуночи. Мама сказала, что ты на разведку в Тарасовку хотел сходить? Можно, и я с тобой? Я ведь там все знаю, и всё покажу…

— Возможно, но не сегодня, — непререкаемо заявил я. — А вдруг тебя кто-нибудь узнает? И вообще, лучше, чтобы нас вместе никто не видел…

— А, проснулся уже, ведьмак, — ворчливо и с едва заметными нотками раздражения в голосе, произнесла Глафира Митрофановна, заглядывая в мой угол.

Пока я был в отрубе, «мои девушки» как-то умудрились перетащить мою тушку на кровать, где я и очнулся после переноса во времени. Вторая кровать была пуста — бабулю-то, тю-тю, увез адский экспресс в особо теплые места. Сама же мамаша с дочкой обитали в другом углу дома — за печкой, отделенной от горницы цветастой ситцевой занавеской.

— Чего же вы меня так невзлюбили, Глафира Митрофановна? — усмехнулся я, потягиваясь.

С недавних пор я не только слышал, но еще и «видел» голоса обращающихся ко мне людей. Как это? Не спрашивайте, всё равно не могу нормально объяснить. Может быть, только человек с подобными же синестетическими способностями и сможет меня понять.

А может, это просто «отголоски» ауры прорываются сквозь речь, и раскрашивают эмоции разными цветами? Не знаю, с этим надо много и вдумчиво экспериментировать. Есть у меня одна идейка, как можно использовать подобную приобретенную особенность моего организма. Чем не встроенный детектор лжи? Ведь это сколько времени можно сэкономить, чтобы понять помыслы беседующего с тобой человека? А какое подспорье при допросах языка? Однозначно надо развивать это свойство!

— А за что же тебя любить, товарищ Чума? — незлобиво огрызнулась Глафира Митрофановна. Я видел, как притухли белые всполохи злости. Недаром же говорят — довел до «белого каления» — злоба она всегда кипенно-белого цвета, как «непорочные» одежды. Откуда знаю? Не знаю, само как-то выходит. — Дар-то отнял, а поджениться на дочке моей, единственной, не спешишь! А негоже дару семейному в чужие руки переходить. А так роднёй, какой-никакой будешь, сродственничком. Всё в семье и останется…

— Мама! Вы опять? — раздухарилась Акулинка. — Мы уже с Ромой… Товарищем Чумой всё оговорили! До конца войны — ни-ни, даже мыслей о замужестве не может быть! — И она гордо вскинула голову.

— Вот, даже, как? — Натурально опешила мамаша, а в её голосе проявился тусклый и сероватый цвет растерянности с вкраплениями оранжевой радости и зеленоватой надежды. — Оговорили уже, значит… Молодец, Чума — настоящий ведьмак из тебя выйдет!

— Мама…

— Не мамкай! — одернула дочь тёщенька. — Он — настоящий мужик! Что пообещал — сделает!

Ох, и попал я, как куря в ощип! Ну, да ничего, до конца войны отсрочка у меня имеется, а дальше посмотрим… Я пока ничего и никому не обещал!

— В веду заглянуть не хочешь, перед тем, как в Тарасовку пойти? — спросила у меня Глафира. — Мало ли заклинание какое простенькое разучишь или проклятие, которое в твоем деле пригодится. На первом чине только такие и открываются.

— А вы, разве, не знаете, какие там заклинания? — поинтересовался я, беззвучно и незаметно шевельнув губами «Навуходоносор».

В моей руке тут же появился уже знакомый потрепанный талмуд.

— А мне откуда это знать? — Пожала плечами тёщенька. — Простецам то, что в ведах написано не узреть. Дар для этого нужо̀н, — вновь по привычке перешла она на «крестьянский» говорок. — А мать у меня на пятом чине была, поэтому простые заклинания и не использовала почти.

— А, вот оно, как… — задумчиво произнес я.

Вполне обоснованная защита ценной информации. Так сказать, под грифом «для служебного пользования». Нет, подобная информация должна под грифом «особой важности» проходить, иначе, зачем столько заморочек? Я положил книгу на стол и перевернул обложку. И первое же проклятие, описанное в ведах, поставило меня в капитальный тупик, ибо называлось оно — «Червлёная дрисня».

Глава 17

— «Червлёная дрисня»? — выпучив глаза от изумления, вслух прочитал я. — Да вы что, серьёзно? — ни к кому не обращаясь, риторически воскликнул я.

Но мамашка, отчего-то, приняла этот вопрос на свой счёт:

— А чему ты так удивляешься, Чума? Очень действенное проклятие — эта «червлёная дрисня». Я о нем весьма наслышана. Ведь это, ни что иное, как «красная дизентерия» или кровавый понос. От него, паря, даже помирают, если ты не знал. Это я тебе как медик со стажем говорю! Эпидемии дизентерии известны человечеству ещё с древних времён. Даже термин «дизентерия» впервые был введён Гиппократом для описания заболевания, при котором наблюдаются частый стул с кроваво-слизистыми выделениями.

Так-то да, понос с кровью — страшное дело! Жуткие эпидемии кровавого поноса сопровождали практически все военные кампании на протяжении всей истории человечества, поражая живую силу, выбивая её из строя и доводя до гибели куда в большем количестве, чем, собственно, сами военные действия.

Об эпидемиях дизентерии во время войн известно ещё с Древней Греции. Наряду с гриппом и брюшным тифом дизентерия сыграла существенную роль и в Первой мировой войне, а вот во Второй мировой смертность от дизентерии значительно снизилась, чему немало поспособствовали антибиотики.

Но их массовое производство, насколько я помнил, началось только в 1943-ем году. А сейчас на дворе — середина 1942-го. Сомневаюсь, что у немецкого гарнизона, расквартированного в Тарасовке, они имеются. Так что у меня появился шанс устроить настоящую диверсию оккупантам. Пусть они, сука, обдрищутся до смерти! Хоть и вонять будет ужасно, но дышать на свете, куда легче станет!

— Того самого Гиппократа, который клятву придумал? — задумчиво читая на первой страницы вед про ритуал проклятия «Дрисни», спросил я, не подумав, и тут же получил капитальный «отлуп» от мамашки.

— Я так понимаю, это камень в мой огород? — окрысилась она, мигом превратившись в подобие своей матери. Не настолько страшной, конечно, но отдаленно похожей на дохлую ведьму. — Да, давала я клятву людям не вредить, да люди мне куда больше зла принесли! Ты хоть представляешь, насколько тяжело мне в лагере было? Холодно, голодно, непосильный труд… Когда каждый дубак[44] в любой момент может не только тебе под юбку залезть, а во всех позах поиме… — Она осеклась, увидев расширившиеся от ужаса глаза Акулинки. — Так что не надо учить меня жить, товарищ Чума!

Причём, слово товарищ она произнесла с такой лютой ненавистью во взгляде и голосе, что её аура прямо-таки полыхнула чистой и белой злобой.

— Вот ни разу и не думал вам упреки кидать, товарищ Доцент, — произнёс я, чтобы немного притушить белый огонь кипящей ненависти. — Всё давно позади, а вы сами себя накручиваете. Не надо, Глафира Митрофановна. Всё и так… очень сложно… чтобы сходу приговоры выносить…

— Ну, кого-то это совсем не останавливало, — фыркнула мамашка, но белое зарево в её ауре слегка притухло. — Эти твари даже разбираться не стали — законопатили на пятёрик лагерей по идиотскому, в общем-то, доносу… Там даже ребенок увидел бы, что всё белыми нитками шито! А эти суки — нет, просто до моей судьбы дела никому не было!

— А что же мама ваша? — Как говорится, расковырял болячку, так ковыряй до крови. — Ведь она могла с помощью своего дара вас из лагеря вытащить? Даже, думаю, и до суда бы дела не дошло, если бы она вмешалась…

— Не захотела, старая, — угрюмо буркнула Глафира Митрофановна, — вот и устроила мне урок, каково это — людям помогать. Ведьмой она была настоящей…

— Не делай добра — не получишь зла? — предположил я.

— Верно, ведьмак! — кивнула Глафира Митрофановна. — Ведь я же против её воли пошла, вот, прямо как Акулинка до сегодняшнего дня. Не хотела я, как мать, зло людям нести… Радовалась, поначалу, что задатка у меня нет, и проклятый дар мне не достанется. Поэтому, и в медицинский пошла, зная о «иной стороне»… И знания эти я хотела не на зло, а на благо пустить. Это, как яд в малых дозах очень даже и лекарством может быть. Так и материны секреты можно было для добра использовать. Только знать, как…. Ну, и мечтала, дура, что скостится ведьме на том свете хоть немного… — Сияние ненависти совсем сошло на нет, и Глафира Митрофановна тяжело опустилась на лавку у стола.

Акулинка же всё это время стояла ни жива, ни мертва, слушая откровения матери. Думается мне, что такой исповеди от родного человека она никогда в своей жизни не слышала. Даже меня немного пробрала её поломаная судьба, так изменившая отношение к дальнейшей жизни.

Но что я мог сделать для неё? Пока только посочувствовать. А затем, медленно, но верно поворачивать её к «свету», не взирая на то, что сам ведьмак, обязан творить то самое пресловутое «зло». Пока еще меня не накрывало — дар, как предупреждала старуха, не наказывал. Наверное, убийство двух полицаев на кладбище пошли в зачёт. Так-то души двух утырков в ад спровадил, да бабку-колдунью уважил.

Акулинка же, наоборот, среагировала весьма активно — бросилась к матери, крепко обняла её обеими руками, прижавшись всем телом к родному человеку.

— Мамочка моя! Мама! — твердила она, вздрагивая и орошая лицо горючими слезами. — Прости меня мамочка, за то, что я так… Я же не знала, как тебе было… Я даже не представляла… — тараторила она, всхлипывая после каждого слова и шмыгая носом. — Как ты вообще весь этот ужас пережила⁈ Прости меня, мама, дуру неразумную-ю-ю! Дурында я! Как есть, дурында!

— Ну… всё-всё… доча… — Губы Глафиры Митрофановны дрогнули, а глаза увлажнились.

Она с нежностью прижала девушку к себе, и погладила по её волосам. Мне подумалось, сколько лет шли друг к другу эти родные люди, вместо того, чтобы просто поговорить по душам? А ведь на первый взгляд, чего может быть проще?

Акулинка рыдала, сотрясаясь всем телом, а Глафира Митрофановна что-то ласково шептала ей на ухо, пытаясь успокоить. Пока они разбирались в собственных чувствах и проблемах, я еще раз перечитал тест первого доступного мне проклятия книги заклинаний.

Как говорилось в веде, ничего сложного в нём не было. Всего-то нужно было сформировать простенькую «колдовскую печать», приведенную на той же странице, наполнить её силой ведовского дара и направить на объект воздействия. То есть на того, кому колдун натурально так желает обосраться. Ну, просто до смерти, в прямом смысле этого слова.

Для таких лопухов, как я, то есть ведьмаков «без высокой квалификации и опыта работы», проклятие начинало действовать только после физического контакта с объектом воздействия. То есть, поставить печать нужно было собственноручно, прикоснувшись к человеку, которого собирался проклясть. Это было чревато тем, что такого малефика могли легко вычислить, и уже в свою очередь применить к нему меры физического воздействия — забить камнями, например, или просто сжечь на костре, как поступали в средние века в «просвещенной Европе».

Черные колдуны, доросшие до третьего чина, могли воздействовать на объекты приложения силы уже на расстоянии, не подвергая себя опасности. Так было написано со ссылкой на соответствующие разделы веды, которые были мне пока недоступны. Что ж, будем работать с тем, что под рукой.

Я перелистнул еще пару страниц, но больше ничего убойного и подходящего для моих целей не обнаружил. Ну, скажите, как мне бороться с фрицами, используя знания по заговариванию зубной боли или отворот от «любовной тоски»? Вот и я не знаю. В общем для уровня моего развития самым походящим, да и единственным известным мне на этот момент проклятием, была эта самая пресловутая «червлёная дрисня».

Мамаша с дочей наконец-то прекратили лобызаться и обратили на меня своё внимание.

— Разобрался с проклятием? — поинтересовалась Глафира Митрофановна, наскоро избавившись от влажных дорожек на щеках.

— Да тут, в общем-то и не сложно, — пожал я плечами. — Мне только интересно, как это всё работает? С чего бы это от какой-то «печати», наполненной колдовской силой человека понос пробирает? Каков механизм действия всей этой необъяснимой хрени? Можно, конечно, отбрехаться, что магия непостижима, и всё такое прочее… Но ведь это не так!

— Надо же, механизм действия? Слова-то какие подобрал! — Мамашка улыбнулась, блеснув отсветом колеблющегося пламени свечи во влажных еще глазах.

Однако в её взгляде и голосе сквозил проявившийся ко мне несомненный интерес. Я «видел» этот интерес насыщенно-бирюзовым оттенком и ощущал несомненную симпатию, которой раньше и не пахло.

— Я разобраться хочу, Глафира Митрофановна, пока еще пребываю в самом начале пути. Вы же сама — учёный человек, даже степень научную имеете, — воззвал я к её благоразумию. Ведь именно от её поддержки сейчас многое зависело. Она явно до фига всего знала о колдовстве. И мне, во чтобы то ни стало, нужно было заставить её поделиться этими знаниями. — И, как учёный, должны понимать, что любая достаточно развитая технология практически неотличима от магии, — озвучил я ей третий из «законов Кларка».

Кстати, Артур Кларк[45] — известный английский писатель и публицист, сформулировавший в шестидесятых годах так называемые «законы Кларка»[46], в соответствии с которыми развивается современная наука, сейчас примерно должен быть одного возраста с моим реципиентом. Вот бы с ним встретиться! Будучи мальчишкой, я зачитывался его произведениями — Кларка активно издавали и в СССР. «Лунная пыль», «Космическая Одиссея», «Свидание с Рамой» — оставили в моей памяти неизгладимые впечатления. Но это всё потом, сейчас он служит в королевских ВВС, и написал всего лишь несколько небольших рассказов.

— Как ты сказал, повтори! — Чересчур резко среагировала на мои слова товарищ Доцент.

— Любая достаточно развитая технология неотличима от магии, — медленно и едва ли не по слогам, произнес я. — Понимаете это, Глафира Митрофановна?

Она заторможено качнула головой, словно погрузилась в какие-то свои мысли.

— Не знаю кто ты, товарищ Чума, но явно не обычный смертный… — наконец произнесла она. — Биополе, технологии, которые невозможно отличить от магии… Откуда это? Ты куда точнее, чем я сама, сформулировал мои собственные мысли на этот счет. Я для того и поступила на медицинский, чтобы с точки зрения науки разобраться со всем этим…

— Так помогите же мне, Галина Митрофановна! Поделитесь хотя бы тем, что удалось узнать! — воззвал я к её исследовательской жилке, которую она, по всей видимости, давила в себе все эти годы.

— Хорошо! — решительно произнесла мамаша. — Я помогу. Ведь именно с проклятия «дрисни», как самого малозатратного по силам и самого простого, я и начинала свои изыскания.

— Кстати, а что такое сила, и как наполнять ей колдовские печати? — задал я, наверное, самый тупой из имеющихся вопросов.

— За что мне всё это? — тяжело выдохнув, закатила глаза мамашка. — Ты в лета̀ прародителя таки не заглядывал штоль? — Она опять заговорила уже привычной мне речью деревенской простушки.

— А когда бы? — Виновато развел я руками.

— И туда же, проклятия применять… — Она горестно вздохнула.

— А чего по два раза в Тарасовку ходить? — привел я свой неубиваемый довод. — А так на фрицах обкатаю. Так как эта пресловутая сила хоть «выглядит»? — вновь спросил я.

— Нож достань, — тяжело вздыхая, словно старая бабка, попросила Глафира Митрофановна.

— А чем это поможет?

— Ты доставай, не пререкайся! — сурово прикрикнула на меня мамашка. — Сам же о помощи просил.

Я выдернул охотничий тесак из ножен, и с удивление уставился на абсолютно черное лезвие, продолжающее «чадить» слабым дымком. Я, за всей суетой, уже и забыл об этом странном эффекте.

— Вот это и есть твоя сила, — произнесла Глафира Митрофановна, указав на клинок. — Уж не знаю, как ты умудрился еще новиком наполнить ведовской силой обычный нож, превратив его в «темный» артефакт? Это и иным колдунам высшего чина не по силам. Тут совсем иная специализация. Артефакторов за всю мировую историю ведовства по пальцам можно пересчитать. Но я сейчас не об этом… Дымок над лезвием видишь?

— Ну?

— Вот это и есть «физическое» проявление твоей силы, — пояснила она. — Слишком много ты её в эту железяку одномоментно вогнал, что теперь даже она «тьмой» истекает…

— Он теперь всегда так дымиться будет?

— Нет, — мотнула головой Глафира Митрофановна. — Перестанет, как только все излишки из ножа выйдут. Однако его свойства ты изменил — вон, даже лезвие почернело.

— И какие они теперь, его свойства?

— А мне откель знать? — пожала плечами мамашка. — Ты ж у нас теперь великий артефактор, — не упустила она возможности слегка меня укусить.

— Ладно, — произнес я, убирая нож обратно в ножны, — будем выяснять на практике, чего там я такого наворотил. Значит, сила — вот этот дым?

— Ты меня чем слушал, хлопчик? Уши давно мыл? — Мамаша так зыркнула на меня своим зенками, что мне на минуточку даже неуютно стало — словно со своей бывшей вновь поцапался. — Повторяю еще раз, для особо тугих на ухо: дым — это визуальное отражение силы в физическом мире. Сила — это энергия, с помощью которой и творится в нашем мире настоящее колдовство! Когда ты на кладбище разозлился, у тебя дым даже из глаз пошел. А это значит, что концентрация силы в организме достигла своего предела — внутренний резерв заполнился до краёв. И организм резко стравил излишки ведьмовской силы в виде дыма, он же — «мрак преисподней». Даже Акулинка это заметила, что случается крайне редко…

— А что с ней так? — поинтересовался я между делом.

— Да не с ней, в смысле, а вообще, — пояснила мамаша, — в подавляющем ряде случаев у ведьм не случается подобного переполнения резерва, а всегда ощущается острая нехватка силы…

— Так, стоп! — вновь перебил я Глафиру Митрофановну. — А что со мною тогда не так, если такие случаи крайне редки?

— Да всё с тобою не так, товарищ Чума! — добродушно фыркнула мамаша. — Не должен ты, по идее, столько колдовской энергии вырабатывать! Как не должен был и дар наш заиметь, и внутреннее время освоить, и нескольких часов новиком не побыв, сразу первым чином отметиться. И это — без наставника-ведуна, и абсолютно ничего не зная о магии…

— Подумаешь! Я еще и вышивать могу, и на машинке… тоже, — в шутку произнес я, припомнив слова кота Матроскина. — Может, поторопимся? Если мы в таком темпе будем продвигаться, я на аэродром… то бишь, в Тарасовку, не попадаю!

— А разве в Тарасовке есть аэродром? — донесся до меня сдавленный возглас Акулинки. — Нет его в Тарасовке!

Глава 18

Понятно, «Иронии судьбы» пока еще не существует, поэтому пристёгиваться простынями не будем.

— Понял тебя, товарищ Красавина, — подмигнув Акулинке, произнес я. — Если нет аэропорта, взорвем железнодорожные пути.

— А я… — дернулась что-то произнести девчушка, но я тут же её перебил:

— Но не сегодня! Мне еще на местности осмотреться надо. Подготовить всё, да и саму операцию как можно тщательнее разработать! Нам с вами, товарищи, по собственной глупости погибать никак нельзя! Да и не по собственной тоже! Нам фрица бить надо! — толкнул я небольшую, но воодушевляющую речь. — Я понятно объяснил?

Ну, не хотел я брать с собой Акулинку. А она реально напрашивалась. Так-то мне проводник в деревне бы совсем не помешал. Но ведь я в этом теле совсем не тот боец, что давеча. Случись чего, мне себя бы спасти, не говоря уже о прикрытии совсем неопытной девушки. А колдовские силы пока еще темный лес. Вот разберусь с ними, тогда уж и совместные операции планировать стану.

— Понятно… — Поникла плечами Акулинка, а вот её мамаша, наоборот, обрадовалась. И я её прекрасно понимаю.

— Значит, действительно разобраться хочешь? — спросила Глафира Митрофановна. — Как всё работает?

— Очень хочу! — не покривил я душой.

— Только я не так уж и много знаю, — предупредила меня мамаша. — В основном догадки… Кое-что, конечно, удалось подтвердить экспериментальным путем… Когда ещё у меня был доступ к нормальной лаборатории…

— А к «ненормальной», значит, у вас и сейчас есть? — путем движения «от противного» сделал я далеко идущий вывод.

Доцентша уставилась на меня с немым изумлением. Чем-то я сумел её удивить, даже ошарашить. Да неужели?

— Ты удивляешь меня всё сильнее и сильнее, Чума, — произнесла она, потерев виски подушечками указательных пальцев. — Пойдем со мной…

Она вышла на улицу и, обойдя избу, зашла в небольшую пристройку, прилепившуюся к дому и выполняющую роль летней кухни. Ничего особенного здесь не было — небольшая побеленная печь, стол, лавки, подвесные шкафчики с набором всевозможной кухонной утвари.

Остановившись у печи, Глафира Митрофановна взялась за невзрачное медное колечко, что носила на безымянном пальце левой руки. Когда она его повернула, мне стало понятно, что это не обычное колечко — это перстень-печатка. Просто мамаша его носила печаткой внутрь, чтобы не привлекать чужого внимания.

— А это что такое? — Я, неожиданно для себя, заметил нарисованный на стенке печи какой-то сложный светящийся узор.

Его основой, на мой неискушенный взгляд, являлась обычная пентаграмма, только с перевернутой вверх ногами пятиконечной звездой. Остальное же пространство было заполнено какими-то угловатыми рунами и знаками, а также всевозможными кривыми линиями, ломаными под немыслимыми углами. Однако, все они сходились в центре этой невероятной светящейся фигуры.

— Ты видишь эту печать? — вполне спокойно произнесла Глафира Митрофановна, уже привыкнув к моим фокусам.

— Это же пентаграмма? — спросил я, ткнув пальцем в самый центр нарисованной на печке светящейся фигуры. — А вы что, не видите?

Почувствовав неровность под пальцем, я присмотрелся: там оказалась круглая небольшая выемка, по размерам как раз подходящая под печатку мамаши.

— Обратный пифагорейский пентакль, — произнесла Глафира, ткнув печаткой в выемку, — или перевернутая пентаграмма. И увидеть её может только одарённый.

Пентаграмма, видимо активировавшаяся с помощью печатки-ключа, на мгновение вспыхнула, а где-то под печкой что-то громко скрипнуло, и она «сдвинулась» примерно на метр. Хотя никакого движения на самом деле не было! Просто откуда ни возьмись в дощатом полу между нами и печью образовался открытый люк, с ведущими куда-то в темноту каменными замшелыми ступенями.

— Ух, ты! — восторженно произнёс я. — Что это было?

— Это пространственная магия — очень сложное колдовство, — пояснила Глафира Митрофановна. — Открывается только после овладения пятью ведами, да и то не у каждой ведьмы. Матери повезло, сумела освоить. А схрон этот подземный — старый. Может, еще и самим прародителем нашим вырыт.

— И он всегда так открывался? — поинтересовался я, указав на перстенёк.

— Нет, — когда сила в пентакле заканчивается, вход становится самым обычным. И следующей ведьме приходится его заново заклинать. Если, конечно, она к тому времени пространственной магией овладеет. Пошли! — И она бесстрашно ступила на лестницу.

Я — за ней, уж мне ли, проклятому колдуну, бояться мрачных подземелий? За мной следом, буквально на цыпочках, спускалась по каменным ступенькам Акулинка, для которой сегодняшний день превратился в настоящий день откровений. Но она держалась настоящим молодцом, хоть и мимика, буквально застывшая «театральной маской» на её лице, выдавала обуревающие её чувства.

Спускаться по крутой лестнице долго не пришлось, буквально через два десятка ступеней показалась массивная деревянная дверь, проклепанная позеленевшими от сырости и времени медными полосами. Глафира, вытащив откуда-то из вороха юбок большой ключ, с фигурной и сложной бородкой, вставила его во врезанный в дверь замок.

Едва мы следом за мамашей прошли сквозь открытую дверь, в темном помещении вспыхнули многочисленные факелы, развешанные по стенам. На этот раз я ошибся, ожидая попасть в обычный (ладно, пусть и не совсем обычный) подвал. Впрочем, кроме факелов на стенах, здесь имелись и обычные керосиновые лампы.

Место куда мы пришли, оказалось огромной естественной подземной пещерой, размеры которой из-за клубящейся по углам темноты определить оказалось просто невозможно. Стены были сплошь из серого дикого камня, чуть подернутые влагой. Да уж! Надо признать, строил основатель рода с размахом и на века.

— Вот это я понимаю! — воскликнул я, охватив взглядом окружающую обстановку. — Вот это размах!

Пещера была похожа на какую-то дикую смесь средневековой лаборатории алхимика и современной прозекторской[47]. Многочисленные колбы и реторты, какие-то закопченные большие чаны на треногах, перегонные кубы и еще много разной хрени, название которой я так и не смог подобрать.

Имелся в пещере и очаг, на котором, видимо, всё это «химоборудование» и закоптили. Вдоль каменных стен были собраны стеллажи забитые, словно в кунсткамере, какими-то большими банками с заспиртованными гадами, насекомыми и препарированными животными, птицами, а также частями человеческих тел. Выглядело всё это на редкость жутковато.

Еще часть стены была завешана сухими вениками, разлохмаченными пучками каких-то трав, цветов и веток. Основательный гербарий насобирала старуха-ведьма за прожитые годы. Похоже, зельеварение было её основной «фишечкой». Мне во всём этом барахле никогда не разобраться!

А вот у противоположной стены было организовано нечто «современное», конечно, образца 30−40-х годов, но, всё-таки уже не такое средневековое, как всё остальное. Большой прозекторский стол из нержавейки, оборудованный шлангами для подачи воды и сливом. Пара столов с микроскопами, и современной на вид лабораторной посудой. Над столами — мощные электрические лампы под широкими абажурами.

А Глафира Митрофановна, оказывается, и не бросила свои исследования. Просто перенесла их домой, устроив собственную лабораторию в алхимической, в которой столетиями трудились её родственнички-ведуны. Да, настоящего исследователя невозможно остановить никакими репрессиями! Он даже «на коленке» продолжит заниматься любимым делом.

Мамаша, между делом, подошла к обычной деревянной «одноногой вешалке», стоящей аккурат возле входа.

— Одевайтесь, — кротко произнесла она, накинув на плечи одну из фуфаек, обнаружившихся на крючках.

Мы с Акулиной без долгих разговоров разобрали оставшуюся одежду: заношенный овчинный тулуп, доставшийся мне, и еще одну фуфайку. В подземелье стоял нормальный такой колотун — даже пар изо рта шёл. Интересно, как Глафира с матерью здесь работали? Наверное, было еще какое-то колдунство, позволяющее быстро прогреть этот холодный погреб. Так-то холод — это для трупов хорошо, а для живых — не очень.

— Теперь вы меня удивили, Глафира Митрофановна! — честно признался я, закончив беглый осмотр. — Тут даже электричество есть. Не вяжется это всё со средневековым колдовством.

— Свет, правда, немцы отключили, — вздохнула Глафира. — А развитие науки, товарищ Чума, невозможно остановить никакими силами! — немного пафосно заявила она. — Я считаю, что и колдовство, со временем, найдет своё научное обоснование…

— И какое же научное обоснование у «червлёной дрисни»? — с долей ехидцы в голосе поинтересовался я.

— Здесь, на самом деле, всё просто, — усмехнулась Глафира Митрофановна. — Я, надеюсь, что для вас не секрет, что организм человека населен множеством микроорганизмов — микробов, включая такие его участки как кожа, молочные железы, половые органы, легкие, слизистые оболочки, биологические жидкости, желчевыводящие пути и желудочно-кишечный тракт?

— Да, приходилось слышать, — кивнул я. — Бактерии, например.

— Микроорганизмы, это не только бактерии, — добавила доцентша, — но и прокариоты, и археи, эукариоты, грибы… В общем, микроорганизмы весьма многочисленны. Вот, и дизентерия — следствие заражения организма микроорганизмами. Существует два типа: бактериальная дизентерия, вызываемая бактериями рода Shigella; и амёбная дизентерия, возбудителем которой является дизентерийная амёба.

— Я понимаю, отчего происходит обычная дизентерия. А причём же здесь колдовство, проклятия и чёрная магия?

— А при том, молодой человек, — продолжала поучать меня мамашка, — что активированная печать проклятия «кровавой дрисни» способна так воздействовать на микроорганизмы внутри объекта воздействия, что они за очень короткое время видоизменяются. А в зависимости от возраста и физического состояния человека даже десяти бактериальных клеток может быть достаточно для инфицирования.

— То есть, вы хотите сказать, что «нейтральные» прежде бактерии превращаются в дизентерийные? — подытожил я.

— Совершенно верно! — Улыбнулась Глафира. — Я неоднократно наблюдала этот весьма занимательный процесс под микроскопом в чашке Петри[48]. Так что ничего необычного с точки зрения науки именно в этом проклятии нет. Если не принимать во внимание основной вопрос: чем же на самом деле является ведовская сила и её «наполнение» в виде колдовской печати?

— Ничего, Глафира Митрофановна, мы еще с вами раскроем все тайны мироздания! — оптимистично заявил я. — Вот только прогоним немца с нашей земли, так сразу и начнем отгадки искать…

— Ты еще до победы доживи, отгадчик! — не удержавшись, фыркнула мамашка.

Но я видел, что она весьма довольна моим обещанием продолжить с ней опыты. Дамне и самому такое сотрудничество не помешает. Куда сподручнее колдовать, когда понимаешь, как всё это работает, чем на одной вере в сверхъестественное выезжать.

— А что дальше происходит? Ну, с бактериями и инфицированным?

— В обычном случае симптомы могут проявиться через неделю после заражения, но чаще всего начинаются через два-четыре дня после инфицирования. Но с видоизмененными проклятием бактериями это не так. Болезнь распространяется в организме ураганными темпами, буквально четыре-пять часов — и объект воздействия в буквальном смысле начинает исходить кровавым дерьмом. А потом — быстрая, но мучительная смерть! Мало того, если «нулевой пациент»[49] за это время имел контакт с какой-нибудь пищей, инфицироваться могут все, кто её опрометчиво принял…

— А вот это просто отлично! — Пришла в мою голову мысль, кого же выбрать объектом воздействия проклятия. — Надо обязательно забежать к фрицам на кухню! А «на сторону» инфекция не уйдет? Не хотелось бы всю деревню заразить?

— Не должна, — заверила меня мамашка. — Местные не сильно-то с фашистами общаются. Только полицаи…

— А этих уродов и не жалко! — жестко произнес я. — Как бы так постараться, чтобы они со своими близкими не контачили?

— Так может это… партизан к диверсии подключить? — неожиданно подала здравую мысль девчушка. — Я мигом в отряд слетаю — дорога известная. Если узнают, что гарнизон в Тарасовке будет небоеспособен — обязательно подтянутся! Грех таким моментом не воспользоваться.

— А, пожалуй, неплохая мысль! — одобрил я. — Само главное, чтобы они распространение инфекции не допустили! И сами не вляпались!

— Я объясню, что и как делать, — подключилась Глафира Митрофановна.

— Отлично! — На рабочем столе рядом с микроскопом я заметил старенькие наручные часы на потертом кожаном ремешке и секундомер. Секундомер меня не заинтересовал, а вот от часов я бы не отказался. — Не одолжите часы? — спросил я мамашу. — С возвратом, пока собственными не разживусь.

Она скупо кивнула, и я тут же нацепил их на руку, предварительно послушав. Идут, родные! Я подкрутил головку завода, чтоб не остановились во время запланированной операции, и довольно поглядел на окружающих меня женщин.

— Мне пора. Прощаться не будем… И да, Акулина, — окликнул я девушку, в отряде никакой лишней информации обо мне! Ни слова! Ни кто я, ни где я… Можешь только сказать, что работал товарищ Чума, прибывший из самого Центра! И искать меня не надо, если что, я сам их найду. Поняла, товарищ Красавина? Ты — мой единственный связной! Всё, — я еще раз бросил взгляд на часы, — пора.

— А ты не хочешь попробовать активировать печать? — неожиданно поинтересовалась Глафира Митрофановна. — От глупых осечек еще никто не застрахован.

— А вдруг у меня потом силы не хватит для её наполнения? — резонно возразил я.

— Так активированную печать можно удерживать несколько часов, — разъяснила мне Глафира Митрофановна. — Ты в следующий раз нет спешил бы, хлопчик, а «документацию» внимательно прочитал, — укоризненно добавила она. — Веда и лета для чего тебе матерью оставлены?

— Вот вернусь — обязательно почитаю, — скормил я мамашке обещание.

Но я и без её советов хотел этим заняться «на досуге». А разведку необходимо было провести уже сегодня, поки фрицы не хватились пропавших полицаев, и не повысили бдительность. А так, глядишь, и прокатит тихой сапой моя диверсия.

— Нако-вот, возьми, — тетка сняла с полки какую-то сморщенную, черную и уродливую хреновину, похожую на отрубленную в запястье человеческую руку, из каждого пальца которой торчала размохраченая и опаленная «пакля», и протянула мне.

— Чё это за вобла сушеная? — не дрогнув ни единым мускулом, принял я жуткую штуковину, заметив, как от омерзения передернула плечами Акулинка.

— Рука славы, — произнесла Глафира Митрофановна, уже не раз слышимый мною термин.

— И зачем мне сей… кх-м… предмет? — Я покрутил в руках отрубленную и мумифицированную часть руки человека.

— Артефакт это и свойства у него особенные[50], — пояснила мамашка, словно несмышленышу какому. — Пока горят фитили в пальцах — ни одно живое существо тебя заметить не сможет. Даже, если рядом будет. Это как морок, что мать на тебя накидывала. Только пользоваться им может любой простец. Такие артефакты любили заказывать ведьмам средневековые воры-домушники, ведь он не только скрывал преступника от чужих глаз, но еще и отпирал замки и усыплял хозяев.

— Серьезно? — С удивлением поглядел я сморщенную конечность. Ё-моё, да это ж прям Черная рука из детской страшилки, так вот ты какая…

— Нет, конечно, — добродушно рассмеялась Глафира Митрофановна, — байки всё это. Но от чужих глаз точно прикроет. Только поизносилась рука-то — надолго не хватит. Так что будь аккуратен. Спички-то есть, диверсант?

— Я похлопал себя по карманам — спичек, естественно, не оказалось.

— Держи, герой! — Мамашка достала из ящика письменного стола коробок. И протянула его мне.

— Переодеваться будешь, Рома? — наконец-то пискнула Акулинка, которая постепенно пришла в себя. — Я одежду полицая постирала. Она правда немного влажная еще…

— Спасибо, товарищ Красавина, — «официзно» произнес я. — Пиджак, пожалуй, накину… — продолжил я, засовывая мерзко похрустывающую руку сзади за ремень.

Ну, что, капитан Чумаков… Нет! Товарищ Чума к первой разведке боем готов! Пойду, надеру фрицам их розовые задницы!

За те два часа, что я провалялся в кустах, пиджачок убиенного Костыля полностью высох, поэтому я и переложил высушенную конечность мертвяка и спички в его карманы. Зажигать пальцы артефакта я не спешил, стараясь подобраться как можно ближе к Дому культуры, где находилась оккупантская кухня.

Не скажу, чтобы это было сложно. Но будь я в собственном теле, вышло бы куда как ловчее. Пару раз я чудом не попался на зубок каким-то деревенским шавкам, сидевших на цепи. Но, мне удавалось вовремя улизнуть, не поднимая переполох на всю деревню.

План Тарасовки, схематично набросанный мне на бумажке Акулинкой и Глафирой Митрофановной, я постоянно держал в голове. И, наконец-то, добрался до центра деревни. Ничего примечательного здесь не было, если только не брать в расчет большую свежеструганную виселицу, на которой раскачивались в назидание остальным обывателям казненные партизаны и злостные враги Рейха.

Глава 19

Меня перекосило от злобы, когда я увидел молодую девушку-подростка, её малолетнего брата и родителей, повешенных рядом. Те самые Голубевы, вспомнил я свои первые минуты пребывания в этом времени, что подобно Акулинке укрывали раненого солдатика-красноармейца. Он болтался тут же, на одной с ними перекладине.

Твари! У меня даже скулы свело от ненависти, но я сумел сдержаться. Их, конечно, уже не вернуть, но я надеялся отплатить фашистам сполна. Чтобы отлилась им полной мерой смерть невинных людей… Но сейчас нужно было сосредоточиться над собственным заданием, провалить которое после всего увиденного, я просто не имел права!

Гарнизонная кухня, со слов Глафиры Митрофановны и её дочери, находилась в левом крыле Дома Культуры, где имелся отдельный вход. Немцы выбросили оттуда весь театральный «хлам», а в опустевшем помещении устроили столовую для личного состава. Вот её-то я сейчас и наблюдал из кустов «во всей красе».

Рядом со зданием были «припаркованы» две полевые кухни на колёсах, из труб которых уже во всю поднимался прозрачный дымок. Стало быть, повара фрицев уже не спали, а начали готовить завтрак для сослуживцев. С одной стороны, мне это было на руку — никого из кашеваров не нужно искать в казарме. Рано или поздно кто-нибудь из них выйдет на улицу помешать своё варево, либо подкинуть дровишек в печурку — вот тут-то я их и прищучу!

Однако, чтобы добраться до кухни, мне стоило пересечь открытое и освещенное пространство, огороженное пусть и невысокой, но кованой оградой с острыми зубцами. На кой хрен она сдалась в этой небольшой деревеньке? Но, видимо кому-то очень хотелось. Не суть.

К тому же, на освещенном крыльце главного входа терлась вооруженная охрана. По данным моих осведомителей, все тех же знакомых мне дамочек, здесь у фрицев располагалось настоящее «гнездо», то есть штаб. Поэтому без охраны такого важного места, ну, никак бы не обошлось.

Решив особо не заморачиваться над этой проблемой, я вынул из кармана «Руку славы» и, накрыв её полой пиджака, последовательно зажег все пять пальцев. Раз имеется такая возможность — пусть и магия на меня немного поработает. Зря я, что ли, ведьмаком заделался? Заодно и проверю правдивость слов Глафиры. Может быть, она специально решила меня подставить. Такую вероятность тоже нельзя сбрасывать со счетов. Слишком мало я её знаю.

«Рука» быстро занялась, а в душном ночном воздухе запахло паленой шерстью и тающим прогорклым жиром. Отвратительное сочетание, хочу вам сказать. Но я человек не особо привередливый, и готов на многое, ради достижения поставленной задачи. Теперь, как бы узнать, что черное бабкино колдунство запустилось?

Я огляделся по сторонам, но в такое позднее время никаких прохожих не наблюдалось. Да их и в принципе не могло быть — в Тарасовке с наступлением темноты действовал комендантский час. Я взглянул на артефакт, пальцы которого уже основательно разгорелись и светились довольно мощно. И этот свет должны были непременно увидеть постовые у крыльца и послать кого-нибудь на проверку.

Если такое случится, то я вполне успею ускользнуть, возможно, еще и отправив к праотцам кого-нибудь из охраны… Однако, на свет моего креативного «подсвечника» ни одна фашистская сволочь не обратила внимания. Похоже, что мамашка не обманула, и «Рука славы» исправно выполняла свою функцию — скрывала меня от чужих глаз, не хуже бабкиной мары.

Я поднял артефакт повыше, и этаким бодрым олимпийским факелоносцем добрался до кованной ограды, огораживающей небольшой скверик возле Дома Культуры. Вновь не последовало никакой реакции от фрицев, которые весело и громко что-то обсуждали. Эти ублюдки не выглядели снулыми рыбами, как фашики на въезде в деревню, и выглядели куда как матерее и опаснее своих коллег.

Но, тем не менее, никто из них меня не замечал. Я помахал горящей «рукой» из стороны в сторону, чтобы уж точно привлечь их внимание, но тщетно — меня продолжали упорно игнорировать. Тогда я спокойно прошел сквозь незапертую калитку и, неторопливо продефилировав мимо крыльца, остановился у раскочегаренной походной кухни.

Приятно тянуло разваривающейся кашей, запах которой хоть немного перебил чад от горящего жира и тлеющих волос. Пока я дожидался кашевара, успел внимательно рассмотреть немецкую полевую кухню времен Второй Мировой Войны. Я о таких агрегатах только слышал от деда, но самому видеть так и не довелось.

В общем-то, больших отличий от советского «прицепа-трехкотелки» я не обнаружил. Дед говорил, что подобная трёхкотловая кухня была рассчитана на полное обеспечение питанием отдельной стрелковой роты. Немецкая военно-полевая кухня позволяла готовить одновременно первое и второе блюда, а так же чай или кипяток. В этой конструкции имелись даже краны для подачи чая.

Двигалась такая дура на конной тяге с помощью пары или четвёрки лошадей. Котлы топились либо на дровах, либо на угле. Специальная ёмкость для угля тоже была предусмотрена конструкцией. Но самое интересное, что меня поразило — это большие деревянные колеса, словно у допотопной крестьянской телеги. Отчего, настолько кичившиеся своим техническим производством немцы, не поставили свою кухню «на резину», мне было неведомо[51]. Скорее всего причина была, только я о ней не догадывался.

Наконец, входная дверь распахнулась, и на улицу выскочил полноватый коротыш в белом халате и колпаке. Он прошел совсем рядом, едва не столкнувшись со мной нос к носу, но меня не заметил. Я даже рукой у него перед глазами помахал, когда он открыл заслонку и начал мешать тлеющие в печурке угли кочергой. Но гребаный ганс так ничего и не заметил.

«Дельная штука, — мысленно оценил я удобство „Руки славы“ в диверсионной деятельности. — Такими бы скрывающими артефактами, да снабдить всю нашу фронтовую разведку. Насколько бы снизилась смертность в их рядах!»

Но, мечты-мечтами, а нужно было действовать. Я легонько прикоснулся к плечу повара, подвешивая на него активированную печать «Червлёной дрисни». Он даже не дернулся и не ощутил моего прикосновения. «Рука славы» действительно отрабатывала на славу!

Я с интересом понаблюдал, как колдовская печать буквально ввинтилась в тело фрица, сразу развернув в его организме какую-то бурную деятельность. Немец неожиданно рыгнул и поморщился, а в его упитанном животе что-то громко «заворчало».

— Beim Abendessen musste man nicht zu viel essen[52], — недовольно пробурчал он, закрывая топку, и исчезая в помещении.

Ну, вот, дело сделано! И я неторопливо отправился к выходу с огороженного двора. Настроение парило где-то в неведомых высях, оттого, что всё так легко и непринужденно получилось. В том, что моё проклятие сработает, я уже не сомневался. Главное, чтобы «отдачей» не зацепило невинных. Но я наделся, что Акулина успеет привести партизан, которые и доделают то, что мне не по силам.

Я размечтался, расслабился и забыл, где я нахожусь. Повел себя как какой-то сопляк, не имеющий понятия об элементарной дисциплине! Либо это гормоны моего молодого тела на меня так негативно подействовали. Неважно — едва только я совершил такую глупость, мироздание тут же решило мне отплатить «звонкой монетой».

Уже практически подойдя к калитке, я неожиданно услышал за спиной резкий гортанный оклик:

— Halt![53]

Оставив разбирательства, отчего я так внезапно стал заметен, на более удобное время — я резко дернулся к выходу, виляя из стороны в сторону под истошные крики фрицев:

— Partisanen! Feuer![54]

Раздались автоматные очереди, расколотившие вдребезги ночную тишину, и в руку в районе локтя, сжимающую всё ещё чадящий, но неожиданно потухший артефакт, что-то тупо и сильно ударило. Я выронил «проклятые мощи», давшие предательскую «осечку» (о которой, кстати, меня предупреждала мамаша) в кусты и, зажав другой рукой рану, задал стрекача.

Во всю глотку заверещала сирена, поднимая в ружье весь гарнизон фрицев. И я понял, что за мной сейчас начнется настоящая охота. Вломившись в ближайший проулок, я, игнорируя истошный собачий лай, перевалился через забор в первый попавшийся двор. Быстро его миновав, я огородами пробежал до небольшой речушки, протекающей через оккупированное немцами село.

Руку ломило, и она еле двигалась. Уже весь рукав пропитался кровью. Я чувствовал сквозь мокрую и скользкую ткань, как из пулевого отверстия точками выплескивается кровь. Но мне еще повезло, что пуля прошла навылет и не зацепила кость.

Заплетаясь ногами в рыхлом прибрежном песке, я вбежал в прохладную воду, подняв вокруг себя кучу брызг. Если у немцев есть собаки (а по закону подлости они у них обязательно найдутся), то это мне позволит на какое-то время сбить их со своего «горячего» следа, щедро сдобренного кровью.

Пробежав с километр вверх по течению, я остановился. Нужно было перевести дыхание и срочно перетянуть чем-то рану, пока я совсем не истек кровью. И без того моё новое тело слабо, а с потерей крови оно станет совсем неуправляемым. Немного выровняв дыхание, которое с сипом входило в легкие, я выдернул нож из ножен и, скинув пиджак, разрезал на лоскуты простреленный рукав гимнастерки.

Наскоро перемотав рану, я вновь набросил его на плечи и рванул дальше из последних оставшихся сил.

На берег я выбрался в совершенно истерзанном состоянии. На вершине небольшого пригорка располагалась «слегка» разрушенная и заброшенная церковь: покосившаяся колокольня без колоколов, ободранные и зияющие сплошными дырами луковичные маковки, лишенные крестов, отвалившаяся штукатурка, выбитые окна и двери. Одним словом, последствия «культурной атеистической революции».

Сил у меня практически не осталось, и я решил не обегать церковь по кругу, а проскочить сквозь лишенный дверей центральный вход и выскочить с другой стороны сквозь отсутствующее окно, за которым в утренних сумерках уже виднелся лес. И время тем самым сэкономлю и силы.

Я стремглав вломился под облупленные своды заброшенного Божьего Храма, и был моментально расплющен чудовищной силой, словно какой-то навозный жук, придавленный жесткой подошвой сапога какого-нибудь садовода. Рухнув спиной на грязный дощатый пол, словно подрубленный, я забился мелкой судорогой от навалившейся невыносимой боли. И без того выдохшееся тело отказало — теперь самостоятельно я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

С потрескавшейся от сырости росписи потолка на меня волками взирали суровые лица святых, в глазах которых плескалась отсветы карающей небесной силы. Презрение, ненависть и откровенное отвращение — мне казалось, что именно эти чувства они питают к проклятому колдуну, продавшего душу врагу человеческому, и по собственной дурости загнавшего в смертельную ловушку самого себя.

— Небесная кара близко! — словно бы шептали их неподвижные губы. — И ни одна мерзкая проклятая тварь не избежит наказания!

Прилагая неимоверные усилия, буквально разрываясь на части, я старался заставить паралитически бьющееся тело хоть немного приблизиться обратно к светлому дверному проёму. Припадки не отпускали, чудовищная боль разламывала не только голову, но и весь мой организм.

Но, сжав зубы до хруста, я отчаянно сражался за каждый миллиметр пространства, отделяющего меня от свободы и от боли. Медленно, очень медленно, но я всё-таки приближался к выходу из церкви. Но это движение прекратилось в один миг, когда кто-то тяжелый наступил грубым и грязным сапогом мне на горло.

— Ну-ка, и ктой-то тут у нас фулюганит? — произнес незнакомец низким густым басом. — Ух, ты, неужто всамделишный ведьмачок? Да какой молоденький и неоперившийся еще… Тебя как сюда занесло, дурилка ты, картонная? О! Да еще, красавчик, еще и подстрелили? — Заметил он мою перевязанную руку.

— Помоги… дядя… — выдохнул я из последних сил. — Фрицы это… За мною по пятам… гонятся…

— Так ты еще и «красный»? Неужели настоящий комиссарский ведьмак? Не-е-е, не верю такому «счастью»! — с еще большим удивлением пробасил мужик, наклоняясь едва ли не к самому моему лицу. — А как же быть с утверждением, что Бога… Да чего там: что дьявола не существует? — хохотнул весельчак.

Я скосил глаза, пытаясь хоть немного рассмотреть незнакомца. И первое, что я увидел, это болтающийся перед самым моим носом массивный наперсный[55] крест. Таким и башку, если что, легко можно развалить, если вдарить, как следует!

За позолоченным религиозным символом маячила широкая и бородатая рожа этакого здоровяка, облаченного в черную рясу, едва не трещавшую на его могучих плечах.

— Гребанный… аппарат… — просипел я, признав в здоровяке священнослужителя. — Никак… попа… принесло?

— Ага! — довольно произнес здоровяк, оглаживая густую и окладистую бороду иссиня черного цвета, которой он зарос, словно разбойник с большой дороги — по самые глаза.

— Может… договоримся… батюшка? — Я был обязан попробовать.

— Что, чует кошка, чьё мясо съела? — Довольно прогудел священнослужитель, разгибаясь и передавливая мою шею подошвой сапога еще сильнее. И без с того неважный доступ кислорода совсем прекратился. Я задохнулся, засучил сильнее и без того судорожно сокращающимися руками и ногами. Да что там — всем телом затрясся!

Сознание моё начало медленно затухать. И уже находясь «на грани», я почувствовал, как поп убрал ногу моей шеи и, подхватив за шкирку моё, почти бессознательное тело, куда-то неторопливо поволок, как мешок с дерьмом.

Глава 20

Поскольку до конца поп меня так и не придушил, то я пришёл в себя довольно быстро. Очнулся я в каком-то темном помещении без окон, освещенном лишь одинокой горящей свечой, стоявшей на пошарпанном столе в дальнем от меня углу. Непереносимая боль прошла, только нещадно ломило все мышцы.

Но, так и должно быть. При судорожных припадках мышцы испытывают колоссальную нагрузку. А меня знатно так покорежило. Еще тупо пульсировала простреленная рука, но это для меня боль привычная, даже рядом не стоявшая с тем ужасом, который недавно пережить довелось.

Сопоставимая, разве что, со страданиями Акулинки — той старухи из моего времени, к которым мне довелось подключиться лишь на какое-то мгновение. А в церкви я словно бы заживо горел, хотя никакого костра рядом не наблюдалось.

Я сидел в крепкой металлической клетке, в прутья которой были искусно «вплетены» кованые символы христианской веры — кресты, рыбы, и монограмма из двух скрещенных между собой букв «Х» и «Р»[56], по краям которых разместились уже «заграничные» «А» и «ω», заключенные в круг.

Я ухватился за прутья, решив испытать их на прочность, но тут же получил такой мощный отлуп, как будто клетка была подключена к высоковольтной линии. Меня даже отбросило вглубь моего узилища, а перед глазами заплясали разноцветные зайчики. Больше я решил не рисковать, а дождаться моего пленителя.

Я отошел вглубь клетки и уселся на пол, обхватив руками колени. Наступившую тишину временами разгоняло только потрескивание горящей свечи, да едва слышное шебуршение мышей где-то глубоко в подвале.

Похоже, что помимо колдовского дара я заимел еще и неимоверно чуткий слух. Раньше таких вещей я попросту не различал. А возможно, что это именно дар таким образом перестраивал мои органы чувств, затачивая их под какие-то еще неведомые мне задачи.

Неожиданно до меня донесся какой-то шум, идущий с улицы — вроде бы собачий, перемежаемый звуками людских голосов — фрицы! Добрались всё-таки до меня, сволочи! Пусть, я и не мог всё расслышать — стены моей темницы были основательными, но человеческую речь я пусть и отрывочно, но распознавал. А уж голос попа я мог бы вычислить, даже находясь за более толстыми стенами. Уж очень он был низкий, «густой» и певучий, словно его обладатель не говорил, а читал нараспев псалмы.

— Ты есть видьеть бегущий партизан? — вопрошал на ломанном русском фриц. — Показывать нам — большой награда от командования Райх!

— Да вы шо, господа хорошие, — донесся до меня размеренный голос попа, от которого, казалось, сотрясались даже стены моей импровизированной тюрьмы. — Вы мне уже и так Храм Божий восстановить разрешили, и проповеди средь паствы проводить, а большей награды мне и не надобно. Я проклятых комиссаришек, что Господа нашего Всеблагого отринули, церкви порушили и за людёв-то не считаю!

Ну, вот, теперь точно приплыли. Сейчас сдаст меня фрицам, поповская морда. Одним ударом двух зайцев убьёт, падла: и ненавистного красного комиссаришку, повинного во всех его бедах и адского ведьмака — проклятую Создателем тварь. Ведь если я правильно понимаю, одна из его основных задач — беспощадно бороться с такими отрыжками преисподней, типа меня.

— Как только увижу кого подозрительного, герр офицер, так сразу к вам, в комендатуру, если сам заломать паразита не смогу.

Я представил себе взгляд того фрица-офицера, глядящего на русского батюшку снизу-вверх. Если он кого и не сможет заломать голыми руками, так это матерого медведя. Да и то, я бы десять раз подумал, на кого мне сделать ставку.

— Гут! Но помньи, Pfaffe (священник) — мы фсё фидеть ошень карашо! Бистро сообщать нам обо всех нарушений режим! — нещадно коверкая русскую речь, произнес немец. — Иначе мы тебья будьем немьножко вьешать на столб фонарья за шея — а это ошень-ошень неприятно и больно!

Голоса постепенно удалялись и вскоре я их уже не слышал. Надо же, я думал поп меня сразу сдаст немцам, и уже приготовился… Но бородатый здоровячок, похоже, решил разобраться со мной сам. Так сказать, по своим, церковным «понятиям». Не привлекая на свою сторону оккупационные власти. Похоже, что война с потусторонними силами, ему важнее попыток выслужиться перед фашистским режимом.

А то, что попик не понаслышке знаком с представителями «сил зла», мне стало ясно еще в тот момент, когда я попробовал вырваться из своей клетки. Ведь не случайно же она оказалась заточена именно под таких «тварей», как я? Конечно, не случайно! Вот не думаю, что в каждой церкви найдется такая интересная клетка. И этот здоровяк совсем не прост!

Прошло совсем немного времени, дверь в мою темницу распахнулась и в помещение грузно ввалился уже знакомый мне попик. Именно ввалился, вторгся, ворвался, ибо он оказался настолько мощным и здоровым, что просто тихонько войти не мог по определению. Даже половицы под его весом натужно заскрипели, когда он подошел к столу и вытащил «спрятанный» под столешницей крепкий табурет. Другой бы его тушу попросту не выдержал.

Поп с табуретом в руке подошел практически вплотную к прутьям моей клетки, поставил его на пол и уселся, не спуская с меня пронзительного взгляда. Пару минут мы играли с ним в гляделки, но никто из нас взгляда не отвел. Наконец здоровяк довольно хмыкнул, огладил длинную густую бороду своей лопатообразной ладонью и тягуче произнес:

— Не из пужливых, значит, ведьмачок? Или совсем еще тупой?

— Слышь, дядя, — осознанно копируя спокойную манеру разговора собеседника, ответил я, — ты если прибить меня хочешь — давай, действуй. Но оскорблять я себя не позволю!

— Ишь, какие мы гордые и ерепенистые, — раскатисто хохотнул поп. — Если бы хотел, еще в церкви бы пришиб…

— А что остановило? — Мне действительно стало интересно выслушать доводы этого «батюшки» на мой счет. — И фрицам не сдал, хотя легко мог.

— Мог. — Согласно кивнул огромной и гривастой головой поп. — Но я, прежде, выяснить хочу, откель ты такой в наших краях взялся?

— А мне какой интерес перед тобой открываться, уважаемый? — Я решил пока что не лезть на рожон, и прощупать почву.

Авось, выкручусь, как-нибудь. Попик этот, на первый взгляд, абсолютно не выглядит отмороженным на всю голову фанатиком.

— А интерес у тебя, ведьмачок, один — твоя жизнь сейчас всецело в моих руках и руках Создателя нашего.

При упоминании Создателя у меня вновь разорвалась в голове небольшая петарда, а в ушах противно зазвенел.

— Хочешь сказать, можем договориться полюбовно, старичок?

— Не такой уж я и старый, — пробасил здоровяк, — так, немного седины в бороде…

— Это я образно. Так шансы договориться есть? — вновь уточнил я.

— Задал ты мне неразрешимую дилему, ведьмак… Может, и есть… — Пожал могучими плечами поп.

Ответ попа меня, честно говоря не только обрадовал, но и озадачил. Не так я себе представлял взаимоотношение церкви и прислужников дьявола, каким, несомненно в его глазах я и являлся. Я думал, что поп меня тут же «на костер» отправит… Ан, нет, здесь всё куда сложнее. Ладно, тем интереснее будет, если всё-таки выкручусь.

— А зовут тебя как, служитель? — полюбопытствовал я, опустив Господа — моё общее состояние и так было совсем «не айс». А заполучить еще один приступ острой боли не хотелось.

— Зови меня отцом Евлампием… — видимо, по привычке произнес поп. — К-хе… Просто Евлампием зови, — тут же поправился он. — Твой-то «отец» — отец Лжи.

— Евлампием, так Евлампием, — согласился я. — А меня можешь называть товарищ Чума.

— Чума? — Даже опешил от моего заявления попик. — Неужто сам Первый Всадник ко мне пожаловал?

— Да, нет, просто — товарищ Чума. Мой оперативный псевдоним для работы на оккупированной врагом территории. — Терять мне сейчас все равно было нечего, так что я спокойно лил попу в уши придуманную ранее легенду. — Разведчик я советский, из Ставки Главковерха. Диверсант в тылу врага.

— Фух! — неожиданно облегченно и шумно выдохнул отец Евлампий. — А я-то подумал, грешным делом, что с самим «белым» Всадником сподобился столкнуться. Война уже во всю по земле нашей ходет, а Чумы мы еще не видали… Затерялся где-то Первый, хотя его конь всегда рыжего обгонял…

— И чего вы все к этому Всаднику прицепились? — я решил провентилировать этот вопрос теперь уже у «противоположной стороны». — Ну, запоздал чутка хлопчик, чего тут такого?

— Хлопчик? — Вылупился на меня поп, словно чудо-чудное увидел. — Ой, держите меня двое! — раскатисто заржал он. — Смотрю, ты в ведовских реалиях вообще ни в зуб ногой? — довольно произнес церковник, отсмеявшись и смахнув с заросших волосом щек выступившие слёзы. — Не учат, что ль, матчасть на высших курсах комиссарских ведьмаков?

— Какую еще матчасть, дядя? Книгу заклинаний, что ли? Веды-гримуары?

— Ну, как же, — по-стариковски проворчал отец Евлампий, — Святое Писание. Веды-гримуары, это само собой! Но каждый уважающий себя ведьмак Библию на зубок знать обязан! Для вас, комиссаришек, это как марксизм-ленинизм и история большевистской партии в одном флаконе. Вот опытные ведьмы, как та же Степанида с Гнилого угла, например, отлично в ней разбирается. Цитировать по памяти может, опуская имя Господа…

— Разбиралась, — поправил я батюшку, который был не в курсе последних событий, — померла она сегодня… Вернее, вчера днём…

— Твою в з… — ругнулся было поп, но быстро прикусил язык. — Будь неладна эта старая карга! Проворонил-таки отход ведьмячий, прости Господи! — Бегло перекрестился он, отчего у меня по всему телу пробежал морозно-колючий озноб.

— А ты, оказывается, совсем не простой батюшка, — теперь уже я весело хохотнул, догадавшись, какую функцию исполняет в Тарасовке отец Евлампий. — Так ты церковный соглядатай? Надсмотрщик над колдунами и ведьмами?

— Слова-то всё какие мерзкие подобрал, — недовольно проворчал батюшка. — Соглядатай, надсмотрщик. Я — иеромонах Инквизиторского приказа, временно исполняющий обязанности Епархиального архиерея… То есть — предстоятель местной церкви — епархии, — увидев пустоту в моих глазах (ну, не разбираюсь я во всех этих церковных фишках), пояснил он.

— То, что архиереем ты в Тарасовке по «служебной необходимости», это я уже понял. А на деле? — Раз пошла такая пьянка, нужно этот предмет поглубже изучить. — Неужто настоящий русский инквизитор? Но, насколько я знаю, Инквизиторский приказ еще в 18-ом веке прикрыли. Так что чего-ты свистишь, дядь Евлампий!

Откуда я это знаю? Попалась мне в руки когда-то, еще во времена СССР в библиотеке при Доме культуры книжка одна. Автор, некто Грекулов Е. Ф., спасибо деду за мою отличную память! И название я тоже легко вспомнил: «Православная инквизиция в России»[57]. Как эта книга попала в поселковую библиотеку — хрен его знает? Но мне в тот момент, как раз читать совсем нечего было — вся фантастика, приключения и детективы, всё читано-перечитано.

Вот и зацепил я её. Интересно стало. О Европейской инквизиции столько разных баек и страхов на уроках истории понарассказывали, типа «охоты на ведьм» и «костров инквизиции», что полыхали аж до самого Нового Света. А вот о том, что у нас в России тоже нечто похожее было — ни гу-гу. Словно так и нужно. И сейчас помню изумленную физиономию библиотекарши, когда она мне эту примечательную вещицу в формуляр вписывала.

И все переспрашивала меня:

— Ты, мол, мальчик, не ошибся с выбором? А то, может быть, тебе помочь что-то другое подобрать? По возрасту?

— Нет, тетенька, спасибо! — быстренько схватив руки книжку, чтобы не отобрали, отбрил я её тогда. — Не перепутал. Просто хочу историком в будущем стать, вот и вещи, соответствующие, читаю.

А в книжке этой об очень примечательных событиях повествовалось. Оказывается, что свою инквизиторскую деятельность православная церковь осуществляла через судебные органы, находившиеся в распоряжении епархиальных архиереев, через патриарший суд и церковные соборы.

О! Даже и сейчас, по прошествии стольких лет помню чуть не наизусть! В архиереях я и сейчас, как сказал батюшка, ни в зуб ногой. Но все остальное как залетело в голову, так там и улеглось, чтобы «распаковаться» в нужный момент. Вот прям как сейчас.

Хотя православная церковь не располагала таким инквизиционным аппаратом, какой имела католическая церковь, но в борьбе с ересями она применяла настоящие инквизиционные методы расправы — розыск и допрос под пытками и другие способы «познания истины».

Церковь часто самостоятельно вела судебный процесс, добиваясь угодного ей приговора и наказания. Православная церковь посылала на костры еретиков и ослушников собственной властью, светская же власть была лишь исполнительницей её требований и приговоров.

Церковь располагала и специальными органами, созданными для расследования дел против религии и церкви — Приказом духовных дел, Приказом инквизиторских дел, Раскольнической и Новокрещенской конторами. В Духовном приказе рассматривались дела о богохульстве, еретичестве, волшебстве, святотатстве — вот прямо один в один мой случай. Так же Приказ духовных дел наблюдал за «чистотой» православия, расправлялся с раскольниками и еретиками.

Приказ Инквизиторских дел вел следствие по этим делам — «интересным» и «безгласным», что бы это ни значило. Я вот прямо так и запомнил. В распоряжении Приказа инквизиторских дел были свои подьячие, своя охрана и даже собственная тюрьма. С организацией духовных консисторий в середине 18-го века дела о религиозных преступлениях перешли в их ведение, чем я, собственно, и попенял батюшке.

Поп изумленно крякнул:

— Надо же, а тебе откуда об этом знать?

— А вот! — Я довольно развел руками — хоть чем-то, но удалось-таки уесть попа.

— Да, официально Инквизиторский приказ закрыли в 1744-ом году, — не стал спорить со мной иеромонах. — Но для особо важных дел оставили небольшую структуру…

— Так Степанида, выходит, особо важной птицей у вас считалась?

— А ты как хотел? — усмехнулся Евлампий. — Ведьм выше второго-третьего чина на Руси-матушке по пальцам можно пересчитать. И за каждой пригляд особый нужон! Только вы, карбонарии, со своей революцией таких дел наворочали, что еще век за вами разгребать будем! Церкви порушили, верных служителей Господа по тюрьмам и лагерям разогнали… Предали святые заповеди, Господом завещанные! То-то мерзота адская сразу голову подняла… К-хм… — неожиданно сбился Евлампий со своей «пламенной речи», сообразив, что он свои лозунги именно «мерзоте адской» и толкает.

— Подавились, никак, батюшка? — «участливо» поинтересовался я.

— Да, — согласился монах, — кому я это объясняю? Но, несмотря ни на что, Вера людская в Господа нашего Вседержителя, на Руси Святой не зачахнет! Помяни мои слова, ведьмак!

— Батюшка, я вам, конечно сочувствую — самого многое в нашем царстве-государстве напрягает. Но, поближе к телу никак нельзя? — дождавшись паузы, побыстрее ввинтил я, чтобы Остапа опять не понесло. — У меня, как бы, дело особой государственной важности! Война, немца бить надобно! Вот уж, кто куда больше горя на землю русскую принёс, чем какие-то жалкие колдуны, да ведьмы… А! Как же я забыл-то? — Я демонстративно хлопнул себя ладонью по лбу. — Тебе ведь до всего этого нет никакого дела. Фрицы же церковь разрешили восстановить, и вновь открыть приход. Так кто же из нас предатель, «святой отец»?

Ага, вона как батюшку-то проняло! Он даже с мета своего подскочил, сжимая пудовые кулачищи. Если он мне сейчас даже с левой зарядит, лопнет моя башка, как перезрелая тыква.

— Ты-ты-ты… — Бешено вращая глазами, надвинулся на меня здоровяк. — Дьявольская отрыжка! Пришибу!!!

Глава 21

Если бы не клетка, наверное, реально бы меня пришиб этот здоровячок. Честно говоря, моего реципиента любой здоровый мужик и соплей перешибить сумеет. И ничего со своим хилым тельцем, кроме колдовского дара, я противопоставить ему не смогу.

Только сдается мне, что все ведьмячии примочки в этой клетке бы не сработали. Не для того в неё всякого «добра» столько понатыкано. Вон, как засверкали, едва я попытался в аварийный режим заскочить. Не получилось, но я другого и не ожидал.

Иеромонах остановился перед самыми прутьями решетки, тяжело гоняя воздух раздувшимися ноздрями, словно раззадоренный тореадором бык и неистово сверкая глазами. Если бы он умел прожигать взглядом, от меня бы уже давно одна дырка от бублика осталась.

Отец Евлампий стоял, тяжело дышал, но ко мне в клетку отчего-то не входил. Нет, я видел, что он меня совсем не боится, даже наоборот — это я его опасаюсь. Однако, деваться мне некуда — проблему нужно решать. И, чем быстрее — тем лучше. Я, по возможности, хотел еще и с партизанами встретиться.

Во-первых: проконтролировать, как сработало моё проклятие. Оценить, так сказать, размах и последствия моей первой колдовской печати. И прикинуть, куда двигаться дальше. Ну, и во-вторых: не дать никому из местных — гражданских и партизан, случайно вляпаться в эту самую «дрисню». А если кто и попадет по недоразумению, постараться помочь. Если, конечно, это проклятие имеет обратную силу. Только для этого мне из клетки для начала выбраться надо.

Отец Евлампий всё стоял и дышал, что у меня даже волосы на голове развевались, словно под порывами ветра. Сжимал и разжимал кулаки, но, отчего-то, ничего не предпринимал. Приглядевшись, я заметил, что губы у него беззвучно шевелятся. Он там что, молитвы читает?

— И чего ты такой нервный, батюшка? — произнес я, чтобы хоть немного изменить явно зависшую ситуацию. — Разве я хоть слово неправды сказал? Хоть мой отец, как ты утверждаешь, сам отец Лжи? Ну, да ладно, я уже привык, — решил я закруглиться, раз уж отец Евлампий не обращал на мои слова ровно никакого внимания.

Наконец здоровяк всё-таки сумел взять себя в руки. Еще минуту он стоял, а от его багрового лица отливала кровь, а дыхание становилось всё тише и тише.

— Прости Господи, душу мою грешную! — наконец вслух произнес он и истово перекрестился. — Давно я под ваше ведьмовское влияние не попадал… — наконец облегченно выдохнул он. — Уже и отвык совсем… Пора смену просить…

— А можно с этого места поподробнее? — Его последние слова меня весьма заинтересовали. — Я на тебя как-то негативно действую?

— А ты что, действительно не знаешь? — На батюшку мое заявление тоже произвело неизгладимое впечатление. — Действуешь, да еще как действуешь! Только одним своим присутствием из себя выводишь! Не знал?

— Нет. — Я мотнул головой.

— Да-а-а, — протянул он, — обмельчал совсем ведьмак. Даже сил своих не разумеет. Кто у тебя в наставниках был? Или комиссарьё совсем уже вашей учебой пренебрегает?

— Какая, нахрен, учёба, Евлампий? — Я тоже начал потихоньку выходить из себя. — Какой, в жопу, наставник? Да я только сегодня этим гребаным даром стал обладать! Я обычный разведчик, вот только угораздило меня рядом с помирающей старухой-ведьмой оказаться! Еще суток не прошло, как я чёртовым ведьмаком стал! А на меня уже со всех сторон всевозможные беды посыпались! — Я решил немного разжалобить своего тюремщика. Пусть он, хоть немного, но начнёт мне сочувствовать. А там, глядишь, и найдем какое-никакое взаимопонимание.

— Ох, ты ж, Пресвятая Богородица! — воскликнул монах, со всего размаха падая задом на табурет, отчего тот жалобно заскрипел и слегка покосился. — Так ты, выходит, дар у Степаниды отобрал?

— Отобрал? — Я криво усмехнулся. — Насильно всучила карга! Сказала — задаток у меня отличный, куда сильнее, чем у внучки её — Акулинки. А я об этом задатке — ни сном, ни духом! Для меня ведьмы и колдуны — герои страшных сказок, которые мне бабка моя в детстве на ночь рассказывала! Комсомолец я, дядя! И атеист! Вот и сам прикинь, как мне теперь с этой хренью потусторонней быть? Самому в петлю залезть? Ведь так вышло, что всё, во что я всю свою жизнь верил, натуральным враньём оказалось! И Он есть, — я стрельнул глазами в потолок, — и оппонент Его — тоже… — Хоть я решил рассказать «всё» отцу Евлампию, пытаясь заручится его поддержкой. А она бы мне на моём «поприще», очень бы пригодилась. Как говорится, хоть и конкурирующие структуры, но подчерпнуть у них найдётся чего.

— Да, паря, — шумно почесав бороду, произнес поп. — Попал ты, как куря в ощип! Комсомолец и атеист — это еще не приговор…

— А ведьмак, значит, всё, пиши пропало? — продолжал я потихоньку, исподволь давить на Иеромонаха.

Хоть он, может, и продвинутый борец с нечистью, но я-то, продукт двадцать первого века! Где психологическая обработка и умение ловко выдавать одно за другое и запудривание мозгов, достигли невиданного размаха! А здесь еще, можно сказать, детский сад, штаны на лямках. И каким бы прошаренным в церковной идеологии не был батюшка Евлампий, ему со мной тягаться.

— Да ты подожди в уныние впадать… — с неожиданным воодушевлением произнёс монах. — Э-э-э, а крестили-то тебя каким именем, паря?

— Так некрещеный я, батюшка — дитя революции! Товарищ Чума — так и зови.

— Во отсюда и все беды! — ворчливо произнёс Иеромонах. — Но ты руки-то не опускай, Чума… Прости, Господи!

Меня после этих слов слегка передернуло, что не укрылось от отца Евлампия.

— Да, корежит новиков от имени Его… Терпи… ведьмак, раз доля у тебя такая. А насчет доли проклятой твоей, так скажу — «перековать» бесовской дар в божественный, сложно, но можно! Вот почитаемый церковью нашей святой Киприан[58] вначале очень могучим чернокнижником был. Даже князья ада ставили его в пример своим подручным бесам… Но не тут-то было: ан раз и перековал он своё проклятие в благой промысел! Обуздал, стал быть, бесову силу!

— Ну-ка, ну-ка? А подробнее можно, дядь Евлампий? — Эта история меня весьма заинтересовала. Если она окажется правдивой, то можно и попробовать, когда тянуть лямку ведьмака станет уже совсем невмочь. А то, что это время когда-нибудь наступит, я не сомневался.

— А что же не рассказать? — Пожал плечами батюшка и заерзал тяжелым задом по скрипящей табуретке. — Жития святых премного интересны и поучительны в мудрости своей. Святой Киприан родился язычником и еще в раннем детстве отдан был нечестивыми родителями своими в служение языческим богам. С семи лет и до тридцати обучался Киприан в богомерзких храмах — на горе Олимп, в городах Аргосе и Таврополе, в египетском городе Мемфисе и в Вавилоне. Постигнув премудрость волховства и чародейства, был посвящен на Олимпе в жрецы. Обретя великую силу призывания нечистых духов, удостоился он встречи с самим князем тьмы, получил от него полк бесов в услужение, и обещание — стать высшим демоном после смерти.

Вернувшись в Антиохию, Киприан стал почитаться язычниками как верховный жрец, удивляя людей способностью управлять стихиями, насылать мор и язвы, вызывать мертвецов. Многие людские души сгубил великий жрец, обучая их чародейству и служению бесам.

— Это что же, дядь Евлампий, все ведьмаки тоже так могут? — притормозил я рассказ священника. — Ну, мертвых поднимать и стихиями управлять? И мне бы против фрицев бесовской полк не помешал…

— Могут, но для этого надо весьма в проклятых чинах вырасти, — ответил без запинки Евлампий. — А на моей памяти никого старше восьмого чина и не встречалось. Поизвели исчадий преисподней мои собратья-инквизиторы в прежние века, проредили основательно проклятое племя…

— Но без перекосов-то и в тот раз не обошлось, — «мягко» намекнул я. — Сколько невинного народа при этом пострадало?

— Помяни, Господи, в Царствии Твоём, души невинно убиенных… — монах поднял руку для крестного знамения, но, заметив, как я при этом напрягся опустил. — Грехи наши тяжкие… — прогудел он, опустив глаза. — Но заразу при этом тоже выжгли калёным железом… А с теми кто пролил кровь невинную, Он сам разберется, кто праведник, ибо несть живёт человек и не согрешит… — Тяжело вздохнув, он вновь твердо взглянул мне в глаза.

— И что дальше с этим Киприаном случилось? — решил я вернуться к прежней теме. — Отчего ж это он так резко «переобуться» решил?

— Переобуться? — Наморщил лоб Евлампий. — А, понял… — Наконец расплылся в довольной улыбке монах, огладив ладонью бороду. — А ты шутник, однако!

Я опять укорил себя за очередную несдержанность. Да сколько можно уже так глупо прокалываться? Но, к счастью, «батюшка» не заострил на этом внимания, а продолжил:

— Обратился к нему однажды юноша по имени Аглаид, сын богатых и знатных родителей. Однажды увидел он девушку Иустину и поразился ее красотой, и стал с тех пор искать ее расположения и любви, она же отвечала ему отказом: «Жених мой — Христос! Ему я служу и ради Него храню мою чистоту».

Вооружившись тайными знаниями и призвав на помощь нечистых духов, Киприан три раза посылал их соблазнить Иустину. Они внушали ей дурные мысли, разжигали в ней плотскую страсть, искушали льстивыми и лукавыми речами, но Иустина побеждала их постом, молитвой и крестным знамением, и, посрамленные и устрашенные крестом Господним, они бежали с позором. Вознегодовал тогда Киприан и стал мстить Иустине за свой позор. Он наслал мор и язвы на дом Иустины и на весь город, как некогда диавол на праведного Иова. Она же усердно молилась, и бесовское наваждение прекратилось. После такой перемены люди стали прославлять Христа, а Киприан, прозрев, отрекся от дел диавола, исповедал все местному епископу Анфиму, отдал ему на сожжение все свои книги и умолял совершить над ним Святое Крещение…

— Не спорю, звучит красиво… — покачав головой, произнес я. — Вот только сомневаюсь, что такое отречение просто так далось этому вашему Киприану.

— Весьма и весьма непросто, — не стал спорить отец Евлампий, — существует особый обряд… Долгий, страшный и весьма болезненный. Ибо узы ада не так-то легко разорвать. Но и он будет бесполезен, если в тебе настоящей Веры нет. А она должна быть крепче гранита…

— Вот что, дядь Евлампий, — прервал я монаха, — давай мы этот разговор оставим на потом. Мне и в колдовство-то с трудом поверить удалось, а тут еще и всё остальное. Какая, к хренам, вера? Мне бы сейчас просто в своей голове порядок навести…

Нет, отказываться сейчас от ведовского дара мне никак нельзя! У меня еще три года войны впереди! Можно, конечно, и на «общих» основаниях повоевать — боевой опыт есть. Но тогда и толку от меня будет, как от одного опытного, понюхавшего пороху бойца. А таких на фронте десятки и сотни тысяч. Может, и помогу чем, но вклад в общую победу будет минимален.

А вот с даром у меня имеется хороший шанс основательно приблизить окончание войны. Только для этого надо в чинах подрасти. Уж очень меня пример этого Киприана вдохновил. Если еще погодой и стихиями повелевать научусь, ох и устрою я приближающейся зимой фрицам настоящую задницу. Да и не только зимой можно — дороги-то у нас на Родине, даже в 21-ом веке еще те! А уж нынешние… Такую распутицу можно сообразить, чтобы, как пел Трофим: «всякий оккупант на подступах застрял»!

— Эк! — недовольно поморщился отец Евлампий. — Понимаю… Ты и хоть и заблудший, но все же Его сын. А Он — всемилостив… — Неожиданно взгляд священника зацепился на моей простреленной руке.

Перевязал я сам себя впопыхах преотвратно. И в данный момент сбившаяся повязка набухла, пропитавшись кровью, капли которой медленно и мерно разбивались о дощатый пол. Подо мной уже цела лужица собралась.

— Гребаный аппарат! — по привычке выдал я. — Так и кровью истечь недолго… — И принялся разматывать руку, чтобы перевязать рану покрепче.

— Подожди! — остановил меня священник. — Сейчас бинты принесу. Да и рану обработать надо, чтобы не загноилась. Пулю-то достал, ведьмак?

— Повезло — сквозное, — ответил я, прекратив суету. — Но в рану все-равно грязь забилась, да и нитки от гимнастерки.

Возиться с пропитавшимся кровью рукавом было действительно бесполезно. И продезинфицировать действительно надо. Хотя бы на первое время, пока не освобожусь. А там у меня врач один на примете есть. Отличный хирург, доцент, который меня подлатает, как за здрасти.

Священник бодро подскочил с табуретки и направился к выходу из моей темницы. Какое-то время, после того, как он закрыл за собой дверь, я еще слышал, как бухают его огромные «говноступы» по утрамбованной земле. Но затем затух и этот звук.

Я остался в одиночестве, а через несколько мгновений, моргнув, погасла и свеча, догорев до самого основания. А в темноте в голову сразу полезли всевозможные подозрительные мысли. Ведь отчего-то не выпустил меня попик из клетки? Не выпустил!

Да и на мой вопрос относительно его сотрудничества с фрицами, ничего вразумительного не сказал. Вернее, вообще ничего не сказал. Только колушками своими огромными у меня перед носом хрустел, зенками бешено вращал, да дышал словно загнанный жеребец.

Вот, куда он сейчас пошел? За бинтами? А вот хрен его знает, товарищ Чума! Может быть, он мне сейчас зубы заговаривал, прикидывая: самому ли адскую тварь пришибить, или отдать с потрохами оккупационным властям? Ведь судя по разговору, который я подслушал, он с ними «вась-вась». И тот факт, что они поверили попу на слово, даже не обыскав его «покои», говорило о многом.

И еще, небось, ему и на восстановление церкви деньжат отсыпали, чтобы он среди прихожан агитационную работу проводил. Немцы, они ушлые сволочи, такие моменты на раз прокусывают. А лояльное к власти Рейха население им позарез нужно. Ведь должен же кто-то на них работать?

А тут, как раз в тему, и наш попик придётся: не убий, не укради, вдарили по правой щеке, подставь левую. Удобно… Так, стоп! Я помотал головой, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. И куда подевалась моя хваленая невозмутимость, о которой на нашем участке фронта даже легенды ходили? Ведь я в любой ситуации, какой бы хреновой она ни была, старался держать хвост «пистолетом» и искать выход. И находил.

А сейчас у меня сложилось такое ощущение, что это не совсем мои мысли… Вернее, совсем не мои! Славно кто-то другой, куда более слабый и малодушный (но, отнюдь, не трус, нет!) гоняет свои мысли у меня в голове. И я эти мысли принимаю за свои.

Может быть, это то, что осталось от погибшего бедолаги Романа? Какое-нибудь подсознание, куски личности, остатки памяти? Одним словом, «инерция» предыдущего хозяина тела? Может быть именно поэтому я совершаю такие глупые ошибки раз за разом? Постоянно забываю контролировать незнакомые в этом времени словесные обороты, научные термины и прочую сопутствующую ерунду?

Ведь я в этом теле без году неделя — даже суток еще не минуло с момента моего вселения. Возможно? Всё возможно! Вот только посоветоваться мне на этот счет и не с кем. А открывать своё «настоящее лицо» я никому не намерен! Мне просто надо усилить над собой контроль, как будто я — разведчик-нелегал в стане врага. Как Штирлиц, для которого любая оплошность, или мелочь может закончиться полным провалом и неминуемой смертью…

Мои невесёлые мысли были прерваны скрипом распахивающейся двери — вернулся батюшка Евлампий. Я узнал его по солидному силуэту, заслонившему светлый дверной проём — на улице уже вовсю занималась утренняя зорька. Однако священник вошел в помещение не один — следом за ним в мою темницу вошел еще кто-то мне не знакомый.

Судя по силуэту — крепкий коренастый мужчина в короткой кожаной куртке. Её поскрипывание я отлично разобрал в темноте. Кого это поп притащил? Я сначала немного напрягся, но потом решил, а какого хрена? Выбраться из клетки я не могу, мой дар в ней напрочь блокирован. Меня сейчас можно легко и просто продырявить из любого оружия, и защититься от этого я не смогу.

— Чего у тебя здесь темень такая, отец Евлампий? — произнес незнакомец слегка охрипшим, но хорошо поставленным начальственным голосом. — Хоть глаз коли?

— Свеча, наверное, догорела… — засуетился здоровяк, направляясь к столу. — Сейчас всё поправим, товарищ Суровый…

Глава 22

Товарищ Суровый? Где-то я уже слышал это звучный позывной. От Акулины? Точно! Это оперативный псевдоним командира партизанского отряда. А батюшка-то, выходит, не продажное говно, как я на него грешил, а в доску свой! Нашенский! Пусть, и находился поп в основательных «разногласиях» с Советской властью, но Родиной торговать отец Евлампий явно был не намерен. И появление в моей темнице командира партизанского отряда говорило об этом очень красноречиво.

Священник добрался до стола. Я услышал, как он выдвинул ящик, тихо загремели спички в коробке, который он, видимо, взял в руки. С легким потрескиванием загорелась сера спичечной головки, едва осветив моё нечаянное узилище.

Откуда поп выудил новую свечу, я не заметил, но, подпалив её от спички, священник воткнул её на место прогоревшей товарки. Едва моё «стесненное» положение стало заметно командиру отряда, товарищ Суровый даже поперхнулся от неожиданности. Затем, легонько стукнув себя в грудь кулаком, командир партизан прокашлялся, резко обернулся к монаху и прорычал:

— Ты чего творишь, Евлампьич? Совсем с глузду съехал на религиозной почве? Ты зачем товарища из Ставки в клетку запер?

— Да я же…

Какую версию моего пленения хотел выдать попик товарищу Суровому, я не знал. Поэтому поспешил перебить, чтобы монах не наплел человеку уж совсем какой-нибудь невообразимой хрени. Такие вещи лучше брать сразу в свои руки.

— Товарищ Суровый! — окликнул я командира. — Вы уж отца Евлампия не отчитывайте — он как лучше хотел…

— В смысле: как лучше? — затупил мужик, не зная, как относиться к моему заявлению.

Он стоял, хлопал глазами переводя взгляд с меня на батюшку и обратно. Попик тоже имел несколько неприглядный и ошарашенный вид. Даже его окладистая борода встопорщилась и торчала в разные стороны. Нежданчик, да? А я такой — мне палец в рот не клади!

— Батюшка меня почти в бессознательном состоянии подобрал, — выдал я только что сгенерированную легенду. В критических ситуациях моё мышление разгонялось со скоростью болида «Формулы-1». — Я теперь «сбитый летчик», — показав окровавленную руку, выдал я тупую шутку. Надо же было хоть немного разрядить обстановку. — Немцы в Тарасовке подстрелили. Пока уходил, много крови и сил потерял. Вырубился, а когда в себя пришел, думал немцы кругом…

— Буйным он оказался, товарищ Суровый, — до попа, наконец, дошло, что это я его выгораживаю. Прикрываю, так сказать, косяки. — Насилу скрутил и в клетку засунул! — пробасил священник, «виновато» дергая плечами.

— Ты? — не сдержался от изумленного возгласа командир. — Насилу скрутил? — продолжал он охреневать, сравнивая наши комплекции. — Да ты подковы в руках ломаешь, Евлапьич! И быка трехлетка кулаком с ног валишь…

— Даже рану перевязать не удалось! — продолжал «жаловаться» поп. — Насилу успел в его клетку запереть, а после все следы замести. По его следу уже фрицы шли.

— Да не-е-е, не похож он на силача, с которым бы ты, Евлапьич, справиться не смог, — продолжал сомневаться товарищ Суровый.

Так-то понимаю, такого амбала хрен и кувалдой с ног свалишь. А батюшка-то каков артист? С ходу мою игру подхватил, словно мы с ним перед этим репетировали. Хорошие учителя в их инквизиторском приказе. Надо будет как-нибудь познакомиться. Не сейчас, а когда время придёт.

— Да ты не смотри, что его с виду соплёй можно перешибить, — произнес отец Евлампий, подходя к клетке и отпирая её. — У него внутри словно стержень стальной!

Я осторожно, старясь не касаться прутьев с христианской символикой так негативно действующей на меня, выбрался из места своего заточения.

— Товарищ Суровый, — подойдя поближе, протянул мне крепкую ладонь мужик, — командир партизанского отряда.

— Товарищ Чума, — представился я. — Испачкаю… — Виновато улыбнулся я, показав залитую кровью руку, рану на которой я зажимал неповрежденной ладонью.

— Ох, ёп… — Выругался командир отряда. — Сейчас перевяжем… Давай, Евлапьич, не стой столбом! Видел у тебя всё необходимое.

Пока поп меня перевязывал, Суровый попытался уточнить несколько вопросов, которые его волновали больше всего: с какой целью я был заброшен в этот район, кем являюсь на самом деле, и почему ему не сообщили о моём прибытии?

— Вы уж меня простите, товарищ Суровый, — ответил я, — но ни на один из своих вопросов ответа не получите. Задание моё особо важное, как и особо секретное. Даже в Ставке Главковерха не все посвящены! Если бы не досадная случайность, — прикоснулся целой рукой к повязке на голове, — вы бы обо мне никогда не узнали. Однако, моё физическое состояние не позволяет мне в данный момент продолжить выполнение задания. А сидеть без дела, когда эти твари топчут нашу землю… — Я с хрустом сжал в кулак здоровую руку и поиграл желваками. — Просто не имею права! Да я бы и к вам за помощью не обратился, если бы…

— Я знаю… — кивнул товарищ Суровый, украдкой указав глазами на отца Евлампия. Похоже, что батюшке-то он сильно не доверял, хоть поп и помогал партизанам по мере сил. — Акулина мне всё передала. Сказала, что вы в одиночку собирались уничтожить немецкий гарнизон, расположенный в Тарасовке. Но ведь это нереально! Там, по нашим данным немцев не менее двух рот! А это от 150-ти до 200-от человек! Комендатура, ГФП[59], расчеты ПВО. Ну и на побегушках полицаи из местных. Человек тридцать наберётся! — сообщил командир отряда. — А с недавнего времени — еще и ягдкоманда прибыла. По наши души этих волкодавов прислали — мы тут славно шороху навели!

Черт! Вот, оказывается, кто так быстро встал на мой след — ягды! Об этих подразделениях вермахта я был прекрасно осведомлен (спасибо деду!) и даже помнил историю их создания. Стремясь выработать действенную тактику борьбы с партизанами, осенью 1941-го года в вермахте приступили к формированию в составе воинских частей «охотничьих» команд — jagdkommando, или «истребительных» — zerstorungskommando.

С этого времени указывалось на необходимость держать в готовности в частях вермахта истребительные команды, составленные из специально отобранных вояк. Несколько позже была утверждена и инструкция, согласно которой в команды «охотников» следовало отбирать опытных, бесстрашных и хорошо подготовленных солдат и унтер-офицеров, способных успешно действовать в любой обстановке.

На должности командиров рекомендовалось назначать инициативных офицеров, знакомых с тактикой партизанской войны и увлекающихся спортивной охотой. Впрочем, со слов того же деда, «охотничьи команды», зачастую набирались из солдат «штрафных» частей. Командирами у них были офицеры, тоже имевшие дисциплинарные взыскания.

Мой боевой старикан рассказывал, что при отборе в истребительные команды требовался совершенно иной подход, чем при формировании боевых подразделений. Лучшими бойцами в борьбе с партизанами, чаще всего, были так называемые «отчаянные головы», а в их характеристиках можно было найти замечание «не поддающийся воспитанию». Одним словом, конкретные отморозки!

От этих людей не требовалась хорошая военная подготовка. В таком деле необходим был инстинкт, навыки человека, близкого к природе, поэтому предпочтение отдавалась военнослужащим, работавшим до войны егерями и лесниками.

В численном отношении ягдкоманда обычно не превышала роту, а это около 80-ти человек! И состояла, как правило, из четырех взводов по 15−20-ть бойцов. Каждый взвод имел на вооружении до трех ручных пулеметов и, хотя бы одну снайперскую винтовку. Члены команды также были вооружены автоматическим оружием — пистолетами-пулеметами МP-40. Если была возможность, «охотникам» выдавали даже легкие минометы.

В общем, серьёзная сила, о чем я сказал командиру отряда партизан.

— Так-то да, — покивал товарищ Суровый, — но в Тарасовку покуда прислали всего лишь один взвод из ягдкоманды. Но наши люди, внедренные в комендатуру, сообщали, что вскоре ожидается прибытие и основного состава. А это плохо — звери там действительно матёрые. Но если всё получится, как вы задумали…

— Главное, не лезьте на рожон раньше времени! — строго предупредил я. — Только после того, как всё начнётся.

— Мои люди уже на местах, — произнес командир, — ждут сигнала. Как мы узнаем, когда пора начинать?

— Увидите, — пообещал я. — Если всё сработает, как предполагается — это будет очень сложно спутать с чем-то другим! — И недобро усмехнулся, на мгновение неосознанно пропустив самую небольшую толику дара по своим жилам.

Командир, а тем более священник это сразу почувствовали. Но, если товарищ Суровый этого не осознавал, просто зябко передернул плечами, и немного отодвинулся от меня, то вот батюшка Евлампий все прекрасно понял. И даже руку уже занес для крестного знамения, но сдержался, памятуя о присутствии непосвященного лица.

— А что вы такое хотите применить, товарищ Чума? — поинтересовался командир партизан, продолжая исподволь бросать на меня подозрительные взгляды, избегая прямого контакта. Он до сих ор не мог понять, отчего так резко переменил отношение к безобидному на вид молодому диверсанту. Что-то в нём неуловимо изменилось… Но вот что?

— Уже применил, — произнес я, после непродолжительной паузы. — Но вы же понимаете, товарищ Суровый, что конкретики не будет? — Это новый вид оружия. Секретный. Экспериментальный…

— Понимаю, понимаю, но… Хотя бы в общих чертах… — продолжал настаивать командир партизан, переборовший, наконец, слабое воздействие моего дара, и взглянувший мне в глаза. — Чтобы понимать, с чем мы имеем дело. Я не имею права рисковать своими людьми!

Я смерил партизанского командира тяжелым взглядом и узким прищуров глаз. Словно колеблюсь: говорить или нет. Наконец, когда пауза значительно затянулась, я согласно кивнул.

— Только в самых общих чертах, товарищ Суровый! Я думаю, вы понимаете всю полноту ответственности… — Многозначительно добавил я, незаметно стрельнув глазами в сторону батюшки.

Так-то особой нужды скрывать что-то от священника у меня не было. Но нужно же мне как-то набирать очки у командира партизан. Ведь так, или иначе, если моя диверсия будет удачной, информация обо мне однозначно уйдет «на верх». А вот там уже точно будут ломать голову, выясняя, что это за «диверсант» и что это за используемое оружие.

— Слушай, Евлаптич, а ты воды не захватил? — показав на мои руки, «по локоть» испачканные в крови, спросил товарищ Суровый.

— Сейчас принесу, — прогудел поп, если и заметивший эту уловку, то вида не подавший.

А ему и не надо, он куда лучше партизана знает, кто я на самом деле такой, и какими методами действую против оккупантов. И он отлично понимает, что раскрывать свою настоящую сущность я не намерен. А уж говорить о том, что против немцев применялось не секретное оружие, а средневековое колдовское проклятие, вообще из разряда небылиц.

Едва батюшка скрылся за дверью, я произнес:

— Вы точно доверяете этому священнику, товарищ Суровый?

— Пока с ним проблем не было, товарищ Чума. Он, хоть и поп, но сотрудничает с нами не за страх, а за совесть. Патриотизм не чужд даже религиозным гражданам… Даже тем, кто в своё время весьма претерпел от Советской власти. Это, кстати, послужило отличной легендой, для налаживания контактов с фрицами. Они ему даже церковь позволили открыть, и восстановить приход.

— Наслышан, — кивнул я.

— Но на всякий случай, товарищ Чума, — произнес командир, — бдительность всё равно терять не стоит!

— А вот это очень правильная позиция, — согласился я. — Советую и со мной поступать точно так же, — «резанул» я правду-матку. — Может быть я тоже… засланный казачок.

— А вот это, товарищ Чума, мы скоро выясним. Если всё пройдет так, как вы рассказали, сомневаться на какой вы стороне — не придётся. Такой глобальный ущерб, причинённый рейху лишь для того, чтобы к нам внедриться… Маловероятно.

— В логике вам не откажешь, товарищ Суровый, — усмехнулся я.

— Так что это за оружие? — вновь полюбопытствовал командир отряда.

— Слышали что-нибудь о биологическом оружии? — ответно спросил я его.

— Биологическом? — наморщил лоб товарищ Суровый, словно действительно пытался выудить отсутствующую в его мозгу информацию. — О химическом слышал, — признался он, — дядьку моего в Империалистическую под Болимовым[60] фриц хлором травил. Насилу выжил. А вот о биологическом и слышать не приходилось, — признался он. — А как это? Ты хоть это, на пальцах поясни, — попросил командир.

— Тут всё, на самом деле просто, — пожал я плечами. — Применять своеобразное биологическое оружия начали еще в древности, когда при осаде городов за крепостные стены перебрасывались трупы умерших от чумы, чтобы вызвать эпидемию среди защитников. При ощутимом недостатке средств гигиены, большой скученности подобные эпидемии развиваются очень быстро. Вы об эпидемиях чумы, холеры, да той же самой оспы, надеюсь, знаете?

— Да кто ж не знает, — печально усмехнулся командир, — у меня в отряде, почитай, у трети на лице черти горох молотили — сплошь рябые от оспы! А холера, так и вовсе — страшная вещь! У меня через неё в 23-ем половина родни на тот свет отошла! А ты, товарищ Чума, тут случайно не холеру… — С реальным испугом взглянул на меня командир партизан.

— Не волнуйтесь, товарищ Суровый, — поспешил я успокоить вдруг заерзавшего мужика. — Мною были применены новейшие разработки наших военных и учёных! О дизентерии слыхали?

— Ну, — нервно хохотнул командир, — то еще дерьмо! Ну, а кому в солдатах послужить довелось — так и вовсе не понаслышке с ней знаком. Редко кого эта доля минула… Ты это, хочешь сказать, — не смог сдержать довольной улыбки товарищ Суровый, которая на мгновение озарила его напряженное лицо, — обдрищутся фрицы перед смертью?

— Еще как обдрищутся — просто изойдут кровавым поносом! — подтвердил я. — Главное, не начните раньше времени! И никаких физических контактов!

— На этот счет не беспокойся, товарищ Чума, — заверил меня командир отряда, наконец-то перейдя на «ты». Значит, какая-никакая степень доверия ко мне у него появилась. — Люди знают, что и как — Глафира, Акулинкина мамаша, уже всё популярно разъяснила… Хотя я бы на твоем месте, товарищ Чума, ей тоже бы слишком не доверял, — доверительно произнес он. — Вредитель она, да еще и с лагерным опытом. Так что держи ухо востро! Вот дочка у неё молодец! Давно ко мне в отряд просится, но бабка с мамашей ни в какую! А со Степанидой связываться — боком выйти может… — неожиданно признался он. — Слишком много с ней нехороших совпадений связано, так и хочется плюнуть чрез левое плечо.

Вот оно даже как? А бабулька-то, действительно настоящей ведьмой была, раз её даже командир партизанского отряда, коммунист партиец, опасается. Молодец, бабка — так всю округу выдрессировать, это надо уметь! Теперь надо, чтобы меня фрицы не только опасались, но и боялись, как настоящей чумы!

— Так это, товарищ Суровый, померла бабка вчера, — поставил я в известность командира, — сам хоронить помогал.

— Да? Не знал… — покачал головой он. — Пусть земля ей пухом — со странностями бабка была.

Дверь, скрипнув, открылась, и на пороге появился батюшка. Следом за ним, просколзнув у него буквально между ног, в помещение ворвался паренек лет двенадцати.

— Товарищ командир, — бодро отрапортовал он, — товарищ политрук сообщил, что почти все фрицы откушали… И там, вроде бы, какое-то веселье началось…

— Веселье? — вновь наморщил лоб командир. — А, вот оно что! — вспомнив о дизентерии, рассмеялся он вслух. — Что ж, товарищ Чума, пойдёмте, оценим, чего вы здесь натворили…

Глава 23

Вновь передвигаясь какими-то заброшенными и поросшими молодым лесом задворками, мы с командиром отряда выбрались неподалеку от поста охраны, возле которого я куковал сегодняшней ночью. Там нас уже ожидал партизанский секрет из двух человек.

Один из них — хмурый мужик, лет сорока-сорока пяти, в основательно потрепанном, но аккуратно заштопанном защитном кителе, в этот момент смотрел в бинокль из кустов на КПП. По выстиранным до блеклого состояния нарукавным звездам с серпом и молотом, да по прямоугольнику на петлицах, я понял, что это и есть тот самый товарищ политрук. А если точнее — товарищ старший политрук.

Второй — плюгавенький веселый старикашка с редкой пегой бороденкой — этакий Шолоховский дед Щукарь, облаченный, несмотря на летнюю духоту в зияющую многочисленными прорехами потасканную фуфайку.

На голове старика был лихо сдвинут на затылок выгоревший добела картуз с лопнувшим надвое козырьком, который дед таскал на голове, наверное, еще с Первой мировой. В общем, боевой старикан, которому и годы не помеха.

Увидев меня, старикан оживился и расплылся щербатым ртом в довольной улыбке.

— Ну, паря, ну и дал ты ерманцу просраться! Дерьмом так шибает, что что даже у нас слезы наворачиваются! — И он мелко-мелко задрожал в очередном приступе хохота.

Я невольно принюхался. Со стороны поста действительно явственно отдавало дерьмецом. Еще и ветер в нашу сторону задувал. Но, несмотря на вонь, я не мог не порадоваться — значит, проклятие начало действовать! И все идёт по плану!

— Ты эта, хлопчик, насыпь своей послабы, не жадись! — похохатывая, продолжил дедок. — Я её Миньке в варево добавлю, а то постоянно мельтешит перед глазами с натуженной рожей, как будто до ветру сходить не может…

— Да помолчи ты хоть пять минут, Маркей! — оторвавшись от бинокля, раздраженно шикнул на старика политрук. — Мелет и мелет! Мелет и мелет… У меня уже голова от тебя болит! И зачем я тебя вообще с собой взял?

— Ну, это ты брось, Карпуха! — Панибратски хлопнул по плечу политрука старикан.

Политрук недовольно поморщился, но промолчал. Не знаю, за что ему все прощалось, но этого болтливого сверх всякой меры старика, похоже, уважали в партизанском отряде.

— Действительно уже перебор, дед Маркей, — поддержал политрука командир отряда, но ка-то вяло, без огонька. — Хоть на задании язык придержи. А то в следующий раз точно не возьмем — останешься на хозяйстве над бабами начальником!

— Да куды ж вы без меня, товарищи командиры, и моей старенькой берданки? — Старик немного отклонился назад, что-то ища в зарослях высокой травы, потихоньку желтеющей в преддверии приближающейся осени. Расстегнутая телогрейка распахнулась, и на груди деда мелькнули серебрушки солдатских Егориев[61].

Минимум трех степеней — большего я и не разглядел. Возможно, веселый старикан вообще являлся полным кавалером этой высшей военной награды для солдат и унтер-офицеров. И ведь никто из его окружения не потребовал снять эти знаки воинской доблести, принадлежащие к «старому строю». Даже политрук помалкивал на этот счет.

Старичок пошарил в траве руками и вытащил видавшую виды винтовочку с протертым едва ли не до белизны ложем и укомплектованной оптическим прицелом. Никакая это не бердана, понял я с удивлением. Это же стандартный Mauser Gewehr 98 — магазинная винтовка образца 1898-го года, состоявшая на вооружении многих армий мира вплоть до конца Второй мировой войны и получившая репутацию точного и надёжного оружия.

Ну, не совсем обычная из-за наличия оптического прицела. Для его установки рукоятка затвора была выполнена отогнутой вниз. Похоже, что это военный трофей нашего боевого старичка с Первой мировой или, как принято говорить здесь — Империалистической войны, не известно какими ухищрениями сохраненный дедом Маркеем в рабочем состоянии до нынешнего времени.

Насколько мне было известно (знаток из меня еще тот, просто память хорошая), первыми стали использовать снайперов немецкие войска. Еще в начале двадцатого века в германской армии были созданы группы унтер-офицеров, которые тренировались в искусстве быстрой и точной стрельбы, учились маскироваться и вести скрытное наблюдение. В Имперском вермахте уже к концу первого года войны было более двадцати тысяч снайперских винтовок. Имея до шести снайперов на роту, немцы обладали большим преимуществом в позиционной войне.

В русской же армии того времени не было штатной снайперской винтовки, хотя для уничтожения живой силы противника из укрытий командованием императорской армии была заказана большая партия перископических прицелов и специальных приспособлений, превращавших стандартную «трехлинейку» в «винтовку смертельного боя».

Это устройство обеспечивало весьма удовлетворительную точность, но не имело возможности изменять установку прицела для стрельбы на разные дистанции. Кроме того, после каждого выстрела оружие нужно было опускать в окоп для перезарядки.

Впрочем, из-за нехватки оптических прицелов часто в качестве снайперских брали обычные штатные винтовки, отобранные среди других как наиболее точные, даже без оптики. Во-первых, многие стрелки не считали реальным винтовочный огонь по одиночным целям, удаленным далее 300 метров; во-вторых, магазинные винтовки начала века отличались высоким качеством изготовления, а, следовательно, и точностью.

Но старик своей винтовочкой явно гордился. Вытащив её из укрытия, он нежно, словно охаживая любимую женщину, провел по цевью ладонью, а затем поднёс к губам и поцеловал:

— Красавица ты моя! Повоюем?

— Откуда такое чудо, дед? — поинтересовался я у старика, желая подтвердить свои догадки.

— Мы с ней почитай чуть не полжизни вместе, малой! — живо откликнулся дедок. — Я её с боя в германских окопах взял! — с гордостью произнес он. — А сколь мы с ней врагов вместе положили — и не сосчитать! И в Империалистическую, и в гражданскую, да и в нонешнюю уже столько фрицев отщелкали — аж дух захватывает! — Старик улыбнулся еще шире, его изборожденное глубокими мимическими морщинами лицо стало похоже на сморщенное печеное яблоко.

Хотя, в общем, выглядел старичок для своих лет вполне себе крепким. Если уж он спокойно «выживал» в лесу с партизанами, проходя ежедневные многокилометровые марши, то и моему молодому телу вполне мог и фору дать.

И руки у него совсем не трясутся. А если он в отряде за снайпера, то и с глазами, наверное, никаких проблем нет. Похоже, что он из тех охотников, которые до самой смерти белку в глаз стреляют.

— Ну что, командир, — изготовившись к стрельбе, поинтересовался дед Маркей, — когда уже отмашка будет? А то мы с моей милкой дюже соскучилися по привычной работе!

— Подожди, дед! — Упреждающе выставил ладонь товарищ Суровый. — Пусть сперва специалист посмотрит: пора, али еще подождать? Он кашу заварил, ему и отмашку давать. Да, товарищи, познакомьтесь — товарищ Чума! — представил меня командир. — Из самой Москвы человек прибыл! С ответственным правительственным заданием! Ну, и между делом, решил и нам помочь…

— Чёт, паря, больно ты молод, для ответственного задания, — не сдержавшись, ехидно хохотнул дедок. — Но ежели это ты такое с этими упырями сотворил, то вот тебе моя рука! — Протянул он мне небольшую сухую ладошку. — Дед Маркей меня туточки все величають. Ну и ты, стал быть, так же зови.

Рукопожатие деда, несмотря на кажущуюся хрупкость ладони оказалось железным. У меня даже пальцы занемели. Но я стойко выдержал такое проявление уважения.

— Вот и познакомилися с товарищем Холерой! — Довольно ухмыльнулся старик, наконец отпуская мою руку.

— С чумой, — поправил я деда.

— Чума, холера — всё едино! — Отмахнулся старик, не собираясь забивать себе голову названиями болезней.

— Ох, дед, и договоришься ты у меня! — Пригрозил пальцем старику командир. — А это — моя правая рука, — произнёс он дале, указав на мужика с биноклем, — товарищ политрук…

— Судя по нашивкам — товарищ старший политрук? — уточнил я.

— Так-то, да — старший, — согласился мужик, отрываясь от бинокля. «Товарищ политрук» — это оперативный псевдоним.

Мы пожали друг другу руки, и я спросил:

— Можно бинокль, товарищ политрук? Хочу оценить, насколько далеко зашел процесс…

— Судя по отвратной вони, — вновь хихикнул дед Маркей, — процесс идёт как надо! Никто из ерманцев на ноги подняться не может! Давайте ужо начнём, что ль? Избавим бедолаг от мучительных страданий! — толкнул воодушевляющую речь старичок.

— Сейчас-сейчас… — произнес я, припадая к окулярам бинокля, переданного политруком.

На первый взгляд, КПП, перегораживающее центральный въезд в Тарасовку, выглядело пустынным и брошенным — ни одной живой души. Но это лишь на первый…

Стоило немного сместить направление взгляда, как я тут же заметил торчащую из кустов белобрысую стриженную макушку. А мой «неожиданно прорезавшийся» ночью слух зафиксировал весьма немузыкальные звуки, доносящиеся оттуда же. Еще немного поводив биноклем, я засек еще одного горе оккупанта, засевшего со спущенными штанами немного поодаль от первого. Его белоснежная задница просвечивала сквозь редкую зеленую поросль.

Остальные скрылись более тщательно, обнаружить их я так и не сумел. Но это и не суть — моё проклятие действовало, и была, пусть и маленькая, но победа! Первый шажок к обретению настоящего колдовского могущества. Вот тогда-то я и смогу кошмарить этих утырков совсем не по-детски.

Однако, кое-что меня немного смущало. По всем расчетам колдовство еще не должно было дойти до настолько активной фазы. Мамаша говорила, что даже самыми ураганными темпами проклятие будет развиваться не менее четырех-пяти часов. А еще даже трех не прошло.

К тому, отсюда надо вычесть время на приготовление и приём пищи личным составом. Сейчас оно от силы должно было отыграться на пухлом поваре — пациент ноль, которого я проклял первым. Но, судя по открывшейся мне картинке — проклятие развивалось куда быстрее.

— Когда сменился патруль? — поинтересовался я, не отрывая глаз от бинокля.

— При мне смены караула не было, — сообщил политрук, взглянув на часы. — Где-то с полтора часа назад привезли завтрак, а спустя час — час пятнадцать все эти гады разбежались вприпрыжку по кустам. Иногда кто-нибудь из них возвращался, подтягивая штаны, но почти тут же убегал обратно.

— Значит, где-то час… — задумчиво произнес я, теребя в руках потертый ремешок бинокля.

Остальные фрицы должны были принять пищу еще раньше, чем караульные. Ведь им её надо было еще и подвезти. Похоже, что действительно пора начинать, пока эпидемия «червлёной дрисни» не перебросилось на гражданское население.

— Ну, чего там, малой? — Дед нетерпеливо теребил приклад своей снайперки. — Пора? А?

— Маркей! — опять одёрнул его командир. — Ты когда субординацию научишься соблюдать? Какой он тебе малой?

— Ой, да сколько мне осталось той субординации? — ни разу не смутившись, отозвался старикан. — Я в Империалистическую и енералов по-матушке и по-батюшке посылать не стеснялся. И ничего, жив-здоров — вся грудь в Егориях! И нынешнее руководство тоже, как за здрасьте, приложить могу… Чего уж теперь-то её соблюдать, субординацию твою? А малой, потому, как в сравнении со мной — ваще сопля соплёй!

Товарищ Суровый переглянулся с политруком, покачал головой и виновато развел руками:

— Ну, вот что с ним поделать, товарищ Чума? Хоть кол на голове теши — всё едино! Но человек он хороший, душевный. А как снайперу и вовсе цены нет!

Чумовой им, однако дедок попался! С таким точно не соскучишься.

— А что с такими героями делать полагается? — ехидно прищурившись, риторически поинтересовался я. — Конечно наградить! Что мы, хуже царя-батюшки? Вон, какой у него иконостас! Полный Георгиевский кавалер, дед Маркей?

— Чутка до полного набора не хватило, — печально вздохнул старикан, распахнув фуфайку. — Три Егория, — похвалился он наградами. А потом царя скинули, а я взял свою милую, и за Советы пошел воевать. А там Георгиев уже не раздавали… Только красными революционными шароварами было разок. Начдиву — «Красное знамя», а мне — шаровары! Настоящие! С кожаным задом! Прямо как у самого Буденного! Жаль, не сохранились — на стенку бы дома повесил, — продолжал балагурить старичок, — на самое видное место!

— Дед, да ты настоящий герой! — Я протянул старику руку еще раз, которую тот с удовольствием пожал. — Горжусь, что довелось рядом с тобой воевать!

— Так можно фрица бить, аль нет? — вновь припал к винтовке дед Маркей.

— Можно… — произнес я, вновь поднося бинокль к глазам.

Едва я «дал отмашку», как старик тут же сделал два быстрых выстрела. Почти не целясь и не прикладываясь к оптическому прицела. Пальнул в белый свет, как в копеечку. Однако, мне было прекрасно видно, как брызнула красной взвесью белобрысая макушка фрица, оросив теплой кровушкой сочную зелень кустов.

А затем, раскинув руки, из кустов вывалился второй фашист, которому старик засандалил тяжелую пулю прямиком в сердце. А ведь старикан, как и я, мог видеть только его белую задницу. Но, несмотря на это, дед Маркей сумел точно рассчитать куда послать «свинцовый привет» от партизан.

Причем, всё это он проделал, совершенно не глядя в оптику. Да и стрелял почти «навскидку», не тратя время на долгий поиск цели. Вот это класс! Вот это опыт! Ему бы не немцев на фронте отстреливать, а передавать этот опыт молодым бойцам в снайперской школе.

Хотя, может быть, он просто один из тех самородков, которые нет-нет, да и встречаются на просторах нашей великой Родины. И научить таким «фокусам» попросту невозможно!

После первых двух выстрелов с «насиженных мест» сорвалось еще трое перепуганных оккупантов, которые, путаясь в спущенных штанах кинулись врассыпную. Едва они дернулись, старик с абсолютно невозмутимым выражением лица добил три оставшихся патрона, а затем сноровисто перезарядил винтовку, даже не пытаясь разглядеть результат.

Но я-то прекрасно видел, что ни один заряд не ушел впустую!

— Ну, дед! Ну, даёшь! — с восхищением протянул я, убирая от глаз бинокль. — Ты ведь и в оптику не смотрел даже!

— Да тут расстояние — тьфу! — ответил дед Маркей. — А у меня с возрастом глаз вдаль, куда лучше, чем вблизи видеть стал. Хотя прицел у меня отменный — трехкратная оптика «Райхерт»! — похвалился старикан. — Сколько лет, а и не помутнел!

Я опять приник к окулярам, пытаясь отследить хоть какое-нибудь движение, но старик меня остановил:

— Не трать время, паря! Не осталось никого — всех моя красавица положила.

— Товарищ Суровый, — я нашел глазами командира партизан, — можете сообщить своим бойцам о начале операции — время пришло!

Глава 24

После того, как отрядные партизанские гонцы, типа того пацана, что принес весточку от политрука в мою темницу, получили ЦУ от командира отряда и разбежались «во все концы» Тарасовки, мы, наконец-то, выбрались из засады. Бодро допылив до помноженной на ноль охраны, я принялся с интересом разглядывать трупы фрицев, «дополнившие утренний пейзаж». Правда, в отличие от песни, их было не четыре, а пять. И танков, опять же, поблизости тоже пока не наблюдалось[62].

Вид у фрицев, подстреленных дедом Маркеем, был жалок и комичен одновременно — помереть со спущенными штанами, та еще печаль. Однако, мне их было ни капельки не жалко. Ну, скажите на милость, кто их звал на нашу землю? Жизненного пространства захотелось побольше? Будет вам жизненное пространство — метр на два, да в глубину метра на полтора…

Хотя, сомневаюсь, чтобы кто-то для них индивидуальные могилки рыть будет. Свалят в общую траншею всем скопом, чтобы заразу не разносили, а сверху неоструганный деревянный крест воткнут. Сколько таких вот кладбищ по всей необъятной территории бывшего Советского Союза раскидано? Да просто немеряно! И я постараюсь, чтобы их стало куда больше.

Хотя, и особой радости я тоже особо не испытывал. Ну скажите, кто может искренне радоваться, когда рядом умирают живые люди? Пусть даже не люди, а нелюди — назвать фашистов людьми язык не поворачивается. Да они просто живые существа, сволочи и гады, бездушные и бессердечные создания, которых необходимо было уничтожить во избежание дальнейшего заражения мира «коричневой чумой».

Но и радоваться многочисленным смертям, такое себе удовольствие. Этому искренне радоваться могут только настоящие маньяки. Радоваться можно маленькому выигранному сражению, вот как сейчас, Победе, которая рано или поздно наступит, тому, что выжил в смертельной схватке с врагом… А вот смерти, чьей бы то ни было — нет! Хотя, это лишь моё досужее мнение, которое хрен оспоришь!

Я присел на корточки возле первого убитого немца, того самого, с белобрысой стриженной головой, пробитой точным выстрелом старого снайпера. Мой, еще как следует «необжитый» и новенький организм, тут же «запротестовал» от увиденной нелицеприятной картинки.

Я в этом теле находился чуть менее суток, и мне никак не удавалось взять его под полный контроль. Прежнего меня совершенно бы не впечатлили несколько обосранных мертвяков со спущенными до колен штанами, да дикая вонь, витающая в воздухе — я и пожёстче «картинки» видал. Но вот тело моего реципиента среагировало совсем иначе: к горлу мгновенно подкатил комок, рот наполнился кислой слюной и в желудке что-то утробно заурчало.

А после меня накрыло рвотным спазмом, который я едва-едва успел сдержать, чтобы не вывалить остатки пищи на пыльную землю. Не хватало еще опарафиниться перед товарищами партизанами. И так дед Маркей откровенно, пусть и по-доброму, насмехался над моим «юным» возрастом. Однако, если меня сейчас вывернет при всех, будет очень большой конфуз.

Сразу ребром встанет вопрос о моей профессиональной состоятельности, как разведчика-диверсанта. Ну, скажите, какой-такой настоящий диверсант блюет при виде дерьма и крови? Представили? Вот, и я о том же! Да такому деятелю никто бы не доверил ответственного задания. Тем более, правительственного, на которое я бездоказательно ссылался.

Так что, несмотря на ужасающую вонь, я несколько раз глубоко вздохнул, стараясь погасить рвотный рефлекс. Пусть и с трудом, но мне удалось с ним справиться. Отпустило. Я воровато зыркнул глазами по сторонам, пытаясь отыскать взглядом товарищей партизан. На моё счастье, он были заняты разглядыванием других трупов, и на меня внимания не обращали.

— Никакого контакта с убитыми! — громко крикнул я, напоминая партизанам о безопасности.

— Помним, товарищ Чума! — ответил командир, отступив на шаг от мертвого тела. — Проинструктированы на этот счет. И мои подчиненные тоже.

— Отлично!

Я уже поднимался с корточек, когда на самой периферии зрения увидел на трупе какую-то черно-дымчатую хрень, дислоцирующуюся в районе живота. Когда я сфокусировался на увиденном месте, никакой дымки уже не было. Но я же её реально видел! Что-то здесь обязательно должно быть!

А если так? Я уже привычным усилием переключился на «ведовское зрение» — то самое, с помощью которого я мог увидеть ауру Глафиры Митрофановны. И после этого у меня всё отлично получилось! Я увидел и ауру мертвеца, и ту самую дымку, что заметил «мимоходом».

Интересно, что со смертью белобрысого фрица его аура всё так же отчетливо просматривалась. Я легко мог пересчитать все её слои. Единственное, мне показалось, что самое первое тонкое тело, отвечающее за физическое состояние, постепенно тускнеет, наливаясь каким-то «нездоровым» фиолетовым оттенком.

А вот с темной «дымкой» всё оказалось проще простого — это была колдовская печать моего проклятия «дрисни». Я узнал её с первого взгляда. Правда, печать весьма уменьшилась в размерах и стала куда менее «плотной». Но то, что это была она — к бабке не ходи!

Я наклонился к ней поближе, уткнувшись коленкой в пыльную землю, и поднес к печати раскрытую ладонь. Зачем я это сделал, я, наверное, не смогу объяснить и сейчас. Словно чуйка какая сработала, что это обязательно нужно сделать. Едва рука соприкоснулась с мертвецом в районе печати, колдовской знак моментально всосался в ладонь, как будто только этого и ждал.

А на меня накатила легкая эйфория, подобная той, что я испытывал, укокошив ублюдочных полицаев. Только слабее едва ли не на порядок. И еще я почувствовал, что дар внутри меня довольно шевельнулся, пополняя обмелевшие запасы силы. Убрав руку с мертвого немца, я вновь взглянул на его тело — печати на нём больше не было!

Так вот как действует это проклятие? До меня начал постепенно доходить настоящий смысл этого пагубного действа. Невидимый на первый взгляд, но дарующий куда больше, чем банальная смерть проклятого.

Выходило так, что при заражении «дриснёй», «размножались» и предавались другим Зараженным лицам не только болезнетворные бактерии, но и колдовские конструкты. Проклятие постепенно росло, ширилось и, набирая обороты, напитывалось силой. Вот только откуда она бралась в обычных людях или простецах, как называла их бабка-колдунья и её учёная дочурка?

Возможно, все эти знания уже открылись в колдовской книге или в записках «основателя». Всего-то и нужно, как только их прочитать. Вот как вернусь после диверсии обратно в дом Глафиры, обязательно этим займусь. Ведь незнание матчасти в таком сложно деле, как ведовство, может быть смерти подобно.

Я сосредоточился на себе, пытаясь понять, насколько впитанная с трупа печать была слабее изначально поставленной мной на «нулевого пациента». То, что она явно уступала по силе, я уже понял. Осталось разобраться, насколько? Точно определить я не мог, но у меня сложилось такое впечатление, что десяток-другой «дублей» совместно могут с нею сравняться.

А это означало, что, собрав большую часть печатей с проклятых фрицев, я основательно подрасту в силах! И, надеюсь, сделаю еще шажок в чинах, заполучив вторую веду на «колдовские погоны».

Еще один вопрос, которым я задался, не отходя «от кассы», то есть от мёртвого фрица: почему в этот раз от смерти моего врага меня не плющило так, как от убийства двух утырков-полицаев? Ведь в прошлый раз всего лишь два убийства позволили быстро пройти внушительный путь от новика до первого чина.

Я, конечно понимал, что разница между первой и второй ведой может быть куда протяжённее и сложнее, чем между новиком и первачком. Но ведь не настолько же! Меня уже окружали пять трупов, но я не чувствовал, что особо поднялся. Вероятнее всего, что я убил этих оккупантов не своими руками, и не с помощью проклятия. Ведь, по сути, их пристрелил из винтовки дед Маркей, а я лишь снял с трупа дубль печати.

Нужно срочно погружаться во все эти премудрости, иначе у меня реально ум за разум зайдёт! И еще заниматься собственным телом и дрессировать психику, которая основательно сбоила, а ничего с этим не мог поделать. Вот только когда все это осилить? Мне явно не хватает времени. Хотя… Я здесь еще и суток не прожил, а уже успел столько всего натворить, что сам пребывал в шоке.

Я еще раз пробежался «ведовским взглядом» по трупу и неожиданно понял еще одну вещь: с исчезновением проклятия, которое я так ловко поглотил, мертвое тело немца перестало быть источником заразы! Все модифицированные печатью дизентерийные бактерии вновь обратились в абсолютно безвредную микрофлору желудка и кишечника.

Теперь у меня появилась еще одна причина для поглощения всех дублей проклятия — я не только накачаюсь силой по самые брови, но и предотвращу дальнейшее распространение источника заразы. Так сказать, убью двух зайцев одним ударом!

Я подскочил на ноги, едва сдерживая торжествующий крик, и стремглав кинулся к следующему трупу. В одно касание поглотив печать и, не обращая внимания, на очередной едва различимый приступ кайфа, помчался к следующему.

— Чёй-то с ним, товарищ командир? — с ехидной ухмылкой поинтересовался у Сурового дед Маркей. — Бегает, Холера, словно в жопу клюнутый петух?

— Не Холера, а товарищ Чума, — вновь попытался поправить старика командир.

— Один хрен, Евсеич, — вновь не внял дед. — Смори чего вытворяить, паразит! И рожа-то, рожа! Довольная, ках-бухто полуштоф[63] горилки на берёзовом соку замахнул!

— Ну то, что ты, дед, горилку любишь — это всяк в отряде знает, — рассмеялся командир. — А вот что с нашим товарищем Чумой происходит, действительно пока не очень понятно…

Но я пока не обращал на партизан никакого внимая. Впитав третью печать, меня приторкнуло слегка сильнее, словно я после долгого воздержания от курения, сделал первую затяжку. Нагибаться к четвертому трупу я не стал, а остановившись над ним, просто раскрыл ладонь, пожелав, ради хохмы (настроение у меня давно улетело в безоблачные выси), поглотить печать на расстоянии.

И чтобы вы думали? Призрачная проекция силы, не видимая никому, кроме меня, оторвалась от фрица. Растянувшись «струйкой», она направилась к моей ладони, куда и впиталась, словно сигаретный дым в мощную вытяжку.

Ха, а так оказывается тоже можно было? Я направил ладони к лежащему поодаль последнему неподвижному телу. И, без всякого напряга, освободил его от моего саморазмножающегося проклятия. Конечно фашистам это уже не поможет, но для меня факт подобного поглощения стал настоящим открытием!

Может быть, в книгах, доставшихся по наследству от старой карги, всё это и есть, и мне не пришлось бы напрягаться. Но тот факт, что я дошел до всего этого сам, грело мне душу. Черную пропащую душу проклятого колдуна.

— Прав дед — странный он какой-то, — шепнул на ухо командиру товарищ политрук, подозрительно на меня пялясь. — Может, зря мы с ним связались? Надо бы его взять, и допросить хорошенько! С пристрастием…

— С дуба рухнул, Карп? — так же тихо прошептал командир. — Если бы не он…

— Так еще и ничего не закончилось, — ответил политрук. — Один пост — ничего еще не значит. А вдруг это ловушка? Хитрая, но ловушка? Чтобы нас из леса выманить и прихлопнуть одним ударом, фашисты могут пожертвовать и куда большим.

А ведь они и близко не подозревали, что все их разговоры я прекрасно слышу. Слух у меня теперь просто изумительный. Хотя, сомнения политрука мне были вполне понятны. Пришел какой-то хрен с горы, о котором вообще ничего не известно. Ни бумаг, ни документов… А вдруг, действительно, всё это изощренная немецкая ловушка?

— Товарищ Чума? — неожиданно окликнул меня командир отряда. — С вами всё в порядке?

— А в чем, собственно, дело, товарищ Суровый? — Я уже закончил собирать силу из размножившихся печатей, да и эйфория уже в основном схлынула.

— А что вы сейчас делали? — спросил он меня в лоб.

— Оценивал действие экспериментального оружия, — выдал я подготовленную версию.

— И как? Действие? — уточнил командир отряда.

— Вы себе даже не представляете! — восторженно заявил я. — Всё не только подтвердилось, но во много раз превзошло даже самые смелые ожидания! Результат на лицо… Да вы и сами всё видели, товарищи дорогие! — Нацепив на лицо восторженную маску, продолжал я заливаться соловьём. — Во время моей ночной вылазки я заразил всего лишь одного единственного человека! А через час с небольшим полег почти весь гарнизон! С его отдалёнными постами! Никто из них даже не в силах на ноги подняться, а не то, чтобы сопротивление нам оказывать! Понимаете, насколько важными были эти испытания?

— Если оно всё так, как ты заливаешь, малец, — пока молчали командиры, переваривая информацию, в разговор влез неугомонный дедок, — то цены твоему оружию нету! Этаким Макаром мы всех ерманцев к зиме потравим! — довольно закончил он. — Будут знать, как на чужое добро свой поганый рот разевать!

— Если бы, дед Маркей, — решил я немного охладить чрезмерный пыл старика. — Оружие это — экспериментальное. Не совсем доработанное. Для его полного внедрения, и налаживания бесперебойного производства, понадобятся месяцы! А то и годы!

— Какие годы? — неожиданно вскипел старичок. — Ты еще столетия сюды приплети! Если оно вона, как фрицев с ног валит, то бери и внедряй! — Он даже рукой махнул, словно в ней была зажата остро отточенная шашка.

— А вот это уже не мне решать, уважаемый Маркей… не знаю, как вас по батюшке… — решил я немного подсластить горечь старику. Все-таки он — настоящий герой! Такие и в воде не тонут, и в огне не горят! Хоть и под сраку лет, а всё одно воюет, как и пол века назад. Бъет врага и в хвост и в гриву!

— Онисимович, — недовольно сверкнув глазами, произнес старичок.

— Так вот, Маркей Онисимович, как внедрять, решать будут там, — и я ткнул пальцем «в небо», намекая, конечно, на божественные силы, но близкое к ним высокое начальство. — А наше дело маленькое, солдатское: дан приказ ему на запад, ей в другую сторону… Тебе ли об этом не знать, дед Маркей?

— Твоя правда, паря! Всю жизню в солдатах, а…

Чего там еще хотел сказать веселый старикан, дослушать мне не довелось — меня накрыло такой мощной волной эйфории, с которой две смерти полицаев не шли ни в какое сравнение. Словно разом загнулась пара десятков фрицев, а то и больше. Справиться с таким «кайфом» мой организм оказался просто не в состоянии. Мои «предохранители» вышибло, и я на какое-то время напрочь выпал из существующей реальности…

Глава 25

— После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе…

Эти мерный нараспевный речитатив отдавался болезненным набатом у меня в голове и заставлял трепетать всем телом, словно я стоял рядом с большой акустической колонкой, работающей на полной мощности.

— … и прежний голос, который я слышал, как бы звук трубы, говоривший со мною, сказал…

Низкий голос, звучавший у меня в ушах, был очень похож на голос монаха — отца Евлампия, заключившего меня в антиколдунскую клетку, когда я сам так глупо подставился.

— … взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего[64]…

Голос продолжал долбить мне по мозгам, вызывая не только боль, но и глухое раздражение. Да и вообще, с какого хрена он решил мне мозги компостировать? Я на это своего согласия не давал.

— Хватит уже, Евлампий! — Моё терпение наконец лопнуло, и я воззвал к совести монаха. — И без тебя голова трещит! — Ощущения действительно были такими, словно я до этого всю ночь наливался дерьмовой водкой и поганым вином, смешивая их в ужасающих количествах.

Но отец Евлампий не внял гласу рассудка и продолжал третировать меня «чтением псалмов»«. Такое ощущение, что он меня, не иначе, отпевать взялся, так сказать, 'со святыми упокой»[65], земля пухом и царствие небесное. Хотя, как раз царствие небесное мне и не грозит, по причине моей новой специализации — ведьмак я.

— И тотчас я был в духе, — продолжал издеваться надо мной священник, каждое слово которого, словно забивало мне в темечко острый гвоздь, размером не меньше сотки.

— Да заткнись ты уже! — Сорвался я на крик, поскольку терпеть эту муку не осталось никаких сил.

И только после этого до меня, наконец, дошло, что что-то здесь не так. Причём, очень и очень не так. Во-первых, я совершенно не слышал своего голоса, хотя крикнул из всех сил. В моих ушах стоял лишь этот «трубный глас», читающий какой-то Священный текст.

Поскольку к христианской я вере я никакого отношения не имею, что к православию, что к католичеству — не крещеный и в церковь не хожу, распознать, чего же такого мне зачитывает отец Евлампий, я не смог. Конечно, наверное, каждый в своей жизни хоть раз слышал «иже еси на небесех» — «Отче наш», но этим-то все знакомство с молитвами и заканчивалось.

А теперь для меня молитвы и вовсе запретный плод. Вон, как от них корёжит не по-детски. Да еще и голос куда-то пропал. Что же со мной такого произошло? Похоже, что от моего проклятия «червлёной дрисни» пачками начали помирать фрицы. И происходит это без всякого «посредничества», как в случае с дедом Маркеем.

Вот меня накрыло основательно — похоже, что к такому притоку силы мой, пусть и слегка модифицированный организм ведьмака оказался абсолютно неприспособленным. Уж слишком быстро я развиваюсь… Похоже, что я просто вырубился — как говорится, пробки вышибло. Однако, это совсем не объясняет, почему я собственного голоса не слышу? Да и вообще не чувствую собственного тела! Только боль, усиливающуюся с каждым словом, произнесённым отцом Евлампием…

Я попытался двинуть рукой, затем — хотя бы одним пальцем. Но все усилия были тщетны — я не чувствовал ни рук, ни ног! Попробовал открыть глаза — но непроглядный мрак, окружающий меня со всех сторон, и не думал развеиваться. Мало того, я сам был этим мраком! Он был вокруг, он был во мне, и я был им.

Гребанный аппарат! Что со мной? Я вообще пришел в сознание? И вообще, что это за место? Может быть, я уже умер — и это мой персональный ад. Вот такое изощрённое наказание за мои грехи? Но ответов на эти вопросы естественно никто мне давать не собирался. Даже отец Евлампий, продолжающий талдычить молитвы мерным речитативом:

— И вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий…[66]

После этих слов перед моими «отсутствующими» глазами полыхнуло таким разноцветьем света и красок, что я на какое-то время впал самую натуральную прострацию. Ибо ничего подобного раньше видеть не доводилось.

— … и Сей Сидящий видом был подобен камню яспису[67] и сардису[68]; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду[69].

Яростный слепящий свет, исходящий от сидевшего на престоле, заставил буквально гореть огнём всё моё естество. Боль была нетерпимой, чудовищной, просто адской. Однако, несмотря на это, отчего-то одновременно приносившая и неземное блаженство, хотя мазохистом я никогда не был.

Да и вообще непонятно, что во мне могло «гореть» — ни ног, ни рук, ни головы, ни тела у меня не было? Я закричал, но голос у меня тоже так и не появился. Поэтому мои мольбы о помощи остались неуслышанными. Хотя, может я и ошибаюсь. Причем очень и очень глубоко.

Мощь и воля сидевшего на престоле Абсолюта[70] (а кто это еще, если не Он?) была ужасающей, неизмеримой и непознаваемой! Я лишь прикоснулся к той части сияния славы Его, которую мог «по-человечески» (всё-таки, я уже не совсем человек) выдержать. Его сила не просто была, она довлела! Довлела не только надо мной, но и над всем Мирозданием! Рядом с ним я чувствовал себя даже не песчинкой, нет! Много и много меньше! Молекулой, атомом, либо, вообще, каким-нибудь несчастным кварком.

— И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями[71]…

Да-да, я тоже увидел эту книгу, вернее, папирусный свиток, исписанный «убористым почерком» с обеих сторон и запечатанный большими «сургучными» печатями. От этих печатей тоже веяло силой и мощью, однако, они не причиняли мне невыносимых страданий. Я чувствовал с ними какое-то… родство… что ли?

Неожиданно сквозь многоцветную радугу проступил еще один силуэт — человека в белоснежных ниспадающих одеждах, длинноволосого, с аккуратной небольшой бородой. А вот этот образ был, наверное, хорошо известен каждому человеку на земле. Но его имя я остерегся произносить даже мысленно, памятуя о том, кто я, а кто Он.

— Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира сего… — вновь громыхнул голос так похожий на голос отца Евлампия, но я уже разобрался, что это совсем не так.

И я это понял, даже и без громыхающего гласа, что передо мною Отец и Сын. Если Отца в свете Неприступном я разглядеть так и не сумел, то Сына увидел вполне отчетливо.

Я даже забыл про терзающую меня боль, «во все глаза» рассматривая, наверное, самую яркую и раскрученную «медийную» личность планеты Земля за последние две тысячи лет. Я где-то слышал выражение, якобы исходившее из уст Сына: «Видевший Меня видел и Отца»[72]. А это могло означать, что Сидящий на троне выглядит точно также. Как, впрочем, могло и означать нечто иное. В Богословии я совершенно не силен.

— … И Он пришёл, и взял книгу из десницы Сидящего на престоле… И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей… и вот, конь белый, а на нём всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он, как победоносный, чтобы победить[73]. И когда Он снял вторую печать… — продолжал методически гнуть свою линию голос, но я его уже не слушал.

Перед моим взором уже разворачивалась совершенно иная картина: я словно бы парил над землей неподалёку от высоких гор, отливающих медью в свете заходящего солнца. Лучи пламенеющего заката смешивались с небесным светом, подобным сиянию Сидевшего на престоле Отца.

А из ущелья, между двумя «медными» горами выметнулись четыре стремительные колесницы, запряжённые конями разной масти и ведомые четырьмя вооруженными возницами. Одно время они катились почти бок о бок, словно соревнуясь между собой. Но через некоторое время, стало заметно, что в этой гонке наметился свой лидер.

Первой мчалась колесница, ведомая тонконогим белоснежным жеребцом. Однако, несмотря на его кажущуюся хрупкость и аскетичность, под кожей жеребца перекатывались железные мышцы, что позволили ему вырваться вперед.

В повозке стоял суровый воин, такой же худой и жилистый, под стать своему жеребцу. Его длинные белые одежды развевались по ветру, громко хлопая длинными по̀лами. Белоснежный терновый венец венчал его голову, а за спиной я рассмотрел лук и колчан со стрелами. Отчего-то песок, поднимаемый копытами жеребца и колесами повозки, стелился следом за ним плотной изумрудной дымкой.

Следом за ним, отставая не более чем полукорпуса, летел могучий рыжий жеребец. Он был куда массивнее и мощнее изящного белого скакуна, и от его поступи, казалось, сотрясаются даже горы. В повозке, держа вожжи одной рукой, стоял краснокожий гигант. На его обнаженном торсе перекатывались рельефные мышцы, когда он, погоняя скакуна взмахивал второй рукой, сжимающей пламенеющий меч. Шлейф, тянущийся за ним по воздуху, напоминал кровавую взвесь, временами выстреливающую яркими языками огня.

Третья колесница, запряженная аспидно-черным скакуном, основательно отстала от этих двух лидеров. Но это, похоже, ничуть не волновало правящего ей чернокожего возницу, сжимающего в свободной от вожжей руке меру, или весы. Он невозмутимо правил своим черным скакуном, время от времени поглядывая на своего «соседа», с которым по-прежнему продолжал идти бок о бок.

Четвертый жеребец имел и вовсе неприглядный вид, похожий больше на замученную непосильной работою клячу, чем на боевого скакуна. Пепельная тонкая кожа какого-то бледно-зеленоватого оттенка, обтягивающая торчащие ребра и хребет, казалось, не выдержит больше такого надругательства и вот-вот прорвется.

Да и вообще, бледный жеребец больше походил на обглоданный воронами скелет, чем на живую лошадь. Всадник, упакованный в длинный поношенный плащ с глубоким капюшоном, держал в руке на длинном древке широкую косу, основательно изъеденную ржой. От него за версту шибало смрадным духом разлагающихся тел и несло серой.

А за его спиной… Я не знаю, как это объяснить… Но я чувствовал, что прямо по его пятам следует настоящий ад… Тот самый, куда и мне придётся со временем переехать, если я не придумаю, как соскочить с этого разогнавшегося паровоза.

Неожиданно мой «полет» прервался, и меня бросило прямо под копыта белоснежному жеребцу. Мелькнула «оскаленная» морда скакуна, роняющая на землю зеленоватую пену… И я не понял как, но через миг я уже правил бешено несущейся повозкой.

Внутри меня всё пело и ликовало, словно я, наконец-то, занял своё законное место, предназначенное мне по праву. И пусть моё естество горело огнём, а в голову впивались острые шипы тернового венца, я этого не замечал. Ведь это — моя работа, моё предназначение и моя судьба… Я — кара за грехи, я — первый всадник, я — завоеватель…

— И есмь имя ему — Чума! — громыхнул всё тот же глас с небес.

— … Чума! Товарищ Чума! — В который раз за день меня тормошили, пытаясь привести в сознание. — Очнись!

Я тяжело мотнул головой на расслабленной шее от очередного рыка и с трудом открыл глаза. Видение стремительно летящей по пустыне повозки исчезло, как и схлынуло ощущение неимоверной силы и мощи. Я вновь оказался втиснуть в немощное тело моего реципиента, пусть и обладающего ведовским даром, но не идущим ни в какое сравнение с силами первого всадника апокалипсиса.

Если я действительно являюсь его земным воплощением, а все видимое мною в отключке не горячечный бред, то мне предстоит долгая и трудная дорога к настоящему могуществу потустороннего Существа, первого из всадников грядущего апокалипсиса по имени Чума…

— Ты чего это, паря, пугать нас вздумал? — Навис надо мной дед Маркей. — Мы уж с товарищами думали усё — откинулся наш ценный специалист! — В отличие от предыдущего раза лицо старика выражала крайнюю степень озабоченности. Видимо, действительно переживал за меня старый.

— Чего пристал к парню, старый козёл? — Раздался откуда-то сбоку знакомый до боли голос мамашки. — Подвинься! — Она мощно толкнула плечом деда, и старикан беспрекословно уступил ей свое место.

— Довели… Эх! Он же еще мальчишка совсем! — продолжала возмущаться Глафира Митрофановна. — Я ему на днях осколок из головы вытащила. После подобной операции здоровые мужики пластом неделями лежат. А этот, туда же — вылазки устраивать! — словно заботливая наседка суетилась она вокруг меня. — А потом пулевое… Вижу, что не сразу перевязали, вон, весь бок в крови! Штаны, гимнастерка. И в сапогах, похоже, хлюпает! Да он столько крови потерял, что не известно, как вообще не помер? Переливание крови ему нужно, срочно!

Эка, как маман за меня взялась! Наверное, и правда, бережет будущего зятя. Дар-то не охота из семьи упускать. Ладно, пусть её — мне же лучше. Она, как-никак, меня перед партизанами настоящим героем выставила. И на неё у меня, в отличие от дочки, большие планы в самое ближайшее время. Дар свой нужно всесторонне изучить.

— Глафира Митрофановна, — чистосердечно поблагодарил я её, — спасибо за заботу! Мне уже намного лучше! — Я приподнялся на локтях и огляделся — лежал я на лавке в какой-то незнакомой избе. — Надо посмотреть, как там вообще происходит…

— Куда собрался⁈ — рявкнула мамашка, припечататывая меня ладонью в грудь. Я не удержался и рухнул обратно на подушку. — Лежи пока, без тебя справятся! Самое главное ты уже сделал!

— Лежи-лежи, малой, — подключился к Глафире и дед Маркей. — На-ко вот, хлебни морсу из черноплодки! — Протянул он мне большую глиняную кружку. — Дюже полезная! Даже кровь, грят, затворяет!

— Попей-попей, — разрешила мамашка, — хуже точно не будет…

Я вновь приподнялся, Глафира на этот раз мне не мешала. Но руки у меня дрожали, а в теле поселилась такая слабость, что хотелось просто упасть, закрыть глаза и ни о чём не думать. Крови, действительно, наверное, очень много потерял. С помощь деда Маркея я припал к кружке с прохладным напитком, и высосал её практически в один присест — кроме всего прочего меня мучила чудовищная жажда.

Но бросить всё, и отрубиться в очередной раз, мне не давало неоконченное дело. Нужно было как можно скорее собрать все печати проклятия в деревне, чтобы избежать даже вероятности повторного заражения. Однако, выйти на улицу мне явно не дадут.

— Спасибо, дед! — произнёс я, напившись до такой степени, что в животе ощутимо забулькало. — Можно я пару минут в одиночестве полежу? — попросил я присутствующих в избе партизан. — Только скажите сначала? У нас всё получилось? Или…

— Не переживай, малой, — покровительственно произнес дед Маркей. — Усё у нас вышло в лучшем виде! Тарасовку взяли тихо, без шума и пыли. То есть, практически без единого выстрела! — Довольно уперев морщинистые руки, подытожил старик. — Только со зверьми, что ягдами кличуть, сцепиться пришлось. Они пока тебя искали — к пище не притрагивались. Ну, ничего, почти всех положили, а за двумя выжившими сам товарищ замполит по следу пошёл…

— Ну, всё, рассказали — и хватит! — Погнала всех из избы Глафира Митрофановна. — Раненому покой нужон!

Дождавшись, когда все выйдут и закроют за собой дверь, я поудобнее устроился на подушках и закрыл глаза. Мысленно представив себе печать, я попытался притянуть её к себе, где бы она не находилась… Но ничего не произошло. Видимо, работать на больших расстояниях мне не доставало сноровки, умения, либо величины чина.

Хотя, я вполне реально ощущал, насколько после устроенной «диверсионной» акции вырос мой дар. А вырос он значительно. У меня даже появилось такое чувство, что я за раз сумел перепрыгнуть вторую веду, остановившись где-то посередине между второй и третьей.

Я лежал, тянул к себе печати убиенных, которые, по моему разумению, обязательно должны были принести мне весьма существенную прибавку в запасе силы. Но у меня не получалось. Я тихо выругался сквозь сжатые зубы, а потом начал сползать с кровати. Без чужой помощи это оказалось весьма нетривиальным делом — тело совсем не слушалось, было слабым и ватным.

Я уже почти поднялся на ноги, когда меня накрыло ошеломляющим потоком силы, словно всасывались одновременно все печати — десятки и сотни. Я не удержался на ногах и рухнул обратно в кровать. Еще через мгновение меня начало отчего-то колотить, словно эпилепсика, а затем раздувать, словно накачиваемую через задницу зеленую жабу.

Накачиваемую в фигуральном смысле, поскольку в физическом плане моё тело оставалось неизменным. А вот в «духовном» плане оно просто трещало по швам — такой поток силы я одномоменто оказался не готов переварить. Попытки его притормозить, ни к чему не привели — сила продолжала вливаться в меня полноводной рекой.

— Вот… же… сука… такая… — сдавленно выругался я.

Что с этим делать, и как быть, ответа у меня не было. И, если я сейчас что-нибудь не предприму — меня натурально разорвет на тысячу маленьких частей! Но, как обычно, в такой момент в голову ничего не приходило.

— Уф-ф-ф… — Что-то зашипело где-то за печкой, словно громко сдувалась пробитая гвоздем покрышка автомобиля. — Ф-ф-фкус-с-сно ему небос-с-с… — донесся до меня тонкий скрипучий голос. — А мне голодно… даф-ф-фно голодно… Поделис-с-с ф-ф-фкус-с-снятиной, ф-ф-федьмак… Отс-с-слуш-шу…

— А ты кто? — С трудом отрывая голову от подушки, бросил я взгляд в сторону печи, возле которой заметил какой-то мутный искривленный силуэт, карикатурно повторяющий очертания человека. — И нахрена ты мне сдался? — Стараясь держать невозмутимый покер-фейс (хотя мне становилось хреновей и хреновей), «сурово» вопросил я это неведомое существо. — Я по вторникам милостыню не подаю…

Эпилог

Обер-лейтенант Хельмут Штольц шёл по абсолютно пустынным и совершенно обезлюдевшим улицам Тарасовки, постепенно погружаясь в дикий и первозданный ужас. Такой жути он не мог представить себе даже в самых кошмарных снах. Все его сослуживцы, еще вчера здоровые и жизнерадостные, сегодня превратились в отвратительные смердящие трупы, взглянуть на которые без содрогания он просто нет мог.

Обезображенными трупами победоносных солдат фюрера была завалена вся деревня, жители которой куда-то исчезли. Только трупы полицаев, униженно прислуживающие победоносным войскам вермахта, попадались ему на пути время от времени. Их скрюченные в посмертных конвульсиях тела были такими же обезображенными, как и останки немцев.

Что здесь могло случиться, Хельмут даже не мог себе представить. Его рассудок, пребывающий в полной прострации, находился в тяжёлом ступоре. Такое с ним случалось только раз в жизни, когда его подразделение попало в настоящий котел, грамотно выстроенный русскими комиссарами.

В тот день его рота лишились более половины своей штатной численности, а также своего командира — гауптмана Беккера. Вырваться из котла удалось лишь счастливчикам, в числе которых находился и Хельмут, носивший на своих плечах «пустые» погоны лейтенанта.

После небольшого отдыха и укомплектования потрепанного подразделения Хельмута необстрелянными новичками, Штольц получил ромбовидную звезду на погон обер-лейтенанта и должность заместителя командира роты. На этот же раз никого живого из его роты не осталось совсем.

— Das ist eine Art Wahnsinn! — нервно выкрикнул обер-лейтенант, остановившись у большого скопления мертвых тел, валяющихся на земле сплошь со спущенными штанами. — Und dieser widerliche Geruch[74]…

— Согласен, Хельмут, — ответил Штольцу стоявший рядом майор Зигмунд Кранке — командир роты «охотников», наконец-то прибывшей в Тарасовку в полном составе. — Такого дерьма я еще не встречал, хотя в жизни повидал всякого.

Именно за ягдкомандой майора Кранке и отправился обер-лейтенант Штольц в штаб округа вчерашним вечером. Партизаны в последнее время очень досаждали гарнизону Тарасовки, постоянно пробуя на прочность его защиту. Одного взвода «истребителей» явно не хватало, а основная часть роты охотников на партизан всё никак не могла добраться до их деревни.

И только после небольшого скандала, устроенного Хельмутом в штабе, да после угроз отправить рапорт о сложившейся ситуации вышестоящему руководству, дело сдвинулось с мертвой точки. Железнодорожный узел в Тарасовке, имел действительно важное стратегическое значение для логистики вермахта.

Если бы партизанам удалось вывести его из строя, это парализовало бы на долгое время снабжение очень большого количества подразделений немецкой армии. И привело бы к серьёзным последствиям на фронте. Мало того, если бы партизанам удалось разрушить еще и единственный мост через реку… Об этом Хельмут даже и думать не хотел. Это было бы вообще катастрофично! Восстановить его за короткое время подручными силами вообще не представлялось возможным.

Пройдя сквозь калитку на огороженную территорию возле Дома культуры, где располагался штаб роты, Штольц бросил взгляд на синюшный труп какого-то рядового, живот которого раздулся до неимоверных размеров, даже вырвав с мясом нижние пуговицы мундира, и передернул плечами.

Мертвец словно этого и дожидался: неподвижное прежде тело неожиданно вздрогнуло, и с громким хлюпающим звуком выпустило скопившиеся в кишечнике газы вместе с брызнувшей во все стороны кроваво-коричневой жижей.

— Hündin! — громко выругался Кранке, а обер-лейтенанта просто вывернуло на изгаженную нечистотами землю. — Der tote Mann hat sich in die Scheiße geschissen[75]!

— Я сам чуть не обосрался, Зигмунд! — вытирая ладонью клейкую нитку слюны, свисающую из угла рта, признался Хельмут. — Дерьмо, тля! Кругом одно дерьмо! И трупы, которые не прекращают срать даже после смерти! Как такое вообще возможно, дружище? Такое ощущение, что мы с тобой попали в самый настоящий ад!

— Да, не для слабонервных всё это, Хельми, — согласно качнул головой майор. — Но не надо поминать ад — всему есть научное объяснение. У бедолаги, видимо, наконец-то расслабились сфинктерные мышцы, сдерживающие всё это дерьмище. Ты видел его живот, старина? Представляешь, какое там было давление? Вот и сорвало у мертвяка днище! — Кранке весело заржал, затем поморщился и сунул в рот сигарету. — Может быть хоть табачок вонь заглушит… Во всей этой истории нам с тобой несказанно повезло, дружище!

— И в чём же? — Обер-лейтенант достал из кармана носовой платок, как следует отплевался, избавляясь от остатков рвоты, и вытер им рот.

— Что этот мертвяк перданул не в нашу с тобой сторону! — Прикурив сигарету, вновь громогласно заржал Зигмунд.

«Да, у этих ягдов точно не все дома!» — подумал Хельмут, но вслух он этого говорить не стал.

— Дай мне тоже закурить, — попросил Штольц, протянув подрагивающую руку в сторону майора.

— Ты же не куришь, Хельми? — Приподнял брови Кранке, но сигарету все же передал.

— Обычно — нет… — Жадно раскуривая табак от поднесённой майором зажигалки, сдавленно произнес обер-лейтенат. — Но после котла — временами бывает…

— Наслышан об этом, дружище, — сочувственно произнес майор, по-дружески хлопнув Штольца по плечу. — Эти русские — просто звери! А что с них взять? Унтерменши! Они лишь подобие человека с руками, ногами, своего рода мозгами, глазами и ртом! Но это совсем иное, ужасное создание, Хельми[76]! Не забывай об этом никогда! И пока мы их окончательно не уничтожим, с нашими ребятами будет постоянно происходить такое… — И он указал рукой на многочисленные трупы немецких солдат. — Слышал, к чему буквально на днях призывал фюрер? Мы должны убивать от трех до четырех миллионов русских в год[77]!

— Однако, они тоже не сидят, сложив руки и посыпая голову пеплом, — произнес Хельмут, — они тоже нас убивают! И, судя по всему этому — довольно успешно! — в голосе Штольца появились визгливые истерические нотки — ведь он тоже легко мог оказаться среди этих изуродованных бедолаг. Если бы не чудо. — Как думаешь, Зигмунд, что их убило? — Присев на корточки, обер-лейтенант внимательно осмотрел тело капрала Кёлера, которого Хельмут прекрасно знал — они вместе выходили из русского котла. — Никаких видимых повреждений нет… Не могли же они все, как один, обосраться до смерти? От чего? Не от испуга же? Но мои парни, герр майор, были не робкого десятка! Капрал Кёлер — точно!

Едва обер-лейтенат занес руку, чтобы закрыть распахнутые глаза своего боевого товарища, как майор Кранке его резко остановил:

— Я бы советовал тебе этого не делать, Хельми! Лучше, вообще к ним не прикасаться!

— Думаешь, болезнь? — Поспешно одернул руку Штольц.

— Да. Думаю, что болезнь, типа дизентерии, — согласно произнес майор, делая глубокую затяжку. — Уж очень симптомы напоминают… Мне довелось хлебнуть того счастья в Финляндии, знаю. Едва весь на дерьмо не изошел…

— Но дизентерия не развивается так стремительно! — возразил майору Штольц. — Еще вчера всё было в порядке! Да и со мной до сих пор всё хорошо!

— Но ты же видишь, что у основной массы бойцов нет никаких повреждений. Только моих парней из первого взвода превратили в настоящее решето! — Недобро оскалился Кранке. — Но, что самое примечательное, никаких признаков этой болезни у них нет. Если хочешь знать моё мнение, нужно срочно тащить в эту дыру наши карантинные службы, чтобы эта зараза не распространилась и на другие подразделения! Возможно, что эта зараза — новейшая разработка русских.

— Согласен, нужно срочно доложить в штаб! — Обер-лейтенат поднялся с корточек и отбросил в сторону сотлевший окурок, который уже начал обжигать ему пальцы. — Всё равно здесь уже всё потеряно: транспортный железнодорожный узел уничтожен, мост взорван… Это фиаско, Зигмунд! Просто настоящий кошмар…

— Уходим, Хельми! — Потянул его за рукав майор. — Пусть здесь разбираются те, кому положено расхлебывать подобное дерьмо.

— Уходим, — согласился обер-лейтенант, стараясь больше не смотреть на страшные лики смерти, которые еще будут долго преследовать его в кошмарных снах.

Проходя мимо росших возле забора кустов, Хельмут неожиданно наступил на странный предмет, узнавание которого окончательно вывело его из равновесия.

— Ты чего застыл, Хельми? — поинтересовался майор, заметив странное поведение Штольца.

— Я, наверное, совсем сошел с ума, Зигмунг… — тихо произнес обер-лейтенант, тыча носком сапога в сушенную пятерню с обугленными пальцами, отрубленную в запястье. — Если мне не изменят зрение, это, ни что иное, как колдовской артефакт — Рука славы!

— Откуда тебе это известно? — Майор присел на корточки пред мумифицированной конечностью и с любопытством принялся изучать сморщенную находку. — Хочешь сказать, у красных комиссаров имеются свои боевые колдуны?

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Примечания

1

Трек Триагрутрика ft. Смоки Мо «На работу» — https://www.youtube.com/watch?v=sI-2dB_Xy5Q

2

Хохдойч — Верхненемецкий диалект, на котором говорят в центральной и южной части Германии, в Швейцарии (собственный швейцарский вариант языка), Австрии (австрийский вариант), Южном Тироле, Восточной Бельгии, в Люксембурге, Лихтенштейне, Эльзасе и Лотарингии, а также в Верхней Силезии на территории Польши.

3

Нелегальная разведка — разведка с нелегальных позиций, то есть вне принятых международных норм (например, дипломатических) и без видимой связи с правительством своей страны.

4

Пионерская организация имени Эрнста Тельмана (нем. Pionierorganisation «Ernst Thälmann») — детская политическая организация в ГДР, существовавшая при Союзе свободной немецкой молодёжи.

5

Груз 200 (груз две́сти) — условное кодированное обозначение, применяемое при перевозке тела погибшего (умершего) военнослужащего к месту захоронения. Обозначение цинкового гроба с телом погибшего солдата, в широком смысле погибшего. Также используется как эвфемизм для трупов убитых солдат. В жаргоне военных сокращается как двухсо́тый (груз).

6

МУВ (Модернизированный Упрощённый Взрыватель) — советский стандартный взрыватель времен Второй мировой войны, созданный в 1932 году.

7

Промедол — обезболивающее средство, применяемое при ранениях и травмах, наркотический анальгетик. Входит в состав аптечки первой помощи, которой обеспечиваются все военнослужащие.

8

Золовка — сестра мужа.

9

Зало́жные поко́йники — по славянским верованиям, умершие неестественной смертью люди, не получившие после смерти успокоения. Считалось, что они возвращаются в мир живых и продолжают своё существование на земле в качестве мифических существ. К «заложным покойникам» обычно причисляли умерших насильственной смертью, самоубийц, умерших от пьянства, утопленников, некрещёных детей, колдунов и ведьм.

10

Ю́шка, ю́ха — просторечное название крови.

11

Возникновение слова «заложный» он связывал с самим способом захоронения; тело в гробу укладывали лицом вниз, яму закладывали (отсюда и название «заложные») камнями и ветками.

12

В отличие от «обычных» покойников, так называемых «родителей», — «нечистых» хоронили не на кладбище, а на обочинах и перекрёстках дорог, границах полей, в лесу, в болотах, в оврагах, то есть за пределами церковной ограды, так как считалось, что они «прокляты родителями и земля их не принимает».

13

«На поле танки грохотали» — (другие варианты песни — «По полю танки грохотали» и «Танкист») — советская военная песня. Песня сложена во время Великой Отечественной войны. Представляет собой переделку старой донбасской песни «Молодой коногон», созданной в начале XX века, где рассказывается о гибели рабочего на шахте. Впервые песня о коногоне прозвучала в 1936 году в фильме Леонида Лукова «Я люблю», где её поют молодые донецкие шахтёры. https://www.youtube.com/watch?v=xGbyMAeY704

14

Фельдграу (нем. feldgrau, серо-полевой) — основной цвет полевой формы германской армии с 1907-го и, в основном, до 1945-го года. Фельдграу представляет собой спектр оттенков цветов от серого до коричневого. В классическом понимании фельдграу — серый цвет с преобладанием зелёного пигмента, что справедливо для времён Второй мировой, но может отличаться для иных периодов истории вооружённых сил Германии.

15

О, Стефан! Здесь водятся отличные куры! Сегодня на ужин у нас будут отличные летние гешнетцельтес по-цюрихски! (нем.)

16

Книксен — поклон девушки с приседанием. Приседание в книксене не столь глубокое, как в плавном реверансе и, в отличие от него, выполняется быстро.

17

Девушка говорит по-немецки? (нем.)

18

Стефан, Карл! Хватит уже кур душить! Возвращаемся на место дислокации! (нем.)

19

Так точно, господин обер-лейтенант (нем.)

20

ГОСТ 943−41. Рубахи нательные «Гейша» и с закрытым воротом для рядового состава КА и ВМф / Народный комиссариат легкой промышленности СССР.

21

Речь идёт о четырех всадниках Апокалипсиса — Чума (едет на белом коне — ещё известен как Завоеватель), Война (на рыжем коне — ещё известен как Раздор), Голод (на вороном коне) и Смерть (на бледном коне). Бог призывает их и наделяет силой сеять хаос и разрушение в мире. Всадники появляются строго друг за другом, каждый с открытием очередной печати — первых четырёх из семи печатей книги Откровения.

22

Пайол — 1) деревянный настил в трюме грузового морского судна. 2) просто настил над каким либо местом.

23

Бенедикт Спиноза (1632–1677) — нидерландский философ-рационалист и натуралист еврейского происхождения, один из главных представителей философии Нового времени.

24

«Надо подкачаться». Джиган — https://www.youtube.com/watch?v=dQUjDvya_NM

25

Хи́ви (нем. Hilfswilliger, желающий помочь; Ost-Hilfswilligen, восточные добровольные помощники) — добровольные помощники вермахта, набиравшиеся из местного населения на оккупированных территориях СССР и советских военнопленных.

26

Kurz — «короткий» (нем.).

27

Премия Дарвина (англ. Darwin Awards) — виртуальная антипремия, ежегодно присуждаемая лицам, которые наиболее глупым способом умерли или потеряли способность иметь детей и в результате лишили себя возможности внести вклад в генофонд человечества, тем самым потенциально улучшив его. Изначально была основана на сюжетах современных городских легенд, распространяемых как интернет-фольклор.

Официально награда вручается за «исключение ущербных генов из генофонда человечества» и в ряде случаев может присуждаться живым людям, потерявшим репродуктивные способности в результате нелепого несчастного случая, произошедшего по их собственной глупости.

28

Синестези́я или синдром Шерешевского — нейрологический феномен, при котором раздражение в одной сенсорной или когнитивной системе ведёт к автоматическому, непроизвольному отклику в другой сенсорной системе. Например: при синестезии, известной как графемно-цветовая или цвето-графемная, цифры или буквы воспринимаются окрашенными. В пространственной форме синестезии, или синестезии числовой линии, числа, годы, месяцы, и/или дни недели представляются расположенными в определённом месте пространства (например, 1980 может быть «дальше», чем 1990), или могут появляться в форме трёхмерной карты (например, расположенные по часовой стрелке или против неё) Человек, который переживает подобный опыт, — синесте́т.

29

Опиум народа — образное определение религии, ставшее широко известным благодаря Карлу Марксу, использовавшему его в своей работе «К критике гегелевской философии права» (1843). Сравнение религии с опиумом, однако, известно ещё до Маркса. Впервые похожее выражение употребляется Жаном-Жаком Руссо в романе «Юлия, или Новая Элоиза», опубликованном в 1761 году. Это выражение использовали Маркиз де Сад в своём романе «Жюльетта» (1797) и немецкий поэт Новалис в сборнике афоризмов «Цветочная пыльца» (1798). Подобное сравнение встречается также в произведениях других поэтов, писателей и философов (Чарльз Кингсли, Генрих Гейне, Ленин).

30

Рука славы — предмет из средневековых европейских легенд, якобы обладающий магическими свойствами. Представляет собой засушенную кисть руки человека, который был повешен. Иногда называется «зловещей рукой» или «рукой, сделавшей дело».

31

Человек — это звучит гордо! — цитата из пьесы М. Горького «На дне».

32

Цитата з кинофильма «Здравствуйте, я ваша тетя» (1975), снятого режиссером Виктором Титовым по мотивам пьесы «Тетка Чарлея» (1892) английского драматурга Брандона Томаса. Слова полковника Фрэнсиса Чеснея: Донна Роза, я старый солдат и не знаю слов любви.

33

Перевязочный пакет первой помощи. Индивидуальный, 1941 г. В годы Великой Отечественной войны таких индивидуальных перевязочных пакетов было израсходовано около 100 млн.

34

Коленко́р (фр. — «ситец из Каликута») — лёгкая, но жёсткая подкладочная и прокладочная ткань полотняного переплетения из пряжи среднего качества.

35

Осоавиахи́м (О́бщество соде́йствия обо́роне, авиацио́нному и хими́ческому строи́тельству аббрев. ОАХ) — советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927–1948 годы, предшественник ДОСААФа.

36

«Готов к противовоздушной и противохимической обороне», прообраз норм ГТО.

37

Фраза «После первого стакана не закусываю» появилась в 1959 году после выхода фильма «Судьба человека». В немецком плену главный герой отказался закусывать после первого стакана. Фильм «Судьба человека» — советская военная драма режиссёра Сергея Бондарчука (он же играет главную роль), снятая на основе одноименного рассказа Михаила Александровича Шолохова «Судьба человека» (1956 г.), премьера фильма состоялась 12 апреля 1959 года.

38

Евге́ника — учение об улучшении человека при помощи искусственного отбора (селекции). Учение было призвано бороться с явлениями вырождения в человеческом генофонде.

39

Биопо́ле (в эзотерике) — псевдонаучная концепция, согласно которой существует совокупность «тонких» полей, генерируемых живыми организмами либо их органами; часто используется для объяснения парапсихологических явлений, в частности, терапевтического воздействия методами так называемого «бесконтактного массажа. Относится к числу парапсихических понятий, отличающихся неопределённостью или неопределимостью и в то же время особой 'фундаментальностью», на основе которых строится большинство парапсихических «теорий».

40

Впервые термин «биополе» был использован в книге «Теория биологического поля» (Советская наука, 1944 г.) А. Гурвичем — русским и советским биологом, эмбриологом, открывшим сверхслабые излучения живых систем (митогенетическое излучение) и создавший концепцию морфогенетического поля. Лауреат Сталинской премии второй степени в области медицинских наук (1941 г.), награждён орденом Трудового Красного Знамени. Гурвич также полагал, что само поле является электромагнитным и проявляется в виде излучения, лежащего в области среднего и ближнего ультрафиолета.

В 1960—1970-х годах слово «биополе» стало фиксироваться в жаргонах эзотерических и парапсихологических групп в СССР, в 70-х — начале 80-х начало проникать в бытовую лексику. В дальнейшем слово «биополе» в качестве псевдонаучного «термина» стало широко употребляться в СМИ.

41

Метафизика исследует то, что находится за пределами физического мира. Она задается вопросами о природе бытия, сущности времени, пространства, души и Бога. Если наука анализирует то, что можно измерить и увидеть, то метафизика исследует глубины реальности, которые остаются за пределами чувственного опыта.

42

Гримуа́р, или гримория, также известен как «книга заклинаний», «волшебная книга») — книга, учебник магии, обычно включающий инструкции по созданию магических предметов, таких как талисманы и амулеты, выполнению магических заклинаний, наведению чар, проведению гаданий, а также вызову сверхъестественных существ (ангелов, духов, божеств и демонов). Во многих случаях считается, что сами гримуары наделены магической силой, хотя во многих культурах сверхъестественные свойства приписывались текстам, не являвшимся гримуарами (например, Библии). В свою очередь, не все магические книги следует считать гримуарами.

43

Малефик (лат. maleficus, «злодей») — в мистике, человек, предположительно обладающий сверхъестественными способностями от рождения, а также получивший их в результате мистических практик, и применяющий эти способности для совершения преступлений, во зло.

44

Дубак (вертухай, пупок) — надсмотрщик, контролер СИЗО, надзиратель в тюрьме, зоне, лагере (уголовный жаргон).

45

Сэр А́ртур Чарльз Кларк (16 декабря 1917 г. — 19 марта 2008 г.) — английский писатель, футуролог, научный публицист/популяризатор науки и изобретатель, наиболее известен совместной работой со Стэнли Кубриком по созданию культового научно-фантастического фильма «Космическая одиссея 2001 года»(1968 г.). созданный на основе рассказа Кларка «Часовой».

В 1945 году в статье «Внеземные ретрансляторы» («Extra-Terrestrial Relays»), опубликованной в октябрьском номере журнала «Wireless World», Кларк предложил идею создания системы спутников связи на геостационарных орбитах, которые позволили бы организовать глобальную систему связи. Эта идея впоследствии была реализована и обеспечила создание во второй половине XX века практически всех глобальных систем коммуникации, в том числе Интернета. Геостационарную орбиту также называют орбитой Кларка или поясом Кларка.

46

В книге «Черты будущего» (1962 г.) Артур Кларк сформулировал так называемые «законы Кларка», в соответствии с которыми развивается современная наука.

Первый закон: Если заслуженный, но престарелый учёный говорит, что нечто возможно, он почти наверняка прав. Если же он говорит, что нечто невозможно, он почти определённо ошибается.

Второй закон: Единственный путь обнаружить пределы возможного — уйти за эти пределы, в невозможное.

Третий закон: Любая достаточно развитая технология неотличима от магии.

47

Прозектор — специалист медучреждения (либо иной структуры, напр. судебной экспертизы), ведающий вскрытием трупов.

48

Чашка Пе́три — прозрачный лабораторный сосуд в форме невысокого плоского цилиндра, закрываемого прозрачной крышкой подобной формы, но несколько большего диаметра. Применяется в микробиологи и химии. Изобретена в 1877 году ассистентом Роберта Коха Юлиусом Рихардом Петри.

49

Нулевой пациент (англ. index case, patient zero) — первый заразившийся пациент в популяции эпидемиологического исследования.

50

Согласно европейским легендам, свечи, сделанные из жира преступника, зажжённые и помещённые в Руку славы, выполняющую роль подсвечника, ранее принадлежавшую тому же человеку, сделают неподвижными всех, кто увидит свет этих свечей; потушены такие свечи якобы могут быть только с помощью молока. В других легендах в качестве фитилей используются волосы покойника, а свечи в Руке славы якобы будут освещать путь только тому, кто держит Руку с ними. Руке славы также приписывалась способность отпирать любую дверь.

51

Тяжёлая немецкая походная кухня так и не смогла избавиться от деревянных колёс, которые значительно затрудняли её передвижение в сельской местности, особенно в условиях советских раскисших деревенских дорог и воронок от снарядов. Иногда солдатам приходилось тянуть тяжёлую «трёхкотелку» вручную. Перейти на «резину» у немцев не получилось, из-за особенностей поддувал печи. Они были опущены так низко, что диаметр колёс уменьшить не представлялось возможным.

52

— Не надо было обжираться за ужином (нем.)

53

— Стоять! (нем.)

54

— Партизаны! Огонь! (нем.)

55

Напе́рсный крест — крест, носимый на груди (на пе́рсях), под одеждой или поверх неё, на шнуре или цепочке, надетых вокруг шеи.

56

Хризма или хрисмон (Хи-Ро) — монограмма имени Христа, которая состоит из двух начальных греческих букв имени (греч. ΧΡΙΣΤΌΣ) — Χ (хи) и Ρ (ро), скрещённых между собой. По краям монограммы помещают греческие буквы Α и ω. Такое употребление этих букв восходит к тексту Апокалипсиса: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядет, Вседержитель.» (Откр. 1:8; см. также Откр. 22:13). Хризма получила широкое распространение в эпиграфике, на рельефах саркофагов, в мозаиках и, вероятно, восходит к апостольским временам. Возможно, что её происхождение связано со словами Апокалипсиса: «печать Бога живаго».

57

Грекулов Е. Ф. — Православная инквизиция в России.

Академия наук СССР. Научно-популярная серия.

Издательство «Наука». М.: 1964 г.

58

Киприа́н Антиохи́йский (? Антиохия — 304 г., Никомедия) — епископ, священномученик.

59

Тайная полевая полиция (нем. Geheime Feldpolizei — GFP — ГФП, «Гехайме фельдполицай»; другой вариант перевода — тайная военная полиция) — секретная военная полиция нацистской Германии.

60

В Первую мировую войну на Восточном фронте немцы впервые применили против русских войск ОВ (газообразный хлор) в мае-июне (по старому стилю) 1915 года под Болимовым (польск. Bolimów) в Польше (округ Скерневице). Всего против русских войск под Болимовым было проведено пять химических атак.

61

Знак отличия Военного ордена (с 1913-го года — Георгиевский крест) — военная награда Российской империи для нижних чинов, учреждённая в 1807-ом году и структурно причисленная к Военному ордену Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Являлся высшей наградой для солдат и унтер-офицеров за боевые заслуги и храбрость, проявленную против неприятеля.

До 1913-го года имел неофициальные наименования: Георгиевский крест 5-й степени, солдатский Георгиевский крест, солдатский Георгий («Егорий») и другие. Статутом 1913-го года знак отличия Военного ордена официально переименован в Георгиевский крест, установлены цвета Георгиевской ленты: лента о трёх чёрных и двух оранжевых полосах. С 1807-го по 1856-ой годы награда имела одну степень, с 19 марта 1856 года — четыре степени.

62

Четыре трупа возле танка, дополнят утренний пейзаж, — строчка из песни «На поле танки грохотали» — (другие варианты песни — «По полю танки грохотали» и «Танкист») — советская военная песня.

63

1 штоф (десятериковый штоф, кружка) = 3 фунтам чистой воды = 1/10 ведра = 2 водочным бутылкам = 10 чаркам = 20 шкаликам ≈ 1,2299 л (1,2285 л). Полуштоф — половина штофа.

64

Откровение ап. Иоанна Богослова, Глава 4, стих 1

65

«Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих…» — эта молитва звучит в церкви во время богослужений, посвященных усопшим, — отпевания и панихиды.

66

Откровение ап. Иоанна Богослова, Глава 4, стих 2.

67

Яспис — (устар.) — пёстрый или крапчатый камень. Первоначальное, старое, полузабытое, а также церковнославянское название яшмы, распространённого «полевого» поделочного камня, прежде всего, красных и алых тонов, но также и всех прочих оттенков и рисунков. Во все времена яспис нередко путали с агатами.

68

Сардис, сард, са́рдий или са́рдер (устар.) — разновидность халцедона (скрытокристаллического кварца), поделочный или полудрагоценный камень бурого, коричневого или красновато-коричневого тона, оттенок которого обычно определяется как цвет запёкшейся крови.

69

Смаргд — минерал, драгоценный камень берилловой группы. Согласно классификации Ферсмана изумруд, наравне с алмазом, сапфиром, рубином, хризобериллом, александритом, благородной шпинелью и эвклазом, относится к самоцветным камням первого порядка.

70

Абсолю́т, абсолю́тное (лат. absolutus — безусловный, неограниченный, безотносительный, совершенный) — первооснова мира, первоначало всего Сущего, вечное и неизменное, которое понимается единым, всеобщим, безначальным, бесконечным и в свою очередь противостоит всякому относительному и обусловленному Бытию.

71

Откровение ап. Иоанна Богослова, Глава 5, стих 1.

72

Евангелие от Иоанна, глава 14, стих 9.

73

Откровение ап. Иоанна Богослова, Глава 6, стихи 1,2.

74

Это какое-то безумие! И эта отвратительная вонь…(нем.)

75

Сука! Мертвец обосрался! (нем.)

76

Майор Кранке цитирует вступление брошюры «Der Untermensch»:

Недочеловек (untermensch) — это биологически на первый взгляд полностью идентичное человеку создание природы с руками, ногами, своего рода мозгами, глазами и ртом. Но это совсем иное, ужасное создание. Это лишь подобие человека, с человекоподобными чертами лица, находящиеся в духовном отношении гораздо ниже, чем зверь. В душе этих людей царит жестокий хаос диких, необузданных страстей, неограниченное стремление к разрушению, примитивная зависть, самая неприкрытая подлость. Одним словом, недочеловек. Итак, не все то, что имеет человеческий облик, равно человеку. Горе тому, кто забывает об этом. Помните об этом.

77

Из директивы А. Гитлера министру по делам восточных территорий А. Розенбергу о введении в действие Генерального плана «Ост» (23 июля 1942 г.):

Славяне должны работать на нас, а в случае, если они нам больше не нужны, пусть умирают… Прививки и охрана здоровья для них излишни. Славянская плодовитость нежелательна… образование опасно. Достаточно, если они будут уметь считать до ста… Следует отбросить все сентиментальные возражения. Нужно управлять этим народом с железной решимостью… Говоря по-военному, мы должны убивать от трех до четырех миллионов русских в год.

Content

Товарищ «Чума»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Примечания