Чарльз Брэнд

Западная Европа против Византии. Константинополь под натиском крестоносцев

Они [западноевропейцы] думают, что мир недостаточно велик для них и нас.

Евстафий Солунский

CHARLES M. BRAND

BYZANTIUM CONFRONTS THE WEST

1180–1204

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2022

Предисловие

Кульминационным моментом в истории Византии является захват Константинополя в ходе Четвертого крестового похода в 1204 г. На первый взгляд, решение полководцев крестового похода оказать помощь ссыльному принцу Алексею, по-видимому, было принято ввиду их финансовых трудностей и неожиданного приезда принца в Италию. С этого момента они, видимо, и начали предпринимать незапланированные шаги к тому, чтобы захватить город для себя.

Однако если их действия рассматривать на фоне предыдущих отношений Византии с Западом, то они могут приобретать иной вид. Все участники крестового похода – французские и фламандские рыцари, маркиз Монферратский, его друг Филипп Швабский, венецианцы и сам папа римский Иннокентий III – прямо или косвенно поддерживали связь с Византией. У них были причины любить или не любить, добиваться расположения или презирать власть в Константинополе. Сознательно или бессознательно поведением этих людей руководили их замыслы и чувства.

Цель этой книги – проанализировать отношения между Западной Европой и Византийской империей с 1180 по 1204 г.; таким образом станут очевидны некоторые мотивы, лежавшие в основе Четвертого крестового похода.

Стремясь понять отношение империи к Западу и ее слабость в противостоянии крестовому походу, мы должны рассмотреть ситуацию внутри нее. В 1180 г. умер Мануил Комнин, оставив бразды правления одиннадцатилетнему сыну и его матери. С этого момента благополучие Византии пошло ко дну. Последние императоры Комнинов и Ангелов унаследовали все проблемы стареющей общественной системы и немногие таланты, необходимые для спасения государства. Проводимая ими политика, их усилия и столкновения с западными державами являются темой этой истории.

Предлагаемый читателю текст изобилует необычными словами: «протосеваст», «протостратор», «кесарь», «мегадука» и им подобными. Такие слова, как «протосеваст», были почетными и ничего не значили; те же слова, которые указывают на истинную ответственность, получили определение в тексте. Можно вкратце отметить один набор периодически повторяющихся терминов: командующий византийской армией на Балканах был «западным доместиком», а войска в Малой Азии возглавлял «восточный доместик»; когда эти два поста занимал один и тот же человек, его называли «великим доместиком».

Еще большую путаницу создает множество похожих имен. Между 1180 и 1204 гг. правили императоры Алексей II, Алексей III, Алексей IV и Алексей V. Более того, несколько человек претендовали на то, чтобы быть усопшим Алексеем II. Император Исаак Ангел правил в Константинополе одновременно с Исааком Комнином на Кипре. Двое важных правительственных чиновников носили имя Иоанн Дука, которых я разделил на Иоанна (Ангела) Дуку и Иоанна Каматира Дуку. Между 1180 и 1204 гг. пятеро людей носили имя Иоанн Каматир: один стал патриархом Константинопольским, другой – архиепископом Болгарским (Охридским), третий – преподавателем ораторского искусства, четвертый – логофетом дрома, а последний – мелким чиновником морской коллегии. Род Комнинов не демонстрировал большого разнообразия имен; бесконечно повторяются имена: Иоанн, Алексей, Исаак, Андроник, Анна, Феодора, Мария и Евдокия. В любом из более мелких ответвлений рода поэтому необходимо определять место человека в генеалогии. Фамилии еще не были постоянными и не наследовались. Попытка выделить отдельных людей выявила необходимость прибегать к описательному определению.

В некоторых случаях я сохранял что-то от изначальных имен даже тогда, когда это приводило к заметному противоречию. Так, читателю попадется французская принцесса Мария Антиохийская и византийская принцесса Мария Комнина. Более того, иностранцы получали новые имена, когда они вступали в брак с представителями императорской семьи: Мария Антиохийская, например, стала императрицей Зеной. Я следовал установленной традиции и писал через дефис такие имена, ставя на первое место иностранную часть имени: Мария-Зена, Ренье-Иоанн. Византийские источники используют новые имена, латинские источники – старые.

Чарльз Брэнд

Глава 1

Государство и народ: унаследованные проблемы

В 1081 г. Византийское государство оказалось на грани краха: вторжение и гражданская война почти покончили с ним. Благодаря героическим усилиям первых трех императоров из рода Комнинов – Алексея I (1081–1118), Иоанна II (1118–1143) и Мануила I (1143–1180) – империя была восстановлена. Балканы и прибрежные регионы Малой Азии были вновь завоеваны, а имперская власть – утверждена заново, хотя теперь она опиралась на поддержку крупных землевладельцев и итальянских купцов. Такую ситуацию вместе со всеми ее проблемами и унаследовали сын Мануила Алексей II и его преемники.

В то время как единоличная власть императора была теоретически неоспорима, на практике ему приходилось уважать позицию аристократии. Представители придворной знати (главным образом его собственные родственники) носили почетные титулы, и иногда на них была возложена огромная ответственность, особенно когда речь заходила о военном командовании. В провинциях аристократы обладали обширными земельными владениями и были освобождены от уплаты налогов. Свободу действий императора также ограничивал чиновничий аппарат, так как органы государственной власти Византии в XII веке имели замысловатую специализацию, и их многочисленные департаменты требовали многочисленных штатов и выполнения немалой регистрационной работы. Ни один чиновник не мог считаться руководителем администрации, но у императора часто был один главный советник. Сотрудничество или обструкционистская позиция аристократов и бюрократов могли определить успех политики правителя.

Деятельностью правительства, чрезвычайно важной для императора, был сбор налогов. Большая часть его доходов шла от налогов на землю, скот и жилье. Имперские чиновники измеряли и оценивали землю по ее продуктивности. Налогами облагались животные кочующих скотоводов (включая валахов), и каждое хозяйство свободного крестьянина должно было платить некоторую сумму государству. Эти обычные налоги дополнялись немалыми экстренными поборами (зачастую это был труд животных), которые получили большое распространение.

Определенные налоги требовалось платить золотыми монетами (иперперами, которых было шесть на унцию золота). Любая сдача, причитавшаяся налогоплательщику, выплачивалась серебром, так что правителю был гарантирован доход в золотом выражении. Тем не менее власти освобождали большое количество земельных магнатов от налогообложения, да и многочисленные богатые монастыри тоже пользовались этой привилегией. В каждой гавани корабли платили стандартный портовый сбор в размере десяти процентов, но венецианцы были освобождены от этого налога, и многие монастыри тоже – для судов ограниченных размеров. Также существовали налоги с продаж, с наследства и много второстепенных податей. И все же потребности власти сильно превосходили обычный доход, поэтому было необходимо принимать чрезвычайные меры. Откуп налогов стал обычным делом, а сборщики налогов были печально известны своими притеснениями и продажностью. Время от времени происходило открытое сопротивление.

Судебная система была частью обычной администрации империи. Существовали различные местные и региональные судьи, но правители провинций часто брали на себя их функции. В Константинополе было несколько главных судов: в Уложении Мануила I перечислены четыре, а в других документах – остальные. Разделение сфер их юрисдикции остается неясным. Сам император мог слушать любое дело, передать его в любой суд или сформировать особый суд по своему желанию. Судей обычно величали judges of the velum (судьи велума; велум – ткань, занавешивающая вход в тронный зал. – Пер.) по названию бывшего суда в Большом дворце. Исполнение функций судьи было не профессией, а лишь обычной ступенью (и даже не очень продвинутой) в карьере чиновника. В конце XII в. суды, по-видимому, больше приводили в исполнение недавно принятые имперские указы и привилегии, нежели более старые своды законов, такие как Базилики. В сельской местности качество правосудия было низким, но столичные суды стремились действовать согласно букве закона.

Армия требовала к себе немало внимания императора. Комнины зависели от крупных землевладельцев и иностранных наемников в части формирования армии. Ядро армии состояло из одетых в доспехи рыцарей, каждому из которых требовались значительные земельные владения для своего содержания. Среди наемников были славяне, венгры, норманны и «франки» (обобщенное название западноевропейцев), а скандинавы и англосаксы входили в варяжскую гвардию. Качество этих вооруженных сил всегда было сомнительным: византийские воины иногда вели себя храбро и дисциплинированно, но их боевой дух редко был высоким, и иногда они отказывались сражаться. Сам император зачастую вставал во главе своего войска, а в его отсутствие командование обычно брал на себя один из его родственников. Это часто помогало предотвратить военные бунты, но не гарантировало победы: так как командующие часто оказывались совершенно некомпетентными, многие армии были разбиты. В плане поддержки с моря Комнины полагались на Венецию до тех пор, пока Мануил не осознал ненадежность этой опоры. Он построил новый флот немалых размеров: в 1169 г. двести византийских военных кораблей появились у Думьята в Египте. Но этот флот был утрачен его преемниками. В 1203 г., когда близился Четвертый крестовый поход, у императора не было кораблей и было совсем немного солдат, чтобы противостоять ему. Почти в одиночку город обороняли варяги.

Несмотря на небольшие размеры империи, число провинций увеличивалось. Большие провинции неоднократно подвергались делению, чтобы их правители были слишком слабы и не могли восстать против императора. В 1198 г. в списке привилегий, дарованных Алексеем III венецианцам, значились более восьмидесяти пунктов и районов, хотя в их число не входило побережье Черного моря. Родственники императора и члены семей крупных землевладельцев часто правили этими районами, сочетая должность анаграфея (налогового оценщика) с должностью правителя. Такие чиновники использовали свою должность для наполнения собственных карманов, к огромному несчастью для своих подданных. Недовольство, враждебность и неповиновение были характерны для жителей провинций, которые видели, что их правители игнорируют реформы, начатые в Константинополе. Местничество этих крупных магнатов приводило к тому, что столица лишалась лояльности провинций.

В XII в. византийская церковь была ветвью власти. Патриарх Константинопольский, назначенный императором, мог быть смещен под любым предлогом; митрополиты (архиепископы) и епископы также находились под контролем государства. Император имел право выражать официальное мнение по положениям вероучения, но лишь с согласия епископального синода. Неоднократно происходили конфликты, и правитель обычно навязывал свою волю. Монастыри, освобожденные от большей части общественных нагрузок, постоянно стремились к большей свободе, но ввиду военной необходимости императоры иногда урезали их привилегии. Некоторые монастыри, носившие название «свободных», не контролировались самой церковью, а находились под прямой юрисдикцией императора. Монахи имели большое влияние на простых людей, а в мирскую иерархию входил ряд выдающихся людей. Митрополит Евстафий Солунский был не только передовым ученым своего времени, но и взял на себя светское руководство своей паствой, когда в 1185 г. норманны захватили город. И хотя церковь была подчинена государству, ее духовная и нравственная сила была жива.

Экономика Византийской империи была более многоотраслевой, чем экономика средневековой Западной Европы. Сельское хозяйство занимало основную часть населения, но выращивание зерна не доминировало в ландшафтах в такой степени, как на Западе. Большая часть территории империи больше подходила для выпаса скота, нежели пахоты, поэтому было широко развито овцеводство. Имелись обширные виноградники и оливковые рощи, а на Пелопоннесе шелковичные черви благоденствовали на листьях тутовника.

1. Золотые ворота

2. Ксилокеркосские ворота

3. Пигийские ворота

4. Ворота Ресиос

5. Ворота Святого Романа

6. Харисийские ворота

7. Влахернские ворота с башней Исаака Ангела и тюрьмой Анемас

8. Ворота Друнгария

9. Еврейские ворота (ворота Перама)

10. Ворота Святого Марка

11. Иканатисские ворота

12. Неорионские ворота

13. Ворота Старого ректора

14. Ворота и башня Святого Евгения

15. Буко ле он

16. Большой дворец

17. Халкские ворота

18. Храм Богоматери Фаросской

19. Площадь Августеон

20. Храм Святой Софии

21. Томаиты

22. Патриарший дворец

23. Церковь Богоматери Одигитрии

24. Дворец Мангана

25. Церковь Святого Георгия в Мангане

26. Дворец Каламана

27. Ипподром

28. Милий (нулевая миля)

29. Церковь Сорока Севастийских мучеников

30. Преторий (приблизительное местонахождение)

31. Форум Константина

32. Форум Таури

33. Форум Бовис

34. Форум Аркадия

35. Друнгарион

36. Церковь Христа Пантократора

37. Церковь Святых Апостолов

38. Церковь Христа Пантепопта

39. Церковь Христа Эвергета

40. Церковь Влахернской иконы Божией Матери

41. Влахернский дворец

42. Монастырь Святых Косьмы и Дамиана

43. Церковь Святого Мокия

44. Церковь Богородицы Перивлепты

45. Дворец династии Ангелов (приблизительное местонахождение)

46. Студийский монастырь

47. Церковь Святого Диомида

48. Мечеть (приблизительное местонахождение)

49. Галатская башня

50. Церковь Святых Сергия и Вакха

Сельское хозяйство в Византии никогда не было натуральным, так как там всегда существовал городской рынок. Помимо больших городов – Константинополя и Фессалоник – было много и небольших городков (Фивы, Коринф, Науплия, Филадельфия, Траллес и другие), жители которых могли покупать продукты, произведенные в сельской местности. Более того, растительное масло, вино и даже зерно шли на экспорт в Западную Европу. Морской урожай дополнял урожай, собранный на суше: в Константинополе или поблизости от него, как поговаривали, насчитывалось тысяча шестьсот рыбацких судов, каждое из которых платило налоги золотой монетой каждые две недели. Прибыль от сельского хозяйства и рыболовства доставалась главным образом крупным землевладельцам, включая монастыри.

Города империи были местом, где активно развивались ремесла. В то время как простые предметы для повседневного использования составляли основную часть ремесленного производства, сохранившиеся источники говорят в основном о предметах роскоши. Шелк и парча регулярно шли на экспорт на Запад; Фивы в Беотии соперничали со столицей в своей продукции. В производстве изделий из металла, ювелирных украшений и резьбе по слоновой кости Византия превосходила всех, кроме арабов. Многие ремесленники были евреями: в 1167 г. Бенджамин из Туделы, путешествовавший по империи, обнаружил значительные колонии евреев-ремесленников в столице и главных городах. Изделия самого высшего качества изготовлялись для императорского двора или использовались в качестве дипломатических подарков, но латинские купцы экспортировали все, что только могли. Банковское дело было развито недостаточно: граждане Византии обычно помещали свои средства в монастыри, чтобы обеспечить их сохранность. И все же существовали торговые банкиры аналогично основателям больших итальянских банковских домов. Приблизительно в 1200 г. одного из них по имени Коломодий едва не обобрали в суде.

Тем не менее торговое процветание Византии было серьезно подорвано в XII в. из-за итальянских купцов, которых византийцы называли «латиняне». Венецианцы получили широкие привилегии от Алексея I; с течением времени пизанцы и генуэзцы стали их конкурентами. В империю приехали в большом количестве итальянские купцы, чтобы в ней поселиться. (Евстафий говорит о шестидесяти тысячах в Константинополе в 1182 г., но эта цифра не вызывает доверия.) Итальянцы процветали благодаря освобождению их от большинства налогов, что давало им возможность продавать товары дешевле, чем их конкуренты-византийцы. Латиняне не ограничивались торговлей: упрочившись в империи, они прибрали к рукам и долю в промышленности. В глазах византийцев они пили из империи кровь.

Несмотря на преобладание латинских морских перевозок, не все византийские суда были вытеснены с моря. Особенно Черное море оставалось их заповедником: Андроник Комнин собрал в Понте флот, чтобы с его помощью напасть на Константинополь; Алексей III обнаружил, что там выгодно нападать на торговые корабли отчасти для того, чтобы уничтожать турецкие корабли, плывущие из Аминсоса (современный Самсун). Что касается Эгейского моря, митрополит Афинский Михаил Хониат однажды указал одному высокопоставленному имперскому чиновнику на абсолютную независимость этого города в части морской торговли. Несколько лет спустя он случайно упомянул корабль из Монемвасии; эта деталь говорит о продолжении существования прибрежной торговли в Эгейском море, несмотря на большое количество в нем пиратов. Наконец, когда участники Четвертого крестового похода начали всерьез атаковать Алексея IV 1 декабря 1203 г., они захватили в гавани много греческих кораблей, нагруженных множеством товаров и продовольствием.

В XII в. византийское общество имело сложную структуру, однако классовые границы оставались слабо очерчены, и их легко можно было переходить. В Константинополе главенствовала придворная аристократия – родственники императора: к этой группе принадлежали такие семьи, как Дука и (до 1185 г.) Ангелы. В провинциях царили семьи крупных землевладельцев (среди прочих семьи Врана, Мелиссеной, Маврозом). Кое-кто из представителей последней семьи путем заключения брака вошел в семьи дворцовой знати, а некоторые придворные владели немалыми землями. Ниже по общественной лестнице стояли представители имперского чиновничества, начиная от мелких клерков и заканчивая государственными министрами, которые также занимали большинство значимых постов в церкви. Их положение давало им огромное влияние. Некоторые чиновничьи семьи (например, Каматерои) породнились с дворцовой аристократией. О городских жителях, особенно за пределами столицы, нам известно слишком мало. Более состоятельными работниками были те, которые объединялись в гильдии. Основу общества составляли большая масса обедневших ремесленников и нищие. Вне городов часть крестьян была еще свободной, но остальные фактически превратились в рабов крупных землевладельцев.

В эту иерархию латиняне вошли как незваные гости, хотя некоторые из них и сумели вписаться в эту структуру. Было много наемников-франков, которые приняли командование частью армии и даже личной охраной императора. Всем была известна симпатия Мануила I к западноевропейским рыцарям; видимо, он предпочитал их непоколебимую храбрость вероломству и трусости своих собственных подданных. При самом дворе латиняне были заметны. Изгнанники благородного происхождения, особенно из королевства Сицилия, находили в Константинополе радушный прием и служили посланниками в западные державы. Мануил последовательно женился на двух латинских принцессах – Берте Зульцбахской и Марии Антиохийской – и для своих сына и дочери выбрал жену и мужа из Западной Европы. Образованные люди, такие как братья из Пизы Уго Этериан и Лео Этериан (Тускус), всю жизнь работали в бюрократическом аппарате Византии. Эти представители населения не соперничали с местными жителями, и поэтому они не были нежеланными гостями.

Положение итальянских купцов было совсем другим. В огромных количествах, сопровождаемые католическими священниками и монахами, они жили в многолюдных кварталах вдоль Золотого Рога, хотя некоторые проживали в домах в других частях города. Между византийцами и латинянами часты были смешанные браки, и были известны случаи тесной дружбы. В час величайшей опасности Никиту Хониата и его семью укрыл в своем доме венецианский купец. Однако многие византийцы с непримиримой враждебностью относились к латинянам, считая их еретиками или того хуже, и возмущались их богатством и тем, что они освобождены от налогов. Византийцы и западноевропейцы презирали друг друга за язык, уровень культуры и обычаи. Император старался заручиться лояльностью латинян, делая их burgesses, или подданными Византийского государства, давшими ему клятву верности. Ситуация была взрывоопасная: лишь власть Мануила Комнина держала ее в узде.

Город Константинополь – сердце империи – был местом грубых контрастов. Представители аристократии и верхушки среднего класса жили в просторных городских домах, сгруппированных поблизости от Большого дворца на восточной окраине города, вокруг нового Влахернского дворца Комнинов на его противоположном конце и вдоль главной улицы – улицы Меса по направлению к Золотым воротам. Самыми выдающимися памятниками города были многочисленные церкви во главе с храмом Святой Софии, многие из которых – при монастырях. Ипподром был по-прежнему центром политической жизни: горожане могли там бунтовать против императора, или император использовал его как место для наказания так называемых врагов государства. Другие общественные здания служили нуждам величайшей столицы мира. В такой обстановке представители высших классов жили в великолепии и роскоши.

Совсем другим был удел бедноты. В стороне от главных магистралей улицы города были узкими и темными, а от деревянных домов работников и нищих постоянно исходила угроза пожара. Ремесленники, задавленные западной конкуренцией, иногда использовали свои гильдии для защиты себя от властей. Обедневшая масса нищих вела скудное существование, будучи постоянно неуверенной в завтрашнем дне и испытывая недовольство. Здесь были распространены пьянство, проституция и преступность. Ко второй половине века ситуация усугубилась настолько, что стихийно появились демагоги, каждый из которых, как говорили, был истинным королем среди жителей своего района. Ненависть к латинянам объединяла и направляла население. Как только исчезла сдерживающая рука Мануила, толпа стала движущей силой в политике.

За пределами городов жизнью управляли крупные землевладельцы. Начиная с IX в. во всех уголках Византийской империи появились семьи, имевшие обширные земельные владения. Между 1071 и 1097 гг. землевладельцы в Анатолии, ранее самые богатые и известные люди, были сметены потоком турков-сельджуков. Комнины отвоевали эти земли, и эти люди отчасти вернули себе свое положение. Когда приблизительно в 1196 г. некий магнат из города Антиохия на реке Меандр праздновал свадьбу своей дочери, празднества были столь расточительными и шумными, что отпугнули турецкое войско, собиравшееся захватить этот город врасплох ночью. В балканских провинциях богатые семьи занимали хорошо упрочившееся положение, несмотря на неспокойные времена первых лет правления Алексея I. Поместья таких кланов, как Врана, располагались вокруг Адрианополя и были огромными. Отдельные семьи держались вместе, помогая своим главам семейств, и действовали только после совместного совещания. Брачные союзы и семейные договоры лежали в основе большинства политических распрей в Византии. Так как Комнины сами были выходцами из землевладельцев, они ценили значимость своего класса. Алексей I ввел новые почетные титулы для тех, кто породнился с императорской семьей, – такая практика активно поощрялась. Военная карьера давно уже была традиционной для представителей землевладельческих кланов; при Комнинах эта традиция продолжилась. В конце века историк Никита Хониат называет представителей знати those of blood (дословно: люди крови). Эта концепция «знатности по рождению» ознаменовала завершившееся изменение.

Магнаты-землевладельцы были обязаны своим положением унаследованной собственности, но в период правления Комнинов они получали много дополнительных земель от властей. Эти дары, доступные и чужеземцам, и местным жителям, назывались pronoiai (прония; буквально: обеспечение) и состояли из земель, обрабатываемых крестьянами и полученных в награду за военную службу. В государстве хронически не хватало солдат, особенно одетых в доспехи всадников, и каждый прониар (владелец пронии) должен был предоставлять одного или более воинов. И хотя такие дары появились в XI в., Комнины были первыми, кто стал широко их использовать. Действительно, национальная часть армии Комнинов была сформирована главным образом из прониаров. Теоретически ирония была временным явлением: этими землями награжденный мог пользоваться лишь до конца своей жизни или даже меньше. Но на практике появилась тенденция передавать их по наследству, хотя и сохранялась разница между семейными землями предков и дареными землями. Крупные землевладельцы, жаждущие все больше земли, энергично стремились получить пронии от государства. Так как существенная часть их земельных владений состояла из проний, они не позволили бы никакой власти изменить этот порядок вещей. Таким образом их земельные богатства сильно увеличились за счет государства; и у них была возможность заполучить множество солдат, чтобы использовать их в восстаниях. Можно отметить, что пронии отличались от западных феодов по нескольким аспектам. Не разрешалось делить пронию на части, а прониар обычно не давал клятву верности императору. Ко второй половине XII в. прония была основным общественным институтом в сельской местности.

Поведение земельных магнатов соответствовало их богатству и независимости. Время от времени они манипулировали механизмом местного управления. К концу века, например, Алексей Капандритис – магнат из Западных Балкан – захватил богатую вдову, возвращавшуюся к своим родителям, и вынудил ее выйти за него замуж. Такие действия были вдвойне незаконны не только по причине примененного насилия, но и потому, что они состояли в запрещенной степени родства. Тем не менее Капандритис заставил архонтов (высших должностных лиц) этого региона, которые были его родственниками, и местного епископа свидетельствовать о том, что никакого принуждения не было. Землевладельцы, которые использовали свое официальное положение с целью увеличить свое богатство, часто охотились за монастырскими землями. Так, Иоанн Карантенос – primikerios (управляющий или пристав) провинции Миласа и Меланудион на юго-западе Малой Азии – взял в аренду часть собственности монахов монастыря Святого Павла на горе Латрос. Затем он отказался вносить арендную плату или возвращать им их собственность; более того, его наследники удерживали ее после его смерти. Даже вмешательство императора не помогло быстро добиться восстановления монахов в правах.

Такое успешно осуществляемое открытое пренебрежение законом предвещало крах централизованной власти в империи.

Успехи таких насильственных действий поощряли землевладельцев идти дальше к полному отделению от империи. После смерти Мануила Комнина к власти приходили слабые и неуверенные правители. Константинополь, разрываемый фракционной борьбой и попытками государственных переворотов против власти императора, не проявлял интереса к благосостоянию провинциалов. В результате, когда богатый магнат решал нанести удар самостоятельно, он мог рассчитывать на поддержку более мелких землевладельцев, сельское население и жителей маленьких городов. Такой местный сепаратизм проявлялся неоднократно. Город-крепость Филадельфия, которая охраняла верхнюю часть долины Меандра, когда-то была центром, верным династии Комнинов. Тем не менее Феодор Манкафа в 1188 г. убедил ее жителей поднять восстание, провозгласил себя императором, чеканил серебряные монеты от своего имени, и казалось, что он собирается основать независимое государство. В других уголках Малой Азии после смерти Алексея II претенденты на его имя получали широкую поддержку. Турецкие султаны Коньи поддерживали такие движения ради своих целей. В Греции Лев Сгур стал независимым от Навплии и постепенно распространил свою власть на Коринф и Фивы. Восстание валахских магнатов Петра и Асеня отличалось от похожих движений только тем, что они могли взывать к стремлению к национальной независимости населения и заманивать людей воспоминаниями о Первом Болгарском царстве. Таким образом им удалось привлечь на свою сторону последователей, а их действия обрели слабое подобие законности. Правительство империи без энтузиазма боролось с этим центробежным давлением.

В то время как землевладельцы становились сильнее, крестьяне вряд ли могли процветать. Свободные земледельцы X в., которые жили в общинах и платили налоги напрямую государству, теперь почти ушли в прошлое. Обычный крестьянин был paroikos – фактически крепостной, который обрабатывал землю, принадлежавшую монастырю или крупному землевладельцу. Когда земля переходила в другие руки, такие крепостные переходили в другие руки вместе с ней. Все налоги, ранее выплачиваемые государственным чиновникам, теперь собирал землевладелец, который мог передать их властям, а мог и не передать. Самые низшие категории paroikoi не были подданными государства и не имели доступа в общественные суды. Они сильно страдали от угнетения со стороны своих землевладельцев. Приблизительно в 1197 г. султан Коньи создал колонию для византийских беженцев неподалеку от Филомелиона и гарантировал ее обитателям освобождение от налогов и благоприятные условия пребывания там. Целые византийские общины добровольно перешли границу, чтобы жить в этом полурае. В 1204 г. латинян-завоевателей радушно встречали во многих местах, но бывших византийских аристократов, бежавших в нищете и наготе из оккупированной столицы, крестьяне делали объектами для насмешек. Официальные попытки провести реформу ни к чему не привели; сельское население было отчуждено от империи.

Культурная жизнь в XII в. у каждого класса была своя. Крестьяне, не имевшие возможности ускользнуть от крепостной зависимости, имели только такую духовную жизнь, которую им могла предоставить церковь на своих богослужениях; низшие классы благоговейно относились к монахам как земным обитателям божественного города, и многие стремились попасть в монастырь в конце своей жизни. С другой стороны, аристократия жила в роскоши. Пиры и развлечения императора установили моду для его высокопоставленных подданных: пиры были обильными и долгими, и на них гостей развлекали шуты и акробаты. Охота была укоренившимся времяпрепровождением представителей высшего класса, а при Мануиле в Византию с Запада пришли рыцарские турниры. За пределами столицы находились приятные сельские места уединения для богатых. Никита Хониат сетовал, что развлечения Константинополя и побережья Мраморного моря пленяли императоров того времени и уводили их с полей сражений. Он считал мягкость и роскошную жизнь аристократии одними из главных причин краха империи. Люди из высшего общества были обычно хорошо образованны; каждый писатель предполагал, что его читатели знакомы с произведениями Гомера и Библией. По праздничным случаям звучали замысловатые речи в античном стиле, полные ученых ссылок. Была сделана попытка использовать в качестве литературного языка аттический греческий, очень далекий от языка народа. Местом, где сходились и дворянин и простолюдин, были суеверия: все ходили к прорицателям, которые могли предсказывать то, что должно случиться. Астрология, которая пользовалась покровительством при дворе императора Мануила, сохранила свою популярность и при его преемниках. Сомнения и неуверенность в выживании отдельного человека и государства побуждали людей делать эти искренние попытки прочесть будущее.

В этой сложной общественной ситуации зародились политические партии. Появление латинян как основной силы внутри империи ускорило образование союзов, основанных на экономических интересах. Работники и купцы Константинополя, по которым жестоко ударяла конкуренция с освобожденными от налогов итальянцами, были настроены против латинян и хотели выдворить их из империи. С другой стороны, крупные землевладельцы нашли доступный рынок на Западе для своей сельскохозяйственной продукции, особенно растительного масла и вина, и зависели от итальянских купцов в плане перевозок и сбыта. Поэтому землевладельцы благоволили к латинянам и защищали их при дворе. Магнаты также желали ослабить императорский контроль для обретения большей независимости на местах; чтобы сохранить свою власть, чиновничество было против такой децентрализации. Таким образом, бюрократический аппарат в столице оказался в антилатинском лагере городских жителей в противовес пролатински настроенной аристократии при дворе и в сельской местности. Эти две фракции выражали скорее два разных мнения, нежели были организованными политическими партиями, но у каждой был широкий план будущего империи. Столкновения этих взглядов формировали политическую историю Византии в конце XII в. Как только исчезла защищающая рука императора Мануила, итальянские купцы как центр бушующих разногласий получили все основания полагать, что для них теперь наступят тяжелые времена. Но они были далеко не беспомощными и, в конечном счете, навязали свою волю разгромленной Византийской империи.

Глава 2

Наследство Мануила Комнина

Когда Мануил Комнин лежал на смертном одре, он «заговорил со своими приближенными о мальчике Алексее, перемежая слова со вздохами, так как предвидел то, что должно произойти после его ухода в мир иной». Старый император вполне мог опасаться за будущее своего сына: юного Алексея II ожидали большие трудности. Множество политических проблем усиливали основные экономические и общественные проблемы. Мануил, правивший тридцать семь лет с 1143 по 1180 г., провел империю через многие опасности; но за последние годы его удача и мастерство руководителя несколько ослабли, и проблемы резко усугубились. В то время когда он, как мог, двигался против течения, он признавал, что перспективы станут мрачными, когда исчезнет его руководящая рука.

В последние годы жизни Мануила его заботила проблема наследника. Его первая жена Берта Зульцбахская (переименованная в Ирину после брака согласно византийской традиции) в 1152 г. родила ему дочь – их единственного ребенка. Девочку – Марию Комнину – обычно называли «порфирородной» («родившейся в пурпуре»). В 1159 г. Берта умерла, и через два года Мануил женился на антиохийской принцессе Марии, которую византийцы называли Зена. Когда на протяжении нескольких лет Мария не смогла родить сына, Мария Порфирородная стала единственным кандидатом в наследницы престола. Вопрос о ее будущем муже стал для дипломатов предметом чрезвычайной важности. Она была помолвлена с молодым венгерским принцем Белой, который, как казалось в течение некоторого времени, был человеком, который, вероятно, займет византийский трон, но брак так и не состоялся. В конце концов, 14 сентября 1169 г. Мария-Зена родила сына Алексея, который был признан наследником ив 1171 г. коронован как соимператор. Мария Порфирородная была отодвинута в сторонку, а Бела уехал, чтобы захватить трон Венгрии. Мануил оставил свою дочь незамужней, хотя одно время она была обручена с королем Сицилии Вильгельмом II. Император наконец обрел сына, но он не мог быть уверен в том, что увидит, как Алексей достигнет зрелых лет; судьба его народа находилась в руках ребенка или, скорее, его окружения.

Мануил умер, оставив своего сына в страшной опасности, грозившей ему из-за границы. На Западе император ввязался в трехстороннюю борьбу с императором Западной Римской (германской) империи Фридрихом Барбароссой и королем Сицилии. Он надеялся получить признание папы римского и западных королей как единственный законный император, объединив таким образом христианский мир под своей властью. Он соперничал с Фридрихом за власть и влияние в Италии и на Балканах, стремясь при этом возвратить себе королевство Сицилию, которое состояло отчасти из территории, недавно отторгнутой от Византии. Для осуществления своих планов он поддерживал раскольнические фракции во владениях своих соперников: финансировал Союз городов Ломбардии, который, в конечном счете, вышел из-под власти Фридриха в Северной Италии; на юге он подстрекал мятежных норманнских баронов против короля Сицилии и даже послал им на помощь свою армию. Но ему не только не удалось достичь своей цели; он добился того, что в конечном итоге Фридрих Барбаросса и Вильгельм II заключили союз. Помимо освобождения Ломбардии, Мануил мало выиграл, зато стал объектом глубокой и долгой ненависти Фридриха и Вильгельма. Оба они были готовы создавать проблемы его стране после его смерти.

И все же эти два короля представляли собой не такую прямую угрозу, как Венецианская республика с ее флотом. Мануил счел, что венецианцы отнеслись к нему с пренебрежением и предали его, и нарочно нанес им огромный ущерб. В 1148 г. при осаде Корфу произошло случайное столкновение между византийскими солдатами и их морскими союзниками-венецианцами, и вслед за этим последние захватили императорскую галеру, одели негра в одежды Мануила и стали изображать придворные церемонии на потеху зрителям. Дело замяли, но разногласия продолжали возникать. К досаде Мануила, венецианцы неоднократно грабили генуэзский и пизанский кварталы в Константинополе, а в это же время правительство дожа выступило против агрессивной политики Византии в Далмации и Южной Италии. Союз между Византией и Венецией становился все более напряженным из-за богатства и высокомерия венецианских купцов в столице. Мануила, обычно нуждавшегося в деньгах, привлекали их богатства.

Все эти мотивы заставили Мануила порвать с Венецией. Он заманил в империю многих венецианцев – как утверждают, двадцать тысяч – обещанием абсолютной торговой монополии. 12 марта 1171 г. в заранее спланированный момент власти на местах дружно арестовали венецианцев и конфисковали их товары. Некоторые бежали из Константинополя, а основная часть колонистов в Альмиросе в Фессалии бежала на двадцати кораблях, но оставшихся пленников было так много, что их пришлось разместить в монастырях. Финансовые потери венецианцев были огромными, а их подсчеты омрачали византийско-венецианские отношения до Четвертого крестового похода. На следующий год Мануил отразил нападение венецианцев с моря, и переговоры об освобождении пленников тянулись безрезультатно. На тот момент Венецианская республика была недовольна, но отмщение могло подождать.

В то время как Мануил создавал для себя проблемы на Западе, настоящая беда поджидала его в Анатолии. Задолго до этих событий, еще в 1161 г., он заключил справедливый мир с султаном Коньи Кылыч-Арсланом (1155–1192); каждый правитель хотел развязать себе руки для осуществления других планов. Султан, который даже нанес официальный визит в Константинополь, использовал эту передышку, чтобы уничтожить своих соперников – эмиров Каппадокии Данишмендидов. Мануил опомнился слишком поздно, когда в сердце Малой Азии уже возникло объединенное турецкое государство. В 1174 г. под влиянием беженцев-Данишмен-дидов он разорвал договор с сельджуками.

После двух лет пограничных инцидентов император начал поход на Конью. Когда большая византийская армия двигалась с верховьев долины Меандра к Филомелиону, Кылыч-Арслан предложил мир, но он был с презрением отвергнут. Около крепости Мириокефалон султан разместил своих людей в засаде на перевале. Мануил выбрал активные действия и 17 сентября 1176 г. ринулся вперед без предварительной подготовки. Его армия была окружена со всех сторон, разделена на две части и уничтожена. В панике Мануил не предпринял никаких попыток спасти своих людей, но ему и небольшой группе его свиты была дарована жизнь по милости султана. Взамен он должен был лишь уничтожить укрепления двух недавно отстроенных городов – Дорилея и Сублайона и выплатить компенсацию. Кылыч-Арслан знал, что ему незачем требовать чего-то еще, так как его успех был ошеломляющим: большая часть вооруженных сил империи погибла в сражении, и Византия уже никогда не смогла бы начать крупномасштабную наступательную войну. Перед турками лежала Малая Азия; оставшиеся крошечные гарнизоны не могли оказать серьезного сопротивления. Все огромные усилия Комнинов вновь обрести Анатолию пошли прахом; власть и репутация Византии лежали в руинах. Мириокефалон знаменует поворотный пункт, такой же значимый, как и сражение при Манцикерте веком раньше.

На обратном пути Мануил снес стены Сублайона, но отказался сделать то же самое в Дорилее. Так он сохранил одну крепость за счет сельской местности: после тщетных требований выполнить условия договора султан отправил войско из двадцати четырех тысяч турок, чтобы разграбить долину Меандра. Так как нападения никто не ждал, то никакая оборона была невозможна, и турки захватили Траллес, Антиохию и много мелких поселений до побережья Эгейского моря. Мануилу пришлось послать войска из Константинополя под командованием Иоанна Ватаца, который продемонстрировал немалое искусство, организовав засаду на обоих концах моста через реку Меандр, и дождался, когда войско агрессора наполовину перешло через него. Ловушка была успешной, и турецкое войско пало вместе со своим полководцем. Часть вражеской армии утонула в реке – факт, увековеченный византийскими ораторами и писателями.

Для закрепления успеха Мануил сам посетил долину Меандра в надежде восстановить византийскую мощь в Хоназе и Лаодикее. Но весть о его прибытии встревожила турок, и они уклонились от встречи с ним. Император послал Андроника Ангела (отца более поздней династии) и Мануила Кантакузина изгнать турок из Харакса, расположенного к северо-востоку от Хоназа. Андроник остановился для мелкого ремонта в Граос-Гала, но при появлении каких-то бродячих турок он бежал вместе со своим войском. Кантакузин собрал достаточно людей, чтобы защищать отступление, но именно епископ Никита Хонский собрал остатки армии и повел их на Харакс, разбив наголову его защитников. Он вернулся, нагруженный трофеями и гоня турецких овец. Мануил пригрозил, что прикажет протащить труса Андроника Ангела по улицам в женском платье, но смягчился, вспомнив, что Андроник его двоюродный брат, а также то, как мало крови было пролито. На тот момент Кылыч-Арслан был вынужден соблюдать границы.

Другая, менее серьезная, угроза исходила с востока, где на границе Византии воцарился Андроник Комнин как барон-разбойник. Андроник был двоюродным братом Мануила – сыном младшего брата Иоанна II, и эта ветвь Комнинов традиционно враждебно относилась к правящей ветви. Мануил неоднократно пытался заручиться поддержкой Андроника, предлагая ему почести и должности, но всегда получал за это скверную плату: заняв пост правителя приграничной зоны, Андроник не смог удержаться от того, чтобы не вступить в сговор с врагами. Он долго просидел в тюрьме в Константинополе и провел много лет в ссылке в России и на мусульманском Востоке. Посетив Палестину в 1167 г., он встретился с Феодорой Комниной, племянницей Мануила и вдовой короля Иерусалима Балдуина III. Как и многие другие женщины, Феодора не смогла устоять против обаяния Андроника, а он нашел в ней свою единственную любовь. Они вместе бежали к Нураддину в Дамаск, побывали в Харране и Багдаде. В конце концов, турецкий эмир Салтух подарил Андронику замок неподалеку от Колонеи на границе Византийского Понта, где он поселился с Феодорой, их двумя незаконнорожденными детьми Алексеем и Ириной и младшим законнорожденным сыном Андроника Иоанном.

Андроник совершал набеги на территорию Византии, но представлял собой скорее политическую, нежели военную угрозу: после смерти Мануила Андроник мог заявить свои притязания на византийский трон. Его привлекательная личность и любовные подвиги сделали его популярным в Константинополе как среди простолюдинов, так и определенной части придворных и чиновников. Устранить эту опасность было одной из целей Мануила.

Разгром у Мириокефалона сделал очевидной трудность положения Мануила. Великие державы Европы и Средиземноморья были настроены против него. В 1177 г. Венецианский мирный договор положил конец войнам Фридриха Барбароссы в Италии; одним из результатов этого мирного договора было примирение Фридриха с городами Ломбардии и папой римским Александром III. Венецианцы и норманны уже были союзниками, и теперь папа римский спонсировал супружеские узы между германской и норманнской династиями. Этот враждебный блок западных государств уже запустил свои щупальца на Восток, так как еще в 1173 г. Фридрих инициировал отношения с султаном Кылыч-Арсланом. Ненависть к своему византийскому сопернику перевешивала веру германского правителя в единство христиан. После Мириокефалона Барбаросса стал укреплять свою дружбу с турками. Когда приблизительно в 1178 г. византийский император упрекнул Фридриха в этом, правитель Гогенштауфен ответил надменно. Провозгласив, что он единственный истинный римский император, и настаивая на том, чтобы Мануил признал его главенство и верховенство папской церковной власти, Фридрих почти хвастался своими связями с сельджуками. Он обвинил Мануила в том, что тот сорит деньгами, чтобы заставить его (Фридриха) вассалов забыть об их вассальных обязательствах, но это не принесет ему большой пользы.

Последнее обвинение было основано на фактах. Мануил действительно планировал добиться расположения некоторых сторонников Фридриха, чтобы занять его решением вопросов в Италии, где феодальные владыки с Севера были недовольны капитуляцией Барбароссы перед городами Ломбардии. Влиятельный род маркизов Монферратских, во владения которых входили Южные Альпы на северо-западе Италии, усмотрел для себя особенно большую обиду. В ходе долгой борьбы маркиз Вильгельм V был верным сторонником Фридриха, но Венецианский мирный договор привел к тому, что ему пришлось противостоять враждебным городам в одиночку. Вильгельм был уже хорошо знаком с Мануилом, потому что он посещал Константинополь во время Второго крестового похода. Более того, сын Вильгельма Конрад поссорился с личным представителем Барбароссы в Италии – имперским канцлером Христианом, архиепископом Майнцским. Таким образом этот род был готов забыть о своей вассальной верности германскому императору, и после Мириокефалона Мануил Комнин начал вести переговоры. Род маркизов Монферратских был влиятельным, и Мануил делал высокую ставку на дружбу с ними: он предложил свою собственную дочь Марию Порфироносную в качестве супруги одному из членов этого рода. Муж, предназначенный ей, – один из сыновей Вильгельма, должен был приехать в Константинополь и занять высокое положение в Восточной империи. Взамен маркизы Монферратские должны были нанести удар в Италии по власти Фридриха. Вильгельм и его семья с готовностью приняли это предложение.

В женихи Вильгельм выбрал своего самого младшего сына Ренье. В конце августа или в начале сентября 1179 г. семнадцатилетний Ренье прибыл в столицу Восточной империи. Последующие месяцы он провел при дворе императора и сопровождал Мануила в военном походе, возможно против турок. В начале января они вернулись, и месяцем позже состоялась свадьба Ренье и Марии Порфироносной. При своем торжественном вхождении в императорскую семью Ренье получил новое имя – Иоанн в честь отца Мануила и титул кесаря, обычно оставляемый зятю правителя. Ренье-Иоанн также получил права на город Фессалоники, что было, возможно, эквивалентно пронии или феоду в Западной Европе. Нельзя продемонстрировать, что он когда-либо проявил власть над этим городом или этим регионом; возможно, доходы, полученные от них, обеспечивали его поддержку. Латинские летописцы, гордившиеся его успехом, называли эту награду «почетной» (что означает феодальное владение исключительных размеров) или даже «королевством» Фессалоники. Позднее маркизы Монферратские помнили о своих притязаниях на этот город; в нем после Четвертого крестового похода правил в качестве короля брат Ренье Бонифаций.

Тем временем Монферратские выполнили свою часть сделки. Теперь император Западной империи и папа римский объединились с целью сократить Центральную Италию, а их представитель Христиан Майнцский подчинил себе Румынию. В 1179 г. города Тосканы были уверены, что они пострадают следующими. Конрад Монферратский, старший из оставшихся в живых сыновей Вильгельма V, с легкостью собрал из их жителей армию с целью дать отпор германскому канцлеру. В конце сентября 1179 г. неподалеку от Камарино Христиан был застигнут врасплох с несколькими своими сторонниками и захвачен в плен, где провел тринадцать месяцев в различных крепостях маркизов Монферратских. После захвата Христиана Конрад передал его своему брату Бонифацию, в то время как сам он поспешил в Константинополь, чтобы получить награду, обещанную Мануилом. Переговоры, затянувшиеся ввиду ухудшившегося здоровья Мануила и других обуревавших его забот, так и не завершились к моменту смерти императора в сентябре 1180 г. Вскоре после нее Конрад возвратился в Италию. Тем временем, когда Бонифаций узнал о смерти Мануила, он немедленно согласился отпустить архиепископа в обмен на обещание выкупа в сумме двенадцати тысяч иперперов. Захват в плен Христиана Майнцского не привел к политическим последствиям, но ознаменовал конец вмешательства Византии в дела Северной Италии. Тем не менее жители Восточной империи не забыли о своих связях с родом Монферратских.

Пока Мануил старался доставить неприятности итальянским владениям Фридриха, он стремился замириться с Венецией в отношении захвата 1171 г. Республика жаждала освободить венецианцев, все еще находившихся в византийских тюрьмах, равно как и вернуться к своим старым рынкам. В то же время Мануил хотел отделить Венецию от ее союзников. При таких условиях возможно было совпадение воли сторон, но конкретные результаты спорны. Византийский историк Никита Хониат голословно заявляет, что Мануил заключил договор с венецианцами, но их летописцы приписывают окончательное соглашение времени правления Андроника. Документы свидетельствуют в пользу последнего, демонстрируя, что в 1179 г. Мануил освободил некоторых пленников, но годом позже Венеция все еще считала себя в состоянии войны с византийцами. Очевидно, имели место предварительные обсуждения, и Мануил сделал жест доброй воли по отношению к городу, но не было заключено соглашение по окончательным условиям и не произошло сколько-нибудь значительного возобновления торговли Венеции с Константинополем. Тем не менее, когда произошла массовая резня латинян, венецианцы не пострадали. Был подготовлен путь к будущему примирению.

Интерес Мануила Комнина к Итальянскому полуострову не ограничивался маркизами Монферратскими и Венецией. После разгрома у Мириокефалона его политика состояла в том, чтобы заново укреплять или создавать связи с менее значительными державами, чтобы противостоять враждебности Германии, Сицилии и Венеции. На тот момент его друзьями стали Генуя и Пиза. Генуэзцы считали византийцев ответственными за крупный ущерб, нанесенный их кварталу в Константинополе в 1162 и 1171 гг., и их посланники требовали большую компенсацию. Возможно, император и не выплатил ее полностью, но он, безусловно, предложил какую-то. У Пизы отношения с империей были лучше, и в 1179 г. ее посол Булгарино ди Анфосо нанес визит сначала Саладину, а затем Мануилу, вероятно, для возобновления торговых соглашений с Пизой. В конце правления Мануила генуэзцы и пизанцы были основными западноевропейскими жителями в Константинополе.

Браки составляли важный элемент дипломатии Византии, и Мануил, доведенный до крайней нужды, не пренебрегал им. В 1170 г. император отправил одну из своих племянниц Евдокию в Италию, чтобы выразить свою дружбу папе римскому Александру III. Евдокию сопровождали высокопоставленные византийские послы, и она привезла с собой большое приданое. В Вероли, что в Южной Италии, она вышла замуж за Оддоне Франджипане, верного сторонника папы, но к 1178 г. она уже стала богатой вдовой. Папа, очевидно по совету Мануила, устроил ее второй брак – с Гуэльфо, сыном Эрмано ди Паганелло – крупного тосканского землевладельца, тесно связанного с городом Пизой. Свадьба была отпразднована там с беспримерной пышностью; тосканская знать текла в город рекой, и празднества длились двадцать дней. Значение такой богатой и высокородной жены нельзя было проигнорировать, и этот брак скрепил связи Мануила с Тосканой и Пизой.

У императора были и другие кандидаты для международного брачного рынка. По европейским меркам Арагон не был значимым государством, однако туда (возможно, в 1179 г.) Мануил отправил посольство с еще одной племянницей по имени Евдокия. Недостаточная предварительная подготовка помешала осуществлению его плана, так как посланники обнаружили, что Альфонсо Арагонский был уже женат. Вероятно, по совету Альфонсо его вассал Вильгельм VIII Монпелье был выбран в альтернативные мужья. В брачном контракте было оговорено, что даже ребенок женского пола, рожденный в этом браке, мог унаследовать Монпелье, а жители города поклялись поддержать эту договоренность. Приблизительно в 1181 или 1182 г. в этом браке родился единственный ребенок – дочь, получившая имя Мария. Вильгельм VHI вскоре разочаровался в своей византийской невесте и развелся с ней, чтобы жениться на своей любовнице, от которой у него было несколько сыновей. Папа римский отказался дать Вильгельму развод, но Евдокия не смогла восстановиться в своих правах и умерла в монастыре. И хотя у ее дочери Марии была тяжелая жизнь, ее брак с Педро Арагонским влил кровь Комнинов в эту династию. Однако для Мануила союз с Вильгельмом Монпелье не принес удачи: Монпелье не был крупной державой, а Вильгельм был слишком глубоко вовлечен в местные дела, чтобы продвигать политику Византии.

Арагон, расположенный на краю Средиземноморья, возможно, привлек к себе кратковременный интерес Мануила, но гораздо большее внимание император уделял восточному региону этого моря. На протяжении всего своего царствования император желал союза и дружбы с государствами – участниками крестовых походов. В какой-то момент была запланирована и предпринята попытка совершить совместное нападение на Египет, и в 1177 г. сразу же после разгрома у Мириокефалона он постарался вернуться к этому проекту. Посольство во главе с Андроником Ангелом, Иоанном Дукой «великим гетериархом», Александром Травиным и Георгием Синаитом в сопровождении представительного византийского флота прибыло ко двору Балдуина IV для ведения переговоров о совместном походе. Однако в то время человеком, обладавшим самым большим влиянием в Святой земле, был богатый временно проживающий в стране Филипп, граф Фландрский. Не желая ввязываться в опасное предприятие, он затягивал обсуждение и неоднократно выдвигал новые требования к византийцам. По словам Вильгельма Тирского, они приняли все условия, открыто признавая свое желание выполнить соглашение полностью. В конце концов, граф Филипп был вынужден пойти на попятный, ссылаясь на численность врага и трудный путь в Египет. После провала переговоров посланники Византии вернулись на родину.

Тем не менее Мануил стремился культивировать хорошее мнение о себе франков испытанным способом выкупа знатных европейцев из сарацинского плена. Таким образом из турецкого плена был спасен граф Генрих Шампанский. Балдуин Ибелин, владыка Рамлы, захваченный в 1179 г. Саладином, был под честное слово отпущен в Константинополь, чтобы найти средства для выкупа себя из плена, как это сделал Рено де Шатильон, освобожденный после долгого тюремного заключения в Алеппо. До самого конца Мануил сохранял хорошую репутацию в Палестине, где Вильгельм Тирский оплакивал его уход в мир иной.

Мануил также стремился использовать прием брачной дипломатии и в Святой земле. Ближайшим княжеством, участвовавшем в крестовых походах, была Антиохия, которая, как создавалось впечатление, при Боэмунде III была довольно сильна. Этот город всегда был целью Комнинов, и византийская невеста могла бы добиться того, чего не смогла добиться сила оружия. Князь Антиохии лишился своей первой жены в 1177 г.; очевидно, вскоре после этого он женился на Феодоре Комнине – племяннице Мануила и, вероятно, дочери Иоанна Комнина протовестиария. Император, возможно, дал ей в приданое Таре, так как в 1183 г. Боэмунд владел этим городом, мирным путем полученным от Византии. Однако Феодору постигла та же судьба, что и ее кузину в Монпелье: после смерти Мануила Боэмунд отверг ее ради проститутки Сибиллы, которая, возможно, получала плату от Саладина. Латинский патриарх Антиохии Эмери пришел на помощь Феодоре, и между князем и патриархом разгорелась настоящая война; но Феодора так и не вернула себе свои права. Тем не менее Мануил надеялся, что Антиохия поддержит его, а после него – и юного Алексея.

Кульминацией программы Мануила по заключению союзов через брачные узы была свадьба его сына. С самого рождения Алексея его отец много думал о подходящей для него невесте. Собственные предпочтения Мануила и дипломатические потребности Византии в равной степени склоняли его обратить взгляд на Запад. Время от времени возможности брака использовались для того, чтобы привлечь Фридриха Барбароссу, но Мануил с большей надеждой смотрел на Францию с ее потенциалом противовеса германцам. У короля Людовика VII было много дочерей, и его привлекал Константинополь. То же самое византийское посольство, которое в 1179 г. привезло Евдокию в Монпелье, привезло назад восьмилетнюю дочь Людовика Агнес. Она отплыла из Генуи в сопровождении флота из девятнадцати кораблей, предоставленных сторонником Мануила Бальдовино Гуэрцио, вместе с четырьмя галерами из Монпелье. Вильгельм VIII сопровождал их по крайней мере до Пизы. Евстафий Солунский в праздничной речи в честь свадьбы рисует нам нереальную картину встречи Агнес в Константинополе: на протяжении многих дней, по его утверждению, городские дети ожидали ее прибытия, и когда наконец показался флот, город сразу опустел, так как его население ринулось встречать ее. После официального приема ее имя поменяли на имя Анна, и в феврале или марте 1180 г. была проведена торжественная церемония ее бракосочетания с Алексеем в Купольном зале Большого дворца. За этим последовали великолепные празднества, включая игры и зрелища на Ипподроме. Такие празднества также, по-видимому, были устроены в честь Марии Порфироносной и Ренье-Иоанна Монферратского, которые поженились незадолго до этого. Вильгельм Тирский как очевидец признается в своей полной неспособности описать столько великолепия в чем-то меньшем, чем отдельный трактат. Мануил принял все меры к тому, чтобы обезопасить свою династию.

Брак Алексея и Агнес-Анны был венцом дипломатии Мануила. Свадебные празднества последний раз продемонстри-

ровали Константинополю величие империи, так как болезнь уже ходила рядом со старым императором. И все же последним месяцам его жизни не суждено было быть мирными. Нападения турок заставили его совершить еще один военный поход, а сам он инициировал религиозную полемику, которая вызвала гнев у влиятельных церковнослужителей: это очевидно из отчета Никиты Хониата – единственного византийского историка, который писал о последних годах жизни Мануила. В других отношениях император якобы предавался праздности, богословским рассуждениям и предрассудкам. Никита утверждает, что Мануил отказался признавать свою приближающуюся смерть даже тогда, когда патриарх Феодосий Ворадиот пришел к его ложу и побуждал его найти регента, который охранял бы юного Алексея и его мать. Мануил предпочел верить астрологам, толпившимся вокруг его постели, которые сказали ему, что он не только поправится, но и будет править еще четырнадцать лет, наслаждаться любовными интрижками и снова опустошать чужеземные города. Они также предсказали ему, что через семь месяцев планеты сойдутся так, что начнутся разрушительные бури, в связи с чем слуги и приживальщики Мануила советовали ему искать защиты от этой беды. И лишь когда серьезность болезни стала очевидной, император признал, что близится его последний час, и умер, не сделав никаких реальных приготовлений для правления своего сына. И Никита Хониат хочет, чтобы мы поверили нарисованному им портрету суеверного, трусливого правителя.

Другой взгляд на умирающего императора представляет нам Евстафий Солунский в памятной речи. Согласно написанному им, Мануил не ослабил свою деятельность, когда болезнь начала прогрессировать, а занимался тем, что отправлял посольства, писал для них указания и совещался с послами, которые приезжали со всех концов. Он обсуждал различные проблемы со своими советниками, для которых он приводил примеры из прошлого, и это были советы, подходящие и для официальной, и закулисной политики. Он заложил основы для правления своего сына, закончив незавершенные дела и сделав распоряжения на будущее. Ради своего духовного спокойствия и спокойствия своего сына он свободно беседовал с богословами и издал новые хартии о привилегиях и утверждениях для церкви. Как писатель Евстафий, безусловно, не был беспристрастным. Среди его читателей были и юный император, и его придворные, и лесть в адрес усопшего была необходима. Но и другие дошедшие до нас данные о последних месяцах жизни Мануила поддерживают больше рассказ Евстафия, нежели Никиты.

Вильгельм Тирский, который находился при дворе Мануила семь месяцев с сентября 1179 по апрель 1180 г., недвусмысленно заявляет, что Мануил устроил браки своих сына и дочери, потому что знал о своей близкой смерти. Таким образом непредвзятый свидетель противоречит утверждению Никиты, будто император отказывался принять неизбежное. Вильгельм написал эту историческую часть приблизительно в 1182–1183 гг. и мог бессознательно вставить современную ему ситуацию в прошлое. Вместе с тем утверждение Вильгельма может быть записью слов самого Мануила.

Активность Мануила во время его болезни демонстрирует та энергия, с которой он дал отпор туркам. В начале 1180 г., возможно, в марте туркмены напали на Клаудиополис – пограничный пункт в Восточной Вифинии. Осажденный гарнизон был уже готов сдаться. Но когда Мануил получил такие вести, он поднялся с постели, надел доспехи и пустился в путь верхом на коне. Его служители, как пишет Евстафий, прониклись благоговейной надеждой, что его рвение может таким образом победить природу. Пустившись в путь, Мануил двигался быстро и ехал при свете факелов, не останавливаясь на ночевку. Он миновал Никомедию и леса Вифинии так быстро, что опередил свое небольшое войско. Когда турки у Клаудиополиса увидели блеск оружия и доспехов приближающейся армии, многие из них бросили осаду, а остальные были отброшены совместными действиями городского гарнизона и войска императора. Мануил триумфально возвратился как победитель врагов-мусульман. Никита Хониат избегает упоминать, что снятие осады с Клаудиополиса произошло во время последней болезни Мануила; в его тексте эти два события разделены множеством страниц. Только у Евстафия мы узнаем об истинных обстоятельствах.

Несмотря на физическую слабость, император продемонстрировал свою не уменьшающуюся умственную силу, начав богословский спор. От любого мусульманина, обращенного в христианство, требовалось отречься от своей веры в бога Мухаммеда как истинного Бога, который и не породил никого, и сам не был рожден. Мануил считал такое экстремальное отвержение оскорбительным для потенциальных новообращенных и еще до марта 1180 г. предложил убрать его из катехизиса и надписи в Святой Софии. Духовенство немедленно отреагировало, и, когда император попытался перехитрить их, издав гражданский указ, общественное мнение сделало его распоряжение недействительным. Разгневанный таким противодействием и своей болезнью, Мануил собрал епископов в Скутари в мае 1180 г. и пригрозил им собрать полный собор, включая папу римского, так как, по его словам, существующая формулировка отлучает от церкви Самого Бога. Евстафий, митрополит Солунский, поддержанный патриархом Феодосием, высказался против предложения императора. Спор продолжался, но после проволочек и увиливаний Мануила обе стороны осознали необходимость прийти к компромиссу. Соглашение, заключенное в мае 1180 г., исключило былое предание анафеме бога Мухаммеда; новообращенные вместо этого должны были проклясть самого Мухаммеда, его учение и его последователей. Император одержал победу в том, что убрал оскорбительные упоминания мусульманского Бога, тем самым облегчив путь для новообращенных, а епископы предотвратили любое обвинение в том, что Аллах – это еще одно имя христианского Бога, как явствует из православного катехизиса.

В то время как Мануил боролся с иерархами, он также прикладывал большие усилия в дипломатии. Наша информация об этой его деятельности исходит в основном от Вильгельма Тирского, который в 1179 г. возвратился с Третьего Латеранского собора, который проходил в Риме, и добрался до Константинополя в конце сентября. Там он вел беседы от имени папы Александра, хотя и неизвестно, какое именно дело у него было к императору. (Находясь в городе, он имел возможность видеть бракосочетания юного Алексея и Марии Порфирородной.) Вильгельм понимал греческий, и Мануил уважал эту его способность и знал, что Вильгельм занимает высокое положение в Иерусалиме. Архиепископ свидетельствует, что правитель осыпал его и его епархию привилегиями. 23 апреля 1180 г. он получил разрешение возвратиться в Палестину вместе с посольством Византии, состоявшим из знатных и известных людей. 12 мая четыре имперские галеры достигли порта Антиохии.

Вильгельм сообщает нам, что император доверил ему некую миссию к князю Боэмунду III и патриарху Эмери. Боэмунд незадолго до этого сочетался браком с Феодорой Комниной и, очевидно, был с ней еще в хороших отношениях. Как полагал Мануил, он мог быть сговорчивым, услышав предложения от Византии. То, что Эмери был тем, кто должен был принимать посольство, следовало из его необычного положения: будучи патриархом с 1139 г. (Боэмунд правил всего лишь с 1163 г.), Эмери был гордым, амбициозным и искусным политиком, а его авторитет и власть в Антиохии равнялись авторитету и власти самого князя. В 1159 г., когда Мануил контролировал Антиохию, Эмери сотрудничал с ним, хотя согласие между ними было нарушено появлением греческого патриарха наряду с латинским. Эта причина разлада, однако, уже давно исчезла, и император свободно обращался к обоим обладателям власти в княжестве. Какой именно была тема переговоров, Вильгельм на раскрывает.

Из Антиохии Вильгельм отправился в Бейрут, где встретился с королем Иерусалима Балдуином IV, с которым он и византийские посланники, очевидно, вели дела. Вильгельм просто пишет, что он вернулся в Тир 6 июля. Однако какая-то важная просьба была передана Балдуину, так как тот отправил в Константинополь посланника – своего дядю Жослена де Куртене, королевского сенешаля. О его миссии ничего не известно, за исключением того, что он поехал по поручению короля, остался в Константинополе и после смерти Мануила и все еще находился там 1 марта 1181 г. в обстановке заговоров, среди которых находился Алексей II.

Посольства, возглавляемые Вильгельмом и Жосленом, – установленные факты, а Мануил, как вскоре будет отмечено, отправил аналогичных посланцев и к султану Коньи. Несмотря на разрыв отношений между императором и Кылыч-Арсланом перед битвой при Мирикефалоне, между ними существовали давние дружеские отношения. Самое последнее нападение турок на Клаудиополис совершили, вероятно, туркмены (бродячие кочевники приграничных регионов), а не люди по указке из Коньи. Если сдержанность подходила его политике, Мануил, возможно, считал Кылыч-Арслана невиновным в их действиях.

Вильгельм Тирский скрывает суть своих дискуссий с Боэмундом, Эмери и Балдуином IV. Ключ к их содержанию лежит в отрывке из записей Евстафия Солунского, который в 1185 г. написал свой отчет о правлении Андроника Комнина, пока память о недавних событиях у всех была еще свежа. Упомянув о некоторых тиранических действиях Андроника против аристократии, он пишет о бегстве знати за границу. Он утверждает, что те, с кем Андроник поступил несправедливо, «уехали в качестве посланников среди многих величайших правителей восточных и западных регионов. Одни обратились к султану, говоря о произошедшем позоре – смерти недолго царствовавшего императора Алексея, которому предводитель агаренов давал клятву как наследнику своего отца Мануила; другие [обращались] к правителям Антиохии – светскому и церковному, а третьи – к королю Иерусалима, жаждая справедливости, так как оба эти правителя питали истинную братскую любовь и обещали помощь после смерти Мануила его сыну Алексею, которому было причинено зло». Историк далее приводит обращения к западным правителям; и ни про одного из них не сказано, что он имел обязательства перед Византией или Алексеем II.

Из этого отрывка явствует, что Кылыч-Арслан, Боэмунд III, Эмери и Балдуин IV давали «клятвы… питали искреннюю братскую любовь и обещали помощь» Алексею II. Беглецы из Византии полагали, что у них есть право апеллировать к турецкому и латинским владыкам и искать у них справедливости в отношении убийцы Алексея II. Такое допущение наводит на мысль, что в последние месяцы своей жизни Мануил просил этих иностранных правителей гарантировать трон его сыну. Поиски гарантий объясняют причину отправки посольства во главе с Вильгельмом Тирским в Антиохию и Бейрут. Действительно, то, что Вильгельм и Евстафий явно ссылаются на двоих правителей княжества Антиохия – Боэмунда и патриарха Эмери, – доказывает реальность такой договоренности: оба они дали слово и были обязаны выслушивать просьбы о помощи. Вдобавок Никита Хониат отчасти подтверждает тот факт, что султан Коньи имел обязательство защищать Алексея, когда он рассказывает, как в 1192 г. один из нескольких лже-Алексеев II отправился в Конью к Кылыч-Арслану за помощью. Молодой человек упрекнул султана за его небрежность и напомнил ему обо всех привилегиях, которыми его «отец» того удостоил. Очевидно, он потребовал от турок помощи, положенной ему согласно условиям старой договоренности. Сначала Кылыч – Арслан принял юношу с большими почестями.

Зная о своей приближающейся смерти, Мануил предпринял последние дипломатические усилия, чтобы защитить своего сына; но что именно он предложил турецкому и крестоносным владыкам в обмен на их гарантии, остается тайной. В семье Кылыч-Арслана были волевые, непокорные сыновья, любимцем из которых был его самый младший сын. Император, возможно, пообещал взаимные гарантии в отношении турецкого престолонаследия, но в равной степени возможно и соглашение о границах или территории. Перед королем Иерусалима стояла такая же проблема, что и перед Мануилом: он не мог прожить долго, а его наследник был ребенком. Палестине также нужна была помощь в борьбе с Саладином, растущая сила которого была очевидна каждому наблюдателю. Ситуация в Антиохии в то время менее ясна, но Боэмунду, возможно, понадобилась бы помощь против соседей-турок и армян. Вероятно, Мануил делал предложения, основанные на нуждах своих союзников. Тот факт, что Жослен де Куртене не успел завершить свою миссию до смерти Мануила, наводит на мысль о том, что соглашение с королем Иерусалима осталось не заключенным. Однако позднее беглецы из Константинополя считали его обязывающим, значит, какие-то обязательства, очевидно, все же существовали.

Еще одну проблему, которая стояла перед Мануилом в последний год его жизни, создавал Андроник Комнин. Этот авантюрист, представлявший собой в меньшей степени военную угрозу, нежели политическую, ранее объявил о своих притязаниях на трон; и император стремился устранить эту угрозу. Так как Андроник проживал в неприступной крепости в Понте, правитель Трапезунда Никифор Палеолог использовал хитрость, чтобы справиться с ним. Всем была хорошо известна сильная привязанность Андроника к своей возлюбленной Феодоре Комнине, и Никифор схватил ее, застав врасплох. Подавленный этим ударом, Андроник отправил посланцев к императору с просьбой простить его за былые прегрешения. Мануил с радостью согласился, и в июле 1180 г. Андроник прибыл в столицу. Там ему на помощь пришли его драматические способности: он обвил свою шею огромной цепью, конец которой достигал его ступней, и скрыл ее под одеждой. Затем в присутствии императора он сбросил одежду и явил его взору свои оковы. Это зрелище тронуло Мануила до слез, и он приказал, чтобы цепь была снята, а Андроник занял свое законное место при дворе. Андроник не соглашался до тех пор, пока один дворянин не освободил его от цепи своими собственными руками. Эту услугу ему оказал Исаак Ангел.

Мануил потребовал, чтобы раскаявшийся Андроник дал клятву верности правящей ветви Комнинов. Он должен был поклясться в том, что, если ему станет известно о каком-либо плане причинить вред императору или его сыну, он уведомит их об этом и приложит все возможные усилия к тому, чтобы предотвратить преступление. Таким образом, точно так же, как Мануил искал гарантий безопасности Алексея II за границей, он потребовал клятву от самого опасного из внутренних соперников. В обмен на свою капитуляцию и обещание хранить верность Андронику была возвращена Феодора, и он получил во владение огромную территорию, так как стал правителем Понта. Доходы с этой территории оказались в распоряжении Андроника, как будто это была большая прония (Ренье-Иоанн Монферратский, вероятно, владел Фессалониками на таких же условиях). Андроник поселился в Унье, где наслаждался тихой жизнью и ожидал развития событий в столице; но для того, чтобы обеспечить его правильное поведение, трое его законнорожденных детей – Мануил, Иоанн и Мария – находились в Константинополе. Старый император сделал все, что мог, чтобы утихомирить Андроника.

Никита Хониат утверждает, что Мануил, отказавшись признать приближавшуюся смерть, не назначил регентов, которые правили бы империей до достижения его сыном совершеннолетия. Михаил Сириец десятилетием позже писал, что Мануил сделал главным опекуном сына и правительницей империи свою жену Марию-Зену и назначил двенадцать людей знатного происхождения ей в помощь. Между этими двумя крайними заявлениями находится отчет Евстафия Солунского о том, что ребенок был оставлен на попечение своей матери, но и другие люди были назначены регентами. Он называет только патриарха Феодосия, чьи святость и высокие нравственные качества завоевали ему всеобщее уважение. Мы можем лишь гадать, кто были другими членами опекунского совета, но, безусловно, в нем преобладали Комнины и люди, связанные с ними. Более поздние события наводят на мысль, что в него входили Алексей Комнин протостратор – незаконнорожденный сын Мануила вместе с его любимым племянником Алексеем Комнином протосевастом. Едва ли могли быть забыты Мария Порфирородная и ее муж – кесарь Ренье-Иоанн; возможно, были и другие.

В последние месяцы своей жизни Мануил, очевидно, энергично трудился. Он предчувствовал свою смерть, наверное, еще в 1178 г., когда начал устраивать браки своих детей, – и уж точно к апрелю 1180 г. Не оставаясь праздным, он предпринимал все возможные меры к тому, чтобы подготовить вступление на престол своего сына; он лично отразил нападение турок в Вифинии и разработал стратегию, которая заставила Андроника сдаться. Он стремился навязать свою волю церкви в вопросе, связанном с новообращенными в христианство мусульманами. Но больше всего он был занят дипломатией с целью обеспечить мирное вступление на престол и продолжительное правление своего сына. Эти факты разрушают нарисованную Никитой Хониатом картину умирающего безвольного человека, находящегося под влиянием астрологов.

О болезни Мануила нам рассказывает в основном Никита Хониат. Его недуг, характер которого не указывается, начался до марта 1180 г., когда бушевал религиозный диспут. Мануил встал с постели, чтобы изгнать напавших турок. Когда его состояние ухудшилось, он перебрался во дворец Скутари в Дамалисе, где был чище воздух и меньше людей. В мае он имел там беседу с патриархом и заключил соглашения, которые положили конец спору. В июле ему, вероятно, стало чуть лучше, так как он смог дать аудиенцию смиренному Андронику. Возможно, именно к этому периоду явного улучшения относится картина, нарисованная Никитой Хониатом, если в ней вообще есть сколько-нибудь правды. Тогда Мануил мог с пренебрежением отнестись к патриарху и тем, кто делал мрачные пророчества. Позднее болезнь вернулась, Мануил признал, что его конец близок, и, если верить Никите Хониату, заговорил со своими придворными о возможной судьбе Алексея II. Он также дал патриарху письменное заявление, в котором он отрекся от прежней веры в астрологию.

24 сентября император пощупал свой пульс и понял, что конец совсем близко, после чего он удивил своих придворных, потребовав монашеское одеяние. В результате лихорадочных поисков был найден черный плащ; мягкие королевские одежды были сняты, и умирающий император был обернут в грубую одежду для царствия небесного. По словам Никиты Хониата, никто не мог глядеть на него без жалости. Как монах он получил имя Матвей. Вскоре он умер и был погребен в монастыре Христа Пантократора (Вседержителя) на берегу Золотого Рога. На его могилу была положена каменная плита, на которой покоилось тело Христа; эту реликвию Мануил повелел привезти из Эфеса и принес ее на своей собственной спине в монастырь Пантократора.

В долгой истории Византии уход Мануила в меньшей степени является поворотным пунктом, чем битва при Мириокефалоне несколькими годами раньше. И все же в кратковременной перспективе политические последствия 1180 г. принимают преувеличенные размеры. В последние годы жизни Мануил постарался подготовить дорогу для своего сына, но оставил ему в наследство нерешенные проблемы. В Константинополе царило высокое напряжение между франками и греками. Морская мощь Венеции, враждебность Барбароссы, явное злопыхательство Сицилии – все эти угрозы исходили с Запада. Турки могли быть быстро отброшены, но их продвижение было похоже на волны прилива, лижущие замки из песка в Анатолии. Славяне и армяне, которых держали в повиновении Комнины, мечтали об освобождении; а в это время во дворце группировки аристократов и чиновников боролись за власть. При жизни Мануил был на коне и сдерживал всех своей властью, дипломатией и авторитетом. Что могли сделать против этих всех сил ребенок, его мать и пожилой священник? Действительно, что мог сделать гений?

Глава 3

Последние Комнины: Алексей II и Андроник I

Смерть Мануила Комнина положила начало обвалу бедствий. В пределах старых границ империи армяне и сербы заявили о своей независимости; уже никогда эти народы не окажутся под властью Византии. Король Венгрии Бела III возвратил себе Далмацию, которую Мануил забыл возвратить, когда разорвал помолвку Белы с Марией Порфирородной. Венеция, многие жители которой томились в тюрьмах Византии, держалась на расстоянии и выжидала, какой оборот примут события. В Антиохии Боэмунд III бросил свою жену Феодору Комнину, так как теперь, когда союз с Византией стал бесполезным, он мог жениться на своей любовнице. Опасным также было и продолжающееся давление турок на византийские границы в Малой Азии.

Новый император Алексей II, над подготовкой правления которого Мануил столь упорно трудился, только-только отметил свой одиннадцатый день рождения. В шестнадцать лет он должен был стать совершеннолетним, но до этого времени вся полнота власти находилась в руках регентов. Что бы ни делал Мануил, чтобы выбрать сбалансированный опекунский совет, все оказалось бесполезным, так как власть его вдовы Марии-Зены Антиохийской (матери Алексея) превосходила власть остальных. Сам ребенок-император не участвовал в управлении государством, а проводил время в занятиях спортом и охотой.

Придворная знать воспользовалась возможностью, которую предоставило им долгое малолетство Алексея. Инстинкты многочисленных Комнинов, их родственников по браку и других знатных семейств столицы, сдерживаемые Мануилом, теперь сосредоточились на государственных должностях и имперских доходах, чтобы пополнить свои собственные. Их дворцы, свиты и утонченные вкусы требовали постоянных прибавок к их богатствам. Мария-Зена была последним человеком, который препятствовал бы жадности аристократов, так как она была еще относительно молодой и потрясающе красивой женщиной. Она не была заинтересована в стабильном правительстве и не желала вести уединенную жизнь, которую ее проницательный муж навязал ей. Вместо этого она искала себе для развлечения любовника, и велика была конкуренция среди подходящих отпрысков аристократических фамилий за ее благосклонность. Она выбрала Алексея Комнина протосеваста – сына старшего брата Мануила Андроника. Благодаря своему влиянию на нее Алексей к февралю 1181 г. сосредоточил всю власть в своих руках. Он управлял империей ради собственного блага, продавал должности за высокую цену и заставил юного императора издать указ о том, что ни один имперский документ недействителен без согласия протосеваста. Повсеместно ходили слухи о том, что он намеревался жениться на императрице-матери и стать отчимом императора, и Мария-Зена предположительно согласилась на этот план. Для других Комнинов и остальной знати Алексей протосеваст был мерзок не из-за своих прелюбодейных отношений с матерью императора, а потому, что его монополия исключала их из дележки прибылей. Даже латиняне считали его жадность и скупость тягостными.

В то время как столица терпела ненасытного Алексея протосеваста, из последующих событий явствует, что крупные землевладельцы в провинциях пользовались его милостями. Однако крестьяне и горожане жестоко страдали. Подробности мы можем почерпнуть лишь в ретроспективных и, бесспорно, предвзятых комментариях митрополита Афинского Михаила Хониата. В обращении к одному из правителей (или преторов, как их официально называли), позднее присланному Андроником, он заявляет, что до вступления Андроника на престол в 1182 г. Эллада от Темпе до Спарты была государственной фабрикой беззакония и несправедливости. Власть претора была скорее разрушительной, нежели благодетельной для народа. Подобно тому как отступающие персы разбрасывали в полях Фессалии яд, так и преторы наполняли Элладу своими пагубными делами. Особенно тяжкими были налоги на наследство: «…Церберы [чиновники] не позволяли страдающим душам спокойно и легко уйти, а тащили их в суд за их пожитками и разрывали их полотняный саван. По какой причине живые не могут оплакать мертвых? У них нет свободного времени, так как их пристрастно расспрашивают про деньги. Если у мертвых есть какие-то чувства, то умирающий скорбит, я думаю, о живых, которые так страдают». Для живых родственников усопшего, пишет он, не оставалось места, чтобы сесть и оплакать его, потому что все его имущество было захвачено, а сами они подвергались пыткам с целью заставить их выдать место, где спрятаны богатства. Смерть одного человека влекла за собой крушение всего хозяйства и семьи. Эти незаконные изъятия стали следствием продажи должностей.

Правительство протосеваста предпринимало усилия к тому, чтобы переманить на свою сторону монахов, потому что они имели возможность формировать общественное мнение. Мануил Комнин даровал монастырям столицы и близлежащих городов освобождение от уплаты налогов, но затем в катастрофический 1176 год (в этот год состоялась битва при Мириокефалоне. – Пер.) отменил это. В июле 1181 г. протосеваст через Алексея II аннулировал эту отмену и гарантировал пострадавшим монастырям их владения и финансовые привилегии. Монастыри во Фракии и Македонии тоже были освобождены от требований сборщиков налогов или «катепанов» (местных государственных чиновников) сдавать муку или мясо и от покупки или реквизиции жира и пеньки. Преторы, сборщики налогов, катепаны и их слуги в этих провинциях, ищущие жир и пеньку, получили приказ пропускать монастырские земли, как будто они не являлись частью владений, а находились за пределами территорий, облагаемых налогом. На нарушителей приказа налагались суровые наказания.

Алексей протосеваст и его советники тем самым пытались расположить к себе крупных землевладельцев и монастыри путем дарования им привилегий и освобождения от налогов. Эта политика, вредная для доходов государства и власти, встречала сопротивление чиновничества в Константинополе, среднего и низших классов города. Чтобы компенсировать их враждебность, регент обратился к многочисленным проживавшим в городе латинянам. Вильгельм Тирский утверждает, что Алексей протосеваст сильно полагался на помощь и пожелания западноевропейцев. Они составляли сухопутные и морские вооруженные силы в столице, нанятые, как утверждает Михаил Хониат, за большие деньги из различных шаек грабителей. По его словам, произошло варварское смешение народов, которое сопровождалось пьяным насилием и тиранией: власть латинян обвилась, как тис, вокруг живой империи. Антилатинская партия, которая вскоре возникла вокруг кесариссы Марии Порфирородной, начала разжигать ненависть масс к западноевропейцам, которые, по их словам, планировали полностью завладеть городом. Эта пропаганда отражена в утверждении Евстафия Солунского: «Ситуация в действительности была такая: императрица и протосеваст, теряя любовь римлян, обратились к латинянам, подкупая их подарками и предлагая им разграбить город, а римлян превратить в своих рабов, с тем чтобы полностью убедить их и снарядить для сражения… Это реальное обвинение было выдвинуто против латинян, которые не могли правдиво сказать, что они невиновны». Латиняне считали этот период с сентября 1180 по апрель 1182 г. золотым веком, лишь слегка омраченным алчностью правившего фаворита. Чтобы компенсировать казне щедрость по отношению к земельным магнатам, протосеваст, возможно, неукоснительно принуждал собирать те пошлины, которые полагалось взимать с западноевропейцев в городе – пизанских и генуэзских купцов; но, несмотря на эти и различные мелкие жалобы, латиняне настолько отождествляли себя с регентством, что называли его «нашей фракцией».

Протосеваст стремился продолжать направленную на Запад внешнюю политику Мануила. Когда в 1181 или начале 1182 г. герцог Австрийский Леопольд проезжал через Константинополь по пути в Святую землю (его мать была византийской принцессой Феодорой Комниной), он был принят с почестями. По отношению к мусульманскому Востоку протосеваст был настроен еще более примиренчески, чем Мануил: в мае – июне 1181 г. византийские посланники встретились с Саладином в Каире и запросили мира, предлагая освободить сто восемьдесят пленников-мусульман. Саладин принял предложение, и осенью был заключен договор. Эта дипломатическая учтивость в отношении к далеким правителям, однако, не могла помочь империи в решении ее самых насущих вопросов.

В феврале 1181 г. высокомерие и монополия власти протосевастом стали причиной заговора среди влиятельных придворных с целью освободить Алексея II от контроля со стороны его матери и ее любовника. Некоторые вельможи были, очевидно, членами первоначального регентского совета, отстраненными от реальной власти, а другие – видными аристократами и чиновниками. В их число входили: Алексей протостратор (незаконнорожденный сын Мануила), Андроник Лапард (муж племянницы Мануила Феодоры), Мануил и Иоанн (сыновья Андроника Комнина) и Иоанн Дука Каматир, эпарх (градоначальник) Константинополя; ядром этой группы были Мария Порфирородная Комнина и ее муж Ренье-Иоанн кесарь. Принцесса когда-то была наследницей трона, но ее насильственное и деспотическое смещение едва ли допускало приход к власти Марии-Зены; ее муж, с другой стороны, был слишком молод, чтобы сделать что-то большее, чем идти по ее стопам. Остальные придворные вельможи видели в ней естественного лидера в борьбе с протосевастом.

21 февраля, когда двор совершал свое ежегодное паломничество к гробнице святой Феодоры в Батис Риакс неподалеку от Константинополя, заговорщики рассчитывали убить Алексея протосеваста и захватить императора. Их планы были разоблачены, и многие руководители заговора предстали перед Феодором Пантехном – министром юстиции и финансов. Алексей протостратор, сыновья Андроника и Иоанн Каматир были заключены в тюрьму в Большом дворце; сам Пантехн получил должность Каматира и стал эпархом. Лапард и другие бежали за границу, а многих казнили.

Судьи, боясь действовать против пользовавшейся популярностью Марии Порфирородной и ее мужа, тянули до вечера с их арестом. Супружеская пара узнала об этом плане и нашла себе убежище в Святой Софии. Патриарх Феодосий, который был противником власти протосеваста, жалел принцессу, как и остальное духовенство. Находясь в безопасности в храме, она начала кампанию с целью свержения правительства путем народного восстания. Она наотрез отвергла обещанную амнистию и потребовала прощения всем заговорщикам и освобождения заключенных. Протосеваст отказался уступить и от имени императора пригрозил ей арестом. В ответ принцесса наняла грузинских и итальянских наемников и укрепила храм и окрестные здания, включая части Патриаршего дворца и прилегающие небольшие церкви. С помощью священнослужителей она раздала деньги городским нищим, чтобы привлечь их на свою сторону.

Вскоре после того, как кесари (так называли Марию и ее мужа вместе) нашли убежище в храме, к ним пришла группа имперских чиновников, чтобы привести в исполнение волю протосеваста. Когда пара отказалась покинуть храм добровольно, за резкими словами полетели стрелы. На Пасху напряженность усилилась: в следующую пятницу 10 апреля 1181 г. император и патриарх должны были обменяться ежегодным «поцелуем мира», но Феодосий Ворадиот испугался участия в этой церемонии и в последний момент отложил ее. Толпа, собравшаяся посмотреть на процессию, пришла в ярость из-за отсутствия патриарха. Враги Феодосия среди духовенства и знати воспользовались ситуацией, чтобы взбудоражить общественное мнение. Одна группировка, действовавшая в интересах императрицы-матери и Алексея протосеваста, даже открыла императору правду о поведении его единокровной сестры, но донос не произвел никакого действия на беспутного юнца. К полудню население города было уже настолько взвинчено, что началась уличная резня, которая привела к многочисленным жертвам.

Бои шли во всем городе. Большинство жителей встали на сторону Марии из жалости к ней и из ненависти к протосевасту и императрице-матери. Священники с иконами, крестами и хоругвями в руках возглавляли толпу, которая несколько дней подряд собиралась на Ипподроме и за пределами Августеона – церемониальной площади между Большим дворцом, Ипподромом и храмом Святой Софии. Оттуда, громко выкрикивая приветствия императору и проклятия двум регентам, люди напали на расположенный рядом дворец – опорный пункт императорской партии. Городские особняки многих приверженцев протосеваста, в том числе Феодора Пантехна, были разграблены. Впервые со времени восшествия на престол Алексея I Комнина в 1081 г. константинопольская толпа заставила почувствовать свою силу; аналогичные вспышки были характерны и для последующего периода до латинского завоевания.

Встревоженный таким вызовом своей власти, протосеваст собрал во дворце войска из европейской и азиатской армий. Они готовились к решительному наступлению на Святую Софию, а в это время принцесса приказала разрушить дома между огромным храмом и Августеоном. Ее войска заняли Милий (триумфальную арку за Августеоном) и маленькую церковь Святого Алексея на софийской стороне огромной площади. Рано утром 9 мая 1181 г. императорские солдаты под командованием Саббатиоса Армянина вышли из дворца, чтобы завладеть церковью Святого Иоанна Богослова в Диппионе, обращенной к Святой Софии и стоящей на другом конце большого открытого пространства Августеона. В середине утра императорские силы вытеснили сторонников кесарей из Милия и церкви Святого Алексея, и в то же самое время другие войска из дворца оккупировали узкие улочки, ведущие к Святой Софии из других городских кварталов. Таким образом они изолировали принцессу от ее сторонников среди населения. Несмотря на неоднократные перемены фортуны, императорские войска добились преимущества, и к концу дня сторонники кесарей удерживали только Святую Софию и подступы к Августеону через здание Thomaites и Макрон (очевидно, это аркада, идущая вдоль второго яруса Thomaites). Солдаты императора даже заняли pronaos (нартекс – притвор, помещение с западной стороны христианской церкви) огромного храма, но не смогли пройти в двери и войти в неф. Тогда кесарь Ренье-Иоанн собрал сто пятьдесят своих сторонников (возможно, это были итальянцы из его собственной свиты) в Макроне и, по словам Никиты Хониата, приказал им выдворить нападавших из церквей. Этот отряд пошел в атаку и изгнал императорских солдат с Августеона, убив одного человека, который явился единственной потерей в тот день, упомянутой Хониатом. И хотя кесарийцев было, очевидно, слишком мало, чтобы удерживать огромную площадь, и они отступили в свои укрепленные здания, солдаты императора боялись снова оккупировать эту площадь. Стычки продолжались до тех пор, пока не наступила ночь.

В то время как казалось очевидным, что сторонники императора в конечном счете победят, их победа могла повлечь за собой бой и резню внутри Святой Софии – осквернение, которое могло лишь нанести вред авторитету уже и без того непопулярной власти. Так как компромисс казался возможным, патриарх повел переговоры с императрицей-матерью. Напомнив ей о последствиях осквернения церкви, он запросил перемирия. Андроник Контостефан, Иоанн (Ангел) Дука и другие представители знати поддержали эту просьбу, и принцессе, ее мужу и их сторонникам была дарована амнистия. Однако другие лидеры заговора остались в тюрьме.

Так закончилась «священная война» (названная так священнослужителями вроде Евстафия Солунского), которая велась в самих стенах огромного храма. Латиняне участвовали в ней с обеих сторон: итальянцы кесаря хорошо сыграли свою роль, а сторонников императора поддержала дворцовая охрана, состоявшая из франков и варягов. Большая колония латинян в Константинополе поддержала протосеваста. Как burgesses (феодальные подданные империи), латиняне должны были оказывать правительству помощь и давать советы, и по этому поводу два независимых латинских хрониста приписывают победу режима помощи западноеврпейцев. (Евстафий считал, что латиняне намеревались использовать эту войну в качестве оправдания разграбления города и порабощения византийцев, но сделать это им помешала ее кратковременность.) Константинопольская чернь, подогреваемая ненавистью к западноевропейцам, поддержала Порфирородную. События вели к кульминации в отношениях двух народов, которые жили бок о бок в этом древнем городе.

Заговорщиков, которые засели в Святой Софии, защищали клятвы, гарантировавшие их безопасность, но ни слова не было сказано в отношении патриарха, которого протосеваст обвинил в поощрении сторонников кесарей. Поэтому Алексей перед высшими церковнослужителями обвинил Феодосия Ворадиота в подстрекательстве к мятежу и использовании храма в качестве крепости. Он быстро добился бы низложения Феодосия, если бы кесарисса не поддержала своего недавнего благодетеля. Протосеваст все же добился отправки патриарха в монастырь на остров Теревинф, расположенный в Мраморном море, а приверженец правящей власти стал управлять храмом в ее интересах. Позднее протосеваст перевел патриарха назад в Константинополь – в монастырь Христа Пантепопта. В конечном итоге, вероятно, осенью 1181 г. под давлением императрицы-матери и других членов семьи Комнинов он разрешил Феодосию вернуться на патриарший трон. Путешествие Феодосия из монастыря Пантепопта в патриарший дворец заняло целый день, настолько шумным был прием, оказанный народом человеку, мужество и святость которого завоевали ему любовь народных масс.

Попытка Марии Порфирородной свергнуть существующий режим изнутри провалилась. Бунта народных масс было недостаточно перед лицом обученных и дисциплинированных наемников, и лишь нападение на город извне могло внушать надежду на успех. Народ это отчетливо понимал: в разгар штурма толпой дворца 10 апреля 1181 г. распространился слух, что армия Андроника Комнина достигла азиатского берега Босфора, и огромная радость и новое воодушевление вновь охватили противников протосеваста.

На самом деле приход этого существующего по слухам войска состоялся почти через год после рассматриваемых событий. Его полководец Андроник Комнин (сын брата Иоанна II Исаака севастократора) был народным любимцем благодаря своим дерзким поступкам и несогласию с политикой Мануила I. Высокий и статный, с раздвоенной бородкой, которую можно увидеть на монетах, отчеканенных с его портретом, на тот момент он был мужчиной слегка за шестьдесят, но сохранил все свои умственные и физические способности и обладал отличным здоровьем. О его характере существуют самые различные мнения, но все они сходятся в том, что им двигало желание добиться власти. Он выбрал путь лжереформатора, не чуравшегося актов насилия. В годы его правления, как утверждают, в столице чередовались периоды жестокости с разнузданными оргиями в его загородном убежище. Его более ранние любовные похождения, известные во многих местах, не насытили его в преклонном возрасте; он даже прибегал к наркотикам, чтобы взбодрить свои угасающие сексуальные возможности. Свои последние дни на свободе он провел в компании своей жены и любимой наложницы, которые просили за него, когда он попал в руки своих преследователей. Одаренный острым умом, он особенно выделял послания Павла, фразами из которых он пересыпал свои письма. Ему нравилось общество образованных людей, как светских, так и церковнослужителей, но, что отличало его от византийцев, совсем не любил богословские споры: однажды он пригрозил бросить императорского секретаря Иоанна Киннама и архиепископа Новых Патр Евфимия Малаки в реку Риндакос, если они не прекратят спорить о том, что означала фраза Христа: «Мой отец более велик, чем я». И все же подобно своим современникам Андроник был чрезвычайно суеверен и горел желанием узнать будущее.

С поста правителя Понта Андроник наблюдал за тем, как разворачиваются события в Константинополе. В число заговорщиков в 1181 г. входили его сыновья Мануил и Иоанн, которые теперь были заложниками в Константинополе, взятыми для гарантии его хорошего поведения. Другие лидеры движения обменивались с ним письмами, а его дочь Мария была среди людей, укрывшихся в Святой Софии. Спустя месяц после заключения перемирия все те, которые получили амнистию, должны были предстать перед властями в знак демонстрации своего правильного поведения. Но оказалось, что Мария бежала к своему отцу в Синоп, где и сообщила о том, что случилось в столице. Она рассказала, как население искало спасения сначала у Бога, а затем надеялось на Андроника, которого люди ставили лишь чуть ниже Бога. Пришли еще письма, подтверждавшие все то, что рассказала Мария, и просившие его поторопиться, чтобы спасти город. Помощь изнутри казалась гарантированной, а деньги и людскую силу можно было заимствовать в Понте. Оправдание было найдено быстро: перед смертью Мануила Андроник дал клятву поддерживать его и его сына Алексея и защищать их от всех угроз. Он начал с того, что написал письма юному Алексею II, патриарху Феодосию и противникам протосеваста, в которых он выражал недовольство передачей власти фавориту Марии-Зены и, используя свои риторические таланты и фразы из посланий апостола Павла, представил себя с самой благоприятной стороны. Он даже утверждал, что Мануил дал ему особое поручение оберегать Алексея II, что было искаженной интерпретацией его клятвы.

По-видимому, Андроник провел большую часть 1181 г., собирая войско и формируя флот из небольших торговых судов; значительную часть его солдат составляли, вероятно, пафлагонские наемники. К осени Андроник был готов выступать, но он продвигался вперед очень медленно, чтобы создать ложное впечатление, будто он ведет большую и неповоротливую для маневров армию. По мере своего продвижения он занимался пропагандой: заявлял, что будет лучшим опекуном для Алексея II, чем Алексей протосеваст, который целыми днями спал, а по ночам кутил; он также подкупил некоторых влиятельных людей. Так Андроник шел вперед, не вступая в сражения, только Никея под управлением Иоанна (Ангела) Дука и далекая Фракисийская фема оказали ему сопротивление. В последнюю входила долина Меандра и прилегающие к ней регионы; ее столицей была Филадельфия, а правителем – Иоанн Комнин Ватац великий доместик.

В конце концов, протосеваст послал армию под командованием Андроника Ангела дать отпор наступающему мятежнику, но его войско потерпело поражение, а полководец был вынужден бежать в Константинополь. Там его допросили насчет присвоенных денег, выделенных для войска, и обвинили в проандрониковских настроениях. Ангелу и его сыновьям, включая будущих императоров Исаака II и Алексея III, пришлось забаррикадироваться в своем особняке, из которого они безуспешно пытались взбунтовать народ. Вскоре их вынудили бежать к самому Андронику, который принял их как земных ангелов (игра слов, связанная с их фамилией). Переход Ангелов на сторону противника весной 1182 г. настолько воодушевил Андроника, что он прошел мимо Никеи и Никомидии к берегам Босфора. Он разбил лагерь на высотах над Халкидоном, а его флот встал на якоря вдоль побережья.

Андроник попытался распределить свое войско таким образом, чтобы произвести максимальное впечатление на обитателей Константинополя: его лагерь вдоль высот был таким протяженным, а бивачные костры столь многочисленными, что произвели значительный эффект. Если верить Евстафию, который писал в явно антиандрониковском духе, те люди, которые проводили инспекцию армии, сочли условия неблагоприятными. Боевые корабли на самом деле были шлюпками, палатки были расставлены на большом расстоянии друг от друга, войско представляло собой пестрое многонациональное сборище, а кони в кавалерии едва годились для верчения мельничных колес. Посетители приходили в лагерь в большом количестве – сначала тайком, а затем и открыто. Несмотря на свое разочарование, они решили довериться личным качествам Андроника и предложили ему переправиться через пролив.

Тем временем Алексей протосеваст не сидел сложа руки. Его войска, не считая дворцовой охраны, были рассеяны после разгрома Андроника Ангела, но у него по-прежнему оставался флот. Часть его он полностью укомплектовал верными ему латинянами, а другую часть – византийцами. Он хотел передать командование флотом латинянину, но великий адмирал (мегадука) Андроник Контостефан настоял на своем праве занимать главную властную должность, соответствующую его положению. Этот флот перегородил Босфор, не давая возможности нападающей армии переправиться на другой берег. В такой тупиковой ситуации протосеваст предложил Андронику провести переговоры. Георгий Ксифилин (один из священников Святой Софии и будущий патриарх) отправился в качестве посланника в Халкидон, где предложил Андронику прощение, большое вознаграждение и высокую должность, если он прекратит свой мятеж. Однако было сказано, что Ксифилин предал свое посольство, не сообщив Андронику все предложения. Мятежник гордо отверг предложенное и в ответ выдвинул свои условия: протосеваст должен уйти со своего поста и дать полный отчет о своем правлении, императрица-мать должна быть отправлена в монастырь и пострижена в монахини, а юный император должен получить свободу править согласно воле своего отца. Безвыходное положение продлилось еще два дня, пока Андроник Контостефан со всеми кораблями с командами, состоявшими из византийцев, не переметнулся к бунтовщику в Халкидоне.

Это событие было последним ударом по надеждам Алексея протосеваста на успешную оборону города. Представители константинопольских простолюдинов теперь свободно перемещались через проливы. И хотя на них сильное впечатление произвели красноречие и личность Андроника, они все еще хотели поторговаться с ним. Протосеваст, видимо, пассивно ожидал решения своей судьбы; вероятно, он надеялся, что его защитит латинская колония. Он не сумел результативно использовать удерживаемых заложников, включая сыновей Андроника – Мануила и Иоанна. Возможно, он боялся, что давление на заложников заставит церковь, защищавшую недавних заговорщиков, заключить союз с простолюдинами, и надеялся на помощь церкви в достижении компромисса. Вместо этого в один прекрасный день в апреле 1182 г. пленники были освобождены, а сам протосеваст схвачен франками из собственной охраны, которых, очевидно, подкупили сторонники Андроника. Ночью арестованного перевезли из дворца в Дом Михаилица – часть Патриаршего дворца, где его охрана не давала ему даже спать до тех пор, пока не вмешался патриарх. Через несколько дней его под градом оскорблений толпы отвезли к морю и в Халкидон, где он был ослеплен с согласия Андроника и видных аристократов. Очевидно, он закончил свои дни в монастыре.

Теперь Андроник должен был выполнить свою часть соглашения с лидерами толпы, в поддержке которых он нуждался. Вековая ненависть населения к западноевропейским торговцам, мешавшим им торговать, должна была получить выход. Пока сам Андроник выжидал в Халкидоне, он послал отряд своих пафлагонских варваров в город, чтобы удостовериться в том, что толпа может безнаказанно напасть на латинские кварталы. В апреле 1182 г. последовала резня латинян, которая стала вехой в растущей враждебности Востока и Запада. Этот удар не был направлен на латинских наемников из дворцовой охраны, которые не только могли защитить себя, но и перешли на сторону Андроника. Население накинулось на купцов, их семьи, а также католических монахов и священнослужителей, которые жили в многолюдных кварталах вдоль Золотого Рога. Главными жертвами стали пизанцы и генуэзцы, так как на тот момент в городе было мало венецианцев (разрыв Мануила с Венецией практически не был преодолен). В напряженной атмосфере дней, последовавших за арестом и заключением протосеваста в тюрьму, некоторые итальянцы получили предупреждение от своих друзей-византийцев о грозящем им нападении и вместе со своими домочадцами погрузились на корабли, стоявшие в гавани; но большинство из них остались в своих домах.

При нападении толпы не было сделано никаких попыток защититься. Группы простолюдинов рыскали по улицам в поисках латинян. Первыми жертвами стали те, кто был беспомощен: женщины и дети, старики и больные, священники и монахи. Их убивали на улицах и в домах, вытаскивали из их убежищ и лишали жизни. Жилища и церкви, заполненные беженцами, сжигали, а в больнице госпитальеров Святого Иоанна больных убивали прямо в кроватях. Церковнослужители были особыми объектами ненависти толпы. Папскому посланнику кардиналу Иоанну отрубили голову, привязали ее к собачьему хвосту и таким образом протащили по городу. Неродившихся младенцев вырезали из утроб матерей. Толпа даже выкапывала мертвецов и глумилась над трупами. Православные священнослужители возглавили поиски спрятавшихся латинян, чтобы отдать их в руки убийц. Некоторых западноевропейцев – якобы четыре тысячи – пощадили, но лишь для того, чтобы продать в рабство туркам. Вот к такому концу привели латинян в Константинополе их гордость и власть.

Но не все латиняне пали жертвами этой кровавой бойни. К тем, кто сел на корабли до ее начала, присоединились многие, которые спаслись бегством, когда толпа начала наступать. Несколько кораблей были сожжены у береговой линии, когда беглецы пытались попасть на них. Многие уцелевшие суда были византийскими боевыми кораблями, которые протосеваст передал латинянам для борьбы с Андроником. Теперь более сорока четырех галер и множество более мелких кораблей направились к Принцевым островам (в Мраморном море неподалеку от города), где выжившие собрались на совет. Полные гнева, они решили отомстить, выбрав самые легкие и доступные для этого цели: монастыри, которыми были усеяны острова и побережье Мраморного и Эгейского морей. Они были не только очень богатыми, но и беззащитными. Более того, в них обитали монахи, смерть которых стала бы отмщением за преступления столичного православного духовенства и смерть латинских монахов и священников. Немедленно начались грабежи и поджоги этих монастырей. Пока осуществлялось это возмездие, к флоту присоединялись все латинские корабли, которые встречались на его пути, чтобы нарастить его численность. Были разграблены многие прибрежные города, и даже Фессалоники подверглись короткому визиту, но не понесли существенного ущерба. За этим последовал уход генуэзских и пизанских купцов из провинциальных городов империи; кто-то из них уехал в Сирию, а другие вернулись в Италию.

И хотя Генуя и Пиза сильно пострадали как по числу убитых горожан, так и по количеству утраченного имущества и товаров, они не стали совершать прямых нападений на империю. Возможно, несчастья, которые постигли венецианскую экспедицию, попытавшуюся нанести ответный удар за нападения Мануила в 1171 г., помешали этим двум городам последовать этим путем. Возможно, Византия, возрожденная Андроником, казалась слишком сильной для них; и союз нового императора с Венецией, который вскоре был заключен, возможно, удержал от любых кровавых действий. Вместо этого власти Генуи и Пизы разрешили своим гражданам получать частную компенсацию с корабельных перевозок и территории Восточной империи. Так появилась напасть – пираты, которые за несколько лет опустошили Эгейские острова и превратили устья рек Ликии в прибежища мародеров. Ущерб, нанесенный генуэзскими и пизанскими корсарами, был таким огромным, что, когда посланцы этих городов впоследствии потребовали большие суммы в качестве компенсации за массовую резню, представитель императора отпарировал, что претензии Византии, связанные с убытками, причиненными пиратами, уравновешивают и отменяют требования итальянцев.

Отчасти из-за нарушения связи между Константинополем и Западной Европой как последствия массовой бойни латинян эхо событий, произошедших в этом городе, было явно приглушено на Западе. Среди итальянских летописцев только пизанец упоминает о них; и лишь немногие авторы по ту сторону Альп затрагивают эту тему. Однако власти двух пострадавших городов об этом не забыли и составили отчеты о своих убытках, чтобы представить их будущему правителю Византии. Все итальянские купцы, вероятно, понимали глубину той ненависти, которую питали к ним византийцы, и степень опасности их положения в Константинополе, так как когда латиняне наконец вернули себе свои позиции в нем, они старались укрепить их, организовав оборону своих кварталов и получив дополнительные гарантии безопасности от властей. Массовая бойня сделала итальянцев острожными и продемонстрировала, что экономического главенства недостаточно без политической власти. В конечном счете, когда становилось очевидно, что византийские императоры ненадежны, их заменяли на правителей-латинян. Так появилась одна из причин Четвертого крестового похода.

Так как теперь не оставалось никакой альтернативы принятию Андроника в качестве законного регента империи, патриарх Феодосий прибыл в Халкидон, чтобы выразить ему свое повиновение. Андроник приветствовал его с уважением как единственного истинного и благочестивого сторонника юного Алексея II. Однако еще умирающий Мануил предупреждал патриарха о характере и намерениях Андроника, и он сразу же получил этому подтверждение. Патриарх сказал: «Я раньше лишь слышал о тебе, а теперь я вижу и отчетливо узнаю (тебя)». Андроник уловил двойной смысл и ответил: «Узри сильного армянина». Когда Андроник похвалил патриарха за его заботу об императоре, Феодосий ответил, что он действительно ранее заботился о мальчике, но с того момента, когда Андроник взял власть, он стал считать Алексея II погибшим. Андроник потребовал объяснить, что это значит, но патриарх побоялся открыто обвинить его в планировании убийства и просто переложил свою ответственность за воспитание мальчика на мятежника.

Пока Андроник находился в Халкидоне, делами в городе заправляли его друзья и доверенные лица. Когда все было подготовлено, он пересек пролив. Император и императрица-мать были отосланы во дворец в Мангане, где Андроник попытался наладить с ними контакт и выразил свое почтение императору, однако к Марии-Зене отнесся с пренебрежением. Затем Андроник разбил свой лагерь в пригороде Филопатионе, прежде чем войти в сам город, где к нему присоединились все представители знати. Однажды ночью возле его палатки был схвачен нищий, которого горожане заподозрили в колдовстве с целью навредить Андронику и стихийно сожгли его, чтобы угодить новому регенту. Наконец, он официально вошел в город и сначала отправился к могиле Мануила в монастыре Иисуса Пантократора. Людям показалось, что там он плакал; но, по слухам, он на самом деле изрыгал оскорбления над могилой своего врага, давая выход своей ненависти ко всей семье Мануила. Андроник проживал по очереди в частных особняках видных аристократов, забрав у них бразды правления и заново знакомясь с богатством и властью их владельцев, ведь он жил вдали от столицы много лет. В конце концов он поселился в House Michaelitzes в Патриаршем дворце, сделав его центром своей деятельности.

На Троицу 16 мая 1182 г. Андроник заново короновал Алексея II в Святой Софии. На церемонии регент встал на колени перед императором и на реликвии – Истинном Кресте поклялся поддерживать и защищать его. Для пущего эффекта он отнес Алексея II из храма во дворец на руках. Император получил разрешение продолжать свои занятия, в том числе охотой, но он был окружен охраной, преданной Андронику; особенно тщательно следили за тем, чтобы к императору не приближались никакие люди, враждебные новой власти.

Сам Андроник контролировал администрацию. Так как он желал расширить партию верных ему людей, он в первую очередь наградил своих сторонников. Пафлагонцы и другие, сослужившие ему хорошую службу, получили почести и подарки, а самые высокие должности перешли к его сыновьям и главным сподвижникам. Большое количество влиятельных людей, включая большинство крупных чиновников, перешли на его сторону. Он подготовил себе путь с помощью пропагандистской кампании, когда шел с войском на столицу: ничего не желал крупный чиновник больше, чем того, чтобы власть (как провозглашал Андроник) снова оказалась в руках центрального правительства, и тогда провинциальные землевладельцы больше не будут поступать по-своему. Евстафий утверждает, что лишь несколько человек сторонились нового регента; даже добрые христиане не увидели ловушки, которые он расставлял.

Подчинение оппозиции новой власти было такой же насущной необходимостью для Андроника, как и рост рядов его приверженцев. Иоанн Комнин Ватац, великий доместик и правитель Филадельфии, уже был готов выступить против Андроника. Он активно побуждал своих сторонников в азиатских городах бороться с фракциями, которые поддерживали там Андроника. Началась гражданская война, победа в которой явно склонялась на сторону Андроника. Вскоре после укрепления своих позиций в Константинополе (вероятно, летом 1182 г.) Андроник послал войско в Филадельфию под командованием Андроника Лапарда. Этот полководец, недавно вернувшийся из ссылки, был участником заговора Марии Порфирородной. Его войско было достаточно велико, чтобы осадить город. Ватац был слишком стар и болен, чтобы энергично командовать своей армией, а его двое сыновей не смогли ничего поделать с Лапардом, поэтому Ватац приказал доставить себя на вершину холма, с которого он руководил сражением, и разгромил войска противника. Однако спустя несколько дней он умер, и жители Филадельфии, которые чувствовали свою изоляцию и, наверное, находились под влиянием проандрониковских элементов, отправили регенту прошение о прощении. Двое сыновей Ватаца были вынуждены бежать сначала к султану Коньи, а затем на Сицилию. Однако на пути к этому острову их корабль прибыл на Крит; там их узнал какой-то солдат-франк, и их бросили в тюрьму, а впоследствии ослепили по приказу Андроника. На тот момент Малая Азия была разгромлена.

Внутренняя оппозиция, а особенно устранение ее возможных будущих лидеров, также занимали мысли Андроника. Принцесса Мария Порфирородная проявила себя как человек, способный организовать заговор против бывшего правителя. У нее были последователи среди жителей Константинополя, которые соперничали со сторонниками Андроника. Вдобавок она была близкой родственницей императора, и у нее было больше прав на корону, чем у регента. Поэтому ее и ее мужа Ренье-Иоанна Монферратского всегда держали во дворце, хоть и обращались с ними уважительно и гуманно. Однако впоследствии они умерли: кесарь вскоре после своей супруги. По слухам, которым не полностью доверяет даже Никита Хониат, евнух Птеригионит давал им медленно действующий, подрывающий силы яд; с этой целью его и подкупил Андроник.

Другую опасность представляла императрица-мать Мария-Зена Антиохийская, которая могла однажды задумать освободить Алексея II от контроля со стороны Андроника. В присутствии знати он обвинил ее в заговоре против государства, настроил против нее население и получил согласие патриарха Феодосия на ее изгнание из дворца. Прежде чем осуществить это решение, Андроник поинтересовался мнением судей велума, которые входили в главный судебный орган империи. Трое судей (Деметрий Торник, Лев Монастериот и Константин Патренос), которые в то время находились в оппозиции к Андронику, спросили его, по распоряжению ли императора Марию-Зену удаляют из дворца, тем самым ставя под сомнение действия регента. Андроник пришел в ярость и вскричал: «Это люди, которые подстрекали протосеваста к жестоким поступкам! Схватить их!» Но прежде чем охрана сумела выполнить приказ, стоящая рядом толпа окружила трех судей и избила их до полусмерти. Марию-Зену немедленно выслали в монастырь Святого Диомеда.

До сих пор Андроника поддерживала большая часть придворной знати, ненавидевшей протосеваста; фактически его успех зависел от того, что на его сторону переметнулись Андроник Ангел и мегадука Андроник Контостефан. Очевидно, удаление из дворца императрицы-матери встревожило этих людей, так как в этот момент сформировался заговор. Его возглавили двое вышеупомянутых людей, их сыновья и логофет дрома (министр иностранных дел) Василий Каматир Дука; но к заговору примкнули и многие другие. Андроник быстро раскрыл заговорщиков и послал солдат схватить виновных магнатов. Среди схваченных оказались Контостефан, четверо его сыновей и Каматир; они были ослеплены. Многих посадили в тюрьму, и некоторые из них были позднее ослеплены, но Андронику Ангелу и шестерым его сыновьям удалось скрыться на корабле, нагруженном пустыми кувшинами, на котором они бежали в Сирию, где отец умер; его сыновья стали непримиримыми врагами Андроника Комнина.

История Марии-Зены на этом не закончилась. Раскрытие заговора заставило многих из тех, которые, возможно, были вовлечены в него на периферии, внезапно стать пылкими сторонниками нового режима. Чтобы показать свое рвение, они требовали крови императрицы-матери. Ее обвинили в том, что она написала своему деверю – королю Венгрии Беле III и предложила ему вторгнуться в Балканские провинции. Андроник издал указ о казнях предателей империи, который подписал Алексей II. Согласно его положениям, регент принял решение лишить Марию-Зену жизни. Для исполнения приговора Андроник выбрал своего сына Мануила и брата своей жены – севаста Георгия, но они отказались, сказав, что не одобряют казнь. Это был лишь первый из нескольких случаев, когда Мануил открыто воспротивился жесткому курсу, взятому его отцом. Разгневанный такой осторожной позицией членов собственной семьи, Андроник передал это поручение своим ставленникам Константину Трипсиху этериарху (начальник личной охраны императора) и евнуху Птеригиониту. Они утопили Марию-Зену, чьи красота и несчастья тронули даже здравомыслящего Никиту Хониата настолько, что он выразил свое сожаление по этому поводу.

После заговора Контостефана – Ангела Андроник приступил к террору в отношении знати: одни были отправлены в ссылку, другие – заключены в тюрьму или ослеплены. Всему этому у Андроника были следующие предлоги: принадлежность к знатному сословию, военный опыт или пренебрежительное отношение к нему с их стороны в прошлом. Их знатность связывала их с императорской семьей, давая им косвенные основания претендовать на трон. Мужчины, имевшие опыт военных действий, могли быть опасными противниками на поле боя, как это продемонстрировал Иоанн Комнин Ватац. Андроник на протяжении многих лет был не в ладах с придворными Мануила, а возраст не смягчил его нрав и не ухудшил память. Теперь погоня за его благосклонностью стала такой неистовой, что возможно стало предательство между друзьями и членами семьи. Доносы и ответные доносы стали обычным делом, и даже шутки и случайные фразы доносили безжалостному регенту. Доносители присоединялись к жертвам своих доносов в тюрьме, слуги предавали хозяев. Однажды Иоанн Кантакузин набросился с кулаками на евнуха по имени Цита, который возложил вину за происходящие в обществе бедствия на некомпетентность Алексея II, и за такое нападение вельможа был ослеплен и брошен в тюрьму.

Бедствий, упомянутых евнухом, было много, особенно на границах империи. Марию-Зену обвиняли в поддержании связи с королем Венгрии Белой III, и именно оттуда империи стала грозить самая непосредственная угроза. После смерти Мануила Бела возвратил себе Северную Далмацию и Зару; теперь, увидев для себя шанс, он оккупировал пограничные города Белград и Браничево в долине Дуная и стал продвигаться по Моравии. Ниш, до недавнего времени процветающий город, был захвачен, и завоеватель двинулся по долине реки Нишавы к Софии, откуда он увез реликвии святого Иоанна Рыльского в венгерский Гран. Летом 1183 г. Беле безуспешно противостояла византийская армия под командованием Алексея Враны и Андроника Лапарда. Венграм активно помогали Стефан Неманя и сербы, которые добились независимости Рашки и Зеты сразу после смерти Мануила. Теперь они стремились расширить свои владения, и Неманя вскоре получил остатки византийской Далмации. Бела, очевидно, ушел из Софии, но сохранил за собой Белград и долину Моравы. Это было начало краха власти Византии на Балканах. Когда в 1189 г. там проходили крестоносцы Барбароссы, большинство городов были в запустении.

Султан Коньи Кылыч-Арслан II не замедлил воспользоваться ситуацией. В то время когда Андроник захватил власть в Константинополе, а Ватац поднял восстание, он усилил натиск на границы империи. Созополис в Писидии был взят, Кютахья – разрушен, и даже Атталия на средиземноморском побережье подверглась нападению. Лишь после разгрома Ватаца султан вроде бы прекратил агрессивные действия; при этом его двор по-прежнему предоставлял убежище тем, кто спасался от Андроника.

Прежде чем надеть императорскую корону – каково и было его намерение, – Андроник счел необходимым привязать к себе тех членов семьи Комнинов, которых он не отправил в ссылку и не казнил. Ему также очень хотелось избавиться от патриарха Феодосия, который пользовался огромной популярностью в народе. Чтобы достичь этих целей разом, он предложил своей незаконнорожденной дочери Ирине от любовницы Феодоры Комнины – дочери брата Мануила Исаака севастократора – заключить брак. Ирина должна была выйти замуж за незаконнорожденного сына Мануила Алексея протостратора, матерью которого была другая Феодора Комнина – дочь одного из братьев Мануила. Однако Ирина и Алексей состояли в запрещенной степени родства. Андроник отправил в синод краткое письмо, которое было зачитано и народу, в котором доказывал (если верить Никите Хониату), что этот брак будет способствовать соединению восточной и западной частей империи и освобождению узников, равно как и продвижению многого другого, полезного народу. Мнения в синоде разделились, но его большинство, подкупленное деньгами и почестями, одобрило этот союз, и церемония бракосочетания состоялась под руководством архиепископа Болгарского. Одержавшие верх члены синода утверждали, что раз оба ребенка незаконнорожденные, то они в глазах закона не имеют отношения к своим отцам, а значит, нет никаких препятствий для заключения брака. Патриарх Феодосий не смог «проглотить» такой довод и отказался одобрить этот брак, несмотря на угрозы; но он добровольно удалился в монастырь на острове Теревинф, где и прожил оставшуюся жизнь. Андроник с радостью воспринял эту молчаливую отставку и избрал нового патриарха Василия Каматира (не путать с его тезкой – ослепленным логофетом дрома), который возглавлял проан-дрониковское духовенство.

Теперь препятствия к тому, чтобы Андроник надел императорский пурпур, были убраны; не хватало только оправданий. Зная, что толпа верит его словам и доверяет лишь ему в спасении империи, он принялся будоражить общественное мнение, которое должно было потребовать его коронации. Сначала он начал громко сетовать на свои невыносимые ношу и страдания, которые он претерпевает, служа народу, и вздыхать по своей былой приятной жизни в Понте, где он наслаждался богатством и сокровищами искусства. Он попросил освободить его от его трудов, утверждая, что иконы Одигитрии достаточно, чтобы защитить город от бед. В то же время он приказал демагогам разжигать в народе суеверный страх того, что если он покинет город, то город погибнет, если он, Андроник, не будет связан с Алексеем II. Многих людей из народа, а также тех аристократов, которые были приверженцами Андроника, взволновала эта угроза; восстания в городах Вифинии – Никее и Бурсе – стали финальным аккордом. Итак, в сентябре 1183 г. Андроник подготовил декларацию о необходимости иметь зрелого правителя, наряду с более младшим, и его доверенные лица стали подстрекать народ кричать: «Долгие лета Алексею и Андронику Комниным, великим римским императорам!» Собравшиеся массы народа сопровождали Андроника из его резиденции в Патриаршем дворце во Влахернский дворец на другом конце города. Обнаружив, что дворец заполнен людьми, которые уже оказывают Андронику императорские почести, Алексей II нехотя согласился, чтобы тот стал его соимператором. На следующий день Андроник был коронован в Святой Софии, и его имя теперь звучало первым в приветственных возгласах на том основании, что имя более старшего по возрасту должно предшествовать имени более младшего. Еще раз дав клятву поддерживать Алексея II, Андроник въехал в Большой дворец через церковь Христа в Халки вопреки традиции.

Следующий шаг – избавиться от Алексея II. Вскоре после своей коронации Андроник собрал своих друзей, которые заявили, что империи нужен только один правитель, и осудили молодого на смерть. Стефан Агиохристофорит, Константин Трипсих и Феодор Дадиврин были назначены исполнителями приговора. Однажды ночью они задушили Алексея II шнуром и принесли его тело Андронику, который будто бы пинал его и оскорблял родителей Алексея. Ему прокололи одно ухо, и к нему была приложена печать Андроника; затем у тела отрезали голову и поместили ее в Калабат. Тело было погребено со стенаниями в море хартулариями Иоанном Каматиром и Феодором Хумном. Андроник попросил патриарха Василия Каматира освободить его от клятв, данных им Мануилу и Алексею II, и от любых других клятв, которые он уже нарушил. В обмен на это отпущение грехов патриарх потребовал, чтобы на придворных церемониях он и синод сидели на низких стульях рядом с троном; эта просьба была удовлетворена, но, как утверждает Никита Хониат, эта привилегия просуществовала лишь несколько дней.

Почти не оплаканный, Алексей II исчез с исторической сцены, так и не сыграв сколько-нибудь значительной роли. Константинопольская чернь, которая раньше проявляла какую-то привязанность к сыну Мануила, предпочла сильного правителя юноше с сомнительными способностями.

Но еще оставалась вдова Алексея Агнес-Анна, дочь короля Франции Людовика VII. По словам Никиты Хониата, она была еще ребенком, которому не исполнилось двенадцати лет; но Андроник (старше ее на полвека) принял решение жениться на ней, так как желал еще теснее связать себя с оставшейся в живых представительницей дома Мануила и обезопасить себя от любого бунта от ее имени. По имеющимся свидетельствам, девочка не хотела принимать убийцу своего мужа, но церемония была проведена. Византийские авторы считали этот противоестественный союз между юностью и старостью одним из главных преступлений Андроника и увековечили его в витиеватых и высокопарных литературных произведениях.

Во время своего регентства при Алексее II Андроник был весьма озабочен своим публичным имиджем, так как хотел выглядеть защитником Алексея. На торжественных церемониях он склонялся перед юношей и даже носил его на плечах. На дверь храма Сорока Севастийских мучеников, которая выходила на рыночную площадь, он повелел прикрепить портрет их обоих; на портрете он был изображен одетым в платье простолюдина: одеяние из темной ткани достигало ему до бедер, а белые сапоги доходили до колен. В руке у него был изогнутый, направленный вниз меч, в изгибе которого была изображена голова юного императора. Так Андроник, видимо, хотел показать, что он будет отбивать удары, нацеленные в шею императора. Он еще раньше выбрал храм Сорока Севастийских мучеников как место своего последнего упокоения; он украсил его и приказал перенести в него останки своей первой жены. На картинах, висевших на стенах пристроек этой церкви, он выставлял напоказ свою силу в сценах успехов на охоте, а на одной даже было изображено, как он режет и готовит мясо. В других местах города по его приказу были поставлены его статуи, а одну из них – бронзовую – он намеревался поставить на вершину Анемодулионской колонны, стоявшей на главной площади города. Он приказал испортить статуи очаровательной Марии-Зены: на них она теперь стала выглядеть старой и увядшей. Так он рассчитывал повлиять на народные массы. Для образованных людей он сравнивал себя с Давидом, но, если тому пришлось выходить лишь за пределы Палестины, чтобы сразиться с амаликитянами, он, Андроник, прошел все земли на Востоке и везде восхвалял Христа и выступал в роли его апостола.

Отчасти благодаря этой пропаганде Андронику удалось поддерживать свою популярность на очень высоком уровне. Такие примеры, как спонтанное нападение толпы на трех судей, иллюстрируют степень его власти. Однако, как только он добился короны, он изменил свое отношение к жителям Константинополя. Часть своего времени он проводил в пригородных дворцах, где развлекался с танцовщицами и наложницами. Когда он находился в городе, он уже перестал быть таким доступным и окружил себя охранниками-варварами, которые плохо или вообще не говорили по-гречески. Он жил в страхе перед своими врагами, а у дверей его спальни спала громкоголосая собака. Он начал смеяться над простотой горожан, которых он так легко провел. Над арками рыночной площади он повелел установить рога огромных убитых им оленей, чтобы и продемонстрировать свою удаль, и (если верить предвзятому свидетельству Никиты Хониата) посмеяться над людьми, намекая на неверность их жен. Летом 1184 г., когда рухнула ограда императорской ложи на Ипподроме и убила шестерых человек, Андроник пришел в ужас от того, что толпа в панике сметет его, и только настоятельные просьбы его друзей помешали ему бежать во дворец.

Коронация Андроника в сентябре 1183 г. была моментом его триумфа. Получив корону, он позволил мятежникам в Вифинии временно жить спокойно, в то время как он отдыхал во Фракии. Он охотился и совершил паломничество к могиле своего отца Исаака севастократора, находившейся в монастыре, основанным им в Бере. Он почтил могилу, поставил возле нее ограду и одарил императорскими украшениями в память о неисполнившихся честолюбивых устремлениях отца к императорской короне. Вернувшись в столицу под Рождество, он провел остаток зимы, наблюдая за турнирами и посещая зрелища. Из-за того, что он воздерживался от дурных поступков, по словам Никиты Хониата, это время многие называли безмятежными днями.

Тем не менее узурпация власти и убийство не могли не повлечь за собой проблем. Армия Андроника под командованием Алексея Враны и Андроника Лайарда воевала на берегах Нишавы и Моравы с вторгшимися венграми. Врана и солдаты, видимо, были верны новому императору, но Лапарда сильно обеспокоила произошедшая смена власти. Будучи в прошлом противником протосеваста и приверженцем Марии Порфирородной, он не был верным сторонником Андроника. Он также был женат на племяннице Мануила Комнина и поэтому имел причину опасаться преследований со стороны Андроника как член императорской семьи. Не находя поддержки своим взглядам в балканской части империи, он принял решение присоединиться к мятежникам в Вифинии. Он оставил армию и сначала отправился посоветоваться со своей семьей в Адрианополь, откуда начали распространяться слухи о его намерении. Андроник настолько боялся военной доблести этого человека, что написал правителям в Азии, что Лапард идет на восток с официальной миссией и все, что он будет делать, согласуется с волей императора. Наряду с этой попыткой дискредитировать Лапарда в глазах руководителей восстания он направил тайные указания своим доверенным лицам. Лапард со своими друзьями поплыл через Мраморное море, но когда он сошел на берег в Атрамиттионе, то был схвачен Кефалом, местным властным лидером, который был там блюстителем интересов Андроника. Лапард был ослеплен и заключен в монастырь Христа Пантепопта в Константинополе, где и закончил свои дни.

Если справиться с Андроником Лапардом оказалось легко, то с мятежниками в Вифинии все было не так просто. Как уже говорилось ранее, их восстание началось в сентябре 1183 г. и послужило Андронику оправданием надеть императорский пурпур. Почву для восстания следует искать в сопротивлении провинциальных магнатов и местных чиновников плану реформ Андроника. В Никее восстание возглавили Феодор Кантакузин и Исаак Ангел; в Бурсе – Феодор Ангел и двое менее известных людей Лев Синесий и Михаил Лахан, которые, возможно, были должностными лицами при прежней власти. Братья Ангелы недавно возвратились из Сирии, куда они бежали с отцом; другой их брат, Константин, незадолго до этого был брошен в тюрьму, возможно, после своего необдуманного возвращения в Константинополь. Зимой 1183/84 г. Андроник оставил бунтовщиков в покое, хотя все же написал «глупцу» Синесию и «бездельнику» Лахану, чтобы они прекратили либо бунтовать, либо жить, «так как причинение нам вреда и ваше существование не угодны Богу и неприемлемы для нас, Его слуги». Той же зимой город Лопадион, находившийся на берегу реки Риндакос, присоединился к восставшим.

Как только вторжение венгров перестало представлять угрозу, Алексей Врана повел свою армию из Европы на помощь Андронику для нападения на Вифинию. Сначала Врана был отправлен в Лопадион; он захватил его, а затем присоединился к Андронику, осаждавшему Никею. Этот город со множеством недовольных солдат и наемников-турок держался стойко; особый гнев у Андроника вызывали его жители, которые со стен города выкрикивали в его адрес грубые оскорбления. Когда с помощью дерзких вылазок жителям города удалось уничтожить осадные машины Андроника, тот прибег к военной хитрости. Из Константинополя была привезена мать Ангелов Евфросинья Кастамонитисса и привязана к верхней части кожуха тарана. Осажденные пришли в ужас, но не в смятение, перебили солдат у тарана точными попаданиями метательных снарядов спасли женщину и сожгли таран. Андроник был обескуражен и разбранил своих людей за неповоротливость.

Однажды Феодор Кантакузин следил за проезжавшим мимо городских стен Андроником и совершил вылазку из восточных ворот, чтобы напасть на него напрямую. Но нападение Кантакузина было столь стремительным, что его конь упал, а сам он вылетел из седла и был мгновенно убит пехотинцами Андроника. Кантакузин был душой обороны города, и его смерть привела жителей в крайнее отчаяние. Исаак Ангел был настроен заключить мир, и архиепископ вывел процессию, состоявшую из женщин, детей и представителей духовенства, молить о пощаде. Андроник пощадил население, но казнил или отправил в ссылку многих знатных людей, а турецких наемников он приказал посадить на колья и поставить их вокруг города. Исаак Ангел был отправлен назад в Константинополь целым и невредимым, получив разрешение мирно жить в своем родовом особняке. Позднее Михаил Хониат похвалил его за то, что он смягчил гнев жестокого Андроника и спас городское население.

Немедленно началась осада Бурсы. По повелению Андроника в город были выпущены стрелы с письмами, в которых горожанам было обещано прощение, если они отдадут ему на расправу своих лидеров. Произошло много сражений, но капитуляция считалась неизбежной, так как защитникам города не удалось уничтожить осадные машины императора. В конце концов отчаявшиеся солдаты оставили стены города, и в него ринулись императорские войска. Так как не было заключено никакого перемирия, Андроник не чувствовал себя обязанным сдерживать свою ярость. Синесий, Лахан и сорок других лидеров восстания были повешены, другие были брошены в ямы умирать, а большая часть населения попала в тюрьму. Феодор Ангел был ослеплен, посажен на осла и отправлен скитаться в чужих краях; лишь милость кочевников-туркоманов спасла его от смерти. Теперь Андроник направился в Лопадион, взятый ранее Враной, где также дал волю мщению: тамошний епископ был ослеплен за то, что не предотвратил восстание. Андроник покинул Вифинию, оставив за собой фруктовые деревья, увешанные страшным урожаем.

Противостояние Андроника придворной знати, проявлявшееся еще при жизни Алексея II, теперь стало главной темой государственной политики. Он всегда находился в конфликте со знатными семьями, которые группировались вокруг Мануила, и он поднялся до вершины власти на волне народного восстания в Константинополе против этого класса. По всей империи он поощрял народ поддерживать свою власть, и его реформы были задуманы для пользы низших классов. У Евстафия сохранился пересказ речи Андроника, обращенной к его сыновьям и их женам; и хотя выражения, вероятно, недостоверные, они все же представляют его политику так, как ее понимали в народе. Сыновья – даже отважный Иоанн – были напуганы тем политическим курсом, который взял Андроник; но император сказал им, что, когда он умрет, лишь они одни будут великими и под их властью будет находиться народ, состоящий из мясников, пекарей, производителей благовоний и им подобных, которыми легко управлять; когда нет титанов, они смогут править пигмеями. Действия Андроника мотивировались ненавистью к аристократам и стремлением укрепить власть его семьи.

Политика императора в сельской местности была направлена на разрушение власти магнатов; общими фразами говорится о том, что он наказал их за жадность и изгнал их с властных постов, а на их место прислал чиновников из столицы. Он был неумолим в своих суждениях против богатых людей, которые угнетали своих соседей. Вскоре после обретения им власти декабрьским указом 1182 г. он отменил «простагму» (приказ – грен.) Мануила, в которой аристократам и стратиотам (воины, набиравшиеся из свободных крестьян, обязанные служить в ополчении фемы. – Пер.) запрещалось продавать свои земли кому-либо, за исключением представителей их собственных классов. (Стратиотов – бывших крестьян теперь можно было сравнить с западными рыцарями среднего достатка, которые были собственниками земель, доходы с которых могли обеспечить им покупку коня и доспехов.) Эта мера была направлена на уменьшение территориальной базы власти магнатов. Однако требовалось немало времени, чтобы такой указ возымел свое действие, и ничего не свидетельствует о каком-либо сокращении владений магнатов за короткое время царствования Андроника.

В Константинополе император казнил, ослеплял или заключал в застенки представителей знати по малейшему поводу. Над теми, кому он позволил жить в принадлежавших им дворцах (таким как Исаак Ангел, его дядя Иоанн [Ангел] Дука и сыновья Иоанна), Андроник установил контроль. Семейные группы, такие как вышеупомянутое семейство Ангелов, были связаны воедино клятвой верности существующей власти, согласно которой, если один из них совершает акт предательства, пострадают все остальные. Так, когда Андроник счел, что Давид Комнин предательски сдал Фессалоники викингам, он бросил в тюрьму мать и брата Давида. Указ об объявлении вне закона от августа – сентября 1185 г., который грозил казнью всем, кто находился в тюрьме, и всем их друзьям и родственникам, возможно, был последней попыткой применения этого принципа. Принудительная дача клятвы была поразительно успешной, так как после бегства Ангелов больше не было заговоров аристократов против Андроника.

Многие видные деятели бежали за границу. Евстафий упоминает членов семей Малеинов, Даласенов и Кладонов среди других знатных людей, которые бежали из страны; некоторые присылали людей из своей свиты в качестве своих представителей. Самым выдающимся беглецом был Алексей Комнин виночерпий – сын старшего брата Алексея протосеваста Иоанна, у которого имелись серьезные наследственные притязания на византийский трон. Аристократы уезжали к султану Коньи, которые давали клятву защищать сына Мануила Комнина, и к князю и патриарху Антиохии и королю Иерусалима, которые тоже давали аналогичные клятвы. На Западе они стремились к папе римскому, королю Франции и германскому императору, герцогу Монферратскому, королю Венгрии и другим монархам, но особенно к королю Сицилии. Будущий император Алексей Ангел нашел себе убежище у Саладина. К ним присоединялись купцы-латиняне, гражданские служащие и наемники, которых Андроник изгнал и совместные усилия которых в конечном счете и способствовали крушению его власти.

Хотя Андроник в целом враждебно относился к представителям семьи Комнинов, однажды он проявил себя даже слишком щедрым. Исаак Дука Комнин был сыном дочери Исаака севастократора – брата Мануила I; его тетей со стороны матери была Феодора Комнина, возлюбленная Андроника. В последние годы жизни Мануила Исаак был отправлен на Сицилию правителем, но после 1180 г. его захватили в плен армяне. На протяжении нескольких лет он томился в заточении, пока, вероятно, в 1184 г. Андроник и тамплиеры не выкупили его из плена. Андроника побудили к этому мольбы его любимой Феодоры, а также просьбы двух своих знатных приверженцев – Константина Макродуки и Андроника Дуки, которые, возможно, состояли в родстве с Исааком Комнином. Возможно, он также хотел прибрать к рукам значимого представителя рода Комнинов и потенциального руководителя восстания или нападения на него самого. Оказавшись на свободе, Исаак Комнин боялся возвращаться в Константинополь и использовал присланные ему средства, чтобы перебраться на Кипр, где он представил поддельные письма с назначением его правителем острова. Как только его приняли на Кипре, он объявил о своей независимости от Константинополя и стал таким же тираном, как и сам Андроник. Он даже взял себе титул василевс и, возможно, назначил патриарха, который и короновал его. Таким образом, территориальный распад империи Комнинов продолжался как на востоке, так и на Балканах.

Тиранические действия Андроника потрясали всех наблюдателей. Никита Хониат сообщает, что с момента его вступления в Константинополь он стремился убить кого-нибудь каждый день или, по крайней мере (Никита перефразирует свое утверждение), придать кому-нибудь зверский, устрашающий вид. Повсюду было столько шпионов и информаторов, что знатные люди не могли спать, боясь даже снов об императоре. Его методы были предвестниками методов современных тоталитарных режимов, так как его агенты могли явиться ночью, чтобы увести с собой своих жертв, вырывая мужей из рук их жен. Даже женщин бросали в тюрьму, пытали, морили голодом и ослепляли, по словам Никиты Хониата.

Так как его авторитет среди населения начал падать, Андроник почувствовал необходимость предложить людям кровавые зрелища. Первый такой спектакль состоялся как непосредственный результат бунта на Кипре. Константин Макродука и Андроник Дука – верные и даже восторженные приверженцы Андроника – настояли на выкупе Исаака Комнина и взяли на себя ответственность за его хорошее поведение. После начала бунта Исаака Андроник пришел в ярость и за неимением более подходящих объектов обратил свой гнев на этих двоих. Сначала он приказал им заставить Исаака возвратиться в Константинополь; когда они не смогли выполнить приказ, император устроил для них публичное наказание. В День Вознесения 30 мая 1185 г. огромное количество людей собралось в Филопатионе (пригород Константинополя), и начался официальный суд. Двое аристократов молили о пощаде. С места встал Стефан Агиохристофорит с обвинением Макродуки в предательстве и швырнул в него камень; толпа закидала обоих камнями, и оба несчастных чуть не расстались с жизнью. Андроник приказал их увезти и посадить на колья на берегу Золотого Рога – Дуку на северной его оконечности напротив еврейского кладбища, а Макродуку – у Босфора на пляже напротив Манганского монастыря. Когда кто-то из друзей императора попросил позволения похоронить тела, он заявил, что не желал их смерти, но закон оказался сильнее его воли.

Вскоре толпе было предложено аналогичное развлечение. Незаконнорожденный сын Мануила Алексей протостратор был женат на дочери Мануила Ирине. Какое-то время он сначала был особенно близок императору, но его родство с императорским домом было настолько тесным, что он не смог устоять перед искушением составить заговор. В этом его поощряли двое братьев по фамилии Севастьян. Алексей стоял слишком высоко, а они слишком низко, чтобы давать друг другу взаимные гарантии. Вскоре после казни Дуки и Макродуки о заговоре стало известно. Братья были повешены на берегу Золотого Рога напротив Перамской паромной переправы, а Алексей ослеплен и заточен в крепость Челу на побережье Черного моря неподалеку от Босфора.

Но самые страшные ужасы Андроник приберег для слуги Алексея по имени Мамал, который поощрял своего хозяина, доставляя ему книги пророчеств о будущих императорах. Для Мамала император приказал сложить огромный костер посреди сфендона – изогнутого конца Ипподрома, который служил театром. Вокруг него он поставил людей с длинными пиками, которые загоняли несчастную жертву в пламя до тех пор, пока тот не упал замертво. Его книги были сожжены вместе с ним. Городские жители, которых хотел развлечь Андроник, были тронуты до слез жестоким зрелищем, и шаткий авторитет императора не укрепился, как он рассчитывал.

Константин Макродука, Андроник Дука и Алексей протостратор были приверженцами власти; и революция не закончила пожирать своих детей. Константин Трипсих был одним из доверенных лиц Андроника при подготовке убийства Марии-Зены и Алексея II, и Никита Хониат утверждает, что в своем рвении быть полезным императору с Трипсихом соперничал только Стефан Агиохристофорит. Трипсих погиб из-за переданной императору завистливым соперником случайно сказанной фразы о том, что Иоанн (выбранный императором любимый сын Андроника) будет всего лишь шутом, когда придет к власти. За эту фразу Трипсих был ослеплен и брошен в тюрьму по приказу Андроника, пережив, по словам Никиты Хониата, пытки, на которые он сам до этого обрекал многих других людей.

В 1185 г. популярность Андроника пошла на убыль, а опасность со стороны варягов приблизилась; и орган, состоявший из руководящих общественных деятелей в Константинополе, под названием сенат периодически мог оказывать сопротивление и изменять волю императора. Георгий Дисипат, чтец в Святой Софии, высказался против Андроника, заявив, что тому доставляет удовольствие лишь насаживать людей на вертел и преподносить их, жаренных на углях, своей жене. Дисипат чуть было не пострадал именно так, как он описал, «будучи поданным уж и не знаю на каком блюде», по словам Никиты Хониата, «но уж точно на огромном», когда вмешался его тесть Лев Монастериот. И хотя толпа чуть не убила Монастеориота за смелость поставить под сомнение выселение Марии-Зены из дворца, он сохранил за собой значимое положение. Теперь ему удалось сформировать мнение сенаторов в отношении Дисипата. Слухи о захвате сицилийцами Дураццо (в настоящее время Дуррес в Албании. – Пер.) уже тревожили общественность, и поэтому Андроник сдержал себя, и Дисипат провел оставшиеся месяцы его правления в тюрьме, молясь о том, чтобы о нем забыли.

В то время как именно преследование Андроником представителей высшего класса и его насильственные действия запечатлелись в умах современников, его конструктивные усилия по реформированию системы управления Комнинов производили впечатление на тех, кто мог их оценить. В частности, Никита Хониат как представитель чиновничества в какой-то период правления Андроника рисует картину идиллического процветания в провинциях, являющуюся контрастом кровавым деяниям императора в столице. Однако он предоставляет очень немного конкретных данных для подкрепления своих утверждений. Прежде чем анализировать размах этих изменений, мы должны изучить его управленческий аппарат, так как его выбор должностных лиц не только обусловливал успех или неуспех его реформ, но и указывает на истинность его притязаний на то, чтобы называться реформатором.

В первую очередь поражает то, что Андроник безо всяких сомнений использовал представителей знати до тех пор, пока они оставались ему верными. Среди самых близких к нему людей были: Константин Макродука, женатый на сестре его любимой Феодоры Комнины, и Андроник Дука – сумасбродный молодой человек, который ценил предоставленную ему свободу своих желаний. Незаконнорожденный сын Мануила Алексей протостатор тоже пользовался доверием Андроника. Все трое принадлежали к высшей знати, близко связанной с троном. Для командования армией полностью годились только аристократы. Среди них, хотя Андроник Лапард и выступил против него после смерти Алексея II, Алексей Врана верно служил новому режиму до конца. Когда Андроник собрал войска для отражения норманнского вторжения в 1185 г., он принял решение разделить командование (вероятно, чтобы ни один полководец не имел возможность восстать против него). Четыре из тогдашних семи назначенных полководцев были представителями знати: его собственный сын Иоанн, Андроник Палеолог, Мануил Камица и Алексей Врана.

Известные правители провинций при Андронике были выходцами почти в той же пропорции из высшего класса. Во время войны с норманнами он отправил из дунайских провинций в Дураццо своего зятя Романа, неутолимая жадность которого лишала жителей желания защищать город от нападавших. Для командования там войсками он послал талантливого офицера Иоанна Врану, а для управления Фессалониками – Давида Комнина – представителя неизвестной ветви императорского рода, который обоснованно боялся императора больше, чем норманнов. Возможно, он скорее предал бы Фессалоники, чем снова попал бы в руки императора. Андроник не подвергал осуждению всю знать, а использовал тех ее представителей, которые подходили для его целей и были готовы служить ему. Имеющиеся свидетельства наводят на мысль о том, что он пострадал от своих решений чуть больше, чем извлек пользы.

Когда Андроник шел из Понта в Константинополь, он призывал к новой централизации управления империей; власть, отнятую у провинциальных магнатов, следовало вернуть императору и его доверенным лицам – профессиональным чиновникам. Поэтому неудивительно, что значительная часть этого класса была среди преданных ему сторонников нового режима. Главной фигурой администрации, по-видимому, был хартуларий Феодор Хумн, на жадность которого позднее жаловались пизанцы и который однажды наложил вето на крупную реформу из соображений экономии. Тем не менее в войне с норманнами он проявил себя как самый храбрый полководец Андроника. Среди важных «унаследованных» от времен правления Мануила людей был императорский секретарь Михаил Агиофеодорит, который пользовался доверием Андроника до самой его смерти. Феодор Маврозом с Пелопоннеса заработал себе репутацию исключительным рвением на императорской службе, а севаст Иоанн Маврозом (вероятно, родственник Теодора) привел армию из Пелопоннеса для снятия осады с Фессалоник. Димитрий Торник, судья при Андронике, принадлежал к известной семье чиновников. Михаил Аплухир – член семьи, служившей Мануилу, был одним из прислужников Андроника, если верить Евстафию Солунскому. Аплухир оставил после себя поэму-диалог, написанную в традициях Иоанна Цеца (византийский филолог, плодовитый комментатор античных авторов. – Пер.). В начале 1186 г. Михаил Хониат написал Феодору или Феодосию Мацуку, бывшему секретарю Мануила, что, работая у Андроника, тот исполнял роль старозаветного пророка, служа Господу и смягчая кровожадного тирана. Роль Льва Монастериота в качестве судьи и председателя сената уже была упомянута. Константин Трипсих гетериарх, который сыграл свою роль в убийствах императрицы-матери и императора, видимо, принадлежал к роду имперских служащих; двое правителей Эллады при Андронике – Никифор Просух и Димитрий Дримис (которым Михаил Хониат адресовал свои речи) – тоже родом из этого же класса. И наконец, сам Никита Хониат какое-то время служил тирану.

«Новых людей», которых Андроник ввел во власть в годы своего правления, было на самом деле гораздо меньше, чем профессиональных чиновников. Человеком, который находился между этими двумя группами управленцев, был коринфянин Исаак Аарон, увезенный на Сицилию во время войны с норманнами в 1147 г.; там он и выучил латынь или итальянский язык. Позднее он служил Мануилу в Византии в качестве переводчика; но в 1172 г., движимый злобой, он выдал свою миссию венецианцам, и, когда об этом стало известно Мануилу, он приказал ослепить Аарона. При Андронике Аарон снова вышел на первый план как советник императора и побуждал его к назначению суровых наказаний.

В результате следующий император Исаак Ангел приказал вырвать Аарону язык. Другим советником Андроника, не имевшим известных связей с профессиональным чиновничеством, был Константин Патрен; его Евстафий называет известным льстецом. И тем не менее он был одним из трех судей, которые воспротивились Андронику, когда тот решил изгнать императрицу-мать. Феодор Дадибрин (очевидно, начальник одного из подразделений охраны во дворце) совершил убийство Алексея II, а также ездил с его поручениями в провинции.

Самым прославившимся выскочкой был Стефан Агиохристофорит («носитель святого Христа»), которого ненавидевшие его люди называли «Антихристофорит» («носитель антихриста»). Он был весьма скромного происхождения; его отец был сборщиком налогов; за попытку жениться на женщине знатного происхождения ему был отрезан нос. Он заработал себе репутацию человека безрассудного и хвастливого, и его старались избегать все добродетельные люди Константинополя. Будучи еще и честолюбивым, он начал околачиваться возле императорского дворца; однажды в присутствии Андроника он выразил свое сожаление о том, что столько замечательных людей получили хорошие должности, а ему, который гораздо замечательнее их, не было дано возможности проявить свои таланты. За такое нарушение этикета его тут же побила охрана, но Андроник решил дать ему шанс. Ему была дана должность в штабе великого доместика, но его обязанности не носили военный характер. Впервые он проявил себя как один из убийц Алексея II, а о его роли на суде над Макродукой и Дукой уже было сказано. Вдобавок он сыграл ведущую роль в воздействии на сенат и население, чтобы они просили Андроника короноваться. Правителю понравились его способности, и, в конце концов, он сделал его логофетом с титулом «севаст».

Сообщается, что особым доверием Андроника пользовался паракоймоменос – управляющий двором евнух Никифор, который был одним из полководцев в войне с норманнами и вступил в Фессалоники с указанием сместить Давида Комнина с поста правителя города. Ниже настоящих чиновников стояли такие фигуры, как евнух Птеригионит, который якобы отравил Андроника.

Ядром администрации был совет, состоявший из близких людей Андроника, отличных от общественных деятелей, входивших в сенат. Предтечей этого совета стали собрания сторонников и советников Андроника, которых Евстафий называет «руководимым демонами сенатом болтунов» в Доме Михаилица – резиденции Андроника до его коронации. Помимо Агиохристофорита и других лидеров толпы низкого происхождения, в число присутствовавших входили: будущий патриарх Василий Каматир и люди, о которых говорили, что они были исключены из официального сената: то есть представители знати и должностные лица – приверженцы Андроника. Эти люди могли свободно разговаривать с ним даже после того, как он был коронован. Прежде чем предпринимать важные шаги, такие как изгнание из дворца императрицы-матери или убийство Алексея II, Андроник советовался с этой группой людей. Ее члены советовали ему подняться на трон и были основными исполнителями этого плана. Позднее, когда император захотел положить конец практике грабежа потерпевших крушение кораблей, он обратился за консультацией к этому совету. Никита Хониат представляет текст его указа, который должен был прозвучать в речи императора, обращенной к его советникам. Наконец, в 1185 г. Андроник принял решение покончить со всеми, кто сидел в его тюрьме, их родственниками и друзьями. Он издал указ, где все они были объявлены вне закона, и во введении к нему говорилось, что это инициатива не императора, а членов совета, подсказанная им Богом, и что именно эти советники, но не император поставили на документ печать. На деле, конечно, совет получал указания от императора; ведь все его члены зависели от него, желая заработать благосклонность императора и должности.

Среди членов администрации существовало яростное соперничество: соперничество между Константином Трипсихом и Агиохристофоритом уже было упомянуто (Трипсих был уничтожен, когда мнимый друг передал императору несколько обычных или сказанных им в состоянии алкогольного опьянения слов).

Когда Андроник только пришел к власти – во время его регентства самое большое влияние имел начальник императорских секретарей Михаил Агиотеодорит. После смерти его преемником стал Феодор Маврозом, который вскоре был заменен на Стефана Агиохристофорита, ставшего правой рукой Андроника. Эту последовательность фаворитов можно выявить по некоторым ремаркам Евстафия Солунского.

И хотя император позволял своим подчиненным вести борьбу между собой и закулисно клеветать друг на друга, он осуществлял строгий контроль за всеми их общественными действиями, требуя не только повиновения своей воле, но и безупречного соответствия принятым нормам поведения. Однажды крестьяне пришли к императору пожаловаться на то, что во время поездки по сельской местности Феодор Дадиврин провел у них ночь и забрал все, что нужно было ему и его свите, не заплатив. Император удостоверился в правдивости жалобы и сурово наказал чиновника.

Такое подавление жадности и коррумпированности чиновников было важной частью программы Андроника. Не только высших чиновников в Константинополе обязывали строго соблюдать общественную мораль, но и правителям провинций, а особенно местным сборщикам налогов и мелким управляющим было запрещено совершать такие действия, как было принято повсеместно во время правления Мануила. Не следовало допускать, чтобы магнаты притесняли крестьян, а налоги должны были быть отрегулированы к большей степени равенства между богатыми и бедными: возможно, даже больше в пользу бедных за счет богатых. Сбор налогов следовало осуществлять на законном основании без дополнительных сборов и пошлин или неоднократных проверок облагаемой налогом собственности. Мотив, стоящий за этой программой позитивных реформ, все еще вызывает сомнения. План Андроника искоренить знать, очевидно, имел своей целью обеспечить спокойное правление своему сыну, и Никита Хониат заявляет, что он начал свои административные реформы по этой же причине. Лишь современный ему панегирист Михаил Хониат приписывает императору более альтруистические намерения. В свете Источниковых данных следует признать следование собственной выгоде руководящим принципом Андроника. Тем не менее, если бы он смог осуществить свою программу, он более чем заслужил бы благодарность своего народа.

Основой успеха его реформ была налоговая политика. Никита Хониат повествует, что император действительно сократил число налоговых оценок (которые проводились за счет налогоплательщика). Люди платили только справедливый налог, тогда как сборщики налогов должны были делать возврат, если они отняли необходимое для жизни, и подвергались жестокому наказанию, если взимали больше предписанной суммы. То, что Андроник распространил некоторые льготы на города, как сообщает Никита Хониат, могут подтвердить высказывания Михаила Хониата об Афинах и Центральной Греции: митрополит заявляет, что во время правления Алексея II (очевидно, пока Андроник все контролировал, так как едва ли таких действий можно было ожидать от Алексея протосеваста) Афины были освобождены от уплаты налогов. К сожалению, как посетовал Михаил, освобождение от налогов так же применялось и к таким процветающим городам, как Коринф и Эврип (на острове Эвбея), так что сравнительное положение Афин осталось прежним. Михаил, разумеется, хотел особых милостей для своей паствы. Когда Никифор Просух (первый из преторов [правителей] Андроника в Элладе) прибыл в Афины, он немедленно подготовил новый реестр облагаемого налогами имущества, который позволил бы городу в полной мере извлечь пользу из дарованного императором освобождения от налогов. И все же, когда этот реестр был послан в Константинополь для официального одобрения, Феодор Хумн отказался его зарегистрировать; очевидно, он счел, что это слишком дорого обойдется казне. По словам Михаила Хониата, этим отказом Хумн вернул освобождение от налогов тем, кто имел возможность их платить, очевидно имея в виду более богатые города, которые затмили Афины. Следующий правитель Андроника Димитрий Дримис тоже пытался скорректировать неравное распределение освобождений от уплаты налогов, но ввиду смерти императора это перераспределение не состоялось. Особенно пострадал район Аттики по сравнению со своими соседями, так как в Аттике маленькие фермерские хозяйства измерялись для налогообложения невыгодным для них образом. Там было меньше единиц (например, квадратных ярдов) в законном стандарте (например, акре), чем в прилегающих районах. Таким образом, если налоги вычислялись в зависимости от количества акров, то получалось, что ферма в Аттике обладает большим количеством акров, чем аналогичное хозяйство в другом регионе. В конце правления Андроника Михаил Хониат хотел лишь того, чтобы был принят налоговый реестр Просуха, осуществлено перераспределение налогового бремени, как того хотел Дримис, и положен конец разному измерению площадей в Аттике и соседних регионах. Добрые намерения правителей, назначенных Андроником, были отменены предписаниями центральной администрации.

В отношении других форм налогообложения Михаил дает нам мало информации. Он пишет, что нашедших клад больше не пытали, чтобы заставить их выдать его целиком. Налоги на наследство были уменьшены до их обычного уровня так, чтобы имущество попадало в руки его законных наследников. Люди умирали спокойно, а их семьи больше не подвергались безжалостным преследованиям сборщиков налогов. Вместо этого агентам налоговой службы оставалось только тщетно оплакивать свою долю.

Для проведения реформ в провинциях Андроник решил выбрать по возможности самых лучших людей на посты правителей вместо того, чтобы продать эти должности, как это делалось раньше. Недавняя практика позволила магнатам в провинциях получить контроль над этой должностью. Просух и Дримис, видимо, были образцовыми управленцами; Михаил Хониат приветствовал их приезды в Афины и, очевидно, не сохранил о них неблагоприятных воспоминаний даже после падения Андроника, когда он мог дать себе волю, выражая свои мысли. С целью помешать правителям брать взятки и тем самым покровительствовать богатым в ущерб бедным император стал платить им жалованье авансом и даже поднял его до уровня сорок или восемьдесят фунтов серебра в год; сумма, вероятно, варьировалась в зависимости от размеров провинции. За получение взятки налагались суровые наказания. По мере приближения войны с норманнами Андроник понимал, что может положиться только на людей из своей собственной семьи в роли правителей угрожаемых городов; уже упоминались печальные записи, сделанные Романом в Дураццо и Давидом Комнином в Фессалониках. Нам почти ничего не известно о каких-либо других провинциальных правителях, назначенных Андроником, так что невозможно провести никакого анализа выбранных им кандидатур.

Для нас единственным контрольным примером программы Андроника по реформированию управления в провинциях является опять-таки Аттика. Михаил Хониат приветствовал Просуха с большими надеждами, выражая благодарность города за то, что тот уже сделал: своими справедливостью, благочестием, мягкостью к бедным и жесткостью к богатым он поднял должность претора на высоту, на которой она была в древности. Он надеялся, что Просух сможет прогнать пиратов, смягчить проблему голода, ослабить хватку сборщиков налогов и изжить бедность – все эти бедствия Афин. Спустя год или два в аналогичной речи к Дримису снова повторяется тот же набор проблем: что-то было сделано в ходе необходимых реформ, а император прислал хорошего человека, который не будет уклоняться от борьбы с жадностью сборщиков налогов и наказания хватких богатеев; но все же многое еще предстоит предпринять. Эта речь – вопль о справедливости, должном исполнении существующих законов, сдерживании сборщиков налогов, чтобы они оставались в справедливых рамках закона. Очевидно, люди Андроника сделали попытку провести реформу, но честных чиновников было все еще мало, и они не могли находиться одновременно везде.

Что касается других уголков империи во время правления Андроника, мы располагаем лишь отрывочными сведениями. Части Малой Азии подверглись опустошению турками, а также в ходе гражданских войн в Вифинии и окрестностях Филадельфии. Крит оставался, по-видимому, верным Андронику, но, по словам путешественника Ибн Джубара, который проплывал мимо острова в ноябре 1184 г., между островитянами Эгейского моря и константинопольскими властями не было согласия. Атрамиттион в Малой Азии возглавлял кефал (местный или провинциальный правитель в Византийской империи. – Пер.), преданный Андронику. Когда Лапард решил поднять восстание, он счел западную часть империи сторонниками Андроника, тогда как восточная ее часть давала ему больше надежд. Но на самых дальних западных границах Балкан, в тех регионах, которые не были присвоены венграми или сербами, свободно разгуливал лже-Алексей II, получая императорские почести и пользуясь широкой поддержкой. Позднее норманны не встретили никакого сопротивления в походе по этому региону от Дураццо до Фессалоник. Следовательно, провинциальная администрация Андроника не везде добилась успеха, а он сам пользовался популярностью далеко не везде.

Для изучения администрации Андроника на местах и особенно его отношений с крестьянами и крупными землевладельцами у нас есть лишь один-единственный документ. Монахи Великой лавры Святого Афанасия на горе Афон имели права в феме Моглена на северо-западе от Фессалоник. Они обратились к императору с прошением исправить ряд причиненных им несправедливостей, и в феврале 1184 г. Андроник сделал это. В Моглене у монахов в собственности были обширные горные пастбища, где валахам и болгарам было разрешено пасти свои стада в обмен на плату и работы для монастыря. Не так давно, по их заявлению, куманы (они же половцы. – Пер.) этого региона присвоили себе услуги, положенные монахам от валахов и болгар. Такая эксплуатация с нарушением прав монахов была строго запрещена, и куманам было приказано выплатить должную десятину лавре в обмен на выпас своего скота. Все валахи, принадлежавшие монастырю, были освобождены от налогов, а к владениям монастыря были добавлены два овечьих пастбища и мельница – все освобожденные от налогов. Далее, сообщали монахи, когда деревня Хостианес была передана монастырю Святого Иоанна Продрома (территория, зависимая от лавры), некоторых крестьян этой деревни, проживавших на самом деле за ее пределами, местные чиновники не включили в число ее населения. Вместо этого их оставили в государственной налоговой ведомости, а двое из них были даже подарены в качестве пронии каким-то куманам. Теперь все они должны были быть переданы монастырю и, как обычно, освобождены от налогов. А куманам следовало выплатить компенсацию из других источников за утрату их пронии. В этом документе, который далеко не выглядит защитой прав бедных крестьян Моглены, Андроник выступил в роли служителя интересов их угнетателей, владельцев пронии и монастырей. От любого другого императора в XII в. такой дар был бы вполне обычным делом, и опасно придавать слишком большое значение одному-единственному примеру; и все же от такого самопровозглашенного реформатора и друга простого народа, как Андроник, даже одному такому случаю нельзя не придавать значения.

Другим реформам Андроника Никита Хониат уделяет немало внимания. Жители приморья обычно занимались тем, что забирали себе ценный груз потерпевших крушение кораблей; против такой практики предыдущие императоры тщетно принимали законы. Но Андроник, наверное с намерением защитить представителей среднего класса – собственников кораблей или поощрить западноевропейских купцов возвращаться в византийские воды, принял решение положить конец такой постыдной практике. По словам Никиты Хониата, он обратился с речью на эту тему к своему совету министров, в которой запретил грабить обломки кораблей и установил суровое наказание для тех, кто окажется в этом виновным: их должны были повесить на мачте разграбленного корабля или посадить на кол на самой высокой оставшейся его части в назидание всем, кто на суше и в море. По словам историка, волю императора неукоснительно исполняли.

Успешность реформ Андроника трудно оценить. Никита Хониат рисует идиллическую картину того, как налоги снизились до определенного законом уровня, так что крестьяне получили возможность оставлять себе достаточную часть своих доходов, стали процветать, и их численность увеличилась, а в это время провинциальные города таким же чудодейственным образом возродились. Но этот же автор при написании или пересмотре уже написанной истории после 1204 г. пожелал повлиять на никейского императора Феодора Ласкариса, чтобы тот провел аналогичные реформы, так что он вполне мог преувеличить их результаты. На самом деле на необходимые налоговые реформы было наложено вето центральной властью. Администрации были необходимы доходы, и она успешно получала их любыми средствами: после смерти Андроника в сокровищнице Большого дворца хранились двенадцать сотен фунтов золотых монет, три тысячи фунтов серебряных монет и двадцать тысяч фунтов бронзовых монет плюс еще какое-то количество слитков. Вдобавок незадолго до своего падения он отправил сто фунтов золотых монет в Венецию. Когда на трон сел Исаак Ангел, он имел возможность немедленно отправить четыре тысячи фунтов золота, которые не дошли из Большого дворца до полевых войск. Большая часть вышеперечисленного представляла собой собственные накопления Андроника после вычитания его военных расходов, так как Алексей протосеваст растратил почти все, что оставил Мануил. Иногда необходимые реформы, вероятно, приносились в жертву доходам.

В сохранившихся письмах Михаила Хониата содержатся отголоски жалоб, которые звучат в его речах, обращенных к правителям, как планы реформ. В начале правления Андроника он написал Михаилу Авториану письмо, в котором противопоставил древние Афины с процветающими литературой и производством нынешним Афинам, пребывающим в упадке. В них не было больше механиков, мастеровых по металлу или оружейников – ремесел, которые, как он утверждает, процветали в былые дни. Остались только женщины, дети и старики, обедневшие и голодающие. Точно так же в 1182 или 1183 г. он горько жаловался Мацукесу на лютый голод, вызванный пиратскими грабежами, и несправедливое распределение налогов. В начале правления следующего монарха Михаил написал Димитрию Торнику, могущественному деятелю в новой администрации, что наконец при императоре, который любит образованные Афины, источник мудрости получит передышку от сетований. Он уже не упоминал о грозящем голоде, а просто выражал надежду на то, что что-то можно сделать с начислением налогов. Даже тогда он выражал желание, чтобы новый правитель вел себя так, как Просух и Дримис, являвшиеся для него образцом, и чтобы он часто жил в Афинах – об этом желании он впоследствии жалел. Если коротко, то за три с половиной года реформы дали какой-то результат, но этого было недостаточно, чтобы исчезли плоды полуторавекового все нарастающего дурного управления провинциями.

Политика Андроника в отношении латинян с трудом поддается толкованию. Он поднялся к власти, взывая к анти-латинским чувствам и настроениям константинопольской толпы, но был ли он сам (будь то предрассудки или политика) против латинян? Задолго до этого он находился в ссылке в королевстве Иерусалимском и был знаком с обычаями франков и, возможно, их языком. Видимо, немало латинян бежали из империи во время его правления, но, вероятно, не только из-за геноцида латинян, но и самого императора. По приказу Андроника был убит Ренье-Иоанн Монферратский – самый известный европеец в Константинополе, но это было лишь необходимое следствие смерти его супруги Марии Порфирородной. Латиняне продолжали жить в Константинополе: например, пизанец Лев Туск был официальным переводчиком при византийском правительстве. В декабре 1182 г. папа римский отправил в Константинополь своего посланника – некоего Мастера Фабрициуса, чтобы тот выяснил тамошнее положение дел: спустя восемь месяцев после резни латинян у папы не было никаких подозрений, что западноевропейцы могут встретить нерадушный прием в Византии. Более того, наемники-латиняне продолжали служить в византийской армии и императорской охране.

Андроник поощрял присутствие латинян в Константинополе. Он окружил себя охраной из варваров, многие из которых были, вероятно, франками, и женился на французской принцессе, которую он любил достаточно, чтобы взять ее с собой, когда бежал из города. Прежде всего он вернул в Константинополь купцов-латинян. Венецианцы были единственными итальянскими торговцами, не пострадавшими при избиении латинян, потому что им так и не удалось добиться чего-то большего, чем доля своего былого статуса. Теперь Андроник обратился к ним как средству обеспечения морской обороны государства от грозящего вторжения норманнов. (Возможно, он также ощущал необходимость восстановления торговли с Западом, для которой существовавший византийский торговый флот был совершенно непригоден. Был заключен договор, и венецианский квартал в годы его правления был заселен заново.

Тогда Андроник, по-видимому, ни в коем случае не был фанатическим приверженцем антилатинских настроений, а просто приспосабливал свою политику к нуждам текущей ситуации. Во время похода на Константинополь от его имени шел поток антизападной пропаганды, игравшей на зависти и ненависти, которые испытывали к латинянам средний и низший классы. Теперь он позволил латинянам вернуться в империю. Чувство разочарования и ощущение предательства, которые пережили жители Константинополя, вероятно, способствовали его краху. Он проявил недостаточное политическое чутье, когда не сумел принять в расчет чувства толпы. На момент его свержения, например, он лишь подозревал магнатов и полагался на мощные репрессии для поддержания своей власти. Его политика в отношении латинян, основанная исключительно на приспособленчестве, в такой же степени способствовала его краху, как и когда-то приходу к власти.

Проблемой, которую Андроник так и не решил удовлетворительным образом, была проблема его преемника. Сначала он был расположен к незаконнорожденному сыну Мануила Алексею протостратору, за которого он выдал свою собственную дочь. Поговаривали, что Андроник называл Алексея своим наследником, но затем решил, что молодой человек слишком не похож на него, чтобы быть достойным трона. Обойдя своего старшего сына Мануила, Андроник избрал наследником младшего сына Иоанна: Мануил постоянно противился крайностям в политическом курсе своего отца и пользовался хорошим отношением населения за свою умеренность, а Иоанн был более жестоким – по образу и подобию своего отца. Поводом к тому, чтобы Андроник отказался от кандидатуры протостратора и обошел старшего сына Мануила, было то, что имя следующего императора должно было начинаться с буквы И. Суеверие, существовавшее в XII в., состояло в том, что начальные буквы имен императоров-Комнинов – AIMA – составляют греческое слово «кровь». Вот почему Андроник как основатель новой династии должен был сделать своим преемником Иоанна. В действительности Иоанн был, видимо, в немалой степени фигляром или повесой, по описанию Трипсиха. Когда в отчаянии Андроник попытался снова привлечь на свою сторону толпу, он предложил, что уйдет в отставку и оставит императорский трон популярному в народе своему старшему сыну Мануилу.

Заключительный период правления Андроника был омрачен войной с норманнами. Когда в начале 1185 г. стало очевидно, что приготовления Вильгельма II были направлены на Византию, император решил следовать стратегии Комнинов – задержать врага на Балканах. Его приготовления оказались совершенно недостаточными, и его войска отказались воевать. Однако падение его популярности было еще более катастрофическим, чем его военные неудачи. Никита Хониат утверждает, что население впервые осознало ужасающую кровавость правления Андроника 30 мая 1185 г., когда были забросаны камнями и посажены на кол Константин Макродука и Андроник Дука; до этого момента деяния императора носили тайный характер, а люди закрывали уши для слухов. Позднее, когда он отправил Давида Комнина править Фессалониками, он прилюдно дал ему указания изводить, всячески причинять беспокойство и наносить урон норманнам. Горожане обиделись на его напускную храбрость и ответили неприятными просторечными словами, которые Никита Хониат отказался повторить, так как выражения императора почти совпали с тем, что он сам им причинил. После падения Фессалоник Андроник публично не придал значения этому событию, заявив, что норманнское вторжение настолько ничтожно, что не стоит победных празднеств, а города и раньше сдавались под вражеским напором, не причиняя вреда империи. По его словам, захватчики, как дикие звери, попадут в ловушку. Тем не менее, когда сицилийская армия двинулась к столице, население Константинополя охватила паника. Ситуация была на грани взрыва.

Андроник сознавал, что его авторитет слабеет, а народ испытывает все большую неприязнь к его власти. Поговаривали, что он боялся вторжения с моря правителя Кипра Исаака Комнина и знал, что Исаака везде примут с радостью. После коварного заточения в тюрьму матери и брата Давида Комнина император перебрался из города во дворец Мелудион, расположенный на азиатской стороне Босфора. Здесь он собрал свой совет, чтобы обсудить меры против возможного предательского сотрудничества между городской знатью и норманнскими захватчиками. Те, кто желал его краха, по его словам, не сумев добиться этого самостоятельно, призвали себе на помощь чужеземную армию. Он видел себя в окружении легионов врагов и сравнил себя с Геркулесом, сражавшимся с Гидрой: всякий раз, когда он бросал в тюрьму или казнил представителя знати, все друзья и родные жертвы немедленно становились ему враждебны. Словно оракул, он сказал членам совета, что его враги побуждают его ко злу, но они раньше его попадут в мир иной. Поняв намек, императорские советники потребовали убрать предателей с лица земли. Под руководством Стефана Агиохристофорита и других деятелей был составлен указ, который якобы исходил от советников, а не от императора. Все находившиеся в тюрьме или ссылке люди приговаривались к немедленной смерти, равно как и все их родные и друзья. Был подготовлен список приговоренных к смертной казни с указанием ее вида возле каждого имени. Андроник приказал своему сыну Мануилу исполнить этот указ, но тот отказался, сказав, что не возьмет на себя ответственность за такие убийства, не имея на то прямого приказа императора. Император положил указ, составленный советом, в свои бумаги, где он и был найден после его смерти.

И хотя этот указ так и не был опубликован, Андроник решил покончить с одним видным деятелем, имя которого, вероятно, было в списке. С лета 1184 г., когда Исаак Ангел был захвачен в Никее, он тихо жил в Константинополе. Если верить Никите Хониату, внимание Андроника снова странным образом обратилось на него. Подобно другим византийским аристократам в XII в. Андроник верил в прорицания и в этот ключевой момент своего правления пожелал узнать будущее. Он отказался участвовать в магических ритуалах, но вместо себя послал Агиохристофорита к предсказателю Сету, который раньше был советником Мануила. Духа, вызванного с помощью черной магии, спросили, кто станет преемником Андроника, и тот ответил: «ИС». Император сделал вывод, что эти буквы означают «Исавриан», то есть это Исаак Комнин Кипрский, бывший правитель Киликии и Исаврии. Андроник велел прорицателю узнать, когда его преемник займет трон. Ответ был такой: это произойдет до празднования Воздвижения Креста Господня 14 сентября. Так как сентябрь уже начался, Андроник посмеялся над таким ответом и спросил, как же киприоты смогут приплыть так быстро. Судья велума Иоанн Апотир предположил, что имеется в виду Исаак Ангел. Император сначала засмеялся от такого предположения, указав на то, насколько Ангел не способен править, но Агиохристофорит подхватил высказанную точку зрения и привел такие веские доказательства, что Андроник в конце концов согласился на «превентивные» тюремное заключение и казнь Исаака.

Вечером 11 сентября 1185 г. Стефан Агиохристофорит въехал в город, чтобы исполнить приказ императора. В сопровождении двух-трех человек он направился ко дворцу Исаака Ангела, находившемуся в юго-западной части Константинополя. Въехав во двор, они потребовали, чтобы Исаак поехал с ними. Несчастный мужчина понял, в чем состоит их поручение и какая судьба его ждет, и попытался тянуть время в доме, чтобы решить, что ему делать. Наконец он вооружился, сел на коня и выскочил из конюшни во двор. Его враги были захвачены врасплох. Агиохристофорит повернул своего мула, чтобы ускакать, но не сумел проехать в ворота, и Исаак опередил его и раскроил ему череп одним отчаянным ударом меча. Он напугал других смельчаков тем, что отсек одному из них ухо.

Устрашившись результатов своих действий, Исаак не думал ни о чем, кроме как спастись от последствий. Не останавливаясь ни на минуту, он поехал по Месе (главной городской улице) и через различные площади к Святой Софии, находившейся на другом конце города. Во время скачки он размахивал своим окровавленным мечом и кричал, что убил Агиохристофорита. В Святой Софии он нашел себе убежище в склепе, предназначенном для убийц. Горожане, встревоженные его шумным появлением и привлеченные слухами, начали собираться вокруг храма. Дядя Исаака Иоанн (Ангел) Дука и сын последнего Исаак тоже прибыли в Святую Софию. Нам недвусмысленно сообщают, что они не участвовали в свершившемся деянии, но взаимные клятвы верности Андронику делали их виновными вместе с Исааком. Три представителя знати умоляли толпу стоять рядом с ними и защитить их, и какие-то люди согласились на это. Исаак провел ночь в мучительном ожидании ареста. Остатки толпы осмелели и стали заявлять о своей верности его делу. На рассвете 12 сентября начала собираться еще большая толпа, и впервые люди озвучили надежду на то, что Андроник будет свергнут, а Исаак Ангел станет править вместо него.

Причина того, что Исаак Ангел выжил, состояла в том, что император отсутствовал в городе – об этом факте толпе не было известно до утра. В Мелудионе в первую половину ночи с 11 на 12 сентября Андроник получил весть о смерти Агиохристофорита и начале народного возмущения. Зная, что неустойчивое настроение толпы требует немедленных действий, он послал населению воззвание, в котором были такие фразы, как «хозян держит, а наказание ударяет». Он приказал своим приверженцам прекратить беспорядки и готовиться к его приезду, потому что он принял решение продемонстрировать силу. Он приказал императорским конюшням в Пере переправить через Золотой Рог и провести коней в полной конской сбруе к Большому дворцу. Очевидно, он полагался на воздействие своего красноречия, силу своей личности, большой авторитет и все еще живущую популярность вместе с великолепием императорского шествия, чтобы утихомирить гражданские волнения. Было приказано к утру подготовить его галеру к переправе через Босфор.

Рано утром 12 сентября Андроник прибыл в Большой дворец; но ситуация уже вышла из-под контроля, так как его приверженцам не удалось успокоить народ, и им самим пришлось искать убежища. Все больше и больше горожан собирались на Августионе у Святой Софии и на Ипподроме. Впервые стало появляться оружие – в основном дубинки и – редко – мечи. Двери в тюрьмах были взломаны, а преступники и политические заключенные – освобождены. Имя Исаака зазвучало с императорским титулом, а один из священнослужителей принес из алтаря корону Константина Великого. Когда Исаак, все еще пребывавший в смертельном страхе перед гневом Андроника, запротестовал против коронации, его дядя Иоанн Дука вышел вперед и предложил свою кандидатуру на императорский пурпур. Люди отказались принять его, говоря, что они уже устали жить под властью старого бородача и не хотят больше такого. Толпа вытащила из резиденции патриарха Василия Каматира и заставила его начать коронацию Исаака II. Благоприятное событие ознаменовало новое правление: одна из императорских лошадей, которых приказал провести шествием Андроник, убежала от своего конюха после высадки с корабля на сушу. Она бежала по улицам до тех пор, пока не была поймана и приведена к Исааку, чтобы он на ней поехал.

Нужно было что-то делать со старым императором, прежде чем новый сможет занять его место. Оказавшись во дворце, Андроник слышал и видел толпу и понимал, что только военные действия смогут сохранить ему трон. Он призвал к оружию гвардию, но гвардейцы были слишком напуганы, чтобы сопротивляться, так как многие из них видели константинопольскую толпу в действии, когда она обрушилась на купцов-латинян, и не хотели встретиться с ней сами. Очевидно, численность их была мала; многие гвардейские подразделения, вероятно, находились на поле боя и воевали с норманнами, а другие, возможно, были во Влахернах – императорской резиденции в дальнем конце города. Как сообщается, сам Андроник взял лук и стрелял в толпу с Кентенарионской башни, обращенной к Ипподрому. В конце концов, он отправил гонца с сообщением, что он оставит трон своему сыну Мануилу, но толпа лишь выкрикивала оскорбления. Вскоре после этого люди ворвались на территорию дворца через Карейские ворота. Андроник оставил всякую надежду, снял пурпур и в варварском платье взошел на императорскую галеру. Сначала он поплыл во дворец Мелудион, забрал оттуда свою жену Агнес-Анну и любимую наложницу. Зная о том, что правящие классы в византийских провинциях и соседних с империей странах его ненавидят, он принял решение бежать в Россию.

А Исаака толпа внесла во дворец на руках и заново провозгласила его «королем и самодержцем римлян». Узнав о том, что Андроник бежал, он отправил за ним погоню, чтобы схватить его. Тем временем население использовало эту возможность, чтобы разграбить императорский дворец, в котором хранились накопленные богатства Андроника и где целый век мирного правления Комнинов добавил великолепия к прошлому. В сокровищнице тысячи фунтов в золотых, серебряных и бронзовых монетах и слитках лежали наготове – только возьми. В других местах стояла мебель и всевозможные статуи, в том числе такие большие, что их можно было унести лишь совместными усилиями нескольких человек. Из арсеналов были украдены тысячи единиц оружия; любому будущему императору пришлось бы иметь дело с гораздо лучше вооруженным населением, чем то, которое свергло Андроника. Многочисленные храмы и часовни на территории дворца были разграблены: унесены драгоценные камни и золото, украшавшие святые образа, и многие чудотворные реликвии, хранившиеся там. Даже часть обертки, в которую Христос (согласно преданию, которому верили повсеместно) положил письмо к эдесскому королю Абгару, была снята. И в обстановке этой разнузданной ненасытности Исаак II жил несколько дней до переезда во Влахерны. Туда и прибыли его люди с докладом, что Андроник схвачен.

После того как спасавшийся бегством император взял на борт своих женщин из Мелидиона, он поплыл вверх по Босфору в Челу, что находится на берегу Черного моря, где потребовал корабль, чтобы отправиться на нем в Россию. Он и его люди отправились в путь, но неблагоприятные ветры вновь и вновь возвращали их к берегу; наконец прибыли преследователи, посланные Исааком. Каким-то образом Андроника схватили и затолкали связанного в маленькую лодку вместе с двумя женщинами. По его просьбе они вместе стали молить о пощаде, но пленившие их были неумолимы. Его привезли назад в Константинополь и заключили в башню Анемас возле Влахернского дворца, которая была излюбленной тюрьмой для высокопоставленных преступников.

Горожане не утратили вкуса к кровопролитию, который сам Андроник пробудил в них. Вот почему, даже если бы Исаак принял какое-то иное решение, обстоятельства его прихода к власти вынуждали его позволить толпе уничтожить своего былого кумира и спасителя. Сначала Андроника привели во дворец, закованного в цепи, так что знать, которую он беспощадно преследовал, могла лично отомстить ему. В присутствии Исаака его избили, ему выбили зубы и вырвали волосы, и поучаствовать в расправе мог каждый, кто проходил мимо. Никита Хониат утверждает, что женщины, чьих мужей он убил, были особенно жестоки. С отрубленной рукой его отправили назад в тюрьму, где оставили без еды, воды и ухода на несколько дней. Затем он был ослеплен на один глаз и посажен на спину шелудивого верблюда; в таком виде его провезли по городу, одетого лишь в набедренную повязку. Люди давали выход своему гневу без ограничений: он получал удары дубинок, в него летели камни, вертела протыкали его ребра; на него лили фекалии, мочу и кипяток под оскорбительные выкрики толпы. На Ипподроме его подвесили за ноги между двумя колоннами, но он все еще сохранял мужество и терпел все нападки, лишь восклицая: «Господи, помилуй!» и «Для чего ты ломаешь раздавленный тростник?». Затем очевидцы сделали объектом издевательств его гениталии, а один из них проткнул ему внутренности мечом через рот. Двое солдат-латинян проверяли остроту лезвий своего оружия, по очереди втыкая его в висящее тело. В муках Андроник пытался пить кровь со своего запястья, пока не умер наконец – страшное зрелище, закончившееся так, как он жил.

Несколько дней тело висело посреди Ипподрома, а затем было выброшено под своды зрительской трибуны. Исаак II не разрешил похоронить его в церкви Сорока Севастийских мучеников, как изначально хотел Андроник, так как он не считал себя виновным в его смерти и полагал, что просто поступает справедливо, отказывая в захоронении по христианскому обычаю. Какие-то милосердные люди отвезли тело в Эфоросский монастырь, который находился на территории или неподалеку от бань Зевксиппа сразу за Ипподромом. Тело было оставлено «в очень низком месте» рядом с монастырем, наверное, в одной из подземных камер бывших бань, где его все еще можно было увидеть в то время, когда об этом писал Никита Хониат.

Политика Алексея протосеваста – реального правителя империи в период после смерти Мануила до резни латинян – и политика Андроника сильно различались. Протосеваст стремился взять власть в свои руки. Он не допускал к ней дворцовую знать и константинопольских чиновников и при этом позволял крупным земельным магнатам в провинциях делать все, что они хотят. В столице он опирался на итальянские торговые колонии. Союз экономически угнетенного народа, знати и чиновников его сместил. Пришедший ему на смену Андроник молодые годы своей жизни провел в оппозиции основной ветви Комнинов. Встав во главе государства, Андроник порвал с дворцовой знатью и начал программу реформ, нацеленных на уничтожение власти городской знати и в равной степени сельских землевладельцев. В управлении государством он полагался главным образом на чиновников-профессионалов, которые служили еще Мануилу. Число истинно «новых людей», которых он привел к власти в своей администрации, было невелико, и большинство из них он использовал для выполнения кровавых заданий по искоренению Комнинов и преследования аристократов, нежели в управленческой рутине. По имеющимся в настоящее время источникам информации, реформы Андроника можно изучить лишь частично. Он стремился облагодетельствовать те группы людей, на которые он опирался: фермеров, ремесленников и купцов, сняв с них какую-то часть бремени, и чиновников, расширив их власть (особенно в провинциях за счет крупных землевладельцев). Очевидно, он не обладал проницательностью и не видел тех изъянов, которыми была пронизана имперская администрация, и у него не было плана реформ, основанных на принципах благоразумного управления. Когда его помощники предлагали меры, казавшиеся благотворными, по крайней мере в глазах митрополита Афинского, центральная администрация отменяла их по причине финансовой нецелесообразности. Так как ни одна из предложенных налоговых реформ не была претворена в жизнь в Элладе, тамошняя система налогообложения оставалась неизменной со времен правления Алексея протосеваста, который поддерживал крупных землевладельцев за счет мелких. По экономической необходимости Андроник вернул в Константинополь латинян, из-за чего лишился во многом поддержки народа. Как только наступление норманнов пошатнуло уверенность толпы в его лидерстве, понадобилась лишь искра, чтобы против него поднялся простой народ. Поднятый на трон благодаря поддержке населения, Андроник пал с него, когда пренебрег предрассудками масс.

Мотивы Андроника долго были объектом обсуждения. Византийские источники изображают его человеком-хамелеоном, постоянно меняющимся, непоследовательно делающим то добро, то зло. Коньяссо видел в нем две конфликтующие личности: с одной стороны, патриота и реформатора, с другой – яростного фанатика, находившегося в традиционной оппозиции роду Мануила. Он приписывает Андронику возвышенные патриотические чувства, которые вдохновили его изгнать латинян и исправить многочисленные недостатки управления, имевшие место при Мануиле. Данструп при поддержке Евстафия и Никиты Хониата считал, что его реформы были нацелены исключительно на поддержание его собственного положения на троне и положения его семьи за счет других Комнинов и их приверженцев благородных кровей. Ввиду того что Андронику не удалось осуществить свою изначально заявленную политику, но он с готовностью подгонял свой курс к сиюминутным нуждам, последняя теория кажется самой приемлемой.

И все же его правление принесло пользу. Придавленное тяжелыми налогами крестьянство и приходящие в упадок провинциальные города получили некоторое облегчение; а Михаил Хониат просил присылать побольше таких преторов, как Просух и Дримис. После падения Константинополя Никита Хониат взял политику Андроника за образец, которой, как он надеялся, последует Феодор Ласкарис. Этому историку можно позволить подытожить правление Андроника следующим образом: «Если говорить вкратце, то если бы Андроник немного ослабил силу своей жестокости и не сразу же применил бы каленое железо и нож, упиваясь и марая царские одежды брызгами крови, будучи неумолимым при назначении наказаний, – а это он скопировал у чужеземцев, с которыми общался во время своих скитаний, – тогда он не стал бы самым незначительным из правителей-Комнинов, так как я не могу поставить их в ряд так, чтобы они были в равной степени сбалансированы во всем, потому что в действительности независимо от этого он представлял собой совокупность некоторых великих человеческих достоинств, так как не был бесчеловечен во всем, а был словно двояко отлитая форма [кентавр] – отчасти зверь, а сверху человеческое тело».

Глава 4

Правление Исаака II

Преемником внушавшего ужас Андроника стал Исаак II Комнин. Его отец Андроник Ангел играл видную роль в военное время, а также в политике в годы правления предыдущих властителей, а его род произошел от дочери Алексея I Комнина. Исаак, которому не было еще тридцати лет, появился при дворе и участвовал в восстании в Вифинии, но, помимо этого, у него не было никакого опыта публичной деятельности или руководства. Он был рыжим и довольно краснолицым. Современные историки принизили его характер и способности, видя в нем жадного и несведущего человека, тщеславного любителя удовольствий. Его безответственному поведению поставили в вину проигрыш Балкан валахо-болгарам, ну а его предательство и трусость перед Фридрихом Барбароссой во время Третьего крестового похода печально общеизвестны. Самое лучшее, что о нем обычно говорят, – это то, что он был более способным, чем свергнувший его брат Алексей III.

О детстве и юности Исаака нам известно немногое. Он получил такое же образование, как и средний отпрыск знатной фамилии. Норманнские военачальники перед своим разгромом писали ему, насмехаясь над его книжными наклонностями и еще недавним бегством от розги учителя; но то, что он был более чем поверхностно образован в риторике, вызывает сомнения. Единственные уцелевшие его труды – это законы, указы о дарении привилегий и дипломатическая переписка – часть всего этого он написал сам. В противоположность таким императорам, как Константин VII и Феодор II, из-под его пера не вышло ни одно чисто литературное произведение. Говорят, что во время восстания в Никее он занимался тем, что придумывал оскорбительные эпитеты, чтобы осыпать ими Андроника со стен города, а позже он способствовал мирному урегулированию между горожанами и императором. Ему не хватало военной и административно-хозяйственной подготовки для выполнения обязанностей императора.

Исаак, как и другие аристократы в окружении Мануила, любил роскошь и блеск. По словам Никиты Хониата, он мылся через день, что историк, по-видимому, считал излишней утонченностью. Он пользовался духами, роскошно одевался и никогда не надевал одно и то же платье дважды. Он часто переезжал из одного дворца в другой в Константинополе и за его пределами; и, куда бы он ни поехал, его стол всегда был великолепен: на нем были горы хлеба, леса жареного мяса, косяки рыбы и море вина. Ему доставляли радость певцы, шуты и приживальщики; но однажды слегка двусмысленная шутка, по словам Никиты Хониата, заставила Исаака покраснеть и лишь упрекнуть шутника в вольности речи.

Оказавшись на троне случайно, Исаак должен был укреплять свое положение и расчищать обломки режима Андроника. Семья бывшего правителя могла стать центром, объединяющим противников Исаака: младший сын Андроника Иоанн, командовавший войсками в Филиппополе (современный город Пловдив. – Пер.), был ослеплен собственными людьми, как только пришла весть о перевороте в Константинополе, и умер от последствий этой процедуры. Его брат Мануил, который все еще сохранял значительную популярность благодаря своей оппозиции жестокости своего отца, был ослеплен по прямому приказу императора; а племянник Андроника был брошен в тюрьму. Как только эти жестокие действия были совершены, Исаак принялся залечивать раны. Брошенные в тюрьму аристократы были отпущены на свободу и заняли по праву принадлежавшее им социальное положение; те, у кого имущество было конфисковано, получили его назад, или им был выплачен его эквивалент из казны. Сомнительно, чтобы император действительно отменил все указы Андроника, как утверждается в одной западной хронике: что-то, например повышенное жалованье чиновников, нельзя было менять поспешно. Однако, безусловно, все указы, вредящие имущим классам, были отложены или объявлены недействительными.

Трудности представлял вопрос о том, как быть с назначенным Андроником на патриарший престол Василием II Каматиром. В начале переворота Василий под давлением согласился принять участие в коронации Исаака. Как только он увидел, какой оборот принимает ситуация, он стал рьяным сторонником нового императора. Ему было позволено пока оставаться на престоле, но давление на Исаака с целью убрать всех людей, связанных с ненавистным тираном, было слишком велико, чтобы его можно было игнорировать. В начале 1186 г. Василий был смещен под тем предлогом, что он позволил женщинам, насильно постриженным в монахини при Андронике, покинуть монастыри. Новым патриархом стал Никита Мунтан, бывший сакелларий (казначей) Святой Софии и, по словам Никиты Хониата, простой и святой старец. Но победителей не удовлетворило смещение Василия, и они стали настаивать на официальном суде. Иоанн Апокавк, который делал свои записи после 1204 г., предоставляет нам живую картину предъявления обвинения, свидетелем которого он, возможно, был. В присутствии нового патриарха и синода Василию был задан вопрос: на каком основании он одобрил брак двух незаконнорожденных детей Андроника и Мануила, которые состояли в запрещенной степени родства. Обвинители утверждали, что Василий соединил их своей властью, чтобы остаться на патриаршем престоле. Василий отказался говорить и стоял безмолвный: «…устремив взгляд в пол в палате совета, он казался одной из икон из-за своего долгого молчания». После других неотвеченных вопросов патриарх сказал ему: «Мы расторгаем этот союз и осуждаем того, кто его скрепил». И этот старик был изгнан из синода.

Принесение Исааком в жертву Василия Каматира показывает степень, в которой новый император был зависим от желаний своих приверженцев в начале своего правления. Он был коронован под шумные требования жителей Константинополя, что получило неохотное одобрение немногих представителей придворной знати, возглавляемых Иоанном (Ангелом) Дукой, который присутствовал тогда в Святой Софии. К злорадству толпы, Исаак принес живое тело Андроника в качестве человеческой жертвы, и на время город был доволен. Исаак позаботился о том, чтобы умиротворить толпу щедрыми подношениями, и она оставалась верной ему; но, подобно своему предшественнику, он много времени проводил вне столицы, чтобы избежать давления со стороны населения. Представители знати, особенно пострадавшие при Андронике, приветствовали восхождение на трон одного из своих рядов. Исаак поспешил укрепить свою связь с ними, выдав замуж свою сестру Ирину за Иоанна Кантакузина, который теперь стал кесарем (хотя он и был ослеплен Андроником). Для заключения этого союза Исаак приостановил действие правила о запрещении браков в пределах седьмой степени родства, и это было одобрено тогдашним патриархом Василием Каматиром. Дядя Исаака Иоанн (Ангел) Дука теперь получил титул севастократора и женил одного из своих сыновей на дочери успешного полководца Алексея Врана. Другие аристократы были освобождены из заключения и увенчаны новыми титулами и значимыми военными постами.

Исаак мог с большей степенью уверенности полагаться на чиновничество, нежели знать. Его мать Ефросинья Кастамонитисса была родом из семьи чиновника. Исаак поспешил поставить ее брата Феодора Кастамонита ответственным за финансовые дела империи. Все посты гражданской администрации были переданы представителям чиновнического класса, доказавшим свою преданность режиму.

На момент своего вступления на престол Исаак пользовался огромной популярностью в Вифинии, где он впервые оказал сопротивление Андронику. Ему удалось обратить это себе на пользу, так как немедленно после его коронации толпы народа потекли в столицу «из городов на востоке» (очевидно, из городов Вифинии), чтобы увидеть человека, убившего тирана. Из их числа Исаак набрал солдат – и ветеранов, и юнцов, – которые укрепили его армию, противостоявшую норманнским захватчикам. Позднее, когда норманнский флот атаковал прибрежные районы Вифинии неподалеку от Никомидии, на помощь регулярному войску пришел импровизированный флот, состоявший из вооруженных рыбацких шхун, укомплектованных и экипированных горожанами. Такая помощь имела огромную ценность для Исаака в тот момент.

Армия при новой власти играла ключевую роль. Исаак рано понял, что добившийся успеха полководец так же опасен, как и одержавший победу враг, поэтому он сначала опирался на аристократов, ослепленных Андроником, неспособных занять императорский трон. Неудача этого эксперимента заставила его во многих случаях брать командование на себя; в другие же моменты армии возглавляли члены его семьи. Сразу же после своей коронации Исаак поддержал солдат, выделив армии четыре тысячи фунтов золота, и потом он платил им так хорошо, как позволяли ему его возможности. В то время как наемники составляли существенную часть его вооруженных сил, Исаак, очевидно, продолжил политику Мануила, набирая рекрутов в армию из числа византийцев. Тем не менее армия была наименее надежной опорой Исаака на протяжении всего его правления, и содействие войск заговору знати привело к его свержению.

Как только с норманнским вторжением было покончено, Исаак пожелал создать узы между своей новой династией и иностранными правителями. Сам он был вдовцом, так что немедленно принялся искать себе подходящую жену. Случай представился, когда посольство из Венгрии, отправленное, вероятно, еще тогда, когда правил Андроник, достигло Константинополя, чтобы попросить руки вдовы Андроника Лапард а Феодоры Комнины – племянницы Мануила I. Новый император не мог позволить наследнице, столь тесно связанной с бывшими правителями, покинуть свои владения, поэтому синод под руководством патриарха Василия Каматира отказал Феодоре в разрешении покинуть монастырь. Причиной было то, что, в отличие от других женщин благородного происхождения, освобожденных в это время, она была вдовой, которая, оставаясь в монастыре после смерти своего мужа, молча приняла религиозную жизнь. Однако послам Исаак сделал альтернативное предложение: он женится на дочери Белы. Вероятно, прошли какие-то переговоры, и, наверное, в 1186 г. Маргарита Венгерская, которой еще не исполнилось десяти лет, была привезена в Византию, где получила новое имя Мария. Она вышла замуж за Исаака, по поводу чего были устроены пышные и дорогостоящие празднества. В результате дипломатический и военный союз с Венгрией оказался весьма ценным для Исаака в оставшееся время его царствования.

Аналогичным образом Исаак стремился связать себя с другими правителями, которые могли оказать ему помощь. Сербский Стефан Неманя после смерти Мануила стал фактически независимым, и его власть теперь была отчасти признана Византией. В период между 1185 и 1187 гг. Исаак выдал замуж одну из дочерей своего брата Алексея Евдокию за сына Немани Стефана (позднее получившего прозвище Первый коронованный). Исаак рассчитывал умиротворить сербов и снова подчинить их влиянию Византии.

За пределами Балкан он искал поддержки на Латинском Западе, где среди враждебных сил выделялся род маркизов Монферратских своей недавней связью с Византией. Кесарь Ренье-Иоанн Монферратский погиб такой смертью, которая вряд ли побуждала к обновлению дружбы, но Исаак принял решение восстановить отношения, чтобы получить точку опоры для своей власти в Северной Италии. Он также хотел, чтобы в Константинополь приехал какой-нибудь талантливый полководец-латинянин для командования его войсками. Поэтому, вероятно, в конце 1186 г. он отправил посольство, которое должно было предложить его сестру Феодору в жены Бонифацию Монферратскому. Когда тот оказался уже женатым, то был предложен его брат Конрад. Посланники были рады: Конрад уже проявил свой военный талант, когда оказал помощь Византии, схватив архиепископа Христиана Майнцского, и в связи с этим провел продолжительное время в Константинополе с визитом. Конрад принял предложение посланника и весной 1187 г. отплыл на Восток. Немедленно состоялся брак с Феодорой, и Конрад получил титул кесаря, но не все символы, присущие этому рангу.

Как только закончились свадебные празднества, Конрад оказался втянутым в ситуацию, которая бросала серьезный вызов власти Исаака. Армия и провинциальные магнаты подняли восстание под руководством успешного полководца Алексея Враны. Врана поднимал мятеж уже не в первый раз: вскоре после своей победы над норманнами он приложил свои усилия к тому, чтобы подорвать верность своих войск существующему режиму, и ему удалось подкупить наемников-франков. Однажды ночью он отправился в Святую Софию и провозгласил государственный переворот в надежде на то, что непостоянная чернь поспешит его поддержать. Но он не получил никакого отклика и немедленно сдался Исааку. Врана получил прощение, когда на суде он сказал, что его победы спасли Исааку трон, но был освобожден от командования войсками.

Кризис в виде валахо-болгарской войны предоставил новый шанс для амбициозного Враны. После того как кесарь Иоанн Кантакузин потерпел жестокое поражение, весной 1187 г. Исаак позвал Врану на пост командующего. Тот начал поход в Балканские горы, но потом повернул на Адрианополь, где посоветовался со своими родными – видными магнатами, которые посоветовали ему поднять восстание. На этот раз у него была поддержка армии и аристократов-землевладельцев; и даже при дворе у него имелись друзья: не только его жена и семья находились в Константинополе, еще он был связан посредством брака с Иоанном (Ангелом) Дукой – дядей Исаака, верность которого всегда была под подозрением. Поэтому Врана надел пурпурные сапоги как символ высшей власти и повел свою армию на столицу. Он провел строем свое войско перед городскими стенами и предложил жителям сдаться или подвергнуться ужасам разграбления. На следующий день его армия одержала победу в первом сражении у городских стен, но не смогла проникнуть в город. Вскоре после этого Врана занял северную сторону Золотого Рога и одновременно получил поддержку рыбаков, проживавших на берегу Мраморного моря, с помощью лодок которых можно было устроить полную блокаду города. В последовавшем морском сражении рыбакам сначала сопутствовал успех, когда их небольшие лодки атаковали со всех сторон большие имперские военные корабли. Но сторонники императора объединились и уничтожили бы своих противников жидким огнем, если бы сухопутные силы Враны не сумели защитить свой флот. Так как планы Враны временно застопорились и на суше и на море, он решил уморить город голодом.

Близился подходящий момент для Конрада Монферратского. Алексей Врана получил поддержку восточной и западной частей империи как защитник провинциальных магнатов, и они не собирались поставлять продовольствие в Константинополь. Город остался верен избранному им императору, но Исаак понимал, что если он не примет меры, то против него поднимется бунт. В отчаянии он обратился к молитвам и посредничеству святых людей и распорядился выставить на городской стене икону Одигитрии. Однако Конрад побуждал императора полагаться не только на молитвы, но и силу и не жалеть золота, так как у него остались только его солдаты и горожане. Исаак не осмелился восстановить против себя церковь, присвоив ее богатства, но согласился продать ей свою серебряную посуду в обмен на золото. На полученные таким образом деньги Конрад набрал двести пятьдесят рыцарей и пятьсот пехотинцев среди латинян, которые жили в городе, а также взял к себе на службу много турецких и грузинских торговцев. Он призвал Исаака положиться на удачу в сражении, и Исаак, в конце концов, согласился.

Совместная латино-византийская армия была выстроена за стенами города, и Исаак обратился к солдатам. Он убеждал всех, кто не уверен в преданности его делу, уйти – камушек в огород Иоанна (Ангела) Дуки, узы которого с семьей Враны были хорошо известны. Однако севастократор дал клятву верности своему племяннику. Исаак взял на себя командование правым флангом, Мануил Камиц протостратор – левым, Конрад со своими латинянами противостоял Вране в центре. До полудня обе армии обстреливали друг друга метательными снарядами, а затем латиняне и фланг Исаака пошли в наступление. Этот единственный удар решил исход битвы, потому что основная часть армии Враны бежала, ее полководца Конрад выбил из седла, а пехотинец обезглавил его. Победители предпочли грабеж лагеря повстанцев долгой погоне за побежденными.

Вызов, брошенный власти Исаака, был серьезным, так как под предводительством крупных землевладельцев европейские и азиатские провинции поддержали узурпатора. В конце концов, Исаак был представителем придворной знати и выдвиженцем константинопольской толпы, с выбором которой армия и провинциальные магнаты молчаливо согласились лишь потому, что были захвачены врасплох внезапным падением Андроника и на тот момент не имели кандидата, приемлемого для всех. Врана был и представителем провинциальной аристократии, и популярным успешным полководцем; вдобавок его жена была дочерью одной из сестер Мануила, так что у него имелась ценная связь со сверженной династией.

После своей победы Исаак устроил большие празднества, во время которых голова узурпатора стала футбольным мячом, а его несчастная вдова подвергалась оскорблениям. Мятежные магнаты отказались разделить судьбу разбитой и обращенной в бегство армии, а вместо этого собрались все вместе и отправили к императору посланника с просьбой о прощении. Они заявили, что если они вновь не обретут благосклонность императора, они перейдут на сторону врага (валахо-болгар) и предложат ему свою помощь. Не желая давать своим врагам столь существенного подкрепления, император немедленно уступил, предложил магнатам амнистию и попросил патриарха отозвать отлучение от церкви мятежников. Многие магнаты согласились, а другие присоединились на время к Петру и Асеню, пока письма Исаака с гарантиями неприкосновенности не вернули их в его лагерь.

Исаак справился с вызовом в виде бунта магнатов и армии под командованием Враны. Теперь встал вопрос, сможет ли он контролировать своих собственных приверженцев, поспешно рекрутированных в армию латинян, византийскую армию и жителей столицы. На протяжении всей ночи, последовавшей за победой, император позволил своим войскам грабить и разрушать городки и деревни вблизи столицы и вдоль побережья Мраморного моря, то есть населенные пункты, которые поддерживали Врану. На следующее утро латиняне Конрада возвратились в столицу, где к ним присоединились простолюдины самого низкого происхождения, чтобы совершать беспорядочные нападения на богатые дома и имущество. Дома и монастыри были разграблены, и лишь с огромным трудом представителям императора удалось утихомирить массовые беспорядки.

На следующий день у константинопольской толпы сменилось настроение: люди забыли о гибели Враны, а помнили лишь о том, что западноевропейцы, способствовавшие разгрому византийской армии, теперь ведут себя как завоеватели. И снова, как в 1182 г., толпы людей ринулись к латинским кварталам с намерением грабить и убивать, но на этот раз итальянские купцы были готовы к их приходу. Они забаррикадировали подступы к своим улицам и успешно отбивали нападения пьяных и плохо вооруженных людей. На следующий день толпа готовилась предпринять нападение более трезвыми силами и с применением военных средств, но посланцы императора остановили их и пошли на переговоры с латинянами. По словам Никиты Хониата, итальянцы одели тела убитых в сражении византийцев в свои одежды и поклялись посланникам, что могут причинить вдвое больший ущерб и не сдадутся. Когда переговорщики сообщили об этом, люди, отрезвевшие после опьянения предыдущего дня, разошлись по домам. Никита Хониат упоминает, что константинопольский рабочий люд был объединен в ударный отряд в противовес нищим и всякому сброду, которые совершили первое нападение. Очевидно, население не утратило своей враждебности по отношению к итальянским купцам, которые играли первую скрипку в торговой жизни. Трудовой народ раздражало высокомерие латинян, которые вели себя так, как будто они у себя на Западе. К тому же простолюдины были возбуждены своими недавними бунтами и столкновениями. Полностью осознавая ненависть, которую питали к ним византийцы, итальянцы были готовы сражаться за свою жизнь и имущество. Их успешная оборона своего квартала предотвратила повторение резни латинян.

Для Исаака тот факт, что толпе не удалось повторить бойню, был крупной победой. Латиняне оказывали стойкое сопротивление, и императорские уполномоченные не позволили толпе расправиться с ними. Так ставленник народа Исаак освободился от своей полной зависимости от него. И хотя после этого бунты против латинян по-прежнему возникали, они никогда не были серьезными, и императору всегда удавалось контролировать толпу. Так, не принося в жертву своих верных сторонников среди населения Константинополя, Исаак добился поддержки латинян. В будущем он так и балансировал между этими двумя фракциями, оставаясь независимым и от тех и от других.

Исааку было суждено сразу же потерять одного из своих вновь обретенных приверженцев. Конрад Монферратский не принимал участия в недавних беспорядках, но после своей победы над Браной он начал ощущать свою непопулярность при дворе: многие придворные были друзьями и родственниками Враны и не испытывали теплых чувств к победившему его человеку; население было враждебно настроенным; император так и не удостоил Конрада синих котурнов – знака принадлежности к рангу кесаря. Когда из Палестины пришла весть о том, что войска Саладина быстро теснят крестоносцев к морю, Конрад решил покинуть империю и отправиться спасать Святую землю. Исаак уехал во Фракию, чтобы возобновить прерванную войну с валахами, и Конрад воспользовался случаем сделать тайные приготовления и нанять генуэзский корабль для путешествия в Сирию. Вместо того чтобы откликнуться на призывы Исаака принять участие в войне на Балканах, он ускользнул, бросив свою жену-византийку, и 13 или 14 июля 1187 г., едва спасшись от сарацин неподалеку от гавани Акры (современный морской израильский порт Акко. – Пер.), добрался до Тира – главного уцелевшего христианского порта. Он взял на себя командование гарнизоном, успешно провел оборону города и вскоре женился на наследнице царства (Феодорой Ангелиной он просто пренебрег), и до самой своей безвременной смерти он носил титул короля Иерусалимского. Таким образом, попытка Исаака Ангела укрепить свое положение и в Италии, и в Константинополе путем союза с родом Монферратских ничем не увенчалась. Помощь Конрада была очень эффективна при подавлении самых крупных мятежей против императора, и отсутствие его умелого руководства и латинских рыцарей вскоре стало болезненно сказываться.

Несмотря на свои победы над Браной и городской толпой, Исаак Ангел по-прежнему сталкивался с вызовами своей власти. И хотя придворные вельможи изначально оказывали ему молчаливую поддержку, он не дал им наград и прибыльных должностей, на которые, по их мнению, они имели право. Многие из них считали себя по праву рождения более подходящими кандидатурами для трона, чем Исаак, и поэтому племянник императора Андроника Исаак Комнин сбежал из тюрьмы и поспешил провозгласить себя императором в Святой Софии в надежде на то, что к нему примкнет народ. О своем плане он договорился заранее с Константином Татикиосом, у которого имелись пятьсот сторонников, спрятавшихся в городе. Татикиос стал жертвой предательства, а Исаак Комнин был схвачен, прежде чем кто-нибудь смог присоединиться к нему; он умер от пыток, а Татикиос был ослеплен. Некий обедневший отпрыск рода Комнинов предпринял попытку аналогичной узурпации власти и точно так же был ослеплен.

Ни один член семьи Комнинов не был свободен от подозрений в том, что он тайно жаждет взойти на трон. Андроник Комнин Бриенний – внук Анны Комнины – был обвинен, очевидно, после 1191 г. в заговоре с незаконнорожденным сыном Мануила I Алексеем с целью свержения Исаака. Андроник, который был отозван со своего поста правителя Фессалоник, вернулся в Константинополь, не подозревая ни о чем, и был ослеплен. Вскоре после этого его сын провозгласил себя императором в Святой Софии и подвергся такому же наказанию. Путь Исаака к трону был таким легким, что многие пытались им следовать.

В то время как Константинополь был местом, где предпочитали поднимать восстания Комнины, в Малой Азии происходили восстания, организованные крупными землевладельцами, планы которых на момент попытки Враны захватить власть были сорваны, но сами они не сломлены. Видимо, в 1188 г. Теодор Манкафа перетянул на свою сторону жителей Филадельфии – главной крепости византийской Анатолии и нескольких соседних городов. Он взял себе императорский титул и даже чеканил от своего имени серебряные монеты. Сначала Исаак отнесся к этому как к шутке, но в начале лета 1189 г. он лично возглавил поход против Теодора, который заперся в Филадельфии. В это время крестоносцы Фридриха Барбароссы вели наступление в Балканах, и у Исаака не было времени на продолжительную осаду. После нескольких схваток он заключил с Макафой соглашение, по которому узурпатор отказался от своих притязаний на трон и прислал заложников для гарантии своего хорошего поведения, но сохранял свой пост правителя Филадельфии. Исаак возвратился в Константинополь; его руки были временно развязаны.

Бунты в Малой Азии были связаны с историей отношений Исаака с турками из Коньи, и эти две темы можно рассматривать вместе. После вступления Исаака на трон султан Кылыч-Арслан II воспользовался внутренней сумятицей в империи и ее войной с норманнами, чтобы отправить крупную военную экспедицию в верхнюю часть долины реки Меандра. Каким бы опустошительным ни было это нападение, оно было лишь налетом с целью грабежа, и Исаак восстановил мир путем подношений султану и возобновления ежегодной субсидии Конье. В 1188 г. султан был вынужден поделить свои земли на одиннадцать частей и распределить их между девятью своими сыновьями, братом и племянником; немедленно вспыхнула междоусобная война. Один из его сыновей по имени Кутб ад-Дин в провинции Сивас захватил своего отца и Конью в 1189 г. Именно с этим принцем пришлось иметь дело Барбароссе в следующем году. В 1191 или начале 1192 г. старый султан бежал из плена и вернул себе Конью. К нему и обратился в 1192 г. следующий претендент на византийский престол.

Некий молодой человек из Константинополя принял решение сделать попытку добиться трона. Он поехал в город Армалу на реке Меандре, откуда один латинский купец доставил его в Конью и представил его султану. Молодой человек прикинулся Алексеем II, потому что у него была подходящая внешность и присущая тому шепелявость. (Он был вторым появившимся лже-Алексеем; первый был протеже короля Сицилии Вильгельма.) Он напомнил султану о его былой дружбе со своим «отцом» Мануилом и получил от него много подарков. Когда Кылыч-Арслан поинтересовался подлинностью своего гостя у византийского посланника в Конье, то ему было сказано, что Алексей II был убит Андроником, поэтому султан отказался предоставить лже-Алексею официальную поддержку, но позволил тому набрать в свое войско туркоманов для вторжения. К молодому человеку присоединился эмир Арсан с восемью тысячами человек для вторжения в долину Меандра, где многие жители приветствовали юношу как Алексея II (даже некоторые представители придворной знати, которым была известна правда, симпатизировали ему). Правитель – брат Исаака Алексей Ангел не мог или не захотел оказывать ему сопротивление; но один священник то ли из-за личной злобы, то ли по наущению Алексея убил претендента на трон в его лагере неподалеку от Армалы. Его войско исчезло, а его голову привезли в Константинополь, чтобы выставить напоказ. Но турецкие захватчики снова нанесли большой ущерб на западе Малой Азии.

После смерти Кылыч-Арслана в августе 1192 г. на трон сел его младший сын Гияс ад-Дин Кей-Хосров I. Такая смена правителя, видимо, стала сигналом для следующего турецкого вторжения на византийскую территорию – в Вифинию, где нападавшие почти достигли моря. В начале зимы Исаак возглавил поход с целью нанести ответный удар, но из-за позднего времени года и риска потерпеть поражение так близко от столицы он вскоре привел назад свою армию и довольствовался тем, что укрепил убежища для населения, включая убежище под названием Ангелокастрон. Затем или вскоре после этого один турецкий полководец перешел на службу Византии – к радостному изумлению византийцев.

Исаак Ангел старался поощрять разногласия между султаном и его могущественными братьями; и со своей стороны турки не пропускали случая вмешиваться в дела Византии. Теодор Манкафа из Филадельфии был следующим, кто дал им такой повод. Когда приблизительно в 1193 г. Василий Ватац («доместик Востока» и дука Фракийской фемы) подкупил сторонников Манкафы в Филадельфии, Теодор был вынужден бежать в Конью. Как и лже-Алексею II, ему было дано право набрать в свое войско всех, кто захотел бы служить ему. С разношерстной армией он вторгся в верховья долины Меандра, а затем ринулся на юго-запад в Карию, опустошая церкви и уводя с собой мужчин и скот. Когда Манкафа возвратился в Конью, Исаак отправил туда посольство, которое предложило султану деньги в обмен на Манкафу. Взяв с византийцев обещание, что мятежника не убьют и не покалечат, Кей-Хосров выдал беглеца. Обещание сдержали, и Манкафа провел оставшееся время правления Исаака в тюрьме. Братья султана обвинили Кей-Хосрова в глупом предательстве и пригрозили ему войной, но правитель ответил, что он просто возвратил изгнанника на родину, положив конец бегству и преследованию.

В то время, когда вслед за этими событиями между сельджуками и византийцами воцарился мир, Исаак еще не покончил с мятежами в Малой Азии. Вскоре после разгрома лже-Алексея II на реке Меандре еще один такой претендент появился в Пафлагонии, получив поддержку некоторых тамошних регионов. Войско, посланное из Константинополя под командованием хартулария Феодора Хумна, разгромило армию претендента, и тот был убит; некий Василий Ходзас, который поднял бунт в крепости Тарсия неподалеку от Никомидии, был ослеплен и заточен в тюрьму. Этот парад мятежников в столице и провинциях был следствием тех обстоятельств, которые возвели Исаака Ангела на трон, а также зависти магнатов и придворной знати и (по словам Никиты Хониата) чрезмерно мягкого и великодушного правления Исаака. В конце концов, император простил Алексею Вране его первый проступок, дал амнистию магнатам, которые поддержали Врану, и позволил Манкафе в 1189 г. вновь стать правителем Филадельфии.

Исаак II преодолел множество трудностей. Оказавшись на троне изначально с минимальной поддержкой, он успешно противостоял попытке армии и крупных землевладельцев посадить вместо себя Врану. Чтобы победить его, Исаак прибегнул к помощи жителей Константинополя, а затем освободился от исполнения их прихотей, не позволив им устроить резню итальянцев. Он неоднократно подавлял восстания, финансируемые крупными землевладельцами, турками и даже классом, к которому принадлежал он сам, – придворной знатью. Он использовал сочетание силы, которую он применял без колебаний, дипломатии, включая подкуп и интриги, и немалого везения. Временами, как в случае с Андроником Комнином Бриеннием, он действовал слишком поспешно и без достаточного расследования справедливости обвинений; но, окруженный со всех сторон предателями, он почти не имел другого выбора.

Исаак успешно справился с этими вызовами своей власти, но судьба ему уготовила проблему в виде валахо-болгарского восстания. Начавшись как маленькая, на первый взгляд легко решаемая проблемка, она разрослась в главную заботу императора – кошмар, от которого ему некуда было деться. Долгая борьба мешала ему совершать позитивные действия в других сферах и выкачивала деньги и людские ресурсы на войну, в которой было невозможно победить. У мятежников был неистощимый резерв бойцов-половцев из-за Дуная: неудивительно, что византийская армия, неоднократно терпевшая поражения с тяжелыми потерями, была недовольна. Полководец Константин Аспиет однажды посетовал, что его люди не могут бороться одновременно и с врагом, и с голодом, после чего Исаак снял его с командования армией и лишил зрения на том основании, что он побуждает войска к восстанию.

Болгары, покоренные Василием II в первой четверти XI в., были широко рассеяны по Центральным Балканам. После нескольких первоначальных попыток бунтовать против Византии они жили тихо-мирно в эпоху правления Комнинов. Валахи, которые говорили на языке, основанном на латыни, были кочевыми обитателями этих же территорий; но их было так много в Фессалии, что ее стали называть Великая Валахия. Куманы (половцы), проживавшие в основном к северу от Дуная, были центральноазиатским народом, говорившим на тюркском языке; ведя простой образ жизни и будучи воинственными людьми, они оставались неиспорченными контактами с Византией. В 1184 г. эти три народа жили мирно в Македонии в области Моглена, где валахи и болгары пасли свои стада в горах и принадлежали монахам лавры. Куманы были свободными, а некоторые из них были даже прониарами: военная служба куманов, означающая владение пронией, подтверждается существованием куманского военачальника, служившего в напавшей на Константинополь армии Алексея Враны в подразделении, состоявшем из представителей его же национальности. Это событие имело место еще до союза между мятежными лидерами валахов и куманами за Дунаем. Тем не менее даже позже куманские войска, вероятно, служили византийцам точно так же, как и мятежникам. Никаких существенных вопросов о национальности во время мятежа не было.

В ходе долгой борьбы Исаак надеялся найти поддержку по крайней мере в одном месте. Благодаря своему браку с Маргаритой он стал зятем могущественного короля Венгрии Белы III, который уже проявил себя в войнах с Андроником I. В качестве приданого Бела дал Исааку земли, которые незадолго до этого захватил у Византии: долину Моравии и территорию вдоль Дуная, простиравшуюся на север до Белграда. (Однако венгры сохранили за собой Хорватию и Северную Далмацию, где у Белы были свои интересы.) Валахоболгарское государство находилось далеко от Венгрии вниз по Дунаю, и лишь с большим трудом Исааку удалось уговорить своего тестя помочь ему. Доброе отношение Белы к Исааку проявилось в его попытке поддерживать мир между византийским императором и Фридрихом Барбароссой, но он был не против того, чтобы Исаак оставался озабоченным проблемами в Болгарии.

Брак с Маргаритой стал непосредственной причиной валахо-болгарского восстания. Ранее Исаак был вынужден отправлять все имевшиеся у него средства армии, воевавшей с норманнами, так что для того чтобы оплатить свадебные торжества он стал взимать особый налог. Эта мера была успешной в Анхиалосе и близлежавших городах на Черном море, но валахи на Балканах воспротивились, и на их недовольстве сыграли Петр и Асень – подстрекатели восстания. Эти два брата появились в Кипселле, что в Южной Фракии, раньше Исаака, вероятно, в 1186 г., когда он вел наступление на захваченный норманнами Дураццо (сейчас Дуррес в Албании. – Пер.) или возвращался после его завоевания. Они предложили, что будут служить в византийской армии в обмен на пронию – надел гористой земли, представлявшей маленькую ценность. Но им отказали в приеме на службу, а по приказу Иоанна (Ангела) Дуки Асень получил удар по лицу. Разгневанные братья возвратились домой, планируя немедленно поднять восстание, но валахи колебались, следовать ли им за этими лидерами. Тогда Петр и Асень возвели часовню, посвященную святому Димитрию, в которой они собрали провидцев и предсказателей. Этим прорицателям предложили объявить, что Бог желает свободы болгарам и валахам, и по этой причине святой Димитрий покинул Фессалоники и явился сюда, чтобы стать их божественным помощником. Недавний захват норманнами Фессалоник, так часто сохраняемой святым Димитрием, придавал убедительности такому заявлению. Сначала провидцы воздерживались от такого шага, но по мере того, как среди них распространялось неистовство, они начали призывать к оружию против византийцев и потребовали не щадить пленных. Спровоцированные таким образом люди стали совершать нападения на окрестную сельскую местность. Петр надел на себя корону и пурпурные сапоги, а его вооруженные люди вскоре захватили Преслав – столицу бывшей Болгарской империи. Оба шага послужили тому, чтобы связать это движение с традициями былого величия Болгарии. Для обеспечения успеха был необходим союз славян и романоговорящих народов.

Нападения валахов и болгар, осуществляемые из их горных крепостей, опустошали равнины, заставляя императора действовать. Вероятно, ближе ко второй половине 1186 г. он отправил армию под командованием севастократора Иоанна (Ангела) Дуки, чтобы унять мятежников, но после нескольких первых успехов Дука лишился поста командующего по подозрению в том, что он намеревался узурпировать трон. Его преемник зять Исаака кесарь Иоанн Кантакузин был не только слеп, но и храбр до безрассудства. Враг понимал, что не нужно встречаться с византийской армией на равнинной местности; кесарь же смело последовал за мятежниками в горы и там пренебрег укреплением своего лагеря. Однажды ночью его армия была застигнута врасплох и понесла тяжелое поражение, а гардероб Иоанна попал в руки врага. Чтобы поправить дело, император возвратил Алексея Врану из его вынужденной отставки. Тот взял на себя командование армией, усиленной теми пленниками-норманнами, которые выжили в суровых условиях плена. Весной 1187 г. великий полководец повел наступление на вражеские горы и построил укрепленный лагерь в не известном никому дотоле местечке под названием Черная Гора. Врана со своим войском, возможно, и совершил бы что-то против ускользающего врага, но предпочел возвратиться в Адрианополь и начать восстание, которое чуть не сбросило Исаака с его трона.

После поражения и смерти Враны Исаак понял, что ему самому придется руководить борьбой с мятежниками. Приблизительно в июне 1187 г. после тщетных попыток призвать к себе Конрада Монферратского он выступил в поход. Продвигаясь по враждебной территории, он обнаружил, что перевалы перекрыты укреплениями, но под благоприятным покровом ночи или тумана он проскользнул мимо них и захватил врасплох валахов и болгар. Его армия так хорошо их отделала, что Петр, Асень и их свита были рады бежать из страны со всей возможной скоростью. Но император не использовал свою победу, так как он решил, что множество укрепленных деревень и городов, угнездившихся на скалистых горах и утесах, слишком трудно победить поодиночке, и вернулся в столицу, оставив страну валахов и болгар от южных отрогов Балканских гор до берегов Дуная без византийских гарнизонов. Эта серьезная ошибка вызвала упрек у судьи Льва Монастериота, который, по словам Никиты Хониата, сообщил Исааку, что император Василий II (976— 1025 гг.) оставил письменный совет для такой ситуации. Если валахи когда-нибудь поднимут восстание, как писал Василий, в их стране следует разместить гарнизоны и держать их в узде.

Эту ошибку император очень быстро осознал. Петр и Асень, бежавшие через Дунай, нашли убежище у куманов и быстро убедили этих воинственных людей присоединиться к валахо-болгарской коалиции с целью грабежа. И начиная с этого момента их мятежные вооруженные силы значительно выросли. С помощью куманов ближе к концу лета 1187 г. Петр и Асень вернулись в бывшую столицу Болгарской империи, где они приступили к объединению валахов и болгар в одну политическую организацию. Тем временем, чтобы держать византийцев в напряжении и чтобы куманы были довольны, они отправили куманские отряды совершать налеты на окрестности Адрианополя и даже побережье Черного моря к югу от Анхиалоса. К концу сентября Исаак предпринял поход с целью изгнать захватчиков. Собрав свои армии у Адрианополя, он выбрал две тысячи своих самых лучших солдат и дал им быстрых коней. Узнав о том, что вражеский отряд грабит сельскую местность вокруг Лардеи, 8 октября 1187 г. Исаак решил атаковать их, но его приготовления заняли слишком много времени, и враг ускользнул.

Затем Исаак послал Андроника Кантакузина с небольшим войском защищать Анхиалос, а сам в это время двинулся к Беройе (современный город Стара-Загора), расположенной у подножия Балканского хребта. Он узнал, что на небольшом расстоянии впереди находится куманское войско, по непроверенным данным, численностью шесть тысяч человек, которое возвращалось после набега; это войско сопровождало десять тысяч пленных и огромное количество скота и другого награбленного добра. Так как куманы шли, не принимая мер предосторожности, Исаак приказал преследовать его; он опасался, что враг скроется в горах вместе с пленными. Как только два войска сошлись, куманы притворились, как обычно, что обратились в бегство, а когда неопытная византийская конница нарушила свой боевой порядок во время преследования, они собрали свои силы воедино и принялись уничтожать отдельных солдат. Сражение уже почти обернулось победой куманов, когда император, оценив ситуацию, приказал своей гвардии трубить в трубы и наступать, потрясая копьями и размахивая знаменами. Куманы подумали, что на помощь византийцам идет большая армия, и отступили. Исаак спас только часть пленных, зато снял непосредственную угрозу Адрианополю. Император объехал границу от Агатополиса (современный Ахтополь. – Пер.) на Черном море через Филиппополь до Софии, где планировал совершить экспедицию через перевалы, но счел, что время года не слишком благоприятно для дальнейшей военной активности. Он оставил армию, которая встала лагерем на зиму у Софии, и возвратился в столицу.

На протяжении этого периода походов и ответных походов вдоль южных склонов Балкан валахи и куманы избегали встреч с императором и его войском. Асень – более смелый и талантливый из двух братьев – осуществлял налеты, которые приносили огромную добычу. Император понял необходимость удара по родине врага – региону между Балканским хребтом и Дунаем. Весной 1188 г. Исаак повел свою армию из Софии через горы, но Никита Хониат мало пишет о последовавшей военной кампании. Он сообщает, что Исаак впустую провел три месяца, осаждая Лобицос (современный город Ловеч, расположенный на притоке Дуная – реке Осым). И все же император добился успеха: захватил в плен жену Асеня, которую он использовал для заключения перемирия или некоего мира. В качестве заложника он принял младшего брата Петра и Асеня по имени Иоанн (или Иоанниц, который впоследствии стал бедствием для Четвертого крестового похода). Как долго молодой человек пробыл в Константинополе, неизвестно. Несмотря на эту договоренность, по словам Никиты Хониата, дела продолжали идти все хуже, вероятно, потому, что Петр и Асень, созданное государство которых едва ли заслуживало такого названия на тот момент, почти не контролировали других куманских и валахских предводителей.

Летом следующего, 1189 г. произошел переход Фридриха Барбароссы через Балканы. Все государства, которых это коснулось, надеялись использовать его армию себе на пользу. К германскому императору неоднократно обращались сербские и валахо-болгарские посланники; сам Стефан Неманя встретил Фридриха у Ниша. (Летописцы этого крестового похода сообщают, что сербы и валахо-болгары теперь заключили союз между собой.) Неманя хотел стать вассалом Фридриха ради земель, которые он захватил у Византии. Петр (или Калопетр, то есть Петр Добрый, как его называют латинские источники) предложил, чтобы Фридрих возложил на него корону Греции. Конфликт Исаака с Барбароссой достиг на тот момент своего пика, и валахский правитель предложил германскому императору сорок тысяч валахских и куманских лучников для войны с Константинополем. То, что он в действительности мог дать Барбароссе такое количество солдат, кажется сомнительным, но предложенное им подкрепление было бы бесценным для небольшой армии крестоносцев. Узнав о предложениях, сделанных валахо-болгарами Барбароссе, Исаак разорвал договор, заключенный годом раньше, и понял, что необходим новый военный поход. Поэтому когда с Фридрихом был заключен окончательный мир, византийский император предложил совершить совместную экспедицию против валахо-болгар. Точно так же, как Фридрих раньше отклонил предложения Немани и Петра, он отверг и предложение Византии, так как его принятие отвлекло бы императора от выполнения его миссии – спасения Гроба Господня.

Так как германцы ему уже не мешали, Исаак снова получил возможность обратить внимание на Балканские горы. Победы Барбароссы вытеснили все византийские войска из Западной Фракии, и, как только германцы повернули, чтобы переправиться через Геллеспонт (современный пролив Дарданеллы. – Пер.), там снова появились валахские и куманские мародеры. План военной кампании Исаака на 1190 г. требовал совместного нападения византийского флота на Дунае и сухопутной армии, снабженной осадными машинами, чтобы подчинить территории между горами и рекой. Император вместе с сухопутным войском вышел из Анхиалоса и вступил на территорию валахо-болгар с восточной стороны. Флот, который должен был взаимодействовать с армией, возможно, так и не выступил в поход: о нем ничего не говорится. Как пишет Никита Хониат, Исаак обнаружил, что все замки и деревни заново укреплены, а их защитники упорно отказывались сражаться на открытой местности. Спустя два месяца он понял, что необходимо вернуться на южную сторону гор, так как близился период грабительских налетов куманов. Он намеревался отправиться к Беройе кратчайшим путем и вместо широкого основного перевала выбрал узкое ущелье с названием Средна-Гора. Исаак Комнин, зять Алексея Ангела, и протостратор Мануил Камиц командовали авангардом. Император и его брат Алексей находились в центре с толпой приближенных, а Иоанн (Ангел) Дука охранял тыл. Валахо-болгары, которые удерживали обе стороны перевала, пропустили первую часть колонны через ущелье и напали на ее центр. Византийская пехота беспорядочно бежала, и большая ее часть была перебита, но Исааку и группе знатных людей удалось спастись и добраться до Беройи благодаря выносливости их лошадей. Когда началась атака, Иоанн Дука, который еще не вошел в ущелье, успешно вывел своих людей благодаря солдату – местному жителю этого региона. Слухи об этой катастрофе разошлись широко, включая историю о том, что Исаак убит. Чтобы разуверить жителей Константинополя, он возвратился в столицу.

Разгром в Средна-Гора заставил Исаака оставить надежду на искоренение мятежников. Однако потери Византии, возможно, не были столь велики, как заставляет нас думать Никита Хониат, так как Исаак сумел немедленно снова начать боевые действия. И действительно, он был там нужен, так как валахские и куманские армии хлынули в регион к югу от Балканских гор. Среди городов, в которых они истребили население и которые разграбили, были Варна и Анхиалос на Черном море, София, Стумпион (расположенный в верхнем течении реки Стримон к юго-западу от Софии) и Ниш. Такое двунаправленное нападение на восточную и западную стороны гор наводит на мысль о том, что у Исаака все еще была армия в центре зоны военных действий – в Беройе или Филиппополе, встречи с которой враг хотел избежать. Император сначала заново укрепил Варну и Анхиалос, а затем направился на запад; приблизительно 21 сентября он вступил в сражение с валахскими и куманскими вооруженными отрядами мародеров в окрестностях Филиппополя.

Возможно, Исаак считал, что на тот момент валахо-болгары находятся под контролем, так как теперь он решил двинуться на сербских союзников Петра и Асеня. Неманя воспользовался разгромом византийцев, чтобы разрушить Скопье. Исаак надеялся, что легкая победа над ним возродит авторитет императора и восстановит связь Византии с Венгрией. Чуть позднее в этом же году император двинулся на Сербию. При переправе через Мораву, как утверждается в «Истории» Никиты Хониата, нападение сербов привело к большим потерям в византийской армии, но в речи, с которой он выступил вскоре после этого события, говорится о победе византийцев – уничтожении резиденции Немани на реке Топлике. Победа не была сокрушительной, так как Исаак вскоре после нее заключил с сербами договор, в котором подтвердил их владение большой частью территории, которую они завоевали. Византийцы сохранили за собой пограничные крепости вдоль реки Моравы и в Южной Македонии: Белград, Равнель (Куприю), Ниш, Скопье, Призрен, Крую и Алессио. В 1192 г. Рагуза (Дубровник) добровольно вернулась под крыло империи в противовес сербской экспансии на побережье.

Поздней осенью 1190 г. или ранней весной следующего года Исаак воспользовался завоеванной возможностью пройти вниз по течению реки Моравы к Белграду у слияния рек Савы и Дуная, где, очевидно, по предварительной договоренности встретился с королем Венгрии Белой. Исаак надеялся на действенную помощь венгров в борьбе с валахо-болгарами. Бела стремился стать посредником между Барбароссой и византийским императором. Когда Фридрих собрался идти походом на столицу, он вывел венгерский контингент из армии крестоносцев. Он пока еще не сделал ничего, чтобы поддержать Исаака в его войне на Балканах, так как в его интересах было, чтобы тот был занят решением там своих проблем, в то время как сам он воевал, чтобы присоединить Сербию к своим владениям. То, что Исаак в действительности был на грани вторжения в Венгрию, как об этом говорится у Никиты Хониата, кажется маловероятным, так как ему был более чем нужен дружески расположенный к нему и готовый помочь сосед. Бела и Исаак провели вместе несколько дней, но ничего не известно об их решениях, а более поздние события наводят на мысль о том, что они расстались, не достигнув согласия. Венгрия не только не предприняла никаких действий против валахов и болгар, но ив 1192 г. или в начале следующего года венгерские войска оккупировали всю или часть Сербии. Византийский император не имел возможности предпринять какие-либо реальные действия против агрессора, хотя он считал Сербию своим протекторатом или своей территорией, и тщетно взывал к папе римскому, чтобы тот приказал венграм уйти с этих земель. Для реальной активизации союза Византии и Венгрии требовались более благоприятные обстоятельства.

Исаак недолго пробыл в Белграде. Вернулся ли он прямо в Константинополь или нет, но в середине апреля 1191 г. он был в Филиппополе, откуда он совершил ряд успешных ночных нападений на куманов, которые, как обычно, грабили сельскую местность. Евстафий Солунский восхваляет императора за эти действия, превознося его личную храбрость, заботу о своих солдатах и упорство в преследовании куманов, которые хотели превратить эти края в скифские пустоши, если верить словам Евстафия. Военные события, имевшие место в оставшуюся часть 1191 г. и в течение всего 1192 г., практически неизвестны. Император, по-видимому, уже лично перестал участвовать в войне, хотя и предпринял дипломатическое наступление, которое увенчалось успехом: в нескольких речах, с которыми он выступил в 1193 г., говорится о том, что Петр перешел на сторону Византии, а другие ораторы предрекали неизбежное подчинение Исааку или гибель Асеня. Причину такого раскола среди предводителей валахо-болгар трудно угадать, но личная ссора, которой способствовали византийские интриги, вполне могла вынудить Петра переметнуться на другую сторону.

Для военного похода 1193 г. Исаак располагал отличной командой полководцев. В Адрианополе – главной базе военных действий он поставил доместика Запада Василия Ватаца, который недавно отличился тем, что изгнал Теодора Манкафу из Филадельфии. Наступлением византийских войск в этой зоне – вокруг Беройи и Филиппополя – командовал двоюродный брат Исаака Константин Дука Ангел. До конца 1192 г. он был великим дукой (командующим флотом) и правителем Крита. Когда его перевели командовать сухопутными войсками, стал очевиден его полководческий талант, и он поднял дисциплину в армии на новый уровень. Во время преследования врага его энергию и свирепость сдерживали от поспешных действий находившиеся рядом старшие офицеры. Он добился больших успехов, отразив многочисленные нападения валахов во вверенном ему регионе. Никита Хониат упоминает, что эти нападения совершались совместно Петром и Асенем; если написанное им верно, то Петр быстро вернулся к роли мятежника.

Однако Константин Ангел был не способен сдерживать свои честолюбивые устремления к императорскому трону. Сначала он стремился перетянуть на свою сторону своих офицеров и прониаров в Западной Фракии. Когда он этого добился (или он так думал, что добился), то обратился к своему зятю (или шурину) Василию Ватацу – командующему в Адрианополе, который отверг его заигрывания и попенял ему на его губительное намерение. Тогда Константин надел императорские знаки отличия и выступил в поход, чтобы заставить Василия поддержать его, но его собственные солдаты не поддержали его затею: в крепости Неутзикон, расположенной на границе между провинциями Адрианополь и Филиппополь, они схватили его и передали его императору. Молодой мятежник был ослеплен, но его офицеры, которые утверждали, что приняли участие в его походе по принуждению, получили от Исаака прощение. Так закончился второй мятеж полководца, посланного воевать с валахами.

Валахи и болгары были рады, что манящий императорский пурпур освободил их от опасного противника: Никита Хониат пишет, что Петр и Асень поздравляли друг друга с такой большой удачей и выражали надежду, что Ангелы всегда будут править и позволять им безгранично расширять свои владения. Их вооруженные отряды, которые продолжали совершать налеты во всех направлениях, теперь уже осмеливались нападать на важные византийские города – Софию, Филиппополь и даже Адрианополь, защитники которых вяло реагировали на это. В 1194 г. Исаак поддержал свой балканский фронт, переведя из Малой Азии во Фракию доместика Востока Алексея Гидоса вместе с немалым войском. Совместные силы Гидоса и Василия Ватаца вскоре столкнулись с мощным вражеским вторжением, и, когда Гидос бежал с поля боя, византийцы потерпели сокрушительное поражение. Большая часть восточной и западной армий была перебита, и среди павших оказался полководец Василий Ватац. Это поражение было одним из самых серьезных за долгий военный период, а место, где оно случилось, – Аркадиополь (современный Люлебургаз), находящийся почти на полпути между Адрианополем и Константинополем, указывает на масштаб краха Византии. Центральная Фракия (регион Филиппополя – Беройи) была фактически потеряна; будущей зоной военных действий должны были стать Родопские горы и Македония.

Побуждаемый этой катастрофой к новой деятельности, Исаак Ангел снова принял решение выйти на поле боя. Единственным для него вариантом было обратиться к Беле III, так что их разногласия были теперь улажены. Король Венгрии пообещал прислать своих людей через Видин на Дунае, а тем временем Исаак собрал новую боеспособную армию, хорошо заплатил солдатам авансом и в марте 1195 г. отправился вдоль побережья Мраморного моря к Кипселе в Южной Фракии. Нельзя сказать, каков был его план военной кампании, но, наверное, венгерская армия должна была отвлекать и докучать валахо-болгарам севернее Балканских гор, в то время как Исаак расчищал фракийские равнины. Соединить два войска было бы трудно. В любом случае планируемый военный поход так и не состоялся, так как долго созревавший в Кипселе заговор внутри императорской семьи свалил Исаака с трона. Валахи и болгары извлекли для себя пользу из зависти представителей знати – родственников Исаака.

Семья и родственники императора были источником опасности. Его дети от неизвестной нам первой жены не смогли стать ему помощниками. Старшая его дочь уже была монахиней к тому моменту, когда Исаак взошел на трон, а младшая дочь Ирина вышла замуж за Роджера Сицилийского. Принц Алексей, рожденный в 1182 или 1183 г., был назван наследником, по крайней мере временно, и в 1192 г. на него отчасти взвалили ответственность за защиту церковной собственности. Сын Исаака от Маргариты-Марии Венгерской Мануил (рожден после января 1193 г.), возможно, в конечном счете был предназначен для трона, так как его имя согласуется с последовательностью AIMA (Андроник, Исаак, Мануил), которая пользовалась суеверной поддержкой в народе. Из братьев Исаака все, кроме Алексея, были ослеплены, или Андроник Комнин избавился от них каким-то иным образом. Лишь один из них по имени Константин упоминается в то время среди живых. О браках сестер Исаака с Иоанном Кантакузином и Конрадом Монферратским уже говорилось выше; судьба Феодоры после отъезда Конрада осталась неизвестной. Среди всех своих родственников император испытывал наибольшие сомнения в отношении своего дяди – севастократора Иоанна (Ангела) Дуки, волевого человека, который в 1185 г. предложил себя толпе в качестве императора. Исаак неоднократно проявлял по отношению к нему свое недоверие, но нам ничего не известно об участии Иоанна в каких-либо заговорах, а у Средна-Гора его полководческое искусство спасло часть армии. Император полностью доверял своему брату Алексею – слишком слепо, как оказалось.

Из придворной знати, которая почти целиком так или иначе состояла в родственных отношениях с императором, лишь несколько человек играли значительную роль в администрации, да и те в основном в армии. Алексей Врана и двоюродный брат Исаака Константин Ангел Дука предали его, но протостратор Мануил Камиц – сын тетки Исаака Марии Ангелины верно служил ему, участвуя в главных войнах во время его правления. Отсутствие успехов часто характеризовало усилия полководцев знатного происхождения, таких как Иоанн Кантакузин кесарь, Алексей Комнин Ватац и Иоанн Контостефан. Среди новичков в военном командовании был Василий Ватац, который, как утверждают, был неясного происхождения и не являлся близким родственником бывшего великого доместика Иоанна Комнина Ватаца. Василий отличался верностью и храбростью и был женат на двоюродной сестре императора; среди его сыновей был будущий император Никеи Иоанн III Дука Ватац. Наконец, был еще Андроник Роджериос – сын Иоанна Роджера кесаря, доверенное лицо и начальник императорской охраны.

Вне военной сферы Исаак отказывал аристократам в сколько-нибудь значительной роли; он следовал традиции Комнинов держать их при дворе для усиления собственного величия. В начале своего правления сострадание Исаака вызвал незаконнорожденный сын Мануила Алексей Комнин, бывший ранее протостратором, которого Андроник приказал ослепить и бросить в темницу. И хотя его инцестный брак с дочерью бывшего императора Ириной был расторгнут, сам Алексей был возвращен ко двору и удостоен звания кесаря. Но так как для его содержания были выделены недостаточные средства, он удалился от двора и стал жить уединенно в городе Драме. Когда клеветники при дворе стали утверждать, что он был вовлечен в мнимый заговор против Андроника Комнина Бриенниоса, император осудил его на заключение в монастыре. Через три месяца Исаак понял свою ошибку, и Алексею были возвращены все награды и незапятнанная репутация. Среди других представителей знати выделялись сыновья севастократора Иоанна (Ангела) Дуки, других дядей и братьев Исаака, и такие отпрыски Комнинов, как Иоанн Аксух Комнин – сын протостратора Алексея Аксуха при Мануиле I. Список заложников, переданных Барбароссе в 1190 г., и перечень аристократов, присутствовавших вместе с Исааком на синоде, проходившем в сентябре 1191 г., дают нам некоторое представление о великолепии императорского двора, однако немногие из этих людей, по-видимому, имели какие-то власть или влияние.

Вместо того чтобы во всем полагаться на знать, Исаак искал поддержки у чиновничества; он даже сохранил некоторую преемственность с администрацией Андроника I. И хотя Феодор Хумн больше не возглавлял финансовую сферу, он все же сохранил за собой важное место в этом департаменте: генуэзцы и пизанцы считали его отчасти виновным в финансовых взысканиях, которые были наложены на них после вступления Исаака на престол. Приблизительно в 1189 г. Хумн был ответственным за тюремное заключение генуэзца Саймона Мусона, который якобы плохо организовал перевозку мусульманского посольства в Константинополь. Позднее, возможно в 1193 г., Хумн появляется в летописи с титулом хартулария конюшен в качестве командующего армией, воюющей с пафлагонцем лже-Алексеем II. У него имелся опыт ведения военных действий, так как он воевал с норманнами при Андронике I.

Более важное место занимал дядя Исаака по материнской линии Теодор Кастамонит, который в реальности стал во главе гражданской администрации с титулом великого логофета (более пышное название бывшего логофета управления). Кастамонит был талантливый гражданский служащий, особенно опытный в налогообложении, и Исаак передал руководство гражданскими делами в его руки. Ничего важного нельзя было сделать без его согласия; вокруг него каждый день толпились заискивающие перед ним сенаторы и представители знати. Исаак восхищался им и позволял ему быть фактически соимператором: Кастамонит носил пурпурные одежды и подписывал документы пурпурными чернилами. Для генуэзских и пизанских купцов он превзошел Хумна как притеснитель, взимая с них таможенные пошлины в полном объеме. Он страдал от подагры, и его должны были носить с места на место; однажды в середине правления Исаака его сразил апоплексический удар, когда он услышал, что его приветствовали как «деспота и императора», когда его проносили по рыночной площади; вскоре после этого он умер.

Еще когда Кастамонит умирал, император назначил нового руководителя гражданской администрации – молодого человека, едва закончившего образование. Его соперник Никита Хониат сначала отказывается назвать его, но позднее указывает, что это был Константин Месопотамский. Его гражданская должность называлась «хранитель пурпурных чернил императора», благодаря которой к нему прислушивался император. На этих личных отношениях он основал свою власть, сочетая ловкость и хитрость с реальными управленческими способностями. Ему даже удалось изолировать императора от влияния других людей: выход Исаака из военных кампаний в 1193 и 1194 гг., возможно, связан с вступлением в должность Месопотамского. Как бы ни была велика власть Кастамонита, власть его преемника (если верить Никите Хониату) превзошла ее. Благодаря в основном этим двум министрам придворной знати не удавалось влиять на Исаака.

Еще одной важной персоной в администрации Исаака был Димитрий Торник, карьерный путь которого был весьма разнообразным. При Андронике I его чуть не убила толпа за то, что осмелился возражать императору. При восшествии на престол Исаака он стал чиновником казначейства и на короткое время даже логофетом казначейства. Но приблизительно в 1188 г. он потерял все свои должности, о чем сильно сокрушался его друг Михаил Хониат. Однако к сентябрю 1191 г. (вслед за Василием Каматиром [не бывшим патриархом, а его тезкой], Иоанном Дука Каматиром и Константином Торником) Димитрий стал логофетом дрома – пост, который он занимал все оставшееся время правления Исаака. Отличившись в ряде успешных переговоров, Димитрий, вероятно, нес ответственность за более реалистичный курс имперской политики, который был взят в 1191 г. и завершился ликвидацией разрыва отношений, последовавшего за геноцидом латинян. В длинном списке других управленцев при Исааке Ангеле значится много имен, но лишь малая их часть достойна упоминания. Димитрий Дримис, который правил Элладой при Андронике I, продолжил служить государству, но на относительно малой должности судьи велума и протасикрита (начальник императорской канцелярии. – Пер.). Михаил Стрифн, которому было суждено сыграть ведущую роль в годы правления Алексея III, был высокопоставленным сборщиком налогов, на действия которого жаловались генуэзцы. Многие чиновники, такие как великий друнгарий Григорий Антиох, достались Исааку от администрации Мануила. Естественно, что тут присутствовала доля семейственности: Константин Кастамонит был важным чиновником Морского совета, в то время как Иоанн Кастамонит – митрополитом Халкидона. Стремление семей (в силу специальной подготовки) сохранить монополию на должности в чиновническом аппарате, возможно, объясняет эти назначения. В конце концов, хотя Никиту Хониата и обошел Месопотамский, в годы правления Исаака он начал подниматься с должности простого секретаря императора на высший уровень бюрократии.

Посланцы императора за границей были разнообразными: от чиновников, стоявших на вершине служебной лестницы, до латинян, проживающих в империи или просто путешествующих по ней. Для важных переговоров с Барбароссой перед Третьим крестовым походом в Нюрнберг поехал сам логофет дрома Иоанн Каматир Дука. Еще до того, как Константин Месопотамский достиг сколько-нибудь реальной власти, он был отправлен посланником в Геную, где поставил своего хозяина в неловкое положение, выйдя за границы своего поручения. В 1195 г. эпарх Константинополя Евматий Филокал был послан на Сицилию, чтобы задобрить Генриха VI. На другом конце этой шкалы находятся такие личности, как вассальный рыцарь империи Пипино Пизанец и брат Хью Испанец, которые в 1192 г. вместе с не названным по имени византийским чиновником выступали в роли посланников на Кипре. Якоб Пизанец, Питер Англичанин и Петр Пандоло из Генуи возили сообщения соответственно в Пизу, Геную и Венецию.

Для самого Исаака Ангела самой важной и интересной отраслью администрации была церковь, которую по византийской традиции он рассматривал как государственный департамент. И в ее дела он с готовностью погрузился. Его необоснованное, пусть и необходимое, низложение Василия Каматира стало предвестником его авторитарных отношений с константинопольским патриархатом. Заменой Василия Каматира по выбору Исаака стал Никита Мунтан, старец с прекрасным характером, который ранее был сакелларием в Святой Софии. Однако у самодержца были другие намерения в отношении Константинопольской епархии. Прежде чем стать императором, он был глубоко привязан к монаху Студийского монастыря, который предсказал ему восхождение на трон и продолжал держать разум императора во власти суеверий. Этому человеку по имени Досифей, сыну венецианца, Исаак уже дал титул патриарха Иерусалимского, а теперь он принял решение получить для него Константинопольский патриархат. Однако, зная, что этот выбор будет крайне непопулярным, он прибег к хитрой уловке, чтобы осуществить свое желание. Величайшим каноническим юристом того времени был Феодор Вальсамон, законный патриарх Антиохии, который, как и Досифей, проживал в Константинополе. Исаак обратился к нему, намекнув, что ему желательно, чтобы он пересел с антиохийского престола на константинопольский, и предложил, чтобы Вальсамон нашел каноническое основание для такого перевода. И канонист подготовил список имевших место ранее аналогичных переводов, которые должны были послужить прецедентом – обычный способ оправдания таких изменений. Когда Мунтан отрекся от патриаршего престола, вероятно, в 1188 г., этот документ был представлен Святейшему синоду. Митрополиты и епископы одобрили его в принципе, ожидая, что кандидатом императора является Вальсамон. Когда же Исаак назвал Досифея, они были ошеломлены. Досифей был посажен на патриарший престол с большой помпой, но вскоре у него появилась оппозиция, и через девять дней недовольный император был вынужден уступить и заменить Досифея кем-то более угодным синоду.

Выбор императора, который, по словам Никиты Хониата, был подсказан ему Богородицей во сне, пал на монаха монастыря Рождества Пресвятой Богородицы по имени Леонтий. На тот момент император смирился с победой самых непримиримых представителей церкви, но старался приумножить силу проимператорской партии и через семь месяцев низложил Леонтия или принял его вынужденную отставку. Досифей снова воцарился в патриаршем дворце с помощью солдат, вероятно, еще до июня 1189 г. Во время прохождения крестового похода Барбароссы патриарх призывал народ оказывать сопротивление латинянам и даже обещал прощение за убийство крестоносцев; своей силой внушения или пророчества он укрепил в Исааке страх того, что германцы нападут и разграбят Константинополь. Когда с Фридрихом был заключен мир, крестоносцы заставили Досифея подписать договор и дать клятву выполнять его.

Тем временем в церкви продолжалась фракционная борьба, по мере того как сопротивление патриарху нарастало; неисполнение его недавних предсказаний, возможно, также дискредитировало его в глазах императора. В 1191 г. Исаак счел, что продолжающиеся разногласия зашли слишком далеко, и 3 сентября император заявил в присутствии

собравшихся придворных и священнослужителей, что ради мира и спокойствия в церкви он желает обсудить сплетни, циркулирующие вокруг неканонического перевода Досифея с Иерусалимского на константинопольский патриарший престол. Собравшиеся митрополиты и официальные лица патриархата высказали свои мнения, которые сводились к недовольству пребыванием Досифея на его должности. Исаак немедленно приказал своей охране удалить Досифея из патриаршего дворца и доставить во дворец иерусалимского патриарха Марка Катафлора. 10 сентября Досифей официально отрекся от обеих епархий, заявив, что делает это, чтобы умиротворить фракции, на которые разделилась церковь. Он простил всех своих очернителей и противников, за исключением тех, которые обвиняли его в неортодоксальности, что указывает на накал борьбы.

Теперь Исаак избрал патриархом Георгия Ксифилина великого скевофилакса – бывшего посланника Алексея протосеваста к Андронику Комнину в Халкидон как компромиссного кандидата, удовлетворительного для всех. При вступлении на патриарший престол он провел собрание высшего духовенства, на котором они заявили, что принимают выбор императора и полностью его разделяют. Его правление в 1191–1198 гг. было мирным; фракционные распри из-за Досифея закончились. И хотя Исаак осуществил свое исключительное право императора выбора патриархов, он понял, что в конечном счете кандидаты на этот пост должны быть приемлемыми для всех сторон ради мира и спокойствия в церковной организации.

Император действительно был глубоко озабочен должным порядком в белом духовенстве. В сентябре 1186 г. он получил жалобу от митрополита города Кизика, который утверждал, что служащие патриархии неоднократно не предоставляли заблаговременно предварительные уведомления о выборах, особенно выборах митрополитов. Когда император выяснил, что это правда, он аннулировал результаты пяти таких выборов и приказал, чтобы в будущем извещения о них выходили своевременно. Спустя неделю Исаак узнал, что некоторые недавно назначенные митрополиты и архиепископы не отправили своих жен в дальние монастыри, как предписано канонами; и им было приказано немедленно сделать это под страхом лишения должности. В 1189 г. Исаак опубликовал новый список иерархии митрополитов, в котором епископства Ниша, Аргоса и Ипайпы были переведены в ранг митрополитских епархий. В апреле 1193 г. император был вынужден издать хрисовул (тип византийских императорских грамот, отличавшийся от других видов грамот большей торжественностью оформления. – Пер.), чтобы старые митрополиты не могли продолжать осуществлять юрисдикцию в ранее подчиненных им епархиях, а теперь поднятых до уровня митрополитских. Исаак не был излишне щедр с белой церковью: лишь выделение земли епископу можно отнести к годам его правления; но он все же принял меры к обеспечению того, чтобы собственность умерших епископов оставалась в руках церкви.

По отношению к монастырям Исаак едва ли был более щедр, чем к епископам. В январе 1186 г. он подтвердил дар Алексея I монастырю Святого Иоанна на острове Патмос, что позволило монахам отправлять суда по всей империи для закупок провизии или перевозки любых грузов без выплаты обычной десятипроцентной пошлины при условии, что корабли были установленного (небольшого) размера или чуть больше и что монахи будут не более одного раза в год ходить на них в Константинополь. Другие монастыри получили сравнимые с этим дары в форме освобождения крестьян от налогов или земель. Патриарху Георгию Ксифилину оставалось лишь нанести значимый удар по монастырям. Многие монастыри, называемые ставропигиальными, были выведены из-под власти епископов и митрополитов, в епархиях которых они находились и которые напрямую подчинялись патриарху. Освобождение их от налогов стало распространяться на все их владения, но 27 сентября 1191 г. Ксифилин учел сопротивление белого духовенства такому положению дел и издал указ, что отныне любая часовня или церковь, возведенные на ставропигиальной земле, должны подчиняться местному епископу, у которого должно было быть право назначать священников. 8 января 1192 г. патриарх и синод расширили это регулирование, которое теперь могло применяться ко всем таким церквям, построенным до выхода недавнего указа. Таким образом ставропигиальные монастыри утратили отчасти свою независимость от белого духовенства. Тем не менее монахи остались среди самых крупных и привилегированных землевладельцев, а освобождение их от налогов и их привилегии серьезно препятствовали росту государственных доходов.

Пока Исаак Ангел твердой рукой устанавливал порядок выборов патриарха и дисциплину в рядах духовенства, он так же энергично занимался церковной собственностью. На момент восстания Враны Исаак уже успел заложить монастырям императорскую серебряную посуду в обмен на золото для найма войск, но по окончании военных действий он вновь ею завладел, не побеспокоившись возвратить золото. Никита Хониат обвиняет императора в открытом святотатстве: по его словам, Исаак изъял из церквей священные сосуды, вазы, предназначенные для императорских гробниц, и даже большие чаши, используемые для исполнения священных таинств, и увез их для украшения собственного стола. Аналогичным образом он удалил драгоценные камни с крестов и переплетов Священных Писаний и приказал изготовить из них ожерелья и воротники для императорских одежд. По словам историка, когда его упрекнули в этом, Исаак резко отреагировал и назвал упрекавших его людей глупцами. Разве они не знают, спросил он, что все, что делает император, законно и что разделение между Богом и императором не тотально или абсолютно? Он поставил в пример Константина Великого, который, чтобы убедить язычников в их глупости, прикрепил один из гвоздей с Креста Господня к уздечке своего коня, а другой – к своему шлему. И хотя Исаак таким образом обобрал церковь, он мыслил достаточно здраво, чтобы не трогать вопросы вероучения: несмотря на настоятельные уговоры, он на неопределенный срок отложил любые действия, связанные со значением фразы: «Мой Отец более велик, чем я», вокруг которой в годы правления Мануила кипели горячие дебаты.

По отношению к некоторым привилегированным монастырям, общественным зданиям и жителям Константинополя Исаак был щедрым благотворителем. Церкви и монастыри были отреставрированы с широким использованием мозаик. Исаак был особенно предан Богородице и архангелу Михаилу, образ которых появляется на многих его монетах и для которых была заново отстроена церковь в Анаплусе на берегу Босфора; для нее сюда были привезены мрамор и мозаики из императорских дворцов. Для этого храма он приобрел особенно святую икону Христа из крепости Монемвасия, увез бронзовые двери из Халки и приказал снять украшения и вывезти священные сосуды из Неи – церкви Василия I, расположенной на территории Большого дворца. Аналогичным образом он опустошил церковь Святого Георгия в Манганском монастыре, велел снести многочисленные храмы, стоявшие в развалинах вдоль побережья, и сровнять с землей многие огромные дома в Константинополе вместе со зданием, в котором размещалось казначейство (геникон). В противовес по его приказу были воздвигнуты великолепные бани, залы для пиршеств и много других построек вдоль побережья Мраморного моря, для которых он продлил сушу в море. Для защиты, а также проживания он построил башню на стенах рядом с Влахернским дворцом. По традиции Комнинов, он основал несколько заведений общественной благотворительности. Дом Исаака севастократора рядом с Большим дворцом у Мраморного моря был превращен в гостиницу со столами, кроватями и конюшней; в этой гостинице могла проживать сотня постояльцев на протяжении многих дней безо всякой платы. Дворец, построенный Андроником I неподалеку от церкви Сорока Севастийских мучеников, и здание, ранее занимаемое великими друнгариями, были превращены в больницы, где прикладывались все усилия для обеспечения медицинского ухода. Император оказывал помощь одиноким вдовам и оплачивал свадебные расходы молодых женщин. Когда северная часть города (вероятно, Галата) была уничтожена пожаром, он немедленно пришел на помощь в преодолении последствий бедствия: дал денег тем, кто потерял свои дома и имущество. По словам Никиты Хониата, за время своего правления император раздал пятьсот фунтов золота жителям Константинополя. Исаак желал сохранить благосклонное к себе отношение людей, но, возможно, им двигало и чувство сострадания к своим нищим подданным.

В провинциях Исаак Ангел не был фаворитом правящего класса – земельных магнатов. Как представитель придворной знати и покровитель чиновников, он противостоял землевладельцам, которые выражали свое неодобрение в единогласной поддержке восстания Враны. После него император брал правителей для провинций из рядов своих собственных родственников или чиновничества. Никита Хониат обвиняет Исаака в том, что он продавал провинции, как зеленщики продают фрукты, но он также признает, что император назначал на некоторые должности людей, ничего не заплативших за них. Такие люди, по словам историка, не были вынуждены утаивать все доходы, которые они получали, а сберегали их долю для государственной казны. О провинциальных правителях Исаака мы знаем слишком мало, чтобы делать обобщения. Правителя Анхиалоса в 1186–1187 гг. Константина Стифата Никита Хониат называет необычно добрым и мягким человеком; но его принудили присоединиться к восстанию Враны. Андроник Комнин Бриенний был ложно обвинен в составлении заговора с целью мятежа, но ничего не известно о его деятельности в качестве правителя Фессалоник. Василий Ватац, дука и сборщик налогов в феме Миласса и Меланудион на азиатском побережье к югу от Милета, был родственником Исаака и, вероятно, по этой причине получил свою должность бесплатно. Он был компетентным и честным чиновником. С другой стороны, Василий Хризоберг – сборщик налогов в Смирне – в 1194 г. был выходцем из известного чиновнического столичного рода, и он, возможно, купил свою должность. Брат Исаака Алексей оказался трусливым и некомпетентным правителем Фракийской фемы, находившейся в западно-центральной части Малой Азии, но вскоре он был заменен на более сведущего Василия Ватаца. Долину Меандра неоднократно опустошали турецкие набеги, а вот Вифиния и Кария подверглись нападениям по крайней мере по разу. И хотя Фракия и Македония, вероятно, находились в жалком состоянии, разграбляемые по очереди норманнами, германцами, валахо-болгарами и сербами, Константин Ангел нашел значительное число прониаров из хороших семей вокруг Филиппополя и Беройи в 1193 г. Во время правления Исаака валахо-болгары появлялись здесь только для того, чтобы разграбить, а не оккупировать земли, однако они, вероятно, угоняли тысячи пленных через Балканские горы. Вдобавок побережье и острова опустошали генуэзские и пизанские пираты. Ясно, что, какие бы административные меры ни предпринимал Исаак или каковы бы ни были качества посланных им правителей, провинции жестоко страдали в годы его правления. Сам император знал об их бедах, но приписывал их гневу Божьему, направленному на сторонников Враны.

В отношении управления Элладой и особенно Аттикой в речах и письмах Михаила Хониата содержится некоторая информация, но неубедительного характера. В начале правления Исаака митрополит Афинский написал несколько писем к своим друзьям среди высокопоставленных чиновников, в которых в общих чертах изобразил состояние, в котором пребывала Аттика, умолял продолжить практику, введенную при Андронике I, и надеялся на смягчение определенных злоупотреблений. Димитрия Торника он особенно просил об исправлении системы налогообложения, чтобы поставить Афины на равную основу с соседними регионами. Он хотел, чтобы Торник отменил приближающийся приезд пары субпреторов (чиновников, которые неизменно причиняли ущерб городу тем, что взимали чрезмерные налоги). Вместо этого он надеялся на то, что претор сам приедет в Афины в ходе своего обычного объезда в любое удобное ему время. Результаты трудно оценить; но, когда в конце лета 1187 г. митрополит прибыл в столицу, он обратился к императору с панегириком, в котором он не удовольствовался привычными неопределенными восхвалениями администрации Исаака, а включил в него пересказ с цитатами письма, которое император посылал провинциальным правителям, приказывая им вести себя честно и воздерживаться от алчности. По выражению Михаила, города, услышавшие «ангельские трубы», воспрянули из мертвых к новой жизни. Несмотря на такое преувеличение, после этого сетования Михаила несколько утихли. Во время правления Исаака единственная проблема, которая усугубилась, это была проблема пиратов, которые однажды серьезно ранили племянника Михаила. Они оккупировали остров Эгину, изгнав с него или сделав пиратами большинство его жителей. Однако делать выводы из молчания Михаила рискованно, так как митрополит, возможно, решил скрыть часть своей переписки или просто престать писать бесполезные жалобы.

О правителях Эллады Михаил Хониат рассказывает нам очень мало. Николай Трипсих однажды упомянут как «протонотарий» (первый или главный секретарь высшей судебной инстанции; в Константинопольском патриархате второе после патриарха лицо. – Пер.) и претор, но о его правлении не говорится ничего конкретного. В письме, адресованном Феодору Кастамониту, говорится, что этот высокопоставленный деятель, раздавший оставшиеся имперские провинции другим, сохранил Афины для себя, и Михаил испытывает радость от этой защиты со стороны великого логофета. (И хотя Михаил полон надежд на такое развитие событий, он больше не ссылается на это, а Кастамонит, вероятно, намеревался скорее эксплуатировать Афины, нежели защищать их.) Позднее Димитрий Дримис был снова назначен претором Эллады, но отказался покидать свой удобный пост в Константинополе ради трудностей, с которыми он столкнулся бы там. Когда Михаил узнал об этом, он написал Дримису, восхваляя его управление Элладой при Андронике I и резко критикуя его нынешнее нерадение. По его словам, Дримис подобен капитану, бросающему свой корабль, врачу, отказывающему больному в лечении. Говоря как епископ, Михаил просил Дримиса использовать свой талант администратора так, как ему велел Господь. Митрополит чувствовал себя лично преданным; ранее он просил прислать таких правителей, как Просух и Дримис, а теперь, когда император исполнил его надежды, чаша была отнята от его губ.

Для еще одной византийской провинции – Крита – существуют несколько документов, которые проливают свет на администрацию Исаака Ангела. Есть огромные трудности в толковании двух из всех этих документов, которые представляют собой подтверждение правителем факта принадлежности земель семьям главных землевладельцев на Кипре. Оба они сохранились на греческом языке в нескольких различных формах, и все они явно переведены с итальянских версий, оформленных в XIII в., когда потомки первоначальных бенефициаров представили их венецианским властям Крита для обоснования своих притязаний на определенные земли. В то время они пересматривали византийские оригиналы, чтобы сделать их актуальными и закрепить за собой максимально широкие права, чтобы указанным границам нельзя было доверять. Аналогичным образом в случае подтверждения границ земель семьи Скордилов (в первом из двух документов) очевидны другие изменения. Кроме официального главы семьи, указаны имена многочисленных братьев, каждому из которых дана дополнительная фамилия (например, Георгий Скордил Фенокал, Михаил Скордил Сакарен и т. д.). Даже умерший отец семейства Мануил Скордил Капсокалиб получил такую дополнительную фамилию. Переводчик в XIII в., очевидно, стремился дать каждому существующему подклану или родственному семейству Скордилов одноименного предка. Вдобавок неоднократное переписывание изменило датировочные пункты этих двух документов до такой степени, что можно лишь делать предположения.

Во втором документе, представляющем собой общее подтверждение факта принадлежности земель всех аристократов на Крите, упомянут император Исаак Ангел, и в качестве даты фигурирует сентябрь, индикт XI, и явно ошибочный год. Одиннадцатый индикт правления Исаака длился с сентября 1192 г. до августа 1193 г., поэтому Герланд заключил, что сентябрь 1192 г. является вероятной датой этого документа. В нем также упомянуто, что отдельные подтверждения для семей Фокас и Скордил вышли незадолго до этого документа. Так как в подтверждении для Скордилов фигурирует месяц октябрь, наряду с ошибочным годом, Герланд предположил, что этот документ следует отнести к октябрю 1191 г. В то время как эти даты являются научными предположениями, они все же вполне возможны.

Более ранний документ для семьи Скордил утверждает, что является абсолютно достойной доверия копией, но все три его версии несут на себе такую надпись, которая таким образом уже не вызывает доверия. В нем правитель Константин Дука (двоюродный брат императора) заявляет, что обладает полномочиями подтвердить владение как родовыми землями, так и землями, полученными по пронии, архонов (архон – древнегреческий политический деятель. – Пер.) и солдат на Крите. Константин Скордил и его братья (названы восемь) предстали перед ним и предъявили распоряжение императора, предписывающее правителю подтвердить их владение землей. Проконсультировавшись с советниками, он так и сделал, для чего и был составлен и передан семье Скордилов этот документ, гарантирующий полную неприкосновенность от вмешательства любого подчиненного дуки.

Границы их поместий в районе Анополя в регионе Сфакия затем описаны подробно, хотя эта часть документа вызывает наименьшее доверие. Пункт, содержащий подписи, пострадал в ходе неоднократных переписываний и перевода; титулы Константина в одной версии включают титул великого гетериарха (командующий наемной варяжской гвардией в Византии), но фраза сравнения в другой версии называет его «великим топотеретом» (командующий небольшим регионом или крепостью).

Кем был этот Константин Дука? Здесь он называет себя двоюродным братом императора, но в других местах его титулы были искажены в последующих переводах этого документа. Даже его фамилию Дука стали путать с титулом «правитель (duke) Крита». Однако Никита Хониат упоминает об одном двоюродном брате Исаака Ангела по имени Константин, который приблизительно в 1193 г. был переведен с поста командующего флотом на пост командующего армией во Фракии, где он впоследствии поднял мятеж. Современные изыскания доказали, что в XII в. командующий флотом базировался на Крите и был по должности правителем {duke или katepano) этого острова. Так как даты документов и перевода во Фракию согласуются, кажется почти определенным, что человек, о котором идет речь, был Константин Дука Ангел – сын одного из дядей Исаака.

В начальной части второго документа, которая кажется наименее пострадавшей от рук более поздних переводчиков, Константин утверждает, что ввиду занимаемого поста командующего флотом ему были переданы полномочия правителя острова. Он снова вспоминает, что Исаак II приказал ему обеспечить спокойствие и безопасность критской аристократии и подтвердить факт принадлежности земель и прав, дарованных им предыдущими императорами. К нему явились десять глав знатных семейств с просьбой, чтобы он сделал для них то, что он до этого сделал для семейств Фокасов и Скордилов, и в присутствии всех двенадцати семейств Константин заявляет, что он выслушал прошение десяти их представителей, которое было поддержано его советниками. Поэтому он коротко перечисляет семьи с их владениями, включая владения Фокасов и Скордилов, и подтверждает их права.

На Крите Исаак Ангел столкнулся с местным коренным дворянством. Очевидно, жители гор острова постепенно объединялись вокруг известных семей ради защиты и ведения войн друг с другом. Исаак дал назначенному им правителю указания подтвердить принадлежность земель и привилегий, позволив тем, кто ранее находился на военной службе государства, оставаться владельцами наследных земель и земель, полученных по пронии от предыдущих императоров. На то, что эти указания не были конкретными, наводит тот факт, что Скордилам и, очевидно, Фокасам пришлось обратиться в Константинополь, прежде чем они получили подтверждение своих владений. Впоследствии десять других главных семейств, позавидовавших Скордилам и Фокасам, объединились, чтобы заставить правителя признать их равенство. Островом можно было управлять только с их согласия, и Исаак не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы противостоять им.

Это общее подтверждение принадлежности критских земель можно, вероятно, отнести к сентябрю 1192 г. К февралю 1193 г. Константин Дука был уже освобожден от занимаемого им поста, очевидно чтобы отправиться воевать с валахо-болгарами, так как на более позднем документе значится имя нового правителя Стефана Комнина Контостефана, который назван двоюродным братом императора и дукой Крита. Документ, сохранившийся в архивах монастыря Святого Иоанна Богослова на острове Патмос, является записью о продаже двух небольших виноградников за восемь иперперов (1,3 унции золота) двумя крестьянами нотариусу. Земля была наследным владением этих крестьян, и документ переполнен фразами о том, что они продали его, не подвергаясь какому-либо насилию, давлению или мошенничеству. Чиновник (священник), который подготовил этот документ, должен был получить официальное разрешение на продажу (которое было процитировано полностью) от Михаила Хризоберга – логариаста (очевидно, главы финансовой администрации провинции). Такие тщательно продуманные условия наводят на мысль о том, что имперские власти сохраняли интерес к защите небольших свободных землевладельцев от угнетения.

Очень мало известно о политике налогообложения, проводимой Исааком. Никита Хониат утверждает, что из-за своей щедрости он был вынужден использовать репрессивные средства, чтобы собирать деньги, и приветствовал изобретателей новых налогов при дворе. И все же, по словам Никиты Хониата, симпатию Исаака было легко вызвать, и по отдельному прошению он часто давал различные льготы. Конфликт между его жадностью, вызванной его военными потребностями, и благотворительностью в отношении целых регионов можно легко проиллюстрировать. Михаил Хониат восхваляет его за то, что тот облегчил налоги в Элладе, и все же чрезмерный налог, который взимали для проведения его свадебной церемонии, вызвал мятеж валахов и болгар. К первооткрывателям дотоле не использованных источников дохода, несомненно, следует причислить великого логофета Феодора Кастамонита, хартулария Феодора Хумна и вестиарита Михаила Стрифна, которых пизанцы и генуэзцы обвиняли в незаконном сборе десятипроцентной таможенной пошлины. Византийские чиновники, очевидно, рассудили, что в результате резни латинян и последующих пиратских налетов действие хрисовул Комнинов в пользу Генуи и Пизы временно приостанавливается. Когда в 1192 г. эти города обратились с жалобой, Исаак возвратил им их прежние права, включая таможенную пошлину в размере 4 процентов, в надежде на то, что выросшие перевозки компенсируют уменьшившуюся норму прибыли. Быстрое повторное заселение генуэзского и пизанского кварталов наводит на мысль, что он не был разочарован.

В отношении налогов, взимаемых в сельской местности, мы знаем подробности лишь нескольких конкретных случаев. В феме Миласса и Меланудион (юго-запад Малой Азии) шесть крестьян, принадлежавших монастырю, были исключены из длинного перечня налогов, включая принудительную поставку скота для государства, «добровольные» взносы, перевозки зерна, подушевой налог, налоги на строительство галер, судовые сборы, налоги на скот, очаг и многие другие. В то время как крестьянство несло это тяжелое бремя, монастыри не платили большую часть налогов. Монастырь Святого Павла на горе Латрос (неподалеку от Милета) должен был выплачивать всего по два иперпера за каждую деревню, находящуюся в его собственности, а три его владения пользовались особыми привилегиями, выплачивая лишь один иперпер в год. В уклонении от выплаты налогов крупные землевладельцы, видимо, не далеко отставали от монастырей.

Результаты налоговой политики Ангела трудно оценить. Его большие расходы заставляли его ухудшать примесями серебряные монеты, и при нем чеканили как качественные, так и некачественные золотые монеты. В начале его царствования толпа разграбила казну в Большом дворце, но, несмотря на эту утрату, он имел возможность отправить четыре тысячи фунтов золотом своим войскам. Несколько лет спустя во время восстания Враны он дошел до того, что заложил серебряную посуду ради наличных. В годы своего правления он выплачивал крупные суммы туркам, чтобы обеспечить мир на восточной границе, а также итальянским морским городам за различные нанесенные обиды в прошлом, включая сумму свыше тысячи фунтов золотом Венеции. Расходы на войны с валахо-болгарами и освобождения от налогов, дарованные большим территориям, довели Исаака до относительной бедности: за предложенную военную кампанию 1195 г. он мог заплатить своей армии только полторы тысячи фунтов золотом и шестьдесят тысяч серебром.

По словам Никиты Хониата, Исаак вверил обеспечение своей безопасности своему благодетельному и щедрому правительству, отказываясь обращать внимание на растущее недовольство вокруг себя. Источником проблем была придворная знать, которая в основном была исключена из управления государством чиновниками. Аристократов особенно раздражали такие люди, как Константин Месопотамский, который относился к ним враждебно. Никита Хониат заявляет, что многие представители знати жаждали положить конец отсутствию в их руках власти путем переворота, который дал бы им какую-то долю в управлении делами государства и его прибылях. Среди недовольных Никита называет Феодора Врану (сына мятежного Алексея Враны), Георгия Палеолога, Иоанна Петралифу (выходца из известной фракийской семьи латинского происхождения), Константина Рауля и Михаила Кантакузина. Некий западноевропейский автор, хорошо информированный о византийских делах, добавляет имена Николая Канабоса и Алексея Дуки Мурзуфла, наряду с именами нескольких других латинян. Во время восстания лже-Алексея II на Меандре в 1192 г. суть этого обмана была хорошо известна в столице, но многие аристократы симпатизировали претенденту, испытывая отвращение к существующему положению дел. Однако Исаак оставался в неведении относительно таких настроений.

Враждебное отношение к Исааку естественным образом сфокусировалось на старшем брате Исаака Алексее, которого Исаак очень любил, отчасти потому, что Алексей был единственным из его братьев, которого не ослепил Андроник Комнин. В начале своего правления император горячо умолял Саладина спасти Алексея из плена в Акко и выразил свою благодарность, когда победы султана в 1187 г. позволили Алексею возвратиться домой. В Константинополе ему был дарован титул севастократора (высший придворный титул в поздней Византийской империи, который был введен в конце XI в.; в византийской иерархии севастократор шел сразу за императором, вытеснив с этого места титул кесаря. – Пер.), и, согласно вышеуказанному западному источнику, получил дворец Буколеон и доходы с близлежащего порта (одна из многих небольших гаваней на побережье Мраморного моря на стороне Константинополя), которые составляли, по непроверенным данным, четыре тысячи фунтов серебра в день. В 1192 г. он был правителем Фракийской фемы, где ему не удалось ничего достичь в борьбе против лже-Алексея II. После его возвращения в столицу представители знати начали часто бывать в его обществе и планировать дворцовый переворот. И хотя неоднократные сообщения о его участии в заговоре достигали ушей Исаака, он упорно отказывался обращать на них внимание. Вместо того чтобы приглядеться к друзьям своего брата, он был особенно суров к их очернителям. Случай с Андроником Комнином Бриеннием, жестоко наказанным по ложному обвинению, послужил уроком, но теперь Исаак зашел слишком далеко в обратном направлении.

Решающим фактором для успеха любого заговора была позиция армии. Со времени восстания Враны войска оставались верными императору. Когда в 1193 г. Константин Ангел попытался поднять мятеж, ему пришлось заручиться временной поддержкой своих офицеров и местных прониаров, но, как только он покинул свою провинцию, его люди передали его в руки агентов императора. Однако на следующий год эта верная императору армия была фактически уничтожена в Аркадиополе, и Исааку пришлось набирать солдат заново. Он собрал, вероятно, подходящую для ведения войны армию, которую оснастил и которой платил так щедро, как только мог. Когда в 1195 г. Исаак принял решение лично возглавить военный поход на валахов и болгар, он доверил свою жизнь этим недавно набранным войскам.

Император выступил в марте 1195 г. из Константинополя; сосредоточенный исключительно на ведении войны с валахами, он проигнорировал дошедшую до него информацию о проблеме, возникшей поблизости. Продвижения валахов в Центральной Фракии заставили его избегать прямого пути в Андрианополь, и вместо него он пошел по дороге, ведущей в Фессалоники. У Родосто на берегу Мраморного моря он остановился, чтобы 2 апреля 1195 г. отпраздновать Пасху, и решил проконсультироваться с известным прорицателем по имени Василакий, чьи туманные обороты речи толковала старуха. Сначала Василакий не обратил внимания на приветствие императора, а вскочил на ноги и стал оскорблять стоявших рядом людей, особенно Константина Месопотамского, да и самого Исаака не пропустил. В конце концов, если верить Никите Хониату, пророк приблизился к портрету Исаака, висевшему на стене, выколол ему глаза своей клюкой и попытался сбить с головы императора головной убор. Исаак удалился, посчитав этого человека безумцем, но сопровождавшие его лица были якобы сильно обеспокоены. (Для достижения пущего эффекта Никита Хониат, вероятно, придумал или изменил этот эпизод.)

Из Родосто император отправился в Кипселу, находившуюся у устья реки Марицы в Южной Фракии, где провел смотр своей армии и разбил лагерь, чтобы дождаться в нем дополнительных войск. Однажды, вероятно 8 апреля, он решил поехать поохотиться в цветущей долине у реки. Его брат, которого он позвал с собой на охоту, отказался его сопровождать, отговорившись нездоровьем, и Исаак поехал всего лишь с несколькими спутниками. Заговорщики сочли момент удачным и собрались в лагере. Они подождали, пока Исаак удалится на расстояние больше полукилометра, и затем привели Алексея в императорскую палатку и провозгласили его императором. На крики собралась вся армия вместе со слугами и советниками Исаака – чиновниками, которые сопровождали его в походе. Так как солдаты были согласны на эти изменения, все остальные были вынуждены поддержать переворот. Тем временем Исаак услышал крики и издалека увидел большое скопление людей, а его слуги принесли ему весть о том, что происходит в лагере. Призвав себе на помощь Иисуса Христа и Богородицу, Исаак хотел совершить нападение на лагерь, но остановился, увидев, что ни один из его спутников не следует за ним. Поэтому он обратился в бегство, переправился через реку Марицу и бежал на запад по главной дороге. Преследователи мчались за ним по пятам, а Алексей, возможно, послал гонцов вперед морем, так как в небольшом порту Макре Исаак был схвачен человеком по имени Пантевген и передан людям его брата. В монастыре в Вере между Макре и Кипселой свергнутый император был ослеплен; позднее он был перевезен во дворец неподалеку от Золотого Рога в Константинополе.

Об Исааке и его достижениях существуют два различных мнения его современников. С одной стороны, просители, обращавшиеся к нему или его друзьям, чрезмерно льстивы: Михаил Хониат в своих письмах и панегирике Исааку потрясен (но не поражен до онемения) величием его первого великого подвига – убийства тирана; такое деяние демонстрирует благоговение императора перед Богом, но не правителями. Он сочетает в себе силу Давида и мужественность с мудростью и образованностью Соломона, и от него текут реки благодеяний и исходят яркие лучи справедливости, которые благословляют и обогащают города провинций. Образованность и военные доблести объединяются в его образе Ангела – просители не устают обыгрывать его фамилию. Никита Хониат в своих речах присоединяется к хору, и аналогичные ноты звучат у Сергия Колибаса, Иоанна Каматира, Евстафия Солунского, Григория Антиоха, Георгия Торника, Иоанна Сиропулоса и других. Победы Исаака виртуозно украшаются, а его поражения обходятся вниманием.

В противовес ораторам Никита Хониат в своей «Истории», написанной после 1204 г., ведет кампанию систематического очернения. Он ни разу не описывает индивидуальность Исаака, разве что в самые неблагоприятные моменты: когда мятежный Врана осаждал столицу, Исаак в отчаянии прибег к молитвам и религиозным обрядам, обращенным к различным святым и другим отшельникам; и во время наступления Фридриха Барбароссы Исаак был жертвой чередующихся приступов безрассудства и страха и полностью доверял пророчествам Досифея. В другие моменты повествование Никиты Хониата скудное с редкими упоминаниями императора. Он обвиняет правителей этого периода в целом, включая Исаака, в пренебрежении государственными делами и утверждает, что они раньше времени возвращались из военных походов, чтобы предаваться удовольствиям в своих дворцах, расположенных на побережье Мраморного моря. В конечном счете Никита минимизирует или обходит молчанием большинство успехов, достигнутых Исааком II. Так как версия ораторов представляет собой излишнюю крайность, то изображенный Никитой в «Истории» характер был признан повсеместно; истина лежит где-то посредине.

То, что Исаак не был совершенно праздным человеком, нерадивым к делам или невоинственным, можно доказать, изучив его правление. Император лично принимал участие в военных походах в 1186 г. (против норманнов в Дурресе), летом 1187 г. (первая война с валахами), осенью 1187 г. (вторая война с валахами), летом 1188 г. (третья война с валахами), в начале лета 1189 г. (против мятежника Манкафы), летом 1190 г. (четвертая война с валахами), поздней осенью и зимой 1190 г. (война с сербами и поход на Белград), в начале весны 1191 г. (пятая война с валахами), поздней осенью 1192 г. (против турок) и, наконец, начал еще один поход против валахов весной 1195 г. В последней части правления происходит отход императора от военной деятельности отчасти из-за его веры в компетенцию полководцев Константина Дуки Ангела и Василия Ватаца, а отчасти под влиянием Константина Месопотамского, который стремился изолировать Исаака от текущих государственных дел. И все же традиция Комнинов, когда император лично возглавлял армию на поле боя, сохранялась. Полководческое искусство Исаака никогда не было вдохновленным, но он не испытывал недостатка в толике успеха для сравнения с поражениями, которые выдвигает на первый план Никита Хониат. Если он бежал от такой полной катастрофы, как разгром в Средна-Гора, его быстрый анализ ситуации и импульсивная безрассудность превратили почти поражение в победу у Лардеи.

Аналогично Исаак проявлял огромный интерес к управлению: он сам подбирал себе чиновников, часто стремясь найти достоинства, нежели знатное происхождение, и их успехи щедро вознаградили его доверие. Он получал удовольствие, занимаясь церковными делами и дипломатией. Он председательствовал на синодах и указывал церкви, как правильно решать вопросы церковной дисциплины, но имел достаточно здравого смысла, чтобы не затрагивать вопросы вероучения. Его дипломатические обязательства создали ему трудности во время Третьего крестового похода, но он добился значительной победы в переговорах с Генуей и Пизой по поводу причитающейся этим городам компенсации за геноцид латинян.

Как живой человек, он был подвержен приступам крайней нервозности и неуверенности, которые чередовались с периодами эйфории. Его чудесный взлет на трон и победа над норманнами внушили ему уверенность в том, что он может нанести поражение Фридриху Барбароссе в его крестовом походе, но, когда тот стал наступать на Константинополь, Исаак заколебался между надеждой и отчаянием. Он собрался с духом для новых военных походов, и даже разгром у Средна-Гора не поколебал его, и в оставшееся время своего правления им руководила рациональная осторожность. Несмотря на продолжительную борьбу с валахами и болгарами, его не покидала надежда.

Как и его современники, Исаак был глубоко суеверным человеком, но большая часть доказательств его легковерия относится к первой половине его правления. О его вере в пророчества Досифея мы уже знаем. Исаак также полагал, что ему для правления выделены тридцать два года. Считалось, что его предшественника Андроника Бог наградил девятью годами правления, но тот был убит через три года после его начала из-за своей порочности; оставшиеся ему шесть лет были добавлены к квоте Исаака, но былая жестокость Андроника постоянно настолько влияла на этот период, что Исаак никак не мог удержаться и действовал по его образцу так же жестоко. (И все же в конце шестилетнего периода, как пишет Никита Хониат, Исаак не совершал добрые дела, как обещал.) Аналогичные примеры суеверных воззрений можно найти и у других императоров того времени.

Вопрос о жестокости Исаака заслуживает рассмотрения. В начале своего правления, после того как он дал аудиенцию пленным военачальникам норманнской армии, Исаак провозгласил, что отныне он не будет калечить или как-то иначе жестоко наказывать кого бы то ни было – даже заговорщиков, покушавшихся на его жизнь. Этот указ не только на сто восемьдесят градусов развернул политику, проводимую ранее Андроником, но и нарушил тысячелетнюю традицию. Придворных поразило заявление Исаака, но на практике оказалось, что его невозможно выполнить. В то время как Никита Хониат упоминает о ряде жестоких наказаний, постигших заговорщиков (ни одно из них не могло сравниться с наказаниями, придуманными Андроником), он также обвиняет Исаака в мягкости, которая была главной причиной мятежей и заговоров. Следует привести один выдающийся пример бесчеловечности Исаака: после битвы при Деметрицах в 1185 г. четыре тысячи пленных норманнов были брошены в тюрьмы Константинополя; им не давали провизии, одежды, и многие из них умерли. Эти трагические события имели место в самом начале его правления, и их можно отнести на счет неразберихи и лишений, вызванных войной. Похоже, что Исаак никогда не проявлял жестокость, следуя своей политике, или из личной склонности к ней.

Не имея ни амбиций, ни таланта, Исаак неожиданно обнаружил себя на императорском троне и оказался вынужденным править или умереть. Он получил в наследство армию вторжения на своем пороге и неспокойную ситуацию внутри страны: бедняки надеялись на продолжение реформы, а класс землевладельцев – на их отмену. Чтобы выжить, Исааку приходилось следовать опасным курсом среди таких опасных препятствий, как армия и константинопольская толпа, придворная знать и провинциальные магнаты, латиняне и чиновничество. То, что он правил девять с половиной лет, – это благодаря как его таланту, так и удаче. Трепеща перед воображаемыми опасностями, он имел мужество отойти от своего класса и обратиться за помощью к чиновникам и народу. И все же он осмелился вернуть в столицу итальянских купцов вопреки настроениям ее населения. Испытывая нехватку опыта государственного управления, он допустил серьезные ошибки по отношению к Фридриху Барбароссе и валахо-болгарам, но добился успеха во внутренней политике, а также в отношениях с Турцией и Италией. Изнеженный и любящий роскошь и богатство, он неоднократно выходил на поле боя со своими войсками, а также трудился дома; он продемонстрировал некоторое умение выбирать хороших министров и давал им возможность делать свое дело. Тем не менее он оставил империю в худшем состоянии, чем когда ее получил, главным образом из-за нескончаемой войны с валахо-болгарами.

Глава 5

К катастрофе: Алексей III

Государственный переворот в Кипселе привел на трон старшего брата Исаака Алексея III, который хоть и был уже средних лет, но пробудил большие ожидания у своих подданных. Его поведение при противостоянии лже-Алексею II на реке Меандре и в сражении на Средна-Гора не выявило никаких военных талантов; возникли лишь надежды на более агрессивную политику. По словам Никиты Хониата, даже валахо-болгары боялись начать при нем вторжение до тех пор, пока Асень не подчеркнул в своей речи, придуманной историком, что Алексей не совершил никаких подвигов для поддержания своей репутации, тогда как Исаак добился по крайней мере некоторых успехов. Византийцы также ожидали, что Алексей будет жестче держать в руках администрацию.

Этим надеждам было суждено закончиться разочарованием: новый император был далеко не воин-герой и не проявлял интереса к управлению государством. Для него обретение короны означало, что он может удовлетворять свое стремление к роскоши и праздности, путешествовать по побережью Мраморного моря, переезжая из одного загородного дворца в другой, заниматься садоводством и устройством ландшафтов. Когда к нему явились чужестранные послы и стали угрожать войной, он попытался ослепить их великолепием своего двора, но это средство плохо подходило для данного случая. Увлекаясь астрологией, как и его современники, он якобы страшился мести судьбы за то, что он сделал со своим братом; тем не менее он не придал значения приближению Четвертого крестового похода. В общем, самое лучшее, что Никита Хониат смог сказать о нем, – это то, что он обладал изящными манерами, был доступным для всех, за исключением клеветников и льстецов, и был против жестоких наказаний или пыток. Достигнутые им успехи были зачастую результатом хитрости, которую его противники называли лицемерием.

Праздности императора попустительствовала болезнь, которая донимала его; очевидно, это была форма подагры. По словам Никиты Хониата, он периодически страдал воспалениями суставов и стоп и лихорадками, сопровождавшимися сильными болями. При каждом таком приступе он отказывался от помощи врачей и распоряжался, чтобы его слуги прикладывали к его конечностям разогретые утюги. И только тогда, когда это средство ему не помогало, он все же уступал и принимал лекарства и слабительное, предписанные докторами. Пытаясь получить облегчение, он посещал различные горячие источники, особенно в Вифинии. В своей речи один оратор заявил, что лишь эта болезнь помешала императору выйти на поле боя и устроить врагу хорошую трепку.

Алексея звали на трон еще в начале войны с валахо-болгарами, но в Константинополе его ждали более неотложные дела. Он немедленно отменил военный поход и распустил армию: этот была рискованная авантюра, так как он обменивал основную часть имевшейся у него военной силы на благодарность солдат и их семей и освобождался от опасной войны. Знать и население Константинополя сначала восприняли смену власти без возражений, но, когда жена Алексея Ефросинья решила переехать в Большой дворец, часть простолюдинов собралась вокруг Алексея Контостефана, горячего поклонника астрологии и бывшего претендента на трон, который вместе со своими сторонниками занял Святую Софию. Однако как только Ефросинья въехала во дворец, некоторые представители знати из ее свиты бросились на толпу, арестовали и бросили в тюрьму Контостефана. После этого младший священнослужитель Святой Софии раздал людям деньги, и этого было достаточно, чтобы завоевать симпатии удрученных горожан. Патриарх Георгий Ксифилин сопротивлялся до тех пор, пока не увидел, что Исаак II проиграл, и тогда помирился с Ефросиньей.

Пока решительные действия его жены обеспечивали положение нового правителя в Константинополе, тот возвращался не спеша. Раздав средства, предназначенные для ведения войны, в качестве вознаграждений своим сторонникам, он теперь раздавал владения империи, государственные доходы и титулы, подписывая все бумаги, какие бы ни клали перед ним, независимо от того, о каком даре или уступке в них шла речь. Пока он таким образом завоевывал на свою сторону аристократию и чиновничество, он также занимался пропагандой, утверждая, что под угрозой смерти со стороны армии он был вынужден принять корону вопреки своим собственным желаниям. А чтобы поднять свой авторитет, он изменил свою фамилию с Ангела на Комнина. Как только он достиг Внешнего Филопатиона у стен Константинополя, он устроил большой прием, на который пришли все, кроме нескольких сановников города, чтобы принести ему присягу. Затем состоялась его коронация в Святой Софии, но она сопровождалась дурными предзнаменованиями. Конь, которого подвели ему, чтобы ехать из храма, оказался слишком норовистым; когда его успокоили и император сел на него, конь тут же встал на дыбы, императорская корона упала, а император чуть не свалился с седла. Во время шествия мул, на котором сидел дядя императора Иоанн (Ангел) Дука севастократор, неожиданно вздрогнул, и корона севастократора упала с его головы, обнажив его лысину, что развеселило толпу. Иоанн, однако, сумел продолжить путь под смех толпы. Правление началось неблагоприятно.

Алексей III взошел на трон благодаря группе недовольных аристократов, но за более действенной помощью, особенно в часто случавшиеся критические моменты, он обращался к своей семье и близким родственникам. Самой прочной опорой власти была императрица Ефросинья Дукиня Каматира, так как практически во всем ее муж был слабым, а она сильной. Она обладала решительным умом, умением управлять делами и натренированным языком, чтобы направлять императора в государственных делах. Когда прибыл какой-то посол, она сидела во всех регалиях рядом с Алексеем, а на официальных церемониалах перед ней склонялись ниже, чем перед самим императором, так что фактически, по утверждению Никиты Хониата, теперь в империи было два правителя. Она без зазрения совести продвигала по карьерной лестнице своих родственников – и не всегда с удовлетворительными результатами. Руководствуясь суевериями, она приказала срубить морду калидонского кабана, украшавшую Ипподром, и лишить лица другую статую, которая, по ее мнению, символизировала злые силы. В народе она не пользовалась любовью; тем не менее, когда какие-то пошляки научили птиц кричать в ее адрес мерзкие слова, она проигнорировала это публичное оскорбление и поехала на охоту. Ее сила и способности были бесценны для императора.

У Алексея был широкий и неопределенный круг родственников. Все его братья были ослеплены или умерли, а из его сестер упоминается только Феодора – брошенная жена Конрада Монферратского, которая в 1195–1198 гг. превратила мужской Далматский монастырь в женский, очевидно, для того, чтобы найти в нем уединение. О присутствии Иоанна (Ангела) Дуки севастократора на коронации уже было упомянуто. До самой своей смерти где-то в 1200 г. он, по-видимому, играл важную роль в управлении империей, ожесточенно соперничая с сыном своей сестры Мануилом Камицей протостратором, чьи богатства, способности и родство с императором давали ему право претендовать на то, чтобы быть назначенным наследником Алексея III.

Вопрос о престолонаследии вызвал огромные затруднения в семье императора. Так как у Алексея и Ефросиньи было три дочери и ни одного сына, огромную важность имели личность и ранг зятьев императора. В начале его правления все принцессы состояли в удовлетворительных браках. На коронации императора сопровождали мужья двух его старших дочерей – Андроник Контостефан и Исаак Комнин севастократор – отпрыск неизвестной ветви семьи Комнинов; но к 1197 г. оба они умерли: первый – от естественных причин, а последний – от лишений, перенесенных им в плену у валахов. Исаак Комнин оставил юную дочь Феодору, которой, в конечном счете, суждено было стать политической пешкой императора. Тем временем развернулось яростное соперничество за то, чтобы быть выбранным наследником Алексея III. Кандидатами, имевшими больше шансов, были сыновья трех братьев Алексея и его зятя Иоанна Кантакузина кесаря; и всех их Никита Хониат обвиняет в вопиющей праздности и использовании всевозможных уловок, чтобы добиться благосклонности императора. Но никого из них Алексей III не выбрал. Вместо этого для своей старшей дочери Ирины (вдовы Контостефана) он выбрал в мужья Алексея Палеолога, которого заставил развестись с красавицей женой; а для дочери Анны он выбрал Феодора Ласкариса. Семья Палеолог была уважаема на протяжении всего периода правления Комнинов, однако о предках Ласкарисов ничего не известно. Двойная свадьба, отпразднованная с большой пышностью весной 1199 г., была важным событием для будущего: после 1204 г. Феодор Ласкарис положил начало возрождению империи в г. Никее, а у Алексея Палеолога с Ириной Ангелиной появилась дочь Феодора, ставшая матерью Михаила VIII Палеолога. На тот момент император считал своим наследником Алексея Палеолога, который верно служил ему в качестве полководца.

Третья дочь императора Евдокия в 1185–1187 гг. была выдана Исааком II замуж за Стефана – одного из сыновей Стефана Немани – великого жупана Сербии. Когда в 1196 г. Неманя удалился в монастырь, эта связь с Византией, возможно, и продиктовала избрание именно этого его сына, а не старшего сына Влкана в качестве преемника. В этом браке родились дети, но однажды возникла ссора, во время которой Стефан обвинил Евдокию в супружеской измене; после июня 1198 г. он отослал ее от себя, едва ли дав ей достаточно одежды, чтобы прикрыть тело. Только щедрость Влкана обеспечила ее одеждой и охраной для поездки в Дураццо, куда ее отец прислал великолепную свиту, узнав о ее затруднительном положении. Впоследствии она влюбилась в Алексея Дуку, прозванного Мурзуфлом из-за его густых бровей, который таким образом стал еще одним кандидатом на трон Алексея III.

Несмотря на брачные союзы членов своей семьи и щедрую раздачу сокровищ империи, Алексей III все еще встречал сопротивление. В самом начале, когда он принимал константинопольских аристократов и чиновников во Внешнем Филопатионе, некоторые судьи велума, обеспокоенные тем, что императорские одежды надел собственный брат их владельца, отказались выразить ему свое повиновение. Эти люди были быстро заменены на других, но сопротивление чиновничества на этом не закончилось полностью. Когда в 1197 г. император попытался ввести особый налог, чтобы выкупить Генриха VI, этот так называемый Alamanicon, или «германский налог», был с успехом отвергнут сенатом (то есть главными должностными лицами), духовенством (выходцами главным образом из класса чиновничества) и членами ремесленных гильдий. Перед лицом такого решительного сопротивления император был вынужден искать другие средства для достижения цели.

Члены гильдий и представители низшего класса оказывали самое стойкое сопротивление власти. Уже говорилось о попытке толпы в 1195 г. посадить на трон Алексея Контостефана и о сопротивлении гильдий германскому налогу. Позднее, вероятно, где-то между августом 1198 и июлем 1201 г. случай вопиющей тирании снова вывел людей на улицы. Некий банкир по имени Каломодий, заработавший немалые богатства торговлей, вызвал алчность придворных. Под каким-то предлогом он был арестован, а его имущество должно было быть распределено среди представителей знати, когда люди узнали о его захвате. У Святой Софии собралась толпа и под угрозой применить насилие заставила патриарха Иоанна Каматира написать императору письмо с требованием вернуть потерянную овцу – Каломодия. Успокоив бушующую толпу, патриарху удалось с помощью своих пылких речей вновь обрести отбившегося от стада ягненка вместе с его нетронутым золотым руном. Таким образом, по словам Никиты Хониата, трагедия превратилась в комедию.

Вскоре последовал более серьезный случай. Иоанн Лагос – страж в преторианской тюрьме был жаден до денег и начал присваивать себе деньги, пожертвованные набожными людьми на нужды заключенных; позже он выпускал на свободу некоторых заключенных по ночам, чтобы они грабили для него церкви. Многие жаловались императору на такие святотатства, но Алексей не призвал к дисциплине своего чиновника, и осмелевший Лагос схватил и дурно обращался с одним простолюдином, очевидно, членом какой-то ремесленной гильдии. Когда коллеги пострадавшего мужчины собрались и осадили Преторий, Иоанн Лагос бежал, и что с ним стало – неизвестно. Но то, что началось как бунт против имперского чиновника, превратилось в восстание против императора, так как часть толпы отправилась к Святой Софии выдвигать кандидатуру нового правителя – отражение уверенности, порожденной свержением простолюдинами Андроника I. Гарнизон, состоявший из вооруженных боевыми топорами варягов, посланных для того, чтобы занять храм, отбил нападавших. Тем временем, когда Алексей III, находившийся на другом берегу Босфора в Хризополе, узнал о событиях в столице, он отправил часть своих телохранителей удерживать Преторий вместе с эпархом Константином Торником. Но толпа осаждавших, кричавших проклятия в адрес императора, отбросила это подкрепление градом камней, ворвалась в Преторий и освободила заключенных. В ярости толпа разграбила христианский храм и разрушила мусульманскую мечеть, находившуюся неподалеку, а затем ринулась освобождать заключенных из тюрьмы в Халки, которая представляла собой дом у ворот Большого дворца. В это время император собрал большой вооруженный отряд, командование которым он доверил своему зятю Алексею Палеологу. Когда этот отряд достиг столицы из Хризополя, разгоряченные жители города, почти не вооруженные и не защищенные, отказались расступиться перед ним и ринулись в драку с солдатами в кольчугах. И хотя черепица, сбрасываемая с крыш, наносила урон врагу, погибло большое количество бунтовщиков, и уставшая толпа отказалась возобновлять бой на следующий день. Пока армия стояла за спиной императора, попытки недовольных столичных жителей свергнуть его оставались безуспешными.

Последнее народное восстание летом 1200 г. произошло в тот момент, когда император со своим войском находился во Фракии для подавления мятежа, поднятого валахом Иванко. На этот раз один из Контостефанов, возможно, Алексей, пытавшийся захватить трон в 1195 г., организовал заговор, подробности которого неизвестны. Императрица Ефросинья без труда подавила его, и в своей хвалебной речи Никита Хониат сравнивает ее с Афиной, убившей великана, за то, что она уничтожила смутьянов и мятежников, пока император отсутствовал.

Две попытки, предпринятые Контостефанами, показали, что власть Алексея III является объектом зависти аристократии и что именно из рядов знати исходит самая серьезная угроза его трону. Одним из малозначимых придворных был Иоанн Комнин, заслуженно носивший прозвище Толстый; его мать Мария была дочерью Алексея Комнина – старшего сына Иоанна II, который умер раньше своего отца, так что, если происхождение по женской линии чего-то стоило, младший Иоанн по праву первородства мог претендовать на трон. Он был, безусловно, более близким родственником Мануила I, чем семейство Ангелов. Отец Иоанна Алексей Аксух был важной фигурой при дворе Мануила до тех пор, пока, возможно, незаслуженно не впал в немилость; его дед Аксух был турецким пленным, который стал доверенным помощником Иоанна II. Так как Иоанн Комнин был совершенно не способен составить заговор без посторонней помощи, он был, согласно сделанной, вероятно, после 1259 г. переписчиком записи, орудием в руках Алексея Дука Мурзуфла. 31 июля 1201 г. после тщательного согласования своих планов заговорщики ворвались в Святую Софию, где дали клятву вернуть Византийской империи ее древние границы вопреки валахо-болгарам, сельджукам и латинянам. В то время как толпа буйствовала снаружи и грабила церкви, Иоанн был провозглашен императором и коронован монахом императорским венцом. Затем в сопровождении своих приверженцев – якобы распутных, изнеженных аристократов и толпы, представляющей собой отбросы общества, узурпатор направился на Ипподром, избегая Халки (главного входа в Большой дворец), из страха перед сосредоточенной там охраной. Вместо этого толпа разогнала македонскую стражу, которая заняла императорскую ложу (кафисму) на Ипподроме, и ворвалась во дворец через Карейские ворота под ложей. Оказавшись внутри, чернь разграбила дворец точно так же, как в 1185 г. Претендент уселся всей своей тушей на трон, но он проломился под его весом, и тот в унизительной позе оказался на полу.

Иоанн Комнин не предпринял никаких политических действий, чтобы обезопасить себя, лишь назначил своих приверженцев на самые высокие должности в империи. Когда наступили сумерки, большая часть его сторонников из народа разошлась по домам, намереваясь поутру вернуться, чтобы разграбить богатые столичные дома. Ночью дворец наполнился бандами праздношатающихся солдат, искавших, чем бы поживиться; их особенно интересовали реликвии и драгоценные украшения храмов, находившихся на территории дворца. Николай Месарит – хранитель (скевофилакс) этих храмов – оставил нам яркий рассказ о том, как он защищал храм Богородицы Фаросской (при маяке), где хранились многие драгоценные реликвии, с помощью небольшого отряда охраны, предоставленного узурпатором. Тем временем Алексей III, который тогда жил во Влахернском дворце на другом конце Константинополя, не бездействовал. Собрав вокруг себя своих родственников, он велел отряду под командованием Алексея Палеолога доплыть в небольших лодках по Золотому Рогу до места на Босфоре вблизи монастыря Одигитрии, расположенного чуть севернее Большого дворца. Там этот отряд присоединился к той части императорской гвардии, которая была изгнана из дворца, и вместе они легко расчистили Ипподром от людей узурпатора, которые все еще находились там. Внутри дворца они почти не встретили сопротивления, за исключением его личных слуг. После погони по коридорам Иоанн сдался и был немедленно казнен (ему отрубили голову). Затем последовали охота на его разгромленных приверженцев и их резня. Впоследствии его голова была выставлена на площади, а тело – у южных ворот Влахернского дворца. И хотя, по словам более позднего автора, Алексей сетовал на судьбу, которая привела этого несчастного человека к смерти, это он приказал пытать сторонников Иоанна, чтобы те назвали имена своих сообщников, и те были брошены в тюрьму. В 1203 г. Мурзу фл все еще был за решеткой то ли за это, то ли более позднее преступление.

Таким образом, Алексей III сумел не сдать своих позиций в борьбе с короткими и плохо продуманными мятежами недовольных Контостефанов и Иоанна Комнина. Придворная знать и крупные землевладельцы, которые неоднократно бунтовали против Исаака II, были удовлетворены своим выдвиженцем. Жители столицы, которые были с Исааком в таких тяжелых ситуациях, как восстание Враны, по-видимому, невзлюбили Алексея III, во время правления которого Никита Хониат не упоминает ни о каких работах на общественное благо, ни об особых привилегиях в противовес щедрости Исаака. Тем не менее те, кто был недоволен, нуждались в руководстве и четкой цели. Наверное, Алексей Дука Мурзуфл надеялся сколотить из них фракцию, в которую их объединила бы общая ненависть к латинянам, но это ему не удалось, возможно, из-за нехватки времени. После 1201 г. в столице было спокойно, быть может, благодаря впечатлению, которое произвели победы императора.

В то время как поддержка Алексея III внутри страны оказалась достаточной, чтобы противостоять этим вызовам, он едва держался на плаву в делах с иностранными государствами. Почти сразу же, как он сел на трон, он столкнулся с затруднительной проблемой. В 1191 г. Кипр был захвачен Ричардом Львиное Сердце, который бросил в тюрьму тирана Исаака Комнина. Теперь Амори де Лузиньян освободил его, наверное, в надежде на то, что Исаак создаст проблемы внутри Византийской империи, тем самым мешая ее любым дальнейшим попыткам вновь обрести Кипр. Исаак Комнин немедленно начал писать письма императору и особенно императрице Ефросинье, с которой он состоял в родстве. Исаак был задет, когда Алексей не принял его посланцев как представителей равного ему соимператора и заявил, что умеет править сам и не нуждается в том, чтобы правили им. Было ясно, что если Алексей допустит его в Константинополь, то будут проблемы. Затем Исаак обратился к различным турецким правителям в Малой Азии, предлагая им на выбор имперские провинции, если они сделают его императором. Но даже они знали его слишком хорошо, чтобы рассматривать его предложения. Вскоре после этого он умер, отравленный, по слухам, по приказу Алексея III.

В это же время император столкнулся с огромным множеством других опасностей, чтобы преодолеть которые ему нужно было трудиться больше, чем Геркулес или Давид, как пишет Никита Хониат в одной из своих речей. Стремясь подкупить германцев на Западе, он искал поддержки у таких относительно малозначимых государств, как Армения и постсаладинский Египет, но все его внимание сосредоточилось на двойной проблеме – валахо-болгарской и сельджукской агрессии.

На момент своего свержения Исаак Ангел собирался возглавить поход против валахо-болгарских мятежников, для которого он набрал новую армию и договорился о помощи венгерского войска в надежде компенсировать жестокое поражение Византии в Аркадиополе. Когда Исаак был свергнут, его императрица-венгерка Маргарита-Мария, вероятно, была отправлена в монастырь, и союз с Венгрией закончился. Распустив войска, которые рады были освободиться от тяжелого похода, Алексей не обратил внимания на опустошения, осуществляемые валахами и их союзниками-куманами. Однако, как только он крепко взял Константинополь в свои руки, он стал искать постоянного мира с валахо-болгарами. Петр и Асень не отвергали его условия сразу же, а ставили свои невыполнимые и позорные условия для Византии, и конфликт продолжался.

Осенью 1195 г., в то время как Алексей Ангел был занят в Малой Азии, валахо-болгары вторглись в регион вокруг Серреса, расположенный к северу-востоку от Фессалоник на южных склонах Родопских гор. Они разгромили византийцев и схватили правителя Алексея Аспиета, после чего император послал на помощь армию спасения под командованием своего зятя Исаака Комнина севастократора, у которого ранее был небольшой опыт войны с валахами. Сначала, по словам Никиты Хониата, враг испугался и нового императора, и его полководца. Когда Исаак узнал, что валахи опустошают долину в низовьях реки Стримона (Струмы) вокруг Амфиполя, он со всей возможной скоростью выступил из Серреса, чтобы перехватить их. Но он так спешил вперед, что и его пехотинцы, и кони были совершенно измучены, и, вместо того чтобы сразиться с врагом, он попал в засаду. Его армия была разгромлена, а уцелевшие солдаты бежали в Серрес со всех ног. Сам Исаак был схвачен куманом, который безуспешно пытался скрыть личность своего пленника. Севастократор был отвезен в Тырново – тогдашнюю столицу валахо-болгар, где приблизительно следующей весной он умер в кандалах.

В этот 1196 г. удача, похоже, улыбнулась византийцам: среди валахо-болгар началась междоусобная война из-за ссоры внутри правящей семьи. Асень обнаружил, что один из его доверенных бояр по имени Иванко вступил в любовную связь с сестрой его собственной жены. Придя в ярость от такого оскорбления семейной чести, он сначала хотел убить женщину, о которой шла речь, но его жена отвлекла его гнев на виновного мужчину. Когда среди ночи Асень созвал бояр, Иванко заподозрил что-то и спрятал под своей одеждой меч; его друзья ободряли его, чтобы он был готов на отчаянный поступок. В последовавшем столкновении Иванко убил Асеня и захватил Тырново, провозгласив, что он будет править более справедливо, чем Асень. Петр, которого еще нельзя было сбрасывать со счетов, немедленно привел войско для нападения на столицу, но, так как валахо-болгарам было практически неизвестно искусство ведения осады, он не смог прорваться в город. Иванко не мог прогнать его и обратился к византийцам. Он послал гонца к императору, чтобы сказать ему, что убить Асеня его подстрекал пленный Исаак Комнин (который на самом деле умер до этих событий). Также безосновательно утверждается, что Исаак будто бы обещал ему руку своей дочери Феодоры Ангелы Комнины.

Алексей III не замедлил увидеть в этом для себя открывающуюся возможность: как подчеркивает Никита Хониат, если он смог бы завладеть Тырново, то стал бы контролировать всю Мизию, то есть территорию между Балканскими горами и Дунаем – сердце валахо-болгарского царства, которое Исаак Ангел неоднократно пытался захватить с помощью войн. Поэтому Алексей послал протостратора Мануила Камица во главе большой армии из Филиппополя на помощь Иванко, но на горных перевалах византийские войска взбунтовались и отказались идти дальше. Протостратор был вынужден вернуться, и отличный шанс оказался потерян. При осаде Тырново Петр неуклонно улучшал свою позицию, и, когда помощь от византийцев так и не пришла, Иванко нужно было бежать. Он обратился к императору в Константинополе, чтобы потребовать свою награду, на которую необоснованно претендовал, и был принят с большими почестями, получил более высокое положение при дворе по сравнению с другими представителями знати. Его притязания на руку дочери умершего Исаака Комнина были приняты. Когда Иванко взглянул на Феодору, которая была слишком молода, он грубо выразил свое предпочтение ее матери – овдовевшей Анне. Но такое желание слишком близко подводило его к императорскому трону, и он женился на Феодоре, а его имя сменили на имя Алексей. Затем император решил, что его военные таланты могут быть наилучшим образом использованы в командовании регионом вокруг Филиппополя – византийского передового поста, который теперь оказался почти в полной изоляции. Иванко-Алексей принял это предложение и оказался чрезвычайно искусным противником для валахских и куманских налетчиков. И все же, по утверждению Никиты Хониата, опустошенная сельская местность была лучшим доказательством продолжавшихся многочисленных набегов, чем любой исторический отчет.

Пока Иванко занимал своих соотечественников – валахо-болгар делом, Алексей III получил возможность решать другие проблемы, возникшие на Балканах. Летом 1196 г. он собрал армию и отправился спасать Кипселу в Южной Фракии, которая подвергалась сильному натиску валахов. Как только император завершил там что-то – Никита Хониат не уточняет, что именно, – он двинулся вдоль побережья, чтобы напасть на Добромира Хрисоса в Струмнице (современная Струмица. – Пер.). Хрисос был валахом, командовавшим пятьюстами своими собратьями, которые воевали за Византию против Петра и Асеня до тех пор, пока он не был схвачен и не пришел к убеждению, что ему нужно перейти на сторону своих соотечественников. Как только он вышел на свободу, Хрисос использовал свою хорошую репутацию среди византийцев, чтобы получить под свое командование крепость Струмницу, стоявшую на скале, возвышающейся над рекой Струмикой (западный приток Стримона), недалеко от валахских, болгарских и куманских пастухов фемы Моглены. Оказавшись в Струмнице, Хрисос сбросил с себя власть Византии и взял под свой контроль окрестные земли. Император пришел, чтобы напасть на него, безрезультатно осаждал крепость на протяжении двух месяцев и вернулся в Константинополь.

В самом царстве валахов и болгар 1197 г. ознаменовался смертью Петра, который якобы был убит родственником. Его преемником стал самый младший из его братьев по имени Иоанн, широко известный как Иоанница или Калоян, который в 1188 г. находился в Константинополе в заложниках, но вскоре бежал. Иоанница был активным участником многих военных походов Асеня и, оказавшись на валахском троне, поощрял своих сторонников совершать грабительские

набеги. Разорение византийских земель продолжалось; но, когда защищавшие их войска узнали, что провидцы и отшельники, с которыми советовался император, не смогли порекомендовать ничего, кроме терпения, они не захотели сражаться с захватчиками в открытом бою. В начале весны 1197 г. произошел особенно крупный грабительский налет, рассказ о котором оставил нам Никита Хониат. В то время валахи и куманы опустошали регион вокруг Тзираллума (современный Чорлу) в Восточной Фракии к юго-востоку от Аркадиополя – это еще один факт, указывающий на степень распада Византии после битвы при Аркадиополе. 23 апреля в маленькой деревушке Куперион неподалеку от Тзираллума проходил большой ежегодный праздник в честь святого Георгия. На этот раз византийский правитель Феодор Врана запретил его из-за боязни нападения валахов. Но монах из Антигонского монастыря имел право собирать налоги на этом празднике, и, чтобы не упустить возможность собрать несколько медных монет, он умышленно скрыл приказ правителя, заявив, что защиты небес будет достаточно.

Валахские вожди знали о том, насколько важен этот праздник, и решили прийти на его. Часть нападавших прокрались мимо Купериона в тумане и добрались до Мраморного моря неподалеку от Родосто, а другие разбили лагерь вблизи деревни. Собравшиеся крестьяне забаррикадировали церковь, поставив вокруг нее телеги, и отбили первую атаку; куманская орда не стала больше нападать и двинулась на Тзираллум, захватывая по дороге пленных и добычу на незащищенной территории. Тем временем византийские войска в Визиэ (современный Визе. – Пер.) узнали о вражеском налете и поспешно двинулись на помощь Тзираллуму. В бою с куманами им сначала сопутствовал успех, и они отбили почти всех пленных и награбленное, но, когда они занялись его присвоением, враг собрал свои силы, и победа обернулась поражением. Этот инцидент показывает, что упорная оборона какого-либо укрепленного места, какой бы импровизированной она ни была, могла заставить нападавших повернуть в другом направлении, но там открытая сельская местность была непригодна для обороны. К тому же византийской армии катастрофически не хватало дисциплины. Наконец, следует отметить то, что монастыри в своих обширных владениях (эпискепсисах) могли игнорировать распоряжения провинциальных властей.

Весной того же 1197 г. Алексей снова стал жертвой жестокого приступа подагры. И хотя не мог стоять, он повелел своим войскам собраться в Кипселе, чтобы отправиться на другую войну. По словам Никиты Хониата, солдаты были измучены ежегодными походами: на родине их звали отражать нападения вроде того, которое было совершено на Куперион, а каждое лето император водил их сражаться в дальние края. Они хотели, чтобы закончились эти нескончаемые войны, но Алексей настаивал на возобновлении нападения на княжество Хрисоса в Южной Македонии. В промежуток после предыдущего нападения императора Хрисос захватил Просакон (Просек, современный Градек) – почти неприступную крепость, стоящую на утесе над рекой Вардар и с трех сторон окруженную водой, недалеко от первоначальной базы Хрисоса в Струмнице. По словам Никиты Хониата, Просакон был оставлен византийцами из страха перед болгарами, после чего его оккупировал Хрисос и всячески усилил его и без того мощные укрепления. Он установил некоторые из боевых механизмов, которые он нашел в Струмнице, и пригнал в крепость стада овец и крупного рогатого скота для прокорма гарнизона. Только отсутствие водоснабжения внутри стен было слабым местом этой крепости; солдаты Просакона использовали речную воду.

Описание Никитой Хониатом военного похода императора настолько обстоятельное и яркое, что наводит на мысль о том, что он был его свидетелем. Опытные солдаты посоветовали императору сначала подчинить себе небольшие населенные пункты, принадлежавшие Хрисосу, чтобы придать армии уверенности и вынудить Хрисоса покинуть свою крепость и сражаться на открытом месте. Но против военачальников выступили евнухи и приближенные императора, особенно Георгий Ойнайот паракимбмен (управляющий двором), который утверждал, что стремительное нападение приведет к взятию Просакона, и тогда император сможет возвратиться на свои любимые курорты на побережье Мраморного моря. Наверное, вынужденный подагрическими болями и желанием избавиться от суровых условий военного похода, Алексей уступил своему ближнему окружению.

По пути вверх по течению реки Вардар были взяты несколько крепостей и уничтожены посевы. Чтобы помешать порабощению христиан мусульманами, император был вынужден выкупить валахов, захваченных турками-наемниками, которых дал ему сельджукский эмир Анкары.

И вот началась осада Просакона. Пока часть византийцев выдворяла валахов из внешних укреплений перед воротами, другие взбирались на скалу со стороны реки и, так как у них не было лопат, принялись делать подкоп под стеной с помощью мечей и рук. Наконец один евнух вскарабкался наверх и притащил на веревке несколько лопат. Страдая от жары и жажды, византийцы потребовали лестницы, чтобы перебраться через стены, но лестниц не было, так что нападение в тот день не удалось. Камнеметательные машины Хрисоса, сделанные для него механиком, ранее состоявшим на службе у византийцев, наносили страшный урон осаждавшим, а ночью его войска совершили вылазку и захватили камнеметальные машины, расположенные на ближних холмах. В то же время они разогнали охрану, стоявшую вокруг палатки протовестиария Иоанна, и тот был вынужден бежать, а его палатка и одежда, включая зеленые башмаки, которые были символом его ранга, попали в руки валахов, которые до утра насмехались над византийцами и поднимали тревогу, колотя по винным бочкам. На следующий день обескураженный император начал переговоры, и вскоре был заключен мир. Просакон, Струмница и прилегающие территории остались Хрисосу. Более того, хотя у него уже была жена, ему была обещана невеста из императорской семьи. Как только Алексей возвратился в Константинополь, он выполнил последнее условие, отправив к Хрисосу дочь протостратора Мануила Камицы. Хрисос женился на ней, хотя, как сообщалось, он был недоволен ее изящными манерами, так как когда он, следуя варварскому обычаю, стал много пить на свадьбе, она отказалась делать то же самое. Провал военного похода из-за отсутствия лестниц в критический момент доставил Византии позднее много проблем. На следующие несколько лет Хрисоса оставили в покое в его княжестве.

Поражение у Просакона имело два неприятных последствия. В конце 1197 г. и в 1198 г. Македонская фема (то есть южный склон Родопских гор вдоль побережья Эгейского моря) была опустошена четырьмя армиями захватчиков-куманов, которые уничтожили деревни и монастыри. Они даже проникли в обители на горе Ганос к северу от Галлипольского полуострова. Во-вторых, в начале весны 1199 г. во время празднеств в честь бракосочетаний Алексея Палеолога и Феодора Ласкариса пришла весть о том, что Иванко-Алексей поднял восстание. Во время пребывания на своем посту командующего Филиппополем он успешно воевал с валахо-болгарами и взял много крепостей в Балканских горах, при этом постоянно улучшая дисциплину и подготовку своих последователей. Император осыпал его милостями; но многие придворные завидовали такому взлету валаха и советовали императору сместить его, утверждая, что тот готовит мятеж. Тот факт, что он собрал из валахов и болгар войско и возвел новые крепости, свидетельствовал о том, по их утверждениям, что он собирается узурпировать власть. Император решил, что Феодора, которая оставалась в Константинополе, в достаточной степени обеспечивала правильное поведение Иванко. Когда предсказанный мятеж начался, Алексей III обнаружил, что у него нет войск. Пока он собирал императорскую семью, домочадцев и охрану, он отправил в Филиппополь евнуха – начальника над слугами (вероятно, это был паракимомен Георгий Ойнайотес). Когда гонец напомнил Иванко о былых оказанных ему благодеяниях и призвал его изменить свое решение и вернуть мир, мятежник с презрением отнесся к этим просьбам и воодушевился, так как счел это посольство знаком слабости византийского императора.

Тем временем экспедиция, снаряженная императором и возглавляемая протостратором Мануилом Камицей и двумя новыми зятьями императора в качестве его заместителей, отправилась во Фракию. Мнения разделились: нужно или не следует преследовать Иванко и загонять его в его горные цитадели. Командующие решили, что сначала надо захватить маленькие крепости, – то есть прибегли к тактике, отвергнутой в предыдущем году при нападении на Просакон. Началась осада Крицимоса (современный город Кричим к юго-западу от Филиппополя – Пловдива), и эта крепость была взята, но византийцы понесли потери: пали несколько выдающихся деятелей, включая Георгия Палеолога. Соседние городки сдались или были захвачены силой. Эта тактика возымела желаемый эффект, так как Иванко понял, что необходим смелый удар, чтобы положить конец этой войне, в которой он терял свои оборонительные сооружения; валах оказался хитрее своих противников.

Из своих крепостей в Родопских горах Иванко выслал обоз пленных и скота через Фракийскую равнину своему союзнику Иоаннице в качестве дани и дара. Зная о жадности византийцев, он отправил свое войско в засаду недалеко от дороги, по которой должен был проследовать обоз. Когда Камица узнал о такой заманчивой добыче, он быстро привел войско на место действия и отпустил его мародерствовать, а сам при этом наблюдал, сидя на коне. Когда ловушка захлопнулась, мародеры поспешно бежали в Филиппополь, который был, очевидно, снова в руках Византии, и сидели там, боясь Иванко. Сам протостратор был захвачен в плен; император, который всегда завидовал ему, воспользовался этим, чтобы бросить в тюрьму жену и сына Камицы и конфисковать его огромные богатства. Позднее Иванко выдал Камицу Иоаннице.

Когда посланная против него экспедиция провалилась, Иванко не замедлил вновь захватить и восстановить свои опорные пункты в горах. Его захватнические отряды повернули на юг, чтобы разорить города Мосинополь, Ксанти и Абдеру у побережья Эгейского моря и монастыри в Пангейских горах. Его люди также совершили налет на фему Смолену посреди долины Стримона и захватили много пленных. Будучи пьяным, Иванко был склонен приказывать калечить византийских пленников, а пленные других национальностей могли быть выкуплены, а его соотечественники-валахи встречали теплый прием и получали разрешение сохранить свои земли. Очевидно, Иванко создал новое валахо-болгарское княжество, оккупировав Центральную Фракию и Родопские горы от Стримона до устья реки Марицы.

В конце весны 1200 г. Алексей III решил заняться Иванко, но остановился в Адрианополе, так как его солдаты были объяты страхом, да и сам он видел трудность сложившейся ситуации. Иванко надел императорские одежды, очевидно претендуя на византийский трон в силу своего родства с человеком, которого он хотел свергнуть. Надеясь выиграть время, император послал к узурпатору секретаря с письмом, в котором предлагал заключить договор, а в это время отправил свою армию осаждать Стенимах (Станимака, современный Асеновград) к югу от Филиппополя. Несмотря на большой гарнизон, он легко взял город, превратив пленных в рабов – несомненно, в отместку за зверства самого Иванко. Несмотря на это поражение, Иванко отказался заключать мир, пока не будет подтверждено владение им всеми его землями, а его жена Феодора не будет послана к нему со всеми ее регалиями. Притворившись, что хочет уступить, император послал своего старшего зятя Алексея Палеолога пригласить мятежника на встречу. Были даны клятвы, гарантировавшие безопасность Иванко, но обмена заложниками не было. Иванко принял эти условия, но как только он прибыл на встречу, то был схвачен и казнен. Победивший император захватил все его крепости и земли, изгнав брата узурпатора Митоса. С хитрым и коварным варваром обошлись в присущей ему самому манере, и одним ударом Родопские горы и Центральная Фракия вновь вернулись в состав империи.

Весной следующего 1201 г. Иоанница совершил один за другим два больших военных похода. В первом походе – на запад своих владений – он захватил Констанцу (крупнейший морской порт Румынии. – Пер.), расположенную у соединения Родопских и Балканских гор; затем, двинувшись на другой край своих земель, он напал на Варну – важный порт на Черном море, который мужественно защищал гарнизон, состоявший главным образом из латинян. Для ведения осады, которая началась 23 марта 1201 г. в пятницу перед Пасхой, Иоанница приказал построить квадратную башню на колесах шириной с ров и высотой вровень со стенами, с помощью которой он и взял город. Не обращая внимания на святость момента, он бросил своих пленных живыми в ров, а затем приказал его засыпать землей. Само Пасхальное воскресенье он провел, занимаясь сносом стен; затем он отбыл в свои владения. Регулярная армия нового валахо-болгарского государства в отличие от бродячих шаек валахских и куманских мародеров овладела искусством ведения осады и могла брать хорошо укрепленные города.

В это время валахские и куманские мародеры снова проникли на византийскую территорию и дошли почти до стен Константинополя; но теперь помощь Алексею пришла оттуда, откуда тот не ждал. Годом раньше, в мае 1200 г., в Константинополь прибыло посольство от князя Романа – правителя Волыни и Галиции и сына Киевского князя Мстислава II, который очень хотел восстановить путь в Византию через территорию куманов в нижнем течении Дуная. Он отправил пятерых посланников к Алексею III в то же самое время, когда митрополит Антоний Новгородский находился в столице Византии, что, возможно, было связано с действиями князя Романа. (В рассказе митрополита о тамошних реликвиях упоминается о том, что 21 мая 1200 г. он присутствовал на миракле (пьеса, посвященная жизни Иисуса Христа или основанная на житиях святых. – Пер.) в Святой Софии вместе с послами князя Романа.) Вероятно, было достигнуто какое-то соглашение: Никита Хониат утверждает, что Роман вмешался отчасти ради своих собственных интересов и отчасти из-за увещеваний своего архиепископа, вероятно, Антония Новгородского. В 1201 г., когда куманы совершали набеги на империю, князь Роман напал на их исконные территории, чем вынудил их вернуться и защищать их. Тем самым, как утверждает Никита Хониат, в самый последний момент Византия была спасена. Вскоре после этого князь Роман оказался втянутым в междоусобную войну с Рюриком Киевским, который получил помощь от куманов (половцев). Никита пишет, что много половцев были перебиты, и тогда они перестали оказывать обычную помощь валахо-болгарам, и Византия извлекла из этого пользу.

Лето 1201 г. принесло новые проблемы на Балканах, которые могли свести на нет результаты победы Алексея над Иванко. Византийский правитель фемы Смолены, расположенной в среднем течении Стримона, поднял восстание, сочтя себя в безопасности в этой труднопроходимой местности. Этот человек по имени Иоанн Спиридонакес был киприотом низкого происхождения, поднявшимся до начальника императорской личной казны (oikeiakon vestiarion), прежде чем получить в управление провинцию. В то же самое время из-за цепочки случайностей Добромир Хрисос снова стал проявлять враждебность к императору. Прежде чем Иванко пал, он продал или отдал своего пленника Мануила Камицу Иоаннице. Протостратор неоднократно обращался с мольбами к императору о выкупе его из плена, но Алексей III предпочел сохранить у себя конфискованные богатства своего двоюродного брата. Тогда Камица обратился к своему зятю Хрисосу, который выкупил его за двести фунтов золота, но не отпустил его в Константинополь, прежде чем не будет возмещена эта сумма. Император отказался сделать это, так что Хрисос и Камица решили самостоятельно компенсировать ее себе за счет соседних византийских земель. Двигаясь на запад и юг от Просакона, они захватили Прилап (современный Прилеп) и Пелагонию (Монастырская равнина, современная Битола). Затем, пройдя по Темпейской долине, они оккупировали Фессалию. Это событие, как сообщает Никита Хониат, всколыхнуло Элладу и вызвало восстание на Пелопоннесе (очевидно, это было восстание Льва Сгура). Камица, по-видимому, обосновался в Фессалии, в то время как Хрисос возвратился в Просакон.

Освободившись от давления со стороны валахо-болгар благодаря нападению русских, император сумел начать разнонаправленное наступление против этих мятежников. Алексей Палеолог возглавил значительную часть имперской армии, двинувшейся на Смолену; он изгнал Спиридонакеса и вынудил его бежать к Иоаннице. В то же самое время армия под командованием паракимомена Иоанна Ионополита выступила в поход против Хрисоса и Камицы. Целью командующего, видимо, были скорее переговоры, нежели война, хотя сообщается, что он добился некоторых успехов.

Сам император не замедлил последовать за Ионополитом со своей собственной армией. То, что он выступил осенью или в начале зимы 1201 г., четко указывают несколько авторов. В начале этой кампании принц Алексей – сын Исаака II бежал в Италию; почти не останавливаясь, император пошел за запад. Его первой задачей было разрушить союз между Хрисосом и Камицей. С этой целью он предложил Хрисосу новую жену – вдову Иванко Феодору, если валах откажется от дочери протостратора. Хрисос, как оказалось, был готов принять внучку Алексея, когда его двоюродный брат уже не стоял у него на пути. Император послал в Константинополь за девушкой, и брак состоялся. В обмен на свою невесту императорских кровей Хрисос разорвал свой союз с Камицей и возвратил Пелагонию и Прилап империи. Теперь у Алексея были развязаны руки, чтобы заняться Камицей в Фессалии, и он отправил вперед Ионополита с сообщениями, в которых предлагал мир и даже восстановление былого положения мятежника при дворе, в то время как сам он крадучись заходил Камице в тыл. Когда протостратор отверг предложения императора, тот напал на него. Произошло ожесточенное сражение, в котором мятежные войска обратились в бегство, а сам Камица получил ранение в бедро. Он бежал далеко, а все его крепости и города в Фессалии сдались императору. Камица нашел убежище в местечке под названием Станос – возможно, в Стенимахе в Родопских горах, хотя неоднократные ссылки Никиты Хониата на Хемус при изложении этих событий наводят на мысль, что это было место в Балканских горах. Даже здесь войска Алексея III преследовали Камицу, вероятно, в 1202 г., и снова ему пришлось спасаться бегством. О дальнейшей судьбе Камицы нет никакой информации, но вполне вероятно, что он нашел себе убежище у Иоанницы.

С Хрисосом Алексей не закончил: на обратном пути из Фессалии он неожиданно двинулся вверх по течению Стримона к Струмнице. Все маленькие крепости, встретившиеся ему по дороге, сдались, а Струмницу поджег бежавший из него гарнизон. Но Хрисос заперся в Просаконе, и эта крепость снова доказала свою неприступность, и осаждавшие в конце концов отступили. Во время этого отступления император и его свита свернули в сторону, чтобы поохотиться, и пригласили на охоту Хрисоса. Наверное, ранее была договоренность о перемирии, так как варвар принял предложение, но был немедленно схвачен. Рассказ Никиты Хониата на эту тему наводит на мысль, что Хрисос был связан, провезен вниз головой и символически затоптан императором. В конце концов, Хрисос был вынужден сдать Струмницу византийцам.

Венцом этих успехов стали, очевидно, события 1202 г., когда был заключен мир с Иоанницей, которого ослабили утрата помощи от половцев, равно как и недавние победы Алексея. По словам византийских ораторов, Алексей собирался предпринять военный поход на него, когда правитель валахо-болгар согласился на его условия. Очевидно, Иоанница согласился с возвращением Византии Центральной Фракии, так как говорится, что он удалился в свои горы. Он также обещал защищать византийскую территорию от других агрессоров, очевидно половцев. В обмен на это он, видимо, получил из Константинополя патриарха, чтобы возглавить его валахо-болгарскую церковь, и ему было обещано, что, если он приедет в Константинополь, ему будут дарованы императорская корона и права, которыми болгарские правители обладали в далекие времена. И хотя Никита Хониат радуется вместе с императором этому успеху, он предупреждает, что Иоанница вскоре может снова взяться за старое: автор особенно опасается, чтобы тот не присоединился к Западной Европе. Нельзя определить, то ли последнее относится к переговорам Иоанницы с папой Иннокентием III, то ли к его возможному присоединению к Четвертому крестовому походу.

Победы в 1200–1202 гг. принесли поразительные плоды. Растущее княжество Иванко в Центральной Фракии и Родопских горах было уничтожено, а его территории и крепости отошли Византии. Иоанн Спиридонакес был изгнан из своего логова на Стримоне. Мануил Камица, выдворенный сначала из Фессалии, а затем и Станоса, стал скитальцем. Хрисос, который отказался от завоеваний в Македонии в обмен на невесту из императорской семьи, был хитростью выманен из своей цитадели. И наконец, с Иоанницей был заключен мир. Общий итог: восстановлено положение, существовавшее до битвы при Аркадиополе в 1194 г., а валахо-болгарское государство ограничено Балканскими горами и дунайскими берегами и ослаблено потерей половецких войск. К югу от Балканского хребта только Хрисос в Просаконе оставался источником неприятностей в будущем. Алексей II имел все основания гордиться своими успехами на Балканах.

В Малой Азии Алексей проводил оборонительную политику, наверное полагая, что валахо-болгары представляют собой большую угрозу, чем сельджуки. Продолжалась политика подкупа султана Коньи, которой придерживался Исаак Ангел, но ее главным результатом было то, что она привлекла других желающих принимать щедрость Византии. Почти в то же самое время, когда Исаак был свергнут, к правителю Анкары обратился новый лже-Алексей II – юноша из Киликии с просьбой о помощи. Этот эмир, который был известей Никите Хониату как Масуд, но чье настоящее имя, по-видимому, было Мухий ад-Дин, был одним из сыновей Кылыч-Арслана II и принял Дорилей (Эскишехир) и Амасию (Амасья) в добавление к своей столице. Тем самым он получил полосу территории между византийским побережьем Черного моря и внутренним плоскогорьем Малой Азии. В надежде получить откуп от Алексея он с готовностью оказал помощь претенденту. Три месяца спустя после своей коронации император узнал о появлении этого мятежника и послал паракимомена Ионополита с целью отвратить турка от его протеже. Когда евнух не добился успеха, император сам в конце лета или осенью 1195 г. начал военную кампанию, но лишь для того, чтобы начать переговоры. Мухий ад-Дин потребовал немедленной выплаты пятисот фунтов серебряными монетами и ежегодных взносов в виде трехсот фунтов серебром и сорока шелковых одеяний императорского уровня; эту цену Алексей счел слишком высокой. Последовали дискуссии, а также сражения, в которых Алексей напал на несколько крепостей, очевидно, на границе с Вифинией и захватил несколько из них. Два месяца спустя он отправился домой, оставив командовать войсками Мануила Контостефана.

Никита Хониат описывает один случай этой кампании: Алексей вошел в пограничную деревушку под названием Мелангея, жители которой приветствовали его как императора, но также проявили уважение и к лже-Алексею II, так что было неясно, на чьей они стороне. Они сказали Алексею Ангелу, что этот молодой человек – чудо, и, как только император увидит его, он тоже будет приветствовать его. Император ответил, что настоящий Алексей II умер, а это – всего лишь самозванец, добавив, что даже если этот человек – подлинный претендент, то у него самого больше прав на трон, потому что он им владеет. Крестьяне тут же поймали его на слове, сказав, что даже он не абсолютно уверен в том, что Алексей II мертв. Алексей III был вынужден прекратить спор.

Новый военачальник Контостефан избегал всяких боевых столкновений с лже-Алексеем, и борьба затягивалась. Упоминается, что весной 1196 г. полководец по имени Ватац противостоял лже-Алексею в Вифинии, но в конечном счете узурпатор был убит посторонним человеком у Гангры (Чанкыры) при неизвестных обстоятельствах. А в это время до конца 1196 г. Мухий ад-Дин торговался по поводу суммы денег, которая должна была ему выплачиваться. Оказывая помощь лже-Алексею, он воспользовался случаем захватить византийский город Дадивру (вероятно, современный Дев-рек) в Пафлагонии, который он осаждал четыре месяца. Император обещал поддержку, но пафлагонские провинциалы не осмелились прийти на помощь городу, так что голод и турецкие осадные орудия посеяли хаос среди его жителей. В конце концов, пришла спасательная армия под командованием Феодора Враны, Андроника Катакалона и Феодора Казана, вероятно, из Гераклеи Понтийской и встала лагерем на горе Баба. Турки узнали о ее подходе и устроили засаду, в которую и попали безрассудные молодые полководцы. Византийское войско было рассеяно, а двух захваченных военачальников – вероятно, Катакалона и Казана – провели связанными вокруг стен Дадивры. Жители города пришли в отчаяние, и было достигнуто соглашение, согласно которому любой желающий мог уйти из города вместе со своей семьей и всем, что можно унести, а остальные должны были остаться и платить налоги туркам. Этот договор был исполнен буквально; те горожане, которые предпочли уйти, рассеялись по другим пафлагонским городам, а турки заселили Дадивру заново. Вскоре после этого, несмотря на утрату Дадивры, Алексей III наконец согласился выплатить полностью сумму, которую изначально требовал Мухий ад-Дин. Эмир Анкары прислал императору отряд турецких солдат, которые в 1197 г. хорошо себя показали при штурме Просакона.

Тем временем возникла проблема, созданная главным образом самим Алексеем и связанная с младшим сыном султана Коньи Кылыч-Арслана Гияс ад-Дином Кей-Хосровом I. В знак уважения султан Египта прислал Алексею двух арабских скакунов, но по дороге через Малую Азию их на время «позаимствовал» Кей-Хосров, чтобы испытать их качества на скачках. Когда один из коней вывихнул колено в тренировочном забеге, турок написал Алексею, прося прощения за то, что забрал животных и боялся отсылать одного коня из-за непригодности другого. Он пообещал отправить обоих коней, как только поправится травмированный жеребец. Отказавшись принимать извинения, Алексей чуть не зад охнулся от гнева и пригрозил войной. В качестве немедленного возмездия он приказал конфисковать товары всех купцов, византийских или турецких, которые вели торговлю с Коньей. Эти товары он распределил среди своих фаворитов. Кей-Хосров не мог спустить такое оскорбление и без промедления повел свое войско в долину Меандра – вероятно, это было в 1196 г. Там он захватил Карию (вероятно, это современная Гейсе) и Танталос (возможно, на реке Дандал-Су) и двинулся на Антиохию – ключевую крепость в среднем течении Меандра. Когда он приблизился к ней ночью, он услышал звуки шумного свадебного веселья, похожие на звуки, которые издают солдаты, готовясь к войне. Не желая получить отпор, он вернулся назад вместе с пленниками, насчитывавшими, по непроверенным данным, пять тысяч человек, с которыми он обошелся хорошо: они получили землю в окрестностях Филомелиона и семена пшеницы, а также освобождение от налогов на пять лет. Эта колония, по словам Никиты Хониата, превратилась в такое процветающее поселение, что многие другие византийцы добровольно присоединялись к ней.

Несколько запоздало император послал спасательную армию под командованием молодого человека по имени Андроник Дука, которой легко дали отпор туркоманы эмира Арсанеса. В конце лета или осенью 1196 г. Алексей оказался вынужденным лично идти защищать Вифинию от большого числа кочевников, разбивших лагерь вдоль реки Батис неподалеку от Дорилеума. Он продемонстрировал свою силу до Никеи и Бурсы и, возможно, послал туркоманам дары; спустя месяц он вернулся в Константинополь.

Причиной, объяснявшей столь вялую реакцию Алексея на нападение Кей-Хосрова, было то, что события в Конье склонялись в его пользу. Многочисленные сыновья Кылыч-Арслана II не переставая ссорились по поводу своих владений, и молодой Кей-Хосров – отчасти потому, что у него была мать-христианка, – не имел среди них авторитета. После смерти Кылыч-Арслана в августе 1192 г. удача и таланты владыки Токата Рукн ад-Дин Сулеймана II привели к неуклонному росту его владений. В 1197 г., несмотря на победы Кей-Хосрова над Алексеем, Рукн ад-Дин потребовал, чтобы его брат оставил ему Конью, или начнется война. Мол од ой человек, очевидно покинутый своими приверженцами, сдался, бежал и вскоре появился при византийском дворе – убежище изгнанных принцев. Когда Алексей III (который, видимо, имел отличные отношения с Рукн ад-Дином) отказался помогать Кей-Хосрову, тот возвратился в Малую Азию, чтобы там искать помощи, возможно, у туркоманов. Снова получив отпор от Рукн ад-Дина, он отправился в Киликийскую Армению и Северную Сирию. Так и не получив военной помощи, он наконец возвратился в Константинополь, где женился на дочери византийского аристократа из рода Маврозомов, с которой жил до осады 1203 г. Лишь в 1205 г. Кей-Хосров вновь оказался на своем троне в Конье.

Алексей и Рукн ад-Дин поддерживали мир несколько лет, пока последний был занят борьбой со своими братьями. Только в 1200 г. ряд инцидентов привел к разрыву их отношений. Во-первых, поднял восстание правитель фемы Миласса и Меланудион (около устья Меандра) Михаил Дука – незаконнорожденный сын Иоанна (Ангела) Дуки севастократора. Будучи изгнанным из империи, он бежал в Конью, где Рукн ад-Дин, как уже не раз делали сельджуки, дал ему войско, чтобы опустошить берега Меандра. В это время Алексей III вызвал раздражение султана парочкой коварных ударов. Когда однажды торговое судно потерпело крушение в Черном море у Керасунта, император послал Константина Франгопулоса с галерой формально посмотреть, что можно спасти, но на самом деле с поручением грабить корабли, торгующие с Аминсосом – портом, недавно попавшим в руки турок. Этот шаг имел своей целью прекратить торговлю с Аминсосом и обогатить имперскую казну долей награбленного. Этот пират вскоре включил в сферу своих интересов все корабли на Черном море и убил многих своих пленных. Император цинично отказался принимать во внимание жалобы византийских купцов, при этом наполняя свои карманы деньгами от продажи их товаров. Но турецкие купцы обратились к Рукн ад-Дину, и тот потребовал от императора компенсацию. Когда Алексей снял с себя всю ответственность за действия своих подданных, султан повторно потребовал пятьдесят фунтов серебра и прекратил обсуждение условий соглашения, о котором в то время велись переговоры. Алексей поручил некоему Хасисиосу убить султана, но тот был схвачен, а письмо с оговоренными полномочиями – обнаружено. Если Алексей чувствовал себя оскорбленным помощью сельджуков Михаилу Дуке, то Рукн ад-Дин был вдвойне оскорблен византийцами.

При обычных обстоятельствах началась бы полномасштабная война, но у обеих сторон было слишком много других дел, чтобы вступать в серьезный конфликт. Осенью 1200 г. император выступил в поход, чтобы еще раз продемонстрировать свою силу в Вифинии, но не пошел дальше терм в Пифии (очевидно, современный Чекирге неподалеку от Бурсы). Он послал Рукн ад-Дину письмо, призывая султана, согласно автору Евфимию Торнику, заключить мир, или ему придется испытать тяготы войны. Прибыли турецкие послы, которые, по отзывам сенаторов, простерлись ниц у ног Алексея и заключили мирный договор. Полное молчание византийских источников относительно его положений наводит на мысль о том, что договор был неблагоприятным для Византии, но он все же установил мир до конца правления Алексея. Однако Рукн ад-Дин использовал эту возможность, чтобы укрепить Конийский султанат, и сместил Мухий адДина с поста правителя Анкары. Это повторное объединение наследства Кылыч-Арслана II не предвещало ничего хорошего для будущих правителей Византии.

По возвращении императора с этих переговоров произошел ряд инцидентов, которые Никита Хониат счел достойными включения в свою «Историю». В конце года, когда император плыл на корабле из Вифинии, в заливе Астакенос вблизи Никомидии корабль попал в страшную бурю. Ветер дул со всех сторон и нагромождал одну волну на другую. По словам Торника, тогда наилучшим образом проявилось хладнокровие императора, так как посреди этого хаоса он один оставался спокойным, словом и личным примером вселяя мужество в сердца гребцов. Корабль благополучно достиг Принцевых островов и, когда шторм утих, отправился дальше в Халкидон. Император вместе со своей свитой отдохнул там некоторое время перед тем, как отважиться доплыть до столицы, где он отпраздновал свое возвращение турнирами и играми на Ипподроме. Из суеверия Алексей не хотел проводить первую неделю Великого поста в Большом дворце. Когда он спросил у астрологов, когда самый подходящий момент переехать во Влахернский дворец, они решили, что суббота перед Великим постом 3 февраля 1201 г. будет наименее неблагоприятной, особенно если переезд состоится до того, как дворца коснутся солнечные лучи. В назначенный день, когда корабль был готов, родственники императора собрались у его спальни с факелами для процессии. И то ли в результате толчка землетрясения, то ли из-за слабости конструкции пол императорской спальни проломился, и Алексей Палеолог вместе с группой других аристократов упал в образовавшийся провал. Сам император не получил повреждений, но один из евнухов погиб при падении; этим несчастливым происшествием завершился поход Алексея III против турок.

Алексей проявлял осмотрительность и такт по отношению к делам религии. В то время как настойчивое стремление Исаака Ангела назначать патриархов по собственному выбору неоднократно вызывало сопротивление, Алексей был осторожен, но при этом не менее деспотичен. Правящему патриарху Георгию II Ксифилину, который с неохотой принял нового императора, было позволено остаться на престоле. После его смерти 7 июля 1198 г. его преемником стал Иоанн X Каматир (5 августа 1198 г. – апрель/май 1206 г.), который пользовался двойным преимуществом, будучи уже высокопоставленным должностным лицом в патриаршем бюрократическом аппарате (чартофилаксом, отвечавшим за официальные документы и записи в Греческой православной церкви. – Пер.) и близким родственником императрицы. Алексей также имел возможность эффективно контролировать назначения в епископские епархии. Никита Хониат отмечает, что священнослужители, приданные патриархату, были в основном льстивыми слугами императора. Лишь в одном случае Алексей встретил сопротивление церкви: когда он попытался получить аламаникон («немецкий налог», введенный для того, чтобы заплатить императору Генриху VI дань в размере 1600 фунтов золота. – Пер.), церковнослужители столицы присоединились к сенаторам и членам ремесленных гильдий и отказались его платить. Тогда, чтобы удовлетворить требования германского императора, Алексей потребовал у церкви отдать ему золотые и серебряные украшения, не стоящие на алтаре или не используемые во время богослужений. Однако начались такие протесты, что он был вынужден отказаться от своих требований и искать другие источники. Исаак своевольно распоряжался церковной собственностью, но Алексей считал целесообразным воздержаться от этого, так как церковь могла оказать поддержку свергнутому Ангелу и его сыну.

К монастырям Алексей был более снисходителен, чем его предшественник. Только в одном случае он позволил Георгию Ксифилину продолжить сопротивление ставропигиальным («ставропигия» переводится как «установление креста»; этим термином обозначают статус, который присваивается некоторым православным монастырям. – Пер.) учреждениям. 24 февраля 1197 г. епископ Лимни Михаил предстал перед патриархом и синодом, чтобы пожаловаться на то, что в церквях и часовнях, построенных на землях, принадлежавших таким монастырям в его епархии, священники не упоминают его в своих молитвах и он не получает обычный каноникон – ежегодное пожертвование. Патриарх постановил, что монастырь и монастырская церковь подчиняются только ему самому, но епископ сохраняет свою пастырскую власть над другими церквями, построенными на ставропигиальных землях, и должен поминаться во время литургии и получать каноникон. В других случаях во время правления Алексея монастыри неоднократно получали в дар собственность и привилегии. В 1184 г. лавра Святого Афанасия на горе Афон подала жалобу на стратиотов (солдат) фемы Моглена и крестьян, принадлежавших местному епископу, которые не платили десятину, положенную к выплате в страду с земель, которые они получили от монастыря. В октябре 1196 г. император приказал сборщикам налогов в Берое (современная Вероя. – Пер.) и Моглене заставить непокорных заплатить налоги в двойном размере. В том же году некий Алексей Месопотамский, бывший в ссоре с монастырем Святого Павла на горе Латрос, обратился к патриарху с просьбой подтвердить, что этот монастырь находится в патриаршей юрисдикции. Но Ксифилин и судьи велума сошлись во мнениях с его настоятелем в том, что это «свободный» монастырь, подать иск на который можно только в имперском суде. Обширные привилегии были даны Хиланд арскому монастырю, расположенному на горе Афон, который Стефан Неманя (теперь он был монахом по имени Симеон) и его сын Савва собирались превратить в центр сербского монашества: Хиландарский монастырь получил освобождение от контроля со стороны «протоса» горы Афон – официального главы монашеского сообщества и права на ряд других разрушенных монастырей, церквей и их собственность.

Другой случай был связан с настоятелем монастыря на острове Патмос, который заявил, что у него теперь так много монахов – почти полторы сотни, – что ему необходимы более высокие доходы. По его словам, монастырь так и не получил все, на что он имел право, из имперских налогов, собранных на Крите. Он также попросил дополнительно в дар монастырю усадьбу на Крите под названием Неси, которая изначально была подарена епископу для основания монастыря, а после его смерти попала в руки мирян. Теперь монастырю на Патмосе была подарена эта собственность для своего собственного обслуживания. Еще один важный эпизод, касающийся налогообложения лавры, будет рассмотрен позже. Редки были случаи, когда император мог отказать в прошении монастырю.

Во время правления Алексея имела место незначительная полемика по вопросам вероучения, которая, однако, резко разделила византийский мир. Спор начал монах Михаил (в церкви Мирон) Гликас по фамилии Сикидит, когда в ходе толкования Священного Писания он стал развивать идею о том, что элементы евхаристии (причастия), освященного церковнослужителем и получаемого причащающимся человеком, – смертны и подвержены порче, как и тело Христа на Тайной вечере, когда он ввел это таинство. Только после употребления эти элементы приобретают вечное бессмертие и соединяются с душой принимающего их человека, как и тело Христа стало бессмертным в могиле. Гликас обнаружил авторитетные источники у Отцов Церкви, касавшиеся этой идеи, а также получил поддержку общего мнения богословов того времени, которые без оговорок считали освященные хлеб и вино именно Телом и Кровью Христа. И хотя епископ Пафоса оспорил эту доктрину в трактате, патриархи Георгий Ксифилин и Иоанн Каматир отнеслись к ней сдержанно-благосклонно. Был собран совет, очевидно, весной 1200 г., и обе стороны представили цитаты в поддержку каждая своей позиции. И хотя большинство отказалось принять идеи Гликаса, император не стал выдвигать обвинение в ереси, а вместо этого обязал обе стороны соблюдать молчание на эту тему. Дискуссия не стихла, и даже патриарх говорил о ней; и только после 1204 г. идеи Гликаса были безоговорочно отвергнуты.

Прежде чем рассматривать другие аспекты внутренней политики Алексея III, следует взглянуть на его административный персонал, в котором высокое положение занимают двое родственников императрицы. Брат Ефросиньи Василий Дука Каматир вернулся во власть. Задолго до этого Мануил Комнин назначил его логофетом дрома, и он оставался на этой должности до тех пор, пока Андроник не ослепил его и сослал в Россию. При Исааке II он на короткое время снова занял свою прежнюю должность, но в годы правления Алексея III его родство с императрицей помогло ему возвратиться на руководящий пост с титулом логофета, возможно, геникона (налоговой службы. – Пер.) или государственного казначейства. В 1199 или 1200 г. он приехал в Аттику для разбирательства жалоб Михаила Хониата. Зять императрицы Михаил Стрифн – чиновник налогового ведомства при Исааке II теперь стал мегадукой (адмиралом) флота, которым он руководил, соблюдая свои собственные финансовые интересы. Зимой 1201/02 г. он был послан в Элладу для подавления бунтов, вызванных вторжением Мануила Камицы в Фессалию, но успеха не добился. Михаил Хониат утверждает, что у него была манера говорить коротко и резко, но он мудро увидел сходство Афин с Константинополем в том, что оба города зависели от свободы мореплавания для экономического выживания.

Среди других руководителей администрации был Иоанн Велисариот, который некоторое время занимал одновременно должности великого логариаста (главного ревизора) и великого логофета (логофета канцелярии; главного инспектора гражданской администрации). И хотя он недолго сохранял последний титул, но продолжал быть одним из самых значимых должностных лиц в империи. Пост эпарха Константинополя изначально занимал Евматий Фил окал, который был посланником к Генриху VI. На посту логофета дрома (министр иностранных дел) Алексей мудро сохранял опытного Димитрия Торника до самой его смерти в 1200–1201 гг. Его преемником стал его сын Константин Торник, бывший эпарх. Сам Никита Хониат занимал должность великого логофета во второй половине правления Алексея. О Константине Месопотамском и Феодоре Эйреникосе, один за другим занимавших пост главного министра, будет рассказано ниже.

Среди второстепенных чиновников можно упомянуть Иоанна Спиридонакеса – киприота низкого происхождения, который из ремесленника поднялся до хранителя денег на личные расходы императора. Вероятно, император полностью полагался на его финансовые способности. После поднятого им в качестве правителя Смолены мятежа его соперники Никита Хониат и Никифор Хризоберг, которые были выходцами из чиновничьих семей и имели образование ритора, открыто выражали свою ненависть и презрение к этому выскочке. Среди его преемников на посту хранителя финансов был евнух Константин, который после бегства Алексея III вывел Исаака II из заключения. В 1196 г. бывший правитель Эллады Николай Трипсих занимал посты дикай-одота (очевидно, судейская должность) и великого логариаста канцелярии (должность, отдельная от должности великого логариаста, так как обе они фигурируют в одном и том же документе). Одним из евнухов, игравших важную роль, был главный паракимомен Георгий Ойнайотес, который выполнял функции посланника и, очевидно, начальника личной охраны императора. Другим был паракимомен Иоанн Ионополит, который в 1195 и 1201 гг. командовал военными экспедициями; Михаил Хониат сравнивает его с Нарсесом (полководец и влиятельный придворный Восточной Римской империи армянского происхождения при императоре Юстиниане I. – Пер.).

Двое бывших служащих Андроника I были возвращены на свои должности из толпы мелких чиновников. Иоанн Апотир, судья велума, который посоветовал казнить Исаака Ангела, снова появляется в этом же качестве в 1196 г. Константин Патрен, когда-то считавшийся преданным приверженцем Андроника, тоже в 1196 г. вернулся в качестве протасекрита (начальник императорской канцелярии. – Пер.). Неудивительно, что и родственники высокопоставленных чиновников часто появляются на менее значимых должностях. Брат Иоанна Велисариота Михаил был дикайодотом, а Никита Хониат, возможно, был обязан своим карьерным ростом тому факту, что был шурином Иоанна. Константин Месопотамский продвигал своих родственников, так как среди чиновников есть ссылки на Иоанна, Михаила и Феодора Месопотамских. Только у Михаила есть титул «протоновелисимоипертат», который наводит на мысль, что этот человек занимал важный пост.

Точно так же, как все ожидали, что Алексей III начнет наступление на врагов империи, предполагали, что он начнет чистку и обновление административного аппарата. В обоих случаях наблюдателей постигло разочарование. Алексей издал приказ, запрещавший продажу государственных должностей и делавший назначение на них безвозмездным и заслуженным, – политика, которая, по мнению Никиты Хониата, должна была быть благотворной; однако в реальности все выставлялось на продажу. Император начал свое правление с того, что купил поддержку знати, магнатов и чиновников, раздавая содержимое казны, права на государственные доходы, земли, должности и почести. Вслед за этим он попытался финансировать правительство, выставляя на аукцион должности и титулы. Срок пребывания в должности был коротким, особенно в провинциях, так что сидевшие на своих должностях чиновники думали лишь о том, как бы быстренько набить свои карманы и компенсировать свои расходы. По утверждению Никиты Хониата, титул севаст (август, довольно низкий титул в иерархии) могли купить бездельники, пекари, продавцы полотна, половцы и сирийцы на перекрестках и рынках. И если считалось, что император одобрял такие правонарушения, как произвольные штрафы, взимаемые Стрифном, о нем же говорят, что он не знал о ярме, под которым трудились его подданные.

Одним из первых действий императора было смещение Константина Месопотамского, который в последние годы правления Исаака занимал должность, связанную с высшей административной властью, и был объектом ненависти аристократов, которые группировались вокруг дворца Алексея. Однако, вероятно, в конце 1195 г. проницательная императрица Ефросинья поняла, что дела идут столь плохо, что необходимо радикальное средство, чтобы корабль государства не пошел ко дну. Благодаря ее влиянию Месопотамский был призван на службу, так как она полагала, что лишь он один может положить конец продаже должностей и открытому расхищению казны. Когда он вернулся на свою должность, он получил на Алексея III такое же влияние, какое он оказывал на Исаака: другие льстецы обнаружили, что их затмил Месопотамский; император ценил лишь его одного. Он наблюдал за императором с чрезвычайным усердием, но тут Никита Хониат, по-видимому, имел в виду, что управление государством стало лучше под его руководством.

Представители знати и императорской семьи, которые раньше были в прибытке, были недовольны тем, что их отодвинул в сторонку выскочка. Среди тех, кто потерял власть, были зять императора Андроник Контостефан и брат императрицы Василий Каматир. Не имея возможности напасть на Месопотамского напрямую, они приняли решение нанести удар по его покровительнице – императрице. Поставив свои частные интересы выше семейных уз, они получили аудиенцию у императора в начале лета 1196 г., торжественно заявили ему о своей верности и обвинили императрицу в том, что у нее есть любовник. Они назвали некоего Ватаца, к которому императрица относилась как к сыну и которого, по их словам, она намеревалась посадить на трон. Алексей, не проведя никакого расследования, принял это голословное утверждение и отправил своего телохранителя лишить жизни Ватаца, который в то время командовал армией, воевавшей с лже-Алексеем II в Вифинии. В присутствии войск посланник приблизился к молодому полководцу и заявил, что у него секретное сообщение от императора. Отведя свою жертву в сторонку, он вытащил меч и снес военачальнику голову. Когда он привез ее императору, тот принялся катать ее по полу и глумиться над ней. Затем, ни слова не говоря императрице, он отправился в свой первый военный поход против Хрисоса.

У Ефросиньи было два месяца, чтобы узнать об обвинении и подготовиться к защите. Возвращавшегося из похода императора встречал весь двор в Афамее в нескольких километрах от города, где императрица обратилась к нему с мольбой милостиво закрыть глаза на ее проступки и умоляла доверенных лиц императора поддержать ее. Ей пригрозили изгнанием из дворца, и жизнь ее висела на волоске, так что большинство придворных жалели ее. Те из них, которые не поверили обвинению, открыто критиковали лживые утверждения клеветников, в то время как другие доказывали, что это дело надо тщательно расследовать, чтобы о позоре императора не стало известно всему миру. Поэтому Алексей отложил принятие решения и вернулся во Влахернский дворец, где он даже отобедал с императрицей, но его взгляды выдавали его сомнения. Требуя справедливости, Ефросинья торжественно заявила, что готова к любому приговору, но попросила своего мужа рассматривать правду, а не слова обвинителей. Император приказал подвергнуть пыткам нескольких женщин, прислуживающих в спальне, и евнухов и на основании их показаний приказал удалить Ефросинью из дворца. Чтобы избежать людских взглядов, ее вывели через задний двор в сопровождении двух варваров-полукровок и доставили на небольшой лодке в женский монастырь под названием Нематарея, где Босфор выходит из Черного моря.

Сторонники Ефросиньи, включая Константина Месопотамского, не прекратили своих усилий. Одних подгоняли их семейно-родственные связи, а других – вероятно, упреки и насмешки населения. Все рассчитывали на мягкую и непостоянную натуру императора. Они говорили, что он зашел слишком далеко, и утверждали, что нет иного способа решить проблемы империи, кроме как вернуть императрицу. С этой целью объединилась вся императорская семья, по словам Никиты Хониата, и Месопотамский дергал за все ниточки, имевшиеся в его руках. Ефросинью вернули спустя шесть месяцев ссылки в начале весны 1197 г., и она сразу же обрела всю свою былую власть. И хотя, как пишут, за время ее отсутствия у ее мужа появилась некоторая независимость мышления, ей удалось вновь подчинить его себе, и все дела империи оказались в ее руках. Удивительно, но она открыто не проявляла свой гнев и не предпринимала никаких тайных действий против своих недавних противников, которые причинили ей такое большое зло.

Добившись возвращения императрицы, Константин Месопотамский оказался на вершине власти и в результате загордился и стал беспечным. До сих пор будучи довольным своим титулом каниклейоса, хранителя императорской чернильницы – kanikleion, имевшей вид маленькой собачки (canicula, лат.), и церковной должностью чтеца, он теперь согласился подняться по карьерной лестнице от чтеца до дьякона. Сам патриарх Георгий Ксифилин провел эту церемонию и своей властью даровал ему более высокое положение среди дьяконов. Император дал ему знаменитую церковь Богородицы во Влахернском дворце. Приблизительно в это же время он, очевидно, получил должность сакеллария в аппарате патриархата. И хотя законы запрещали такое совмещение гражданской и церковной должностей, патриарха легко убедили даровать такое разрешение любимцу фортуны. Месопотамский ощущал, что может управлять церковью своей левой рукой, а государством – правой, и Михаил Хониат выразил свое восхищение тем, как хорошо он это делал. Он продолжал занимать место рядом с императором, но также пристальное внимание обращал на то, что происходит в патриаршем синоде. Вскоре после того, как он стал дьяконом – в конце весны или начале лета 1197 г., – в Фессалониках освободилось место митрополита, и он был назначен на этот пост.

Никита Хониат пишет, что теперь Месопотамский занимал такое высокое положение, что мог лишь упасть. Летом 1197 г. император собирался выступить в свой второй поход против Хрисоса, засевшего в Просаконе. И хотя новый митрополит боялся выпустить Алексея из виду в это время, он счел своим долгом нанести мимолетный визит в Фессалоники. Какой бы короткой ни была эта поездка, его враги воспользовались возможностью добраться до ушей императора. Во главе с Михаилом Стрифном, чье алчное управление флотом раскритиковал Месопотамский, они легко оказали влияние на императора, и в начале лета тот был лишен своей гражданской должности. Патриарх Ксифилин, действуя то ли из ненависти к павшему министру, то ли по приказу императора, выдвинул канонические обвинения против Месопотамского. Синод отклонил некоторые из второстепенных жалоб и использовал серьезные, которые дали достаточно оправданий для лишения его священного сана. Его братья, которых он продвигал по службе, потеряли свою власть вместе с ним. Месопотамский отправился в ссылку, возможно, в Западную Европу. В неустановленное время, возможно после 1204 г., он был восстановлен в своей должности в епархии Фессалоник.

Его место занял Феодор Эйреникос (Ириник), названный каниклейосом в ноябре 1197 г. О нем отзывались, как о человеке с обходительными манерами, искусном в риторике и не лишенном проницательности. Михаил Хониат называет его всемогущим, более великим, чем те, которых в древности называли «глаза и уши короля». Очевидно, у него был сослуживец, который страдал от постоянного кашля и удовлетворял свою алчность самыми низкими способами, но Никита Хониат не уточняет его имя. Постоянно помня о судьбе своего предшественника, Эйреникос вел себя чрезвычайно сдержанно: он стремился угодить придворной знати, которая желала получать прибыль от своих должностей, при этом боясь своего личного падения, он отвергал реформы, необходимые для спасения империи. На оставшийся срок правления Алексея управление государством находилось в руках жадных и безответственных людей.

Самый известный случай недобросовестного ведения дел связан с флотом. Михаил Стрифн, который своим назначением великим дукой (адмиралом) был обязан своей родственной связи с императрицей, очевидно, находился на этой должности на протяжении всего правления Алексея. По словам Никиты Хониата, он продавал корабли, гвозди, якоря, канаты и паруса, опустошал арсеналы боевых кораблей. В 1196 г. еще существовал флот из тридцати кораблей, готовый дать отпор пирату Гаффорио; но после его уничтожения императору приходилось просить морской помощи у пизанцев, и ко времени начала Четвертого крестового похода в его распоряжении были в лучшем случае двадцать прогнивших и источенных червями плавучих посудин. Верно, что строительству препятствовали имперские лесники, которые, чтобы защитить дичь, отказывались разрешать вырубку леса для нужд флота. Однако основную долю вины следует возложить на Стрифна. Константин Месопотамский обвинял его в корыстолюбии, ограблении государства и крупных денежных растратах, но Стрифн удержался на своем посту, чтобы свергнуть своего противника.

В армии дела обстояли иначе, отчасти из-за ее личной связи с императором. В битве при Аркадиополе в 1194 г. были перебиты лучшие воины, а оставшиеся впали в уныние; кульминацией всех поражений был отказ византийской армии в 1196 г. переходить через Балканские горы для оказания помощи Иванко в Тырново. Первый признак поворота к лучшему появился в начале следующего года, когда гарнизон Бизии дал отпор половцам неподалеку от Тзираллума, не дожидаясь приказа императора: в этом случае нехватка дисциплины превратила победу византийцев в их поражение. В то время, пишет Никита Хониат, войска были истощены ежегодными походами и хотели только вернуться домой; на поле боя они были вынуждены сражаться с превосходящими силами противника, победить или умереть. При осаде Просакона летом 1197 г. византийцы проявили мастерство и предприимчивость, совершив нападение днем, но поражение им принесла одна-единственная ночь, когда валахи совершили свои вылазки.

Последовавшие годы были отмечены улучшением подготовки и повышением дисциплины западной армии. Воюя с Иванко, и Мануил Камица, и сам Алексей неоднократно добивались успеха. В конце этой кампании, согласно повествованию Никиты Хониата, император обнаружил, что европейская армия готова сражаться и может добиваться победы на любой местности, но азиатская – все еще была в плохом состоянии. Поэтому, прежде чем возвращаться в Константинополь, он набрал новое войско из крестьян и довел их уровень обучения до высокого военного мастерства. Прежнее войско, теперь, очевидно, распущенное, характеризовалось как трусливое и заинтересованное только во вражеских трофеях. Со свеженабранным и дисциплинированным войском император одержал победу над Хрисосом и Камицей в 1201–1202 гг. Но оно никак не показало себя против рыцарей в кольчугах Четвертого крестового похода.

Об имперских провинциальных правителях мы знаем мало. Все выдвиженцы Исаака были, очевидно, смещены со своих постов. Среди тех, кто был смещен к августу 1195 г., был правитель фемы Миласса и Меланудион Михаил Дука – незаконнорожденный сын дяди императора Иоанна (Ангела) Дуки. Несколько лет спустя он был заново назначен правителем этой провинции, где и возглавил восстание. В конце 1195 г. правителем Серреса был Алексей Аспиет – вероятно, родственник Константина Аспиета, которого Исаак II приказал ослепить. Феодор Врана – сын известного бунтовщика Алексея Враны и приверженца Алексея III получил в управление провинцию Фракию – или то, что от нее осталось. Критом в 1197 г. правил Никифор Контостефан, который, как утверждается, был свояком императора: вероятно, он был братом зятя Алексея – Андроника Контостефана. Иоанн Спиридонакес, поставленный Алексеем III править Смоленой, – единственный из его известных провинциальных правителей, который не был выходцем из высших слоев общества. В большом количестве уцелевших писем Михаила Хонита этого периода нет ни одного упоминания имени претора Эллады; возможно, он боялся прямо ссылаться на людей, которые занимали высокое положение при дворе или были связаны с императорской семьей.

Состояние провинций ухудшалось, так как быстро сменявшиеся правители грабили своих подданных. Среди оснований для жалоб противников «немецкого налога» был тот факт, что провинции были отданы в управление ослепленным родственникам императора, которые не приносили никакой пользы. Теперь европейские фемы страдали даже еще больше, чем при Исааке, так как валахо-болгарские владения протянулись до берегов Эгейского моря. Более того, при Хрисосе и Камице их власть распространилась и на Фессалию. И хотя Малая Азия пережила восстание лже-Алексея II, несколько вторжений сельджуков и мятеж Михаила Дуки, в этом регионе, который видел мало чего, кроме вторжений и восстаний после смерти Мануила, царил мир. Побережье от Корфу через все Эгейское море до Ликии подвергалось нападениям пиратов, главным образом латинян.

Отсутствие восстаний в провинциях по сравнению с их числом во время правления Исаака наводит на мысль о том, что земельных магнатов удовлетворяла власть императора. Есть несколько примеров, демонстрирующих их власть и методы. Например, на Крите мирянин из деревни Хортацин получил у правителя землю, изначально подаренную для основания монастыря. В феме Миласса и Меланудион монастырь Святого Павла на горе Латрос давно уже владел оливковой рощей таких размеров, что если бы она не была освобождена от налогов, то с нее в казну поступало бы ежегодно тридцать шесть иперперов. Примикирий Иоанн Карантен (очевидно, местный земельный магнат) уговорил настоятеля монастыря сдать ему эту землю в аренду за двадцать четыре меры оливкового масла в год; в первый год он заплатил четыре меры, а потом – ничего. После его смерти его семья продолжала владеть узурпированной собственностью и стала судиться с монастырем по этому поводу, а также по поводу других земель на основании документов, которые предположительно были поддельными. Наследники епископа Амазона захватили другое загородное имение у этого же самого монастыря. Крайний случай насилия имел место в регионе, который в настоящее время является Южной Албанией. Вдова одного из архонтов Дурреса бежала со всем имуществом, которое только можно было унести, чтобы избежать встречи со сборщиком налогов. По пути в Колонею к ее родственникам она вместе со своим имуществом была схвачена Алексеем Капандритом и его вооруженными людьми и насильно выдана за него замуж. По-видимому, Капандрит был одним из местных магнатов, так как сумел получить от своих родственников – архонтов Колонеи и епископа Деаволиса (Девол – город-крепость в Албании. – Пер.) свидетельства, подтверждающие, что для заключения брака не применялась сила. О других случаях демонстрации магнатами своей власти будет рассказано, когда речь пойдет об Элладе.

В отношении этой провинции у нас есть подробная информация. После вступления Алексея на престол Михаил Хониат отправил из Афин письма таким своим друзьям, как Иоанн Велиссариот великий логофет, логофет дрома Димитрий Торник и Феодор Мацук, в которых он фактически не изложил ни одной жалобы, за исключением тех, которые были связаны с монастырскими делами. Однако в конце 1198 г. или начале 1199 г. ряд злоупотреблений вынудил его обратиться с жалобой (Гипомнестикон) в правительство империи, которую сопровождали письма к его друзьям, имевшим властные полномочия. Основная тяжесть его праведного гнева пала на налогообложение (о котором позднее шла обстоятельная дискуссия), но он также указал и на административные злоупотребления, включая поездку претора в Афины. (Такое событие, касалось ли оно сбора налогов или отправления правосудия, ранее приветствовалось Михаилом еще в 1185–1186 гг.; но с того времени, вероятно, по его собственной просьбе такие визиты оказались под запретом по императорскому хрисовулу.) В какой-то момент до 1 сентября 1198 г. претор вместе со своей свитой прибыл под предлогом поклонения прославленной Богородице Афинской в бывшем Парфеноне. Сначала он позволил своим людям реквизировать все, что им было нужно: животных, домашнюю птицу, рыбу, вино и даже золото. Затем он остановил их и за этот акт милосердия потребовал официальные дары для себя и своих главных приближенных и отказался уезжать до тех пор, пока с населения не будет собрано требуемое. При отъезде он забрал много вьючных животных, которых он затем продал назад их хозяевам. Михаил попросил императора запретить визиты претора, repherendarios (представителя патриарха), который разорял землю, и mystikos (императорский секретарь), который надзирал за тем, как люди претора собирают налоги. В заключение митрополит просил, чтобы афинским магнатам (kastrenoi) было запрещено продолжать приобретать еще больше деревень или деревенских земель, так как такие действия ведут к уничтожению крестьянства. По его словам, Аттика уже и так сильно страдает от сокращения численности населения.

Письма Михаила, сопровождавшие Гипомнестикон, были даже еще более пылкими. В письме к Димитрию Торнику он заявил, что Аттику пожирает гусеница, то, что от нее остается, – саранча, остатки этого – личинки, а оставшееся от оставшегося – растительная ржавчина. В письме к великому дуке Стрифну он сетовал на пиратские грабежи, непродуктивность земли и гибель морской торговли. Могущественному Феодору Эйреникосу он писал: «Претор порабощает [город], украшенный древними и современными объектами поклонения, с большим варварством, чем Ксеркс; он просит не земли и воды, а все, что производит земля, и весь родившийся у домашних животных приплод; при этом он ищет источники богатства и Пактол, который когда-то приносил золото. Каждый сборщик налогов делает больше зла, чем тридцать тиранов». Георгию Падиату было сказано, что его друг митрополит не смог написать, потому что ему помешали густые толпы «сборщиков налогов, преторов, писцов, надсмотрщиков, налоговых агентов, сборщиков корабельной подати и многих подобных им из низкой братии, которых императрица городов рассылает повсюду, но особенно ежегодно в Элладу, в таком количестве, сколько лягушек Господь Бог однажды наслал на Египет». Но именно в письме к Иоанну и Михаилу Велиссариотам проситель излил свою душу:

«Нам надлежит, отбросив в сторону всякую сдержанность, прибегнуть к вашей помощи, сетовать и скорбеть обо всех наших горестях и либо найти избавление, либо немедленно успокоиться и вести праздную жизнь, не замутненную печалями: больше не бороться с течением, как мы говорим, и непобедимой тенденцией времени. Так как, по-видимому, Господь Бог считает, что неправильно будет отпустить нас с конца земли [из Эллады] и позволить нам вернуться к вам и вашим безоблачным небесам, то следующий наилучший путь – это написать вам письмо и в нем умолять и заклинать вас о сострадании. Тем не менее, так как такая масса зла не может вместиться в пространство одного письма, мы сочли необходимым отправить к вам высокочтимого Фому [слуга Михаила], чтобы он мог подробно изложить все жалобы, изложенные в письме в сжатом виде, и чтобы мы могли узнать, страдаем ли мы от презрения (а нас многие оскорбляют) или это гнев Божий, навлекающий на нас великие несчастья.

Узнайте же, что мы претерпеваем, мои неописуемые и возлюбленные владыки, и если окажется, что мы страдаем обоснованно, то закройте свои уши к словам этого письма и саму дверь перед его носителем. Но если мы подвергаемся угнетению несправедливо, и наш костный мозг высосан сборщиками налогов не по какой иной причине, а лишь для того, чтобы мы и в самом деле стали нищими и униженными и превратились в готовую жертву желаний кого бы то ни было – ведь у нас нет никакой защиты от нападений сборщиков налогов, и мост через пролив не скользок и не узок, чтобы смущать ум тех, кто приходит по нему [как в случае с Эвбеей], и население города не разрастается и не выходит из берегов, чтобы защитить себя [как в Фивах], – тогда почему вы все еще киваете и спите, а не встанете и не поспешите к нам на защиту, милостью Божией имея такую возможность?

Разве вы не защитники земель, находящихся под римской властью, и Афин в том числе? Если вы не обязаны помогать ради нас или ради Афин, как былой родины мудрости, которая, вполне вероятно, будет вычеркнута из списка эллинских городов, то даже в этом случае, как смотрители государственных доходов и управляющие счетоводами, неужели вы не протянете руку Афинам, уже тонущим в трясине крайне необходимых налогов?

Но чтобы не показалось, что мы жалуемся праздно, прошу вас, просто пересчитайте сборщиков налогов, строителей трирем, сборщиков корабельного налога Стириона и других корабельных податей, а еще и сборщиков налогов на очаг, на наследство, квартирмейстеров претора; подсчитайте стоимость самого визита претора, неумеренной пищи, ущерба, официальных подарков, скота, конфискованного для его поездки, или, скорее, следует говорить об откровенной продаже под предлогом экспроприации. Вдобавок еще требуют контрибуцию, недавно введенную вестиаритом вместе с его напыщенным и высокомерным коллегой. И не говорите мне, что так повсюду, а узнайте о наших страданиях, потому что лишь мы одни из всех платим такие налоги, как налог Стириона на строительство кораблей, и несем бремя, более тяжелое, чем другие в других местах, не говоря уже о большом налоге на землю и постоянных пиратских грабежах.

Разве не потрясены ваши человеколюбивые души услышанным? Но если только слушание приводит к потрясению, то каково страдать от всего этого? Но если вы избавите нас – тех, кто уже истощен и ищет спасения, и пощадите Афины как римские владения, которые уже разрушены больше, чем когда-либо раньше, вы совершите акт милосердия, не причиняя вреда государству. Какой доход от Афин идет от претора? Очевидно, вообще никакого! Тогда почему же на нас наложили штраф в размере почти десяти фунтов [золота], что равносильно быть уничтоженными и раздавленными много-много раз? Почему он уступает в хрисовуле Фивам и не выплачиваются деньги морякам, а от нас, зарегистрированных по приказу, требуют поставлять определенное количество моряков и не только платить установленный налог, но и все, что ни потребуют ужасные сборщики корабельных податей, которые презирают ваши имперские указы? Но я отвлекся на долгий разговор, в который меня втянули бесконечные проблемы. Так что я умолкаю. Пусть Фома отчитается и привезет какую-то помощь или не приедет, но тогда прошу уведомить меня об этом, чтобы мы тоже могли уехать куда-нибудь. Да хранит вас Господь на многие лета. С вами Пресвятая Богородица».

Следствием Гипомнестикона и прошений Михаила, по-видимому, стал приезд в Афины в 1199 г. логофета Василия Каматира. Митрополит обратился к нему с хвалебной приветственной речью, в которой подчеркнул достоинства императора, разносторонний опыт Василия и трудности стоящей перед ним задачи. Он сослался на тот факт, что нынешний претор не смог попасть в Фивы и Эвбею, очевидно, из-за решительно настроенных жителей в одном случае и узкого моста (уже упомянутого) – в другом; его не принял даже Аулис (древнегреческий город в Беотии. – Пер.), после чего он оказался в беспомощных Афинах. Итоги визита логофета невозможно оценить, так как в письмах Михаила об этом ни слова. Но митрополит и его город находились на грани более серьезных проблем, чем те, что были вызваны алчностью официальных лиц.

В 1201 г. вторжение в Фессалию Хрисоса и Мануила Каматира вызвало революцию на Пелопоннесе, которая пошатнула власть столицы к югу от Коринфского перешейка. В Спарте захватил власть Лев Хамарит, в то время как Монемвасия была в смятении от ссор трех семей архонтов – Мамонов, Евдомоноиоаннов и Софианов. В Нафплионе главным противником имперской власти был Лев Сгур, который унаследовал от отца свою должность. До того самого времени, когда появился Гипомнестикон, он оставался на службе и помогал претору в Афинах в сборе налогов. Однако, как только Камица показал, как нужно действовать, он понял, что настал его час, и захватил Аргос и Коринф, получив контроль над жизненно важным перешейком. В ответ на этот вызов Алексей III послал Михаила Стрифна в Элладу, очевидно, зимой 1201/02 г., в то время как сам он вел войну с Хрисосом и Камицей. Великий дука поехал в Афины вместе со своей женой, для того чтобы поклониться прославленной обители Богоматери на горе Афон, и устранить источники

бед города. Михаил Хониат принял его с обычной речью с целью вызвать жалость к Афинам и желание следовать примеру былым благодетелям города, ведь у Стрифна были широкие полномочия – положить конец бунтам и установить согласие на территории от Фракии до Пелопоннеса. Подобно Гераклу, по словам Михаила, он убьет драконов и, подобно Аристиду, восстановит города; но надежды митрополита были обречены на разочарование.

Стрифн ничего не сделал, и власть Сгура сохранилась. Не терпя никаких соперников, последний, видимо, разделался с епископом Аргоса, а позднее пригласил митрополита Коринфского на обед, ослепил его и сбросил его с Акрокоринфа (крепость, расположенная над Коринфом. – Пер.) умирать. Страшась такой же участи, Михаил Хониат написал Феодору Эйреникосу и Константину Торнику в надежде получить от них помощь. Он заявил, что Сгур уже ведет морскую войну с Афинами – факт, который наводит на мысль, что мятежник вступил в союз с пиратами Этины и Саламина. Эти мольбы ни к чему не привели, и поэтому приблизительно в 1202 г. Михаил совершил короткую и бесплодную поездку в Константинополь. Когда он вернулся, то обнаружил, что связь между Афинами и сборщиком налогов Сергием Колибасом в Фивах прервана; притон разбойников на перешейке расширяет свою власть на север. Перед Четвертым крестовым походом Афины оказались под прямой угрозой, исходившей от Сгура. Алексей III позволил магнатам делать в провинциях все, что им вздумается, и результатом этой политики стал крах императорской власти на Пелопоннесе.

Налогообложение всегда было предметом раздумий Михаила Хониата. Из двух его главных видов обычный земельный налог вызывал у него наименьшую озабоченность, хотя он возражал против того, что он не взимается по одной и той же ставке везде: по его утверждению, некоторые регионы благодаря императорскому или преторианскому освобождению или даже использованию вооруженной силы полностью уходили от налогообложения. И в Гипомнестиконе он протестует против того, что наиболее отдаленная часть Эллады (Пелопоннес) избегает налогообложения. Более весомыми были чрезмерные налоги, взимаемые со специальной целью, как «немецкий налог» в 1197 г., вся тяжесть которого пала на провинции, так как столица отказалась платить. Также в начале правления Алексея пиратская деятельность Гаффорио привела к тому, что в Аттике дважды собирали деньги на постройку кораблей: первый раз по приказу командующего флотом Стириона, а второй – по совместному распоряжению претора и Льва Сгура. От такого притеснения Фивы и Эвбея спаслись, хотя и принадлежали к одному и тому же налоговому региону, что и Афины. Митрополит горько сетовал на необходимость подносить официальным лицам подарки, жаловался на поборы на расквартировывание и принудительную поставку скота, о которых уже упоминалось.

Никита Хониат заявляет, что Ангелы оба были алчными, но при этом их великодушная щедрость заставляла их изобретать новые источники доходов. Вопрос о проверке намерений правительства возник в случае освобожденных от налогов кораблей, принадлежавших многочисленным монастырям. В октябре 1195 г. морской совет одобрил отправку корабля на Патмос обычным чередом, но в начале следующего года возникли трудности: казне понадобились средства, и монахи лавры на горе Афон пожаловались императору на то, что сборщики взяли десятипроцентный налог на вино, привезенное на их кораблях, потому что этот товар не значился в списке освобожденных от налогов товаров, составленном при Алексее I. Когда в апреле 1196 г. император приказал Иоанну Велиссариоту выслушать это дело в его суде великого логофета, должностные лица морского совета заявили, что они получили распоряжение собрать все налоги, специально не запрещенные императорским документом. Однако суд решил, что булла лавры гарантирует освобождение от десятипроцентного налога на все товары, подразумевая и десятину на вино. Когда это решение уже собирались сделать обязательным к исполнению, представители морского совета заявили, что у них есть приказ императора, разрешающий им взимать налог на вино. Когда их призвали представить этот приказ на последующем заседании суда, они сказали, что не могут сделать это, так как такие указы не доходят до совета, но о нем следует спрашивать чиновников канцелярии великого сакеллария. Великий сакелларий заявил, что, если бы у него был такой документ, защищающий интересы казны, его не нужно было бы принуждать предоставлять его. А раз так, то монахи получили благоприятное для них решение. То значение, которое придавалось налогу на вино и освобождению кораблей от налогообложения, указывает на то, что монастыри использовали свои суда для того, чтобы вести доходную морскую торговлю.

В период между завершением дела лавры в июне 1196 г. и ноябрем 1197 г. император отменил все освобождения от корабельных податей по причине их чрезмерного количества и вреда, который они наносили государственным доходам. Однако в ноябре 1197 г. по просьбе настоятеля монастыря на Патмосе Алексей III возобновил все прошлые хрисовулы, гарантирующие освобождение от налогов на суда этому монастырю, и разрешил монахам иметь небольшое дополнительное судно. В июле 1199 г. Алексей даровал Хиландарскому монастырю право иметь судно средних размеров с полными торговыми привилегиями, хотя его торговля была ограничена побережьем, прилегающим к горе Афон. Попытка сократить, а затем и отменить торговые привилегии монастырей провалилась, потому что правительство было беспомощно перед их авторитетом и прочным положением.

В отличие от Исаака Алексей не мог пользоваться богатствами церкви, поэтому следовало искать другие источники денег, и, испытывая отчаянную нужду, император был вынужден прибегнуть к закулисным средствам. Константинопольские купцы-латиняне были подвергнуты незаконным поборам. Налоги на наследство стали настолько высокими, а методы их сбора настолько жесткими, что одна недавно овдовевшая женщина бежала с имуществом, которое смогла унести. Под незначительным предлогом Алексей захватывал товары византийцев и турок, торговавших с Конийским султанатом, а позднее спонсировал экспедицию Константина Франгопулоса в Черное море; он продавал с выгодой для казны все, что получал в результате своей кровожадной пиратской деятельности. Скаредность императора и его желание сохранить для себя конфискованное имущество довели Камицу до восстания. Такие приемы для достижения цели могли принести лишь весьма кратковременное облегчение, и, в конце концов, это бремя пало на крестьян, и без того испытывавших сильную нужду, за которых тщетно ходатайствовал Михаил Хониат.

Выгоды такого тяжелого налогообложения для государства трудно оценить. Огромная часть налогов, как утверждает митрополит Афинский, оставалась в руках сборщиков налогов, которые часто платили за свои должности авансом теми средствами, которые они наворовали на предыдущих постах. Благодаря доходам, которые все же доходили до столицы, император мог позволить себе провести ряд военных походов. Когда 31 июля 1201 г. толпа, следовавшая за узурпатором Иоанном Комнином, разграбила сокровищницу Большого дворца, говорили, что золото текло из него рекой. Таким образом, существовал резерв, но теперь он оседал в частных карманах. Большая часть доходов тратилась на роскошь: огромную свиту придворных, дорогие украшения, пригородные дворцы и пышные процессии. Налоги были высокими, хотя администрация не использовала свои доходы конструктивно.

Несмотря на неэффективное управление, крах власти Алексея произошел под внешним давлением: когда сбежавший принц Алексей достиг Италии, он обнаружил, что под руководством людей, которые давно уже имели претензии к Византии, собирается крестовый поход. Присутствие молодого Алексея, возможно, если не внушило им идею нападения на Константинополь, то, по крайней мере, укрепило тот план, который у них уже был. Завоевав Зару для Венеции, крестоносцы провели зиму 1202/03 г. на Корфу, где к ним присоединился принц Алексей, и в июне следующего года их флот достиг Босфора. Против мощи крестового похода Алексей III выстоять не мог.

Его правление вызывало у историков мало иных чувств, кроме презрения, начиная с Никиты Хониата, который не нашел ничего, за что можно было бы похвалить Алексея III, кроме его гуманизма – и несколько эпизодов показывают, что на эту его черту мог полагаться любой мятежник. Когда Никита Хониат писал о правлении Исаака II, он скрывал многие факты, но, чтобы очернить Алексея III, он, очевидно, решил, что лучше всего подойдет полное разоблачение. Лишь в отношении договора 1200 г. с турками и войны 1201–1202 гг. с Хрисосом и Камицей он оставляет без внимания или опускает подробности, которые отражали бы доверие к Ангелу. Предыдущие поражения императора и недостатки его администрации продемонстрированы подробно. Так как сам Никита Хониат тоже имел отношение к власти, он приписывает катастрофу 1203 г. бегству таких изгнанников, как принц Алексей, и интригам папы римского.

Единственными яркими моментами являются победы над Иванко, Хрисосом и Камицей, а также договоры с Рукн адДином и Иоанницей, которые дали некоторую передышку на восточной и западной границах. В то время как Исаак закончил свое правление реальной потерей Западной и Центральной Фракии, несмотря на свои продолжительные усилия, Алексей отбросил валахо-болгар к Балканским горам. В других отношениях его появление на престоле оказалось катастрофой для Византии. Обстоятельства его вступления на престол сделали его пленником аристократов, которые составляли вместе с ним заговор: он не мог им ни в чем отказать, и у него не было воли сопротивляться им. Богатство, должности и земли короны попали в их руки, а к их алчности добавилась алчность других могущественных групп, монастырей и латинян. Сельские магнаты поддерживали Алексея, потому что он оставил их в покое, но, когда его власть действовала нерешительно, честолюбивые индивиды, вроде Сгура, хватались за возможность атаковать самостоятельно. Четвертый крестовый поход нанес окончательный удар по империи, уже разваливавшейся из-за плохого управления и растущего местничества.

С 1180 по 1203 г. войны с сельджуками, венграми и валахо-болгарами принесли убытки и несчастья провинциям. Попытки Андроника провести реформы, борьба Исаака II с инакомыслящими и слабое правление Алексея III способствовали тому, что в империи было неспокойно. На этом фоне мы должны рассматривать отношения между Византийской империей и Западной Европой: два ближайших государства – Сицилия и Германская империя – начали военные походы, угрожавшие Византии; итальянские торговые города – Венеция, Генуя и Пиза – соревновались между собой за покровительство и монополию; и в это же время папа римский пожелал распространить свою власть на Византию. Вопреки всем этим силам императоры стремились сохранить свою свободу; и мы должны обратиться к неожиданным поворотам их политики и ее краху перед Четвертым крестовым походом.

Глава 6

Норманнская угроза: 1185 г

Геноцид латинян в 1182 г. принес возмездие, которое пришло с ожидаемой стороны: из норманнской Сицилии. Подданные Вильгельма II Сицилийского не пострадали во время резни, так как их торговля с Константинополем была пренебрежимо мала, и у них не было ни торговых привилегий, ни своего квартала в городе. Однако сильные давние обиды на византийцев побудили их возобновить свои былые нападения; их искушали трудности, испытываемые Андроником. Их надежды почти оправдались, когда их вторжение превзошло все предыдущие достижения: они взяли и разграбили Фессалоники – второй по величине город империи и были уже недалеко от столицы; лишь судьба и талант византийского полководца повернули их назад.

За вторжением 1185 г. лежал век войн между двумя государствами. В 1071 г. Робер Гвискар взял Бари – последний аванпост Византии в Апулии, а затем направился на Балканы. С 1081 по 1085 г. норманнские армии воевали с Алексеем Комнином в Эпире и Македонии, а в 1108 г. сын Робера Боэмунд возобновил войну с Византией под прикрытием крестового похода. В 1147–1148 гг. король Сицилии Рожер II воспользовался смятением, вызванным Вторым крестовым походом, и захватил остров Корфу, разграбил Фивы и Коринф. В 1157 г. во время безрезультатной борьбы с Мануилом Комнином флот Вильгельма I грабил побережье Эгейского моря. В этих конфликтах Византия прикладывала усилия к тому, чтобы побудить норманнских баронов и германского императора напасть на ее врага с тыла. Когда в 1155 г. Мануил вторгся в Апулию, норманны с трудом выдворили оттуда его войска.

У Вильгельма II была личная причина – отомстить за оскорбление. В 1172 г. Мануил пообещал ему в жены свою дочь Марию Порфироносную, но так как политический ветер переменился, император разорвал помолвку. Поступок Мануила оставил короля буквально в ожидании в порту, и такое публичное оскорбление терзало его. Вильгельм II начал обдумывать нападение на Восточную империю. Чтобы прикрыть свой фланг во время своего планируемого вторжения, он позволил своей тетке в 1184 г. выйти замуж за наследника германского императора – будущего Генриха VI.

После смерти Мануила Комнина у короля Сицилии появились дополнительные стимулы двинуться в восточном направлении: преследование Андроником византийских магнатов заставило многих из них искать убежища за пределами Византии, особенно в Палермо. Первым прибывшим важным лицом был член императорской семьи Алексей Комнин, которого Мануил назначил императорским виночерпием; он был, вероятно, племянником Алексея протосеваста – возлюбленного Марии-Зены, который с 1180 по 1182 г. был настоящим правителем империи. Алексей-виночерпий бежал в Россию, а затем на Сицилию, где он и его приспешник Малеинос из Филиппополя принялись обхаживать короля; «…они чуть ли не гладили подошвы его ног и чуть ли не лизали их языками, как собаки», как писал Никита Хониат. Рассуждая о богатстве византийских провинций, Алексей-виночерпий уговаривал Вильгельма посадить его на трон империи; его просьбу поддержала группа латинян в Палермо, которые когда-то были наемниками или держателями других должностей в Константинополе и которых изгнал тиран Андроник. В итоге Вильгельм уверил Алексея-виночерпия, что окажет ему военную помощь.

Вскоре появился конкурент-претендент, утверждавший, что он является Алексеем II; он был первым из многих ему подобных, которые заполонили империю. Евстафий Солунский сообщает, что он был крестьянским парнем из Вагенетии (Воницы в Иллирии), которого бывший солдат, ставший монахом, по имени Алексей Сикунтин из Филадельфии подготовил к этой роли. До прибытия в Италию они оба путешествовали вдоль побережья Адриатики, завоевывая огромную популярность. В Палермо «подлинность» юноши была изначально скрыта, а затем информации об этом было позволено просочиться. Когда тот предстал перед королем, Алексей-виночерпий высмеял его, но группа генуэзских купцов, которые бывали в Константинополе, поручились за его подлинность. Король Вильгельм – какими бы ни были его личные сомнения – оказал ему императорские почести и предоставил ему сильную охрану для защиты от наемных убийц Андроника. Молодой человек не принял участия в последовавшей войне, но и Алексей Комнин виночерпий, и солдат-монах Сикунтин отправились вместе с норманнской армией.

Кого из двух претендентов поддерживала эта экспедиция, так и не стало ясно, так как настоящим намерением Вильгельма, как понимали все современники, было самому сесть на трон Византии; Евстафий даже утверждает, что он планировал передать кому-то Сицилию. Решение Вильгельма не принимать лично участия в походе, вероятно, должно было продемонстрировать обоснованность мнимого отсутствия его интереса. Его план не был беспрецедентным: в 1081 г. Робер Гвискар поддержал аналогичного претендента – лже-Михаила VII с не более благородными намерениями, чем были у Вильгельма II. Против плана Вильгельма высказались архиепископы Палермо и Мессины, но в ответ на их осторожные сомнения король сказал, что момент – самый подходящий: Алексей-виночерпий уверил его, что при его приближении начнется широкое восстание магнатов против жестокого Андроника, которое поможет и ему самому, и королю.

Приготовления Вильгельма II заняли первую половину 1185 г. Он захватил торговые суда, чтобы использовать их как транспорт, и запретил все поездки на Восток, чтобы помешать слухам достичь Константинополя. Слухи спекулировали на намеченной цели огромного войска: Майорка, Александрия или бывшие норманнские владения в Северной Африке; но расспросы короля о событиях в Константинополе не оставляли сомнений в его намерениях. Войско было очень большим; Евстафий узнал от друзей-латинян, что оно насчитывало восемьдесят тысяч человек, включая пять тысяч рыцарей, но, как и большинство оценок летописцев, эти цифры нельзя принимать буквально. Ибн Джубайр пишет, что в путь отправились три или четыре сотни кораблей; Евстафий утверждает, что двести кораблей осаждали Фессалоники; а Никита Хониат сообщает, что такое же их число позднее приблизилось к Константинополю.

Из-за метода набора солдат в армию качество норманнской армии было не самым лучшим. Вместе с наемниками Вильгельм завербовал в нее авантюристов всех национальностей, которые служили не за плату, а рассчитывали на трофеи. Аналогично флот включал пиратские корабли на той же основе. Присутствие таких элементов привело к неоднократному совершению преступлений во время оккупации Фессалоник и позднее фатально сказалось на дисциплине. Поведение западноевропейских вооруженных сил демонстрировало их крайнюю неотесанность: они презрительно относились к византийским предметам искусства и роскоши и неоднократно зло высмеивали православные религиозные службы. Однако их боевые качества были отличными.

Полководцами были граф Балдуин и граф Ришар Ачерра; последний позднее восстал против Генриха VI и пал от рук этого императора. Граф Балдуин, который не известен иначе, был главнокомандующим сицилийской армии. Никита Хониат изображает его хвастуном: «…[он] не был родом из благородной или известной семьи, но король ценил его за его военное искусство и облек его полномочиями главнокомандующего надо всеми, и он, кичась своими предыдущими победами над римлянами [византийцами], сравнивал себя со знаменитым Александром Македонским… и хвастался, что он совершил более великие подвиги, чем тот, за короткий период и без кровопролития». Евстафий восхваляет его щедрость и усилия по сохранению дисциплины во время оккупации Фессалоник. Адмиралом флота был граф Танкред из Лечче, который позднее стал преемником Вильгельма на троне Сицилии.

13 июня 1185 г. сицилийский флот отправился в путь через Адриатическое море, и 24 июня Дураццо (Дуррес) – конечный пункт сухопутного пути в Константинополь пал перед захватчиками. До Андроника дошли слухи о надвигающемся нападении, и незадолго до этого он отправил в Дураццо нового военачальника Иоанна Врану; но у того не было времени, чтобы подготовиться к обороне. Горожане, недовольные притеснениями императорских министров, почти не оказали действенного сопротивления. Никита Хониат пишет: «…итальянцы спустились на Эпидамн [Дураццо], как птицы, летающие по воздуху, и, едва сев на коней, они легко перепрыгивали через стены…» Так как дорога на Фессалоники теперь была открыта и не защищена, сицилийцы поспешили отправиться по ней в путь, а флот поплыл в обход Пелопоннеса. Они встретились в Фессалониках, которая спешно готовилась выдержать осаду.

Стратегия византийского императора не была лишена достоинств; Комнины использовали ее против норманнских завоевателей в прошлом, а позднее Исаак Ангел попытался использовать ее против Фридриха Барбароссы: враг должен был быть завлечен вглубь Балкан и там обессилен продолжительными осадами укрепленных пунктов. Повторяющиеся нападения византийских войск на вражеских разведчиков, отставших солдат и фуражиров должны были истощить вражеские силы, а затем голод, зима и недовольство сломили бы врага окончательно. Однако Андроник допустил две существенные ошибки: он позволил норманнам пройти через Македонию к Фессалоникам, где они соединились со своим флотом, и он вверил Фессалоники некомпетентному человеку для ее обороны.

Этот человек – Давид Комнин боялся Андроника гораздо больше, чем норманнов, и даже предпочел попасть к ним в руки, чем вернуться в лапы тирана. Трусость, изнеженность и упрямое нежелание обращать внимание на благосостояние города характеризовали его действия на протяжении осады города. Евстафий обвиняет его в намеренном предательстве города и подтверждает это обвинение конкретными примерами его должностных преступлений. По его утверждению, Давид специально обманывал императора относительно состояния городских укреплений, уверяя его в том, что Фессалоники – сильны, хорошо снабжены всем необходимым, а гарнизон – хорошо укомплектован, и при этом преувеличивал любую мелкую неудачу норманнов до большой победы византийцев. Пока события не зашли слишком далеко, у Андроника не было возможности ни подтвердить, ни опровергнуть эти донесения. Давид также предоставлял крепких защитников города в качестве охраны тем жителям, которые могли заплатить за свое спасение. Он не стал чинить военные машины на стенах или делать запасы продовольствия и воды; на самом деле он по небрежности позволил воде уйти из емкости акрополя, так что не осталось никакой надежды на оборону города до конца. Пока не стало слишком поздно, он не отдавал приказ нападать на вражеских солдат, которые вели под стеной подрывные работы.

Евстафий также обвиняет Давида Комнина в измене. Когда Андроник наконец узнал об истинном положении дел в городе, он послал Никифора паракимомена в Фессалоники казнить Давида. Никифор добрался до Фессалоник, но Давид понял, с какой миссией тот явился, и, чтобы спастись, предал город в руки норманнов на следующий же день. (Это обвинение невозможно доказать, так как город пал бы в то утро независимо от желания Давида: в предыдущую ночь подорванная стена рухнула.) И хотя укрепления Фессалоник были разрушены, защитников было мало, а пищи и боеприпасов не хватало, самым слабым звеном в обороне города был характер военачальника.

Норманнская сухопутная армия достигла Фессалоник 6 августа 1185 г. и начала осаду с западной стороны города. Флот прибыл 15 августа и высадил на берег войска, которые атаковали восточную стену с большей энергией, чем на западе; и именно на востоке боевые действия в конечном итоге оказались успешными. Норманны бомбардировали город стрелами и камнями из своих огромных катапульт, пока их инженеры вели подрыв восточной стены; им помогали армянские крестьяне, жившие недалеко от города.

Оборонявшийся гарнизон делал все возможное, чтобы выдержать эти атаки. Особенно отличились аланские и грузинские наемники, да и жители Фессалоник, особенно женщины, хорошо сражались. Меткие стрелки со стен осыпали стрелами тех, кто обслуживал катапульты. Началось строительство дополнительной стены позади того места, где шли подрывные работы, но норманны узнали об этом и сосредоточили обстрел на этом месте, чтобы помешать дальнейшему строительству. И хотя многие солдаты гарнизона горели желанием совершать боевые вылазки, Давид Комнин не разрешал им это делать; он аргументировал это тем, что Андроник приказал ему лишь удерживать крепость, и опасался, что гарнизон переметнется к врагу. Когда кто-то из защитников совершил несколько вылазок и угнал у врага скот, Давид категорически приказал им прекратить это.

Тем временем Андроник послал несколько армий в окрестности Фессалоник. Он вверил своему сыну Иоанну командование одной армией в Филиппополе, но принц проводил время праздно и занимался охотой. Так как Андроник опасался других своих полководцев, которые почти все были представителями класса магнатов, он отказался от единого командования армией спасения. Вместо этого командование было разделено между Алексеем Гидосом, великим доместиком Востока, Андроником Палеологом, Мануилом Камицей, Феодором Хумном хартуларием, Алексеем Браной и Никифором паракимоменом. Считая, что Фессалоники должным образом защищены, Андроник приказал этим военачальникам воздерживаться от генерального сражения, а вместо этого наносить максимальный урон врагу. Из всех перечисленных полководцев только Хумн имел мужество выступить против норманнов, но лишь солдаты родом из Фессалоник непременно хотели сразиться с врагом. В этот решающий момент Давид Комнин наконец дал согласие на совершение вылазки из города, но приказал запереть ворота за спинами отряда. Латиняне позднее признали, что это нападение подвергло серьезной опасности их суда и арсенал, но в жестоком сражении на два фронта они отбили войска Хумна и вынудили отряд, совершивший вылазку, вернуться за стены города. Последняя попытка спасти Фессалоники была сделана, когда Иоанн Маврозом севаст прибыл с армией с Пелопоннеса, чтобы и заработать репутацию в глазах Андроника, и спасти город; он вступил в него и дал благоразумный совет, который Давид Комнин отказался принимать во внимание.

Норманны не страдали от нехватки помощи изнутри города. С башни на стене неподалеку от иноземного квартала двое братьев из Иллирии сигналами передавали информацию и подбадривали врага; позднее они присоединились к норманнам, грабившим город. Незадолго до падения города в нем видели Феофана Пробата – грека, который служил проводником норманнской армии из Дураццо в Фессалоники, где он, вероятно, вступил в контакт с недовольными элементами. Германские наемники в гарнизоне были потенциальными изменниками: делегация их лидеров открыто разговаривала с врагами у западных ворот. На заре перед захватом города греческий рыбак случайно повстречал пятерых германцев, ведущих тайный разговор, которые немедленно попытались его убить, очевидно, потому, что сказанное ими могло их скомпрометировать. Слухи о готовящемся предательстве распространились по городу, так что в ночь, предшествующую решающему нападению, измученный гарнизон пал духом и не выставил охранения на восточной стене.

В ночь на 23 августа подготовка к подрыву была закончена. Когда минеры убежали, после того как подожгли за собой подпорки, громовой взрыв сигнализировал об обрушении части стены, уже и так поврежденной камнями с катапульт. На заре 24 августа норманны увидели брешь, которую им удалось проделать. На кучу обломков первым взобрался один из членов команды пирата Сифантоса, который победно размахивал копьем. Немногие византийцы, пытавшиеся обороняться, были сметены. И хотя Давид Комнин однажды похвастался, что мог бы удерживать такую брешь сорок дней стеной оружия, он бежал при первом взгляде на врага и в панике оставил открытыми восточные ворота, через которые в город вошли еще больше норманнов. В своем поспешном бегстве по улицам города к акрополю Давид привлек к себе внимание многочисленных византийцев, которые последовали за ним в надежде укрыться где-то, но, как только он очутился внутри акрополя, он приказал опустить за собой решетку, под которой погибли несколько несчастных; и еще сотни людей погибли, задохнувшись при попытке протиснуться в узкий вход. Давид видел тщетность сопротивления и сдался сам, сдал Маврозома и акрополь норманнам.

У норманнской армии появилась возможность полностью продемонстрировать свои жестокость и варварство при грабеже города, который начался немедленно. Об ужасах первого дня, зафиксированных митрополитом Евстафием, едва ли можно рассказывать; если некоторые из изложенных им эпизодов и были преувеличены, то правда, безусловно, была не менее ужасной. Ворвавшись в город, солдаты убивали всех мужчин, которых только находили, останавливаясь только для того, чтобы отнять у них все ценное. Улицы были покрыты таким плотным слоем тел, что трудно было не наступать на них. Жен, девушек и монахинь убивали или насиловали; детей убивали на глазах их родителей; беременным женщинам вспарывали животы. В церквях, где многие искали убежища, сотни людей задохнулись в давке насмерть, а еще больше были умышленно убиты латинянами, которые не проявляли уважения к религиозному святилищу. Начались пожары, которые укутали весь город дымом на много дней.

Большинство норманнов больше интересовал грабеж, нежели убийства; трупы и церкви в равной степени были их добычей. Они вскрыли гробницу покровителя города святого Димитрия и забрали венец святого и одну из его ступней, пока какой-то сицилийский офицер не остановил их. Сифантосу были хорошо знакомы такие сцены; он собрал свои трофеи и пленников на ипподроме, где оглядел их, сидя в седле. Среди его самых ценных пленников были Маврозом и митрополит Евстафий. Норманнские солдаты искали главным образом драгоценные металлы и ювелирные украшения, а во вторую очередь – железные кольца, гвозди, кинжалы и наконечники для стрел. Они продавали такие византийские предметы роскоши, как книги, ценные ткани, парфюмерию, лекарства и красители уличным торговцам лишь за долю их стоимости. Но даже маркитанты не могли принять такое большое количество товаров, которое появилось в результате разграбления города, и на улицах лежали груды добра, к которому уже никто не проявлял внимания.

Ближе к вечеру норманнские главнокомандующие – граф Балдуин и граф Ришар Ачерра в какой-то степени восстановили порядок, и до конца норманнской оккупации в ноябре их войска поддерживали дисциплину днем. Теперь граф Балдуин взял управление городом в свои руки. Имея дело с завоеванным населением, он вел переговоры с Евстафием, который какое-то время содержался как пленник на корабле Сифантоса, а затем был отпущен на свободу. Митрополит немедленно возглавил жителей Фессалоник и вместе со своими подчиненными прикладывал усилия к тому, чтобы облегчить бедственное положение своей паствы. Евстафий пишет, что не гнушался лестью, какой бы низкой она ни была, чтобы добиться расположения графа Балдуина, и в какой-то мере добился немалых успехов: «…мы не спасовали перед этим человеком и, стоя непоколебимо, добились от него клятвы в том, что побежденным больше не придется страшиться быть убитыми или повешенными. И с того времени нас оставили в покое, насколько это было возможно. Но полностью это было невозможно среди латинян, так ненавидевших греков». Граф Балдуин проявил по своей прихоти щедрость: возместил урон, нанесенный гробнице святого Димитрия, и отослал Евстафию книги, серебряные канделябры, иконы и другие церковные ценности, большая часть которых не представляла для него интереса. Некоторые другие латиняне тоже делали пожертвования для облегчения положения несчастных горожан.

Против Евстафия выступила группа экстремистски настроенных норманнских рыцарей, которые были сторонниками жесткой политики в отношении византийцев. Они проклинали себя за то, что не перебили всех жителей города в день его разграбления, и, помимо всего прочего, говорили: «Зачем нужны головы на таких телах?», «Их кровь не может смешиваться с нашей» и «Надо спросить разрешения у короля, и тогда всем им не жить, а латиняне поселятся здесь, и все будет отлично». Удивительно, что Евстафий хотя бы отчасти справился с этими разжигателями ненависти.

На время оккупации норманны поселились в городских домах: военачальники – в главных особняках, а каждое армейское подразделение разместилось в отдельном доме. Уцелевшим византийцам пришлось искать убежища везде, где только можно, и ютиться в каморках, лачугах, шалашах и т. д. Норманнские солдаты не оставили никому подходящей одежды: что-то большее, чем лохмотья, обрекало их обладателя на возможность быть схваченным любым латинянином, встретившимся ему на пути, по подозрению в том, что он имеет и скрывает что-то ценное. В поисках богатств победители вскрывали полы и грабили могилы. Они заставляли местных жителей коротко стричь волосы и бороды по латинской моде и носить головные уборы. Побежденные страдали не только от холода, но и голода, так как византийцы, жившие в других местах, отказывались поставлять продовольствие, а соседи – армяне и евреи продавали его только по высоким ценам. Население спас исключительно хороший урожай винограда, так что люди продавали захватчикам вино в обмен на одежду и продовольствие.

Днем жители города терпели буйный темперамент и жестокие игры норманнских войск. Ни один византиец не мог пройти по городу, не пострадав от унижения: норманны с удовольствием дразнили, били ногами и плевали на побежденных, а западные рыцари сбивали с ног лошадьми всякого бедолагу, какой попадался им на пути. При поимке любого бывшего домовладельца нынешние обитатели его жилища подвергали пыткам с целью узнать, где он спрятал свои богатства. Побежденных заставляли радоваться своему «освобождению», но им не было позволено смеяться над латинянами: любого, кто хоть хмыкнул или улыбнулся в их присутствии, латиняне немедленно избивали.

С самого начала неотесанные латиняне сделали православную религию особым объектом издевательств и насмешек. Чтобы резонаторы, созывающие православных на службу, не могли быть использованы для подачи сигнала к восстанию, они были запрещены под угрозой смерти. Когда византийцы укрывались в церквях, латиняне врывались внутрь и прерывали службу, создавая беспорядок или богохульно передразнивая священника. По протесту Евстафия граф Балдуин запретил такие надругательства и наказал тех, кто в них участвовал, тем самым подавив отчасти агрессивные настроения, царившие в оккупационных войсках.

Хуже, чем дневные инциденты, были криминальные случаи насилия, бушевавшие по ночам. Ни в одном жилище местные жители не осмеливались зажигать свет, чтобы бродячие банды негодяев не вломились к ним в поисках женщин и спрятанных ценностей. Даже в дневное время латиняне тайком примечали обитаемые места, особенно где были вожделенные женщины, чтобы напасть на них ночью; а чтобы не было жалоб, они часто убивали своих жертв. Во время первоначального разграбления города многие византийцы совершали самоубийства, чтобы избежать таких ужасов; другие стали предателями своих соотечественников из соображений самосохранения и следили за теми, кто находил себе где-то укрытие, выдавали места спрятанных ценностей и доставляли намеченных жертв тем, кто на них охотился. Жены продавали себя, а отцы – своих дочерей, чтобы защитить остальных членов семей. Никакие мольбы священников не могли помешать этому.

Евстафий сообщает результаты официальных подсчетов, проведенных норманнами и византийцами, жителей Фессалоник, убитых в осаде и в первые дни разграбления города. Норманны учитывали только трупы на улицах и насчитали пять тысяч человек. Византийские наблюдатели, которые также включили в подсчет тела задохнувшихся в церквях и убитых в домах, а также павших солдат гарнизона, нашли семь тысяч погибших. Сначала норманнские власти не позволяли убирать и сжигать эти трупы, заявляя, что они привычны к таким зрелищам и запаху и они им даже нравятся. И лишь когда вспыхнула болезнь, они разрешили кремировать останки.

В оккупационных войсках началась эпидемия, причину которой Евстафий объясняет испарениями разлагающихся тел и пагубной привычкой латинян употреблять молодое сладкое вино и подпортившееся мясо. Эта эпидемия скосила около трех тысяч сицилийцев (число, равное тому, сколько убили византийские лучники во время осады). В это же время норманны потеряли и других своих людей во время поисков корма для лошадей, в стычках или от голода. Таким образом, во время осады, грабежа и оккупации Фессалоник с 6 августа до середины ноября 1185 г. византийские и норманнские потери были приблизительно равны.

Падение Фессалоник не вызвало никаких перемен в планах Андроника. Он уверял охваченных страхом жителей Константинополя, что «он будет преследовать ненавистного врага и уничтожит его окончательно так, как охотники травят вепря. Ведь когда эти звери выходят из своего логова, захотев мертвечины, тогда западня захлопывается, и они узнают, что такое копье, глубоко вонзающееся в жизненно важные органы. Так и итальянцы, легкомысленно считая, что им никто не сопротивляется, всегда идут вперед, ведомые желанием еще большей добычи, и обречены на полную и непредвиденную погибель, и их нечестивость падет на их собственные головы».

Будучи самоуверенным на публике, Андроник начал думать об обороне. Еще до прихода вести о падении Фессалоник император лично объехал все столичные укрепления и отдал приказ произвести необходимый ремонт и снести здания, примыкающие к стенам. Он также приказал ввести в Золотой Рог флот, который в любой момент был готов к отплытию в любой город, подвергшийся нападению сицилийского флота (появление которого в Мраморном море считалось неизбежным). Сообщения о победе норманнов и их дальнейшем продвижении привели к тому, что он бросил в тюрьму родственников Давида Комнина. Затем он удалился на виллу за пределами города, что означало его уверенность в своих вооруженных силах, а также чтобы не подвергаться давлению толпы. Находясь в этом прибежище, он объявил вне закона всех, кого он подозревал в недовольстве своей властью. В их число был включен Исаак Ангел, который с отчаянной храбростью убил своего палача и за это 12 сентября был провозглашен императором.

Одним из первых шагов нового правителя стало написание письма норманнским полководцам, в котором он решительно выдвинул всевозможные обвинения и потребовал, чтобы они немедленно покинули территорию охраняемой Богом империи. Упиваясь своей храбростью и превосходством, Исаак пригрозил норманнам гибелью. В ответ граф Балдуин высмеял глупое поведение Исаака, отсутствие у него военной подготовки и напомнил ему о том, что его меч был окровавлен лишь в гражданском конфликте. Смеясь над Исааком, как над человеком, который не боится ничего, кроме свиста розги учителя, он посоветовал императору отречься от престола и ожидать милости от победителя – короля Сицилии, так как в противном случае он поплатится жизнью. Несколько месяцев спустя графу пришлось усомниться в целесообразности этого письма.

Исаак не сидел сложа руки. Для укрепления изначальной армии Андроника, которая все еще была цела, он набрал дополнительные войска, в том числе ветеранов из числа крестьян, которые текли в столицу, чтобы увидеть нового императора. Отказавшись от прежней системы разделенного командования, он доверил всю армию одному полководцу – Алексею Вране. Это объединенное войско выступило навстречу норманнам, которые осторожно продвигались по Фракии.

Наступление норманнов ускорил претендент на трон Алексей Комнин виночерпий, который утверждал, что народная любовь к нему так же велика, как к Мануилу I. Имя Ангела, по его словам, поблекнет перед славным именем Комнина. До падения Андроника большая часть норманнской армии выступила из Фессалоник и разделилась на две части, одна из которых оккупировала Серрес на реке Стримоне, чтобы остановить византийскую армию в Филиппополе. Другая половина двинулась вдоль побережья и захватила Мосинополь, находившийся почти на полпути между Фессалониками и Константинополем, в то время как византийцы, которым все еще мешало их разделенное командование, заняли горы вдоль пути следования норманнов. До прихода Враны их подразделения боялись спуститься вниз и сойтись с врагом в сражении.

Недисциплинированная норманнская армия, состоявшая в основном из не получающих платы авантюристов, была обнаружена в Мосинополе, когда вместо того, чтобы наступать на плохо защищенную столицу, она рассыпалась на небольшие группки, которые принялись бродить по окрестностям, мародерствуя и ища фураж, чему не препятствовало их командование. Алексей Врана со своими свежими силами воспользовался этой ситуацией, чтобы ободрить своих людей легко доставшимися победами над разрозненными вражескими шайками. Норманны в тревоге отступили к Мосинополю, преследуемые Враной, который сжег городские ворота и ворвался внутрь, устроив большую бойню, что привело к тому, что остатки сицилийского войска поспешно отступили и присоединились к части своих соотечественников на реке Стримоне. Но Врана использовал свое психологическое преимущество и преследовал их по пятам. Две армии сошлись на поле при Деметрицах (современный Деметица или Демехиссар. – Пер.), где, очевидно, у норманнов река Стри-мон была за спиной.

Встревоженные успехами византийцев сицилийские полководцы решили постараться выиграть время и предложили перемирие, и Врана согласился. Две армии расположились напротив друг друга, но через некоторое время Врана понял, что норманны не планируют выполнять свои первоначальные предложения. Считая, что это промедление нужно для того, чтобы дать возможность норманнским подразделениям вокруг Серреса достичь Деметриц, византийский полководец принял решение неожиданно напасть на врага. Во второй половине дня 7 ноября 1185 г. имперская армия безо всякого предупреждения и звуков труб напала на сицилийские вооруженные силы; и хотя последние были построены кое-как, они храбро сражались до тех пор, пока наконец их распущенная и недисциплинированная натура не возобладала над их мужеством. Они бежали в такой спешке и так беспорядочно, что выжившие, по словам Никиты Хониата, получили впоследствии прозвище «птицы». Во время бегства в Фессалоники многие из них были убиты или взяты в плен, а еще больше – утонули. Среди пленных были два норманнских полководца – граф Балдуин и граф Ришар Ачерра и претендент на византийский трон Алексей Комнин виночерпий. Так как захватившие их византийцы считали Алексея главной причиной вторжения, то он был ослеплен и, очевидно, брошен в заточение в монастырь.

Лишившись командиров, остатки норманнских войск, включая те, которые находились в Серресе, бежали в Фессалоники. Они передали свой страх городскому гарнизону, который отчаялся удержать проломленную стену под натиском византийцев, и все, кто только мог, погрузились на корабли, стоявшие в гавани; другие поспешили на запад в Дураццо, где влились в сицилийский отряд, занимавший тот город. Даже те, которые нашли место на кораблях, не были в безопасности, так как море и ветры взыскали свою пошлину с судов, направлявшихся на Сицилию. Однако не все норманны в Фессалониках спаслись, так как византийцы и их наемники-аланы ловили и убивали своих недавних угнетателей, а аланы были особенно жестоки в своей мести за соотечественников, убитых во время и после осады. Таким образом, преступления латинян были люто отомщены.

Тем временем норманнский флот активно действовал. После разграбления Фессалоник Танкред из Лечче повел двести кораблей через Дарданеллы к Принцевым островам, где он ожидал прихода армии и готовился к нападению на столицу. Наконец, узнав о катастрофе, произошедшей при Деметрицах, Танкред принял решение отомстить, прежде чем покидать византийские воды, и вторгся в залив Астакенос, ведущий из Мраморного моря в Никомидию. И хотя Исаак Ангел отказался вводить в сражение свои сто резервных кораблей, люди, жившие по берегам залива, и расквартированные там солдаты оказались способными справиться с ситуацией. Где бы ни пытался норманнский флот причалить к берегу, его встречал ливень стрел, и он был вынужден отступить. Византийцы собрали флот из более ста судов, включая рыбацкие лодки, в которых сидели вооруженные штатские, и они вступали в схватку с врагом. Опустошив остров Калонимос (Калолимнос) и побережье Дарданелл, Танкред возвратился на Сицилию, потрепанный штормами и испытывая нехватку продовольствия. Угроза с моря была отражена.

Вильгельм II потерпел поражение в одном сражении, и это был разгром, который его ненадежные войска превратили в полную катастрофу, но он не собирался отказываться от ведения войны, так как его первоначальный опыт говорил ему, что ее можно легко выиграть. Он послал свои военно-морские силы под командованием нового адмирала – бывшего пирата Маргаритони к Эгейским островам и побережью и заключил союз с мятежным императором Кипра Исааком Комнином. Когда весной 1187 г. Исаак Ангел послал флот из Константинополя, чтобы отвоевать Кипр, Маргаритони оказался поблизости, чтобы отстоять его. Исаак поручил эту экспедицию двоим полководцам – Иоанну Контостефану и Алексею Комнину Ватацу (это был двоюродный брат императора, ослепленный Андроником I). Исаак Комнин разгромил их армию и взял обоих в плен на суше, а их флот потерпел поражение в морской битве. Византийские полководцы были переданы адмиралу, чтобы отправить их в Палермо. Независимость Кипра была на тот момент гарантирована, а превосходство сицилийцев в водах Восточного Средиземноморья было таким, что его не мог оспорить даже Саладин.

Контратака Враны не уничтожила береговой плацдарм в Дураццо, который укрепился за счет беглецов из Фессалоник: во время похода 1186 г. Исаак лично провел осаду и взял город. Но Византийская империя постоянно теряла территории из-за норманнского вторжения: острова Кефалония, Занте, Итака и скалы под названием Строфады стали владениями сицилийского адмирала Маргаритони. После того как Генрих VI ослепил его, островами управлял его зять – граф Майо Орсини, который, отправившись в Четвертый крестовый поход, отдал их под защиту Венеции. Ангелы, под боком которых происходили возрождение валахо-болгарской государственности и местные восстания, были слишком заняты, чтобы возвращать себе владения, далекие от столицы и открытые для нападений итальянцев.

По словам Никиты Хониата, во время войны сицилийская армия потеряла десять тысяч человек убитыми на суше и море, а еще четыре тысячи были захвачены в плен византийцами. Исаак Ангел неосмотрительно дурно обращался со своими пленниками, поместив их в общие тюрьмы, где их не кормили, так что они зависели от благотворительности благочестивых граждан. Когда Вильгельм II узнал об их положении, он обратился напрямую к императору: «…в письме он упрекнул императора, потому что тот негуманно позволил многим из них погибнуть от голода и холода ввиду отсутствия одежды – людям, которые открыто взяли в руки оружие, чтобы воевать с римлянами по закону войны, но которые также были христианами и попали к нему в руки по воле Божьей. Он сказал, что победитель должен либо немедленно осудить пленников на уничтожение, таким образом уподобившись звериной натуре и пренебрегая человеческим законом, либо не одобрять этого и, взяв их в плен, должен по крайней мере давать им небольшую буханку хлеба, если ему жаль более полноценного питания, но не должен мстить иначе, чем мечом или напрямую гибелью, а не позволять им голодать и падать духом из-за мороза и холода, изобретая причину смерти, даже если он и не пронзил им грудь копьем или не вырвал стрелу из их тел, так как нет разницы между убийством и созданием условий для наступления смерти». Исаак не прислушался к словам короля; немало пленников ежедневно хоронили в общих могилах. Такое обращение с пленными продолжалось больше года, пока, нуждаясь в войсках, в 1187 г. Исаак не освободил выживших и не зачислил их в пехоту под командованием Алексея Враны для отправки на войну с валахами. Врана воспользовался этим случаем для поднятия восстания и повел свою армию на Константинополь, где его норманны с легкостью одержали верх над византийским войском, посланным им навстречу, но потерпели поражение от поспешно набранных рекрутов Конрада Монферратского. Об их последующей судьбе нет никаких записей.

В добавление к этим рядовым сицилийским пленным в руках Исаака находились норманнские полководцы – граф Балдуин и граф Ришар Ачерра. Император помнил о письме, которое граф Балдуин написал ему перед битвой при Деметрицах и в котором высмеивал Исаака и советовал ему отречься от престола. На официальной аудиенции новый правитель обвинил графа в неучтивости и пригрозил ему смертью. Балдуин, обладавший языком, искусным в лести, похвалил остроту меча императора и заявил, что слова Исаака – не просто правда, а божественное внушение. Более того, по его словам, Исааку нет нужды самому вести войну или возглавлять свою армию, когда он может послать людей, умения которых и его враги, и весь мир могут подтвердить. Император позволил своему гневу утихнуть и даровал прощение и освобождение от пыток и смерти всем, кто ранее боролся с ним, используя силу, или будет делать это в будущем. Так Исаак освободил норманнов от их страхов; вероятно, он не собирался делать больше, чем произвести впечатление на них своим величием.

Дата заключения и характер мирного договора между Вильгельмом и Исааком неизвестны. Договор не предшествовал победе Маргаритони на Кипре весной 1187 г., но он, вероятно, был заключен после завоевания Саладином Иерусалима в октябре того же года. Вильгельм II, взволнованный последним событием, немедленно использовал все свои ресурсы, чтобы отправить помощь в Святую землю; поэтому он захотел развязать себе руки от хлопотной и зашедшей в тупик войны. По этому договору Исаак, очевидно, освободил и своих оставшихся пленников: в 1189 г. Ришар Ачерра возвратился в Италию.

Из двух претендентов на трон крестьянский парень, назвавшийся Алексеем II, отправился во Францию, где все восторгались его умением говорить по-гречески, по-латыни и по-французски. Он утверждал, что Филипп II – его родственник по браку, и некоторое время ему оказывали почести при дворе до тех пор, пока его обман не раскрылся, и тогда он исчез. Ничего не известно о судьбе Малеина и Алексея Сикунтина, но есть вероятность, что они погибли либо во время, либо после сражения.

После войны 1185 г. ненависть норманнской армии к византийцам нашла отклик в Европе. Латинские летописцы поддерживали память о предательстве Алексея Враны в битве при Деметрицах. Один монах написал в 1200 г.: «В итоге армия императора Исаака, командовать которой был назначен некий князь по имени Гранатус [Врана], встретила его [Вильгельма] людей мирными словами, сказав, что они не могут дальше идти, а если они хотят возвратиться на свою родину, то он пообещал им безопасность и гарантировал прочный мир. Графы короля Сицилии приняли эту гарантию и, пообещав мир, в свою очередь, были обмануты греками в День святого Леонарда [15 октября] и благодаря хитрости уведены в Константинополь в плен». Преемник Вильгельма Тирского в 1229 г. даже утверждал, что некие греки, которые притворялись врагами власти в Константинополе, завели войска Вильгельма II в ловушку. Обвинение в предательстве было выдвинуто в 1195 г. Генрихом VI, чтобы оправдать свое требование восстановить завоевания Вильгельма II. Оскорбленная невинность латинян едва ли может устоять перед своим собственным неуважением к «законам цивилизованной войны», и византиец Никита Хониат не делает секрета из того, что одобряет хитроумную тактику Враны, хотя и пытается найти отговорку для такого вероломства.

Преступления норманнов в Фессалониках произвели сильное впечатление на византийцев. В труде большем по масштабу, чем монография Евстафия, Никита Хониат посвящает им много страниц, утверждая, что Господь допустил все эти вещи, потому что византийцы виноваты в том, что терпели тиранию Андроника, но армия агрессора, жестокость которой превзошла дозволенное Господом, была справедливо разгромлена Исааком Ангелом. Разграбление Фессалоники также стало прелюдией к разграблению Константинополя во время Четвертого крестового похода, и Никита, который писал или пересматривал свой труд после этого события, не жалеет усилий, риторически приукрашивая самые ужасающие инциденты, которые он нашел у Евстафия.

На тот момент империя Исаака Ангела выдержала одно из самых серьезных нападений, когда-либо организованных Западом, но вторжение Вильгельма довело до лихорадки навязчивый страх византийцев перед западной агрессией. Когда Фридрих Барбаросса, который хотел только спасти Иерусалим от сарацин, попросил разрешения пройти через Восточную империю, Исаак приготовил враждебный прием. Тем временем византийцы могли радоваться своему кратковременному избавлению: «Война на суше имела такой счастливый конец, который никогда и не приходил нам в голову. Господь, который заботится обо всех, потому что Он владыка над всеми и с огромным милосердием решает дела человеческие и имеет сострадание ко всем, потому что Он всемогущ, кладет дела наши на весы и вознаграждает все обоснованные надежды, карает нас за что-то, наказал наших врагов во множестве…»

Глава 7

Крестовый поход Фридриха Барбароссы

Исаак Ангел получил лишь небольшую передышку. Как только закончилась война с норманнами, в Константинополь пришла весть о том, что на Западе готовится новый крестовый поход, ставший необходимым ввиду завоевания Иерусалима Саладином в 1187 г. Одна армия крестоносцев пойдет по пути Первого и Второго крестовых походов через Византийскую империю. Командующий походом Фридрих Барбаросса – известный враг Византии, очевидно, представлял новую угрозу Константинополю, которой Исаак решил противостоять воинственным образом. Тот факт, что Фридрих не заинтересован в уничтожении Византии, не приходил в голову измученному войнами императору, владения которого только-только начали восстанавливаться после алчного разграбления норманнским королем. Так как ему казалось, что все против него, он дал беспощадный – и ненужный – отпор. В какой-то момент опрометчивость Исаака подняла напряжение так высоко, что его столица подверглась опасности оказаться в руках латинян. Только благоразумие Фридриха и верность своей цели спасли Исаака от катастрофы.

В ходе подготовки к походу Барбаросса установил дипломатические отношения с Византией. В середине 1188 г. он отправил в Константинополь посольство с целью попросить разрешение на свободный проход для его армии по территории империи и предоставить рынки для закупки продовольствия для своего войска. В ответ на его предложение византийскому императору прислать представителя для заключения надежного соглашения по этим вопросам Исаак отправил в Германию своего логофета дрома Иоанна Дуку Каматира. Он встретился с Фридрихом осенью в Нюрнберге и согласился на все его просьбы; возможно, он даже гарантировал германцам ограниченные права на фураж. Каждая сторона дала клятву сохранять мир, и по просьбе Каматира Фридрих отправил в Византию посольство для контроля за соблюдением договора. Для поездки были выбраны: епископ Герман Мюнстерский, граф Генрих Дитц-младший, Рупперт граф Нассау, граф Вальраб и имперский казначей Марквард фон Нойенбург с соответствующим эскортом.

В этих договоренностях Исаак, очевидно, был неискренен. Долгая война с Сицилией сделала все западные державы подозрительными, и Фридрих никогда не относился дружески к Восточной империи. Предыдущие крестовые походы нанесли ущерб византийским провинциям и создавали угрозу столице Константинополю. Исаак также унаследовал рамки противодействующего альянса: в начале войны с норманнами Андроник предложил заключить договор с Саладином, и из личных и дипломатических соображений Исаак продолжил поддерживать с ним дружеские отношения. Саладин боялся военного искусства и опыта Барбароссы, и, получив весть о подготовке крестового похода, он укрепил свои узы с византийским правителем. В обмен на обещанные уступки в Святой земле Исаак согласился задержать и уничтожить германскую армию: Саладин, очевидно, дал ему какое-то количество солдат и военного снаряжения. Заманить армию крестоносцев на Балканы – такова была истинная цель переговоров.

Исаака сильно тревожили мысли о проходе войска крестоносцев через Византию. В Константинополе ходили слухи, «что король [Фридрих] никогда не собирался захватывать Палестину, а лелеял надежду напасть на царицу городов…». Антилатинская фракция среди его придворных подпитывала страхи Исаака, а патриарх Досифей выступал против германцев. Еще в 1188 г. в рассказах, доходивших до Англии, говорилось, что Исаак бросает в тюрьму каждого крестоносца, который попадает к нему в руки. Позднее, в феврале 1190 г., Фридрих вынудил его освободить многочисленных латинян, которых тот годами держал в заточении.

Никита Хониат избегает упоминаний о союзе с Саладином, а скорее, утверждает, что конфликт между Исааком и Барбароссой произошел из-за некомпетентности и трусости Иоанна Дуки Каматира и Андроника Кантакузина. Никита пишет, что, будучи посланниками к германскому императору, они отравляли умы двух правителей, настраивая их друг против друга. Западные источники информации, написанные сразу же после произошедших событий, а не так, как «История» Никиты Хониата, не подтверждают существование такого посольства; они также демонстрируют, что отношение Фридриха к Исааку изменилось лишь после даты, указанной Хониатом, который явно скрывает союз с Саладином и степень двуличия Исаака.

Прием, оказанный посольству епископа Мюнстерского, был испытанием намерений Исаака. Весной 1189 г. германские послы тронулись в путь. Когда они добрались до Константинополя 15 или 20 июня, они обнаружили, что Исаак отсутствует, занятый подавлением восстания, поднятого Феодором Манкафой в Филадельфии. Он возвратился через неделю после прибытия посольства и немедленно посадил их в тюрьму отчасти из желания иметь заложников. Но, что более важно, в столице в это время находилось посольство Саладина, присутствие которого германцы не могли не заметить. Возможно, послы Саладина надавили на Исаака, так как им была оказана честь: они получили коней и упряжь своих соперников. Исаак совершил непростительное нарушение дипломатического этикета: бросив посланников в тюрьму, он скомпрометировал себя враждебным отношением к крестоносцам. Однако он пытался как можно дольше скрывать правду, заманивая Фридриха и дальше отправкой нескольких посольств.

Весной 1189 г. войска Фридриха собрались в Южной Германии: это был первый контингент Третьего крестового похода, который должен был отправиться в Святую землю, численностью, вероятно, не более пятнадцати тысяч человек, из которых около трех тысяч были рыцари. 11 мая 1189 г. экспедиция тронулась в путь вниз по Дунаю из Регенсбурга (Ратисбона). Фридрих выбрал сухопутный маршрут через Балканы и Малую Азию, потому что боялся, что в Палестине не осталось ни одной христианской гавани. Приблизительно в 1173 г. он заключил союз с султаном Коньи, который он возобновил в 1188 г., чтобы обеспечить проход своей армии по малообитаемой местности Анатолии, где многие предыдущие экспедиции постигли несчастья.

Следуя течению Дуная, Фридрих вошел в Венгрию. Бела III – тесть и Исаака Ангела, и сына Барбароссы Фридриха Швабского – радушно принял его войско и ускорил его проход через свое королевство. 28 июня оно подошло к границе Византии у реки Савы, а 2 июля крестоносцы вступили в главный город этого региона Браничево, расположенный у слияния Дуная и Моравы. Здесь правитель города принял германцев со всей любезностью, но, если верить латинским письменным источникам, его намерением было задержать или уничтожить их.

Барбаросса продолжал следовать главному маршруту из Центральной Европы через Балканы в Адрианополь. Покинув Браничево 11 июля 1189 г., он двинулся через Болгарский лес к Нишу. По пути он подвергся нападениям местного населения, что стало его первой серьезной проблемой. По словам Никиты Хониата, эти нападения не были официально санкционированы до возвращения на родину послов Каматира и Кантакузина, но в дальнейшем Исаак начал кампанию по перекрытию дорог и уничтожению фуражиров. Однако латинские источники единогласно утверждают, что партизанское сопротивление началось сразу же после ухода из Браничево еще до того, как произошел открытый разрыв отношений с Исааком. На пути из Браничево до Софии нападения были едва серьезнее булавочных уколов. Пленные, захваченные в этих стычках (большинство из них были позже казнены), заявляли, что приказ о нападениях им отдал правитель Браничево, который, в свою очередь, действовал по указанию Исаака. Это были не солдаты регулярной армии, а крестьяне – греки, болгары, сербы и валахи – «большая толпа грабителей и бандитов». В своем письме к сыну Генриху, написанному 18 ноября 1189 г., Фридрих утверждает, что его потери составили чуть более сотни убитыми в добавление ко многим взятым в плен. Более серьезной проблемой была нехватка продовольствия: отказываясь предоставлять продовольственные рынки, византийцы стремились помешать тому, чтобы продукты питания попадали в руки крестоносцев.

На момент возвращения Исаака в столицу, где он обнаружил ожидавших его посланников Фридриха, его посол Каматир отправил письмо, в котором упрекал Фридриха в том, что тот ступил на территорию Восточной империи без предварительного уведомления, так что не были приготовлены ни должный прием, ни продовольственные рынки. Приблизительно 18 июля эта жалоба дошла до Фридриха в городе Равно (современная Чуприя. – Пер.) на реке Мораве вместе с письмом от епископа Мюнстерского, в котором тот сообщал, что приближается к Константинополю и встречает удовлетворительный прием. Фридрих ответил византийцам, что мюнстерское посольство – достаточное уведомление о его приближении. В Равно также прибыли посланники из Венгрии с извинениями за поведение Исаака, а посланцы из Сербии попросили заключить с ними союз. Но в то же время появились первые слухи о заточении в тюрьму епископа Мюнстерского и его спутников.

Барбаросса все еще верил в честные намерения Исаака, и 24–27 июля в Нише он отверг настоятельные приглашения заключить союз против Византии. Перед ним предстали лично Стефан Неманя и представители валахо-болгарского царства с заманчивыми предложениями. В Ниш к Фридриху прибыло новое византийское посольство во главе с двоюродным братом императора Алексеем, который снова заверил его, что будут предоставлены проводники и рынки. Алексей осудил правителя Браничево за превышение своей власти и сказал, что византийская армия, стоящая впереди на дороге неподалеку от Софии, находится там для того, чтобы сразиться с сербами, а не германцами. Ответ Фридриха не записан, но он, вероятно, дал какой-нибудь примирительный ответ в надежде на то, что ситуация улучшится, когда он войдет во Фракию.

Первым местом столкновения с регулярной византийской армией, видимо, были Траяновы ворота к востоку от Софии. Византийские войска, упомянутые двоюродным братом императора, вероятно, находились под командованием Алексея Гидоса доместика Запада и Мануила Камица протостратора. Согласно латинским источникам, они покинули свои укрепленные позиции при первой же атаке германской кавалерии и без сопротивления открыли крестоносцам путь во Фракию.

Исаак Ангел был в состоянии паники. Перед крестоносцами был город Филиппополь – одна из самых мощных крепостей во Фракии, которой управлял Никита Хониат – чиновник и впоследствии историк. Никита утверждает, что получил несколько противоречивых приказаний от императора: сначала – укрепить городские стены и удерживать цитадель любой ценой, затем – покинуть город и уничтожить его укрепления. Исаак боялся, что германцы возьмут крепость и используют ее как оперативную базу. Очевидно, император считал крестоносцев врагами, но не знал, как с ними поступить.

После своих побед у Траяновых ворот приблизительно в середине августа император Западной империи, видимо, написал византийскому главнокомандующему Мануилу Камицу письмо, в котором заявил, что сопротивление было напрасным и у него не было намерения причинять вред Византийской империи. Камица переслал это письмо в Константинополь, и ответ Исаака Фридриху был вызывающим. В нем византийский император называл себя такими титулами, которые германский император счел оскорбительными. Он не только в переводе, очевидно, называл себя ангелом (неверное толкование его фамилии), но и величал себя «императором римлян» в противовес притязаниям Барбароссы. Исаак заявил, что узнал от правителя Браничево, королей Франции и Англии, что Фридрих намеревается завоевать Восточную империю и посадить своего сына Фридриха Швабского на ее трон. Он написал, что подозревает Барбароссу в том, что тот заключил союз с правителем Сербии. Вдобавок Исаак впервые официально потребовал заложников, а также половину любой территории, отвоеванной у сарацин; в обмен он заново предложил Фридриху свободный проход по византийской территории и рынки. 21 августа весть о содержании этого письма застигла Фридриха в Сиркуизе (современный Пазарджик), а 25 августа само письмо доставил Якоб-пизанец в лагерь германцев у Филиппополя. Тогда же крестоносцы узнали и о том, что мюнстерское посольство схвачено и стало заложником; их ярость невозможно было описать.

К тому времени, когда Фридрих получил письмо Исаака, он стоял лагерем у стен Филиппополя. Из-за путаных приказов, доходивших до Никиты Хониата, город был покинут, но его стены остались целыми. Сначала Фридрих был охвачен подозрениями, но 26 августа он вступил в город, который стал его опорной базой на несколько последующих месяцев. Вместе с вызывающим письмом Исаак отдал Камице приказ сразиться с германцами. В Прусиносе, находившемся в горах за пределами Филиппополя, Никита Хониат присоединил бывший гарнизон города к армии Камицы, и их совместные силы стали насчитывать около трех тысяч человек. Когда 29 августа крестоносцы узнали об этой засаде, Фридрих Швабский возглавил значительный по численности отряд, который должен был сразиться с византийцами. Последовавшее сражение, главное в этой военной кампании, оказалось полностью односторонним. Никита (который, возможно, там был) свидетельствует, что хорошо сражались только наемники-аланы, а остальные византийцы бежали со всей возможной быстротой, оставив дорогу на Константинополь открытой. Камица якобы не возвращался к своим людям три дня. Германцы не могли принять это сопротивление за крестьянский разбой, и некая группировка среди баронов предложила теперь начать неограниченные военные действия против византийцев.

Между концом августа и серединой октября 1189 г. Фридрих отправил нескольких гонцов, чтобы договориться об освобождении пленных послов. Самыми важными и, вероятно, первыми посланниками были: Вернер, каноник монастыря Святого Виктора в Майнце, и Готтфрид фон Визенбах; им обоим было дано указание сделать заявление, что Фридрих не заключал никакого союза с сербами или с кем-либо еще против Византии. Они также должны были попросить исполнить первоначальную договоренность, достигнутую в Нюрнберге, и потребовать освобождения епископа Мюнстерского и его спутников. И хотя Фридрих получил охранные грамоты для этих своих посланников у византийских полководцев, в Константинополе они были схвачены и брошены в тюрьму. Тем временем Якоб-пизанец и другие византийские эмиссары продолжали приезжать и уезжать безо всякого результата.

Барбаросса решил добиться освобождения своих послов путем опустошения византийских земель. Он разрешил

своим армейским подразделениям заниматься любыми грабежами, и за период между концом августа и ноябрем они взяли три защищенных города и десять крепостей. В конечном счете их набеги распространились и на окрестности Фессалоник и Энос на побережье Эгейского моря. Германцы увозили значительное количество продовольствия и других припасов отовсюду, куда попадали. Их потери были незначительными (четырнадцать человек в Баткуне, по-видимому, были исключением), так как им редко оказывали сопротивление, за исключением таких хорошо укрепленных городов, как Дидимотихон.

Во время своего долгого пребывания во Фракии Барбаросса встретил радушный прием у определенных недовольных национальных групп. Главными среди них были армяне, дружбу с которыми Фридрих развивал; они и снабжали его продовольствием и военной информацией. Даже Никита Хониат признает: «Если кто-то и остался [в Филиппополе], то он был нищим и имел только то, во что он был одет, и причислялся к армянам, так как лишь одни они из всех считали приход германцев не вторжением чужеземцев, а временным пребыванием друзей, потому что германцы вели торговые дела с армянами и их взгляды совпадали по большинству пунктов их ересей». Армяне, проживавшие в окрестностях Филиппополя, сообщили Фридриху об опасной ловушке, устроенной византийцами в Прусиносе. Германский император также старался умиротворить другую группу – грузин, оказав милость плененному настоятелю грузинского монастыря, но о результате этой тактики нет никаких записей. Эти дружеские отношения с инакомыслящими национальными меньшинствами обострили его отношения с Исааком.

Германцы заподозрили византийцев в попытке отравить их. В Болгарском лесу они решили, что в них стреляли отравленными стрелами, а позднее, во Фракии, они захватили несколько крепостей, в которых вино было, по общему мнению, отравлено в ожидании их появления. В одном случае только «вероломный смех» очевидцев выдал этот трюк; в другой раз закаленные германцы выпили безо всяких последствий вино, сам запах которого убил одного несчастного византийца. Некоторые из этих вредоносных субстанций, должно быть, были выращены во Фракии, однако, по некоторым сведениям, Саладин прислал Исааку большую бутыль яда. Он испытал его на пленном христианине, который якобы умер от одного его запаха. Германские летописцы сравнивали крестоносцев с израильтянами, на которых не подействовали десять казней египетских, а византийцев – с врагами Божьими – египтянами.

Вслед за разгромом византийцев 29 августа у Филиппополя в Константинополе возникла группа сторонников мира, включая историка Никиту Хониата, и начала нагнетать страх у Исаака. В конце концов он решил освободить два посольства, которые были его пленниками. Когда 28 октября епископ Мюнстерский и его спутники, включая Вернера Майнцского и Готтфрида фон Визенбаха, добрались до Филиппополя, радость крестоносцев была такой шумной, что сопровождавшие их византийцы испугались за свою жизнь. На следующий день бывшие пленники публично рассказали о пережитых ими унижениях и ситуации в Константинополе. Они сообщили о заключенном Исааком союзе с Саладином и заявили, что он собирался уничтожить армию Фридриха при переправе через Дарданеллы.

Епископ Мюнстерский также рассказал о религиозной пропаганде против крестоносцев, которую вел патриарх Досифей: «…псевдоапостольский патриарх Константинопольский в своей проповеди народу в праздничные дни называл крестоносцев собаками и имел обыкновение говорить, что всякий грек, совершивший грех – убийство десяти человек, останется на свободе и получит прощение своих предыдущих убийств и всех своих преступлений, если он убил сто крестоносцев». Позднее крестоносцы нашли в церквях неподалеку от Филиппополя картины, которые они сочли подстрекательством населения к организации засад и ослеплению латинян. Они сожгли эти церкви, убили местных жителей и разорили эту местность. Подтверждая враждебное отношение Досифея к германцам, Никита Хониат пишет, что патриарх играл главную роль в убеждении Исаака во враждебных намерениях Фридриха. Ввиду таких его взглядов Фридрих позднее потребовал, чтобы Досифей поставил свою подпись на окончательном договоре между двумя правителями.

Выслушав епископа Мюнстерского, Фридрих принял письмо от византийских посланников – логофета дрома Иоанна Дуки Каматира и четырех дворян. В приветствии Исаак обратился к Фридриху как к «королю Германии», что сильно не понравилось германскому императору, и снова предложил транспорт для перевозки его войска в Азию, при этом потребовав от императора заложников. Выйдя из себя, Фридрих заявил, что это он истинный римский император, и потребовал, чтобы Исаак сам отдал ему в заложники своих сына, дядю и главных должностных лиц. Фридрих также ясно дал понять, что будет зимовать во Фракии; он планировал оказывать широкое военное давление, чтобы заставить Исаака уступить. С этим ответом Каматир был вынужден уехать.

Весть о продолжающихся трениях между Фридрихом и Исааком достигла короля Венгрии Белы, который был очень огорчен ею. Так как посредством брака он состоял в родственных отношениях с обоими императорами, он попытался примирить их; в начале ноября он письменным приказом вызвал обратно венгерских крестоносцев под предлогом, что в этот год невозможно двигаться дальше. Но германцы расценили это как переход Белы на сторону византийцев.

Решимость Фридриха зимовать во Фракии подтолкнула его к поиску лучшей штаб-квартиры в Адрианополе. Оставив в Филиппополе достаточный гарнизон под командованием четырех епископов и архиепископа, 5 ноября император тронулся в путь, но после нескольких дней похода внезапно покинул армию и возвратился в Филиппополь, чтобы обсудить свою политику с епископами. Через неделю он вернулся к своему войску и возобновил поход на Андрианополь, до которого он добрался 22 ноября. Как и Филиппополь, город был покинут своими жителями и оказался пустым. Фридрих оккупировал его и сделал своей штаб-квартирой на оставшуюся часть зимы.

Адрианополь был выбран базой военных действий против правителя Византии, так как Фридрих теперь разделял взгляды «партии войны» среди своих баронов. Отряды крестоносцев ездили повсюду и захватили такой хорошо укрепленный город, как Дидимотихон. Фридрих принял решение совершить прямое нападение на сам Константинополь. 18 ноября еще в походе он написал длинное письмо своему сыну Генриху VI, в котором изложил историю своих споров с Исааком. Он объяснил, что Константинополь придется завоевать, чтобы тот смог переправиться через пролив, и приказал Генриху готовиться к нападению на город с суши и моря. С этой целью Генрих должен был собрать корабли и деньги с итальянских городов, и этот флот должен был встретить Фридриха весной в Константинополе. Далее ввиду антигерманской пропаганды патриарха Генрих должен был заручиться поддержкой этого плана у папы римского. С помощью папы крестовый поход должен был стать походом против византийцев как врагов Божьих.

Два дня спустя 20 ноября Фридрих получил подтверждение враждебности Исаака. Получив от Барбароссы гневное обвинительное послание 29 октября, византийский император отправил второе вызывающее письмо. Исаак раскрыл план, который руководил его действиями, заявив, что крестоносцы теперь в его сетях и им не скрыться; Фракия, по его словам, окажется для них смертельной ловушкой. По получении этого письма Фридрих обратился к сербам и валахам, предложение помощи от которых он раньше отверг. Теперь он рассчитывал, что они пришлют ему дополнительные войска для нападения на Константинополь, и зимой он получил удовлетворившие его обещания помощи с этой стороны.

По мере того как банды налетчиков распространялись по Фракии, Исаак нервничал все больше, а влияние Досифея достигло своего максимума. Так как последний пророчил, что крестоносцы попытаются взять город через Ксилокер-косские ворота, Исаак приказал их заблокировать. Император ожидал подхода войска крестоносцев к городским стенам и предполагал, что они разобьют свой лагерь во Внешнем Филопатионе. В этом случае он полагал, что сможет легко перебить нападавших, обстреливая их из Влахернского предместья.

По мере приближения германцев колеблющийся Исаак начал склоняться на сторону «партии мира» при своем дворе. Фридрих, помня о священной цели своего похода, неоднократно посылал ему предложения мира на тех же условиях, что были изложены 29 октября. По этому поводу стороны, по-видимому, обменялись несколькими посольствами, и в ходе этого процесса Исаак, наконец, удостоил Фридриха полагающихся ему титулов. 24 декабря Евматий Филокал и Якоб-пизанец прибыли с законченным текстом мирного договора, но внезапно потерпели неудачу переговоры по вопросу о заложниках: Исаак не хотел отдавать в заложники членов императорской семьи и представителей знати, не получив равноценных заложников с германской стороны, а Фридрих твердо решил не отдавать больше никаких своих людей в руки Исаака. Двое посланников были отправлены в Константинополь с объявлением войны.

Византийский император наконец понял, что не может выполнить условия своей сделки с Саладином. Так как он не мог уничтожить армию Фридриха и находился в реальной опасности потерять свою столицу, он принял решение уступить по всем пунктам. 21 января 1190 г. Евматий Филокал и Якоб-пизанец снова прибыли к Барбароссе в Андрианополь, пообещали заключить договор на всех германских условиях, включая заложников, и попросили отправить вместе с ними в Константинополь полномочное германское посольство. Фридрих исполнил их просьбу, и на следующий день Бертольд фон Кунигсберг, Марквард фон Анвайлер и имперский казначей Марквард фон Нойенбург отправились в путь.

Исаак надеялся на уступки, если будет достаточно долго тянуть время, поэтому переговоры тянулись более двух недель. 2 февраля византийский император возвратил крестоносцам имущество, захваченное у их посланников в предыдущем году, и освободил всех заключенных-латинян, содержавшихся в Константинополе, включая двух заложников, которых он взял в начале декабря. Ими были Готфрид фон Визенбах, который возвращался к Фридриху после миссии к султану Коньи, и турецкий представитель по имени Токылы. В конце концов 8 или 9 февраля Исаак принял все условия, взяв клятву с пятисот византийских магнатов, гарантирующую их выполнение, а представители Фридриха торжественно обещали поддерживать мир. 14 февраля последние вместе с Евматием Филокалом и Якобом-пизанцем прибыли в Адрианополь с договором, который Фридрих немедленно принял. Как и было оговорено, он приказал пятистам рыцарей дать клятву его соблюдать.

На протяжении этих долгих переговоров изначальные дипломатические цели германцев оставались неизменными: они включали свободный проход по территории империи, переправу через проливы и рынки для покупки продовольствия для армии. Позднее, когда стала очевидна недобросовестность Исаака, Фридрих также потребовал компенсацию за ущерб, причиненный его представителям, и византийских заложников самого высокого ранга для обеспечения безопасности его армии. Сформулированные 29 октября 1189 г. после возвращения из тюрьмы германских посланцев, эти пункты обрели окончательный вид в Адрианопольском мирном договоре:

1. Исаак снял все свои притязания на возмещение ущерба, причиненного его империи во время прохождения войска крестоносцев по его территории.

2. Он пообещал отправить достаточное количество судов разных видов на Галлипольский полуостров для переправы крестоносцев, которые, в свою очередь, согласились не использовать их для морских нападений в этом регионе. Византийский император, по-видимому, превзошел свое обещание, так как, по некоторым источникам, он послал триста кораблей в дополнение к семистам, оговоренным в договоре.

3. Все другие византийские перевозки между Абидосом и Константинополем должны были прекратиться во время переправы войска Фридриха.

4. Во время прохождения германцев по территории империи византийская армия должна была держаться от них на расстоянии четырехдневного перехода.

5. Исаак должен был предоставить два города у пролива крестоносцам для отдыха, но они не должны были причинять городам никакого ущерба.

6. Византийцы должны были дать Фридриху по крайней мере восемнадцать заложников в добавление к Евматию Филокалу, который, вероятно, выступал в роли проводника для войска. Этими заложниками были: шестеро судей, шестеро самых известных в столице людей незнатного происхождения, племянник Исаака Андроник, трое его двоюродных братьев (включая Михаила Дуку – будущего правителя Эпира) и еще несколько более дальних родственников – представителей класса крупных землевладельцев. По одному пункту Фридриха, видимо, провели: Никита Хониат сообщает, что шестеро судей велума скрылись, и Исаак был вынужден вместо них отправить судейских служащих. Как только армия переправилась через Дарданеллы, большинство заложников были освобождены, как было прописано в договоре; другие поехали с Фридрихом в Филадельфию.

7. Если по пути своего следования армия не нашла бы рынков, то она имела право заготавливать фураж, но не захватывать землю от имени какого-либо чужеземца (то есть серба или валаха). В походе к проливам германцы были вынуждены заготавливать фураж, но воздерживались от краж ценностей или совершения убийств и грабежей.

8. Исаак пообещал не мстить тем грекам, армянам и латинянам, которые оказывали помощь Фридриху.

9. Был установлен жесткий курс обмена денег.

10. Византийцы должны были предоставлять германской армии рынки, на которых цены должны были быть такими же, как будто сам император Восточной империи делает покупки, то есть ощутимо ниже, чем свободные рыночные цены.

11. Исаак согласился выплатить должные репарации, установленные Барбароссой, за конфискованное имущество мюнстерского посольства. Саладин узнал, что Фридрих вымогательством добился огромных сумм от византийцев, в которые, вероятно, входила эта компенсация. Исаак также добровольно преподнес подарки германскому императору.

12. Пятьсот византийских магнатов должны были дать клятву соблюдать этот договор в Святой Софии в присутствии патриарха Досифея.

13. Патриарх также должен был подписать договор. Как мы уже видели, Досифей откровенно высказывался против крестоносцев.

14. Византийский император должен был освободить всех захваченных им пленных, будь они торговцами или крестоносцами.

15. Германское посольство во главе с Бертольдом фон Кунигсбергом должно было дать клятву в том, что земле Византии не будет причинен в дальнейшем никакой урон.

16. Пятьсот германских магнатов должны были поклясться, что их император будет выполнять заключенный договор.

Император Западной империи получил от византийцев все, что хотел. Вместо того чтобы пользоваться своим военным преимуществом настолько, чтобы сокрушить империю, он сдержанно вел переговоры с позиции силы. Эта политика была вызвана искренним желанием Фридриха добиться целей крестового похода в Святой земле. Он успешно создал баланс между епископами и аббатами в своей свите и «партией войны» среди своих баронов. Он также сдерживал воодушевление валахов и сербов: как только мирный договор стал близок к подписанию, он прекратил свои переговоры с ними.

Позднее византийцы оценили добрые намерения Фридриха. Никита Хониат, восхвалявший достойное поведение германского императора на протяжении всего своего повествования, приписывает ему слова, сказанные о дружеском приеме, оказанном ему в Лаодикее – последнем византийском форпосте на турецкой границе: «…если бы римская земля изобиловала такими христианами, которые столь благосклонно встречают воинов Христовых, то они [германцы] радостно отдали бы привезенные с собой богатства, покупая все необходимое для жизни, согласно мирному договору, и после этого они долго еще проходили бы через римские пределы, неся свои копья, не окрашенные христианской кровью, спящими в кожухах». Фридрих избежал ловушки, расставленной ему Саладином и Исааком Ангелом; его дипломатическая прямолинейность и разумно оказываемое давление спасли крестовый поход и пощадили Византийскую империю.

И хотя в Адрианополе был заключен мир, поход через западную часть Малой Азии 28 марта – 27 апреля 1190 г. был повторением похода через Болгарский лес. К счастью, масштаб был меньше: «греки со своим обычным вероломством нарушали условия договора…», нападали на отставших солдат и фуражиров, чтобы украсть их одежду и экипировку. В Филадельфии отказ правителя предоставить рынок послужил толчком к конфликту, который чуть не закончился разграблением города. Правитель передумал и договорился с Фридрихом якобы в тот самый момент, когда колонна германцев уже вошла в город. Здесь были освобождены византийские заложники. Позднее, когда крестоносцы поднялись на перевал, чтобы идти на восток, они подверглись еще одному нападению на свой арьергард, которое совершили, очевидно, молодые горячие головы без согласия правителя города. Это столкновение завершило войну с византийскими вооруженнымих силами, хотя это был лишь пролог к войне с турками.

Изначально ответственность за кровопролитие между Браничево и Лаодикеей должна быть возложена на Исаака. Некоторые германцы, особенно слуги и фуражиры, были виноваты в правонарушениях под Нишем, и Фридриху пришлось послать епископа, чтобы отругать их; но еще задолго до прибытия крестоносцев Исаак договорился с Саладином заманить их в ловушку и уничтожить. Никита Хониат как участник этого похода признает, что византийская стратегия состояла в том, чтобы блокировать дороги и отсекать отставших от войска; по его словам, провал этой стратегии явился следствием небрежности и некомпетентности военачальников. Германцы с лихвой отплатили за свои страдания, захватив несколько византийских городов и много крепостей и опустошив всю Фракию и часть Македонии. Насколько мало пострадала армия Фридриха, показывает ее пребывание на территории султана: налеты туркоманов были отбиты, и германцы легко захватили Конью, которая раньше выстояла при нападении византийцев. Из этих событий Саладин мог сделать вывод о том, насколько серьезную неудачу потерпел Исаак.

Ни та ни другая стороны не скоро забыли о стычке между Фридрихом и Исааком. Так как Фридрих умер, не добравшись до Сирии, и его крестовый поход распался, германские летописи сосредоточились на соперничестве с византийцами. Депеши секретаря Фридриха распространялись по Германии и объединились в одно повествование, которые повлияли на летописцев и других авторов. Заключение в тюрьму посольства епископа Мюнстерского помнили еще долго. Среди византийцев Никита Хониат понял отчасти приверженность Фридриха своей цели, но другие помнили лишь наводящую ужас боеспособность германских воинов и разоренные земли Фракии. Столкновение Третьего крестового похода с Византией уже усилило враждебность между Византией и латинским миром.

Глава 8

Государство-данник: Генрих VI и Византия

В то время когда Фридрих Барбаросса переправлялся через Дарданеллы в Малую Азию, на Западе возникла новая угроза Константинополю. Комнины воспользовались взаимной враждой германцев и сицилийских норманнов, которая служила противовесом друг другу, но объединение двух корон теперь было неминуемо. После смерти короля Сицилии Вильгельма II 18 ноября 1189 г. не осталось прямого наследника трона. Генрих VI – «король римлян» провозгласил, что Сицилия переходит в его руки как выморочное имперское феодальное поместье. Он также сослался на права своей супруги Констанции – дочери Роджера II. На протяжении нескольких лет эту опасность отодвигало сопротивление норманнов во главе с Танкредом из Лечче – незаконнорожденным внуком Роджера II. Но в 1194 г. после смерти Танкреда и его старшего сына Генрих (ставший уже императором) легко сокрушил норманнских баронов. На Рождество он был коронован королем Сицилии в Палермо. Между войнами в Италии Генрих подавил, но не уничтожил окончательно сопротивление Вельфа в Германии. К началу 1195 г., будучи хозяином Германии, Центральной и Южной Италии и Сицилии, он мог обратить свое внимание и на более дальние области. Византия снова была в опасности.

Для трезвомыслящего и расчетливого наблюдателя, вроде Генриха, Восточное Средиземноморье, вероятно, выглядело заманчивым. Смерть Саладина ввергла мусульманский мир в хаос враждующих государств, так что Иерусалим можно было отвоевать. Левон II из Киликийской Армении ранее уже отправлял к германскому императору послов с просьбой возложить на него царскую корону и взамен предлагал стать императорским вассалом. Византийская империя была соблазнительной целью: крестовый поход Фридриха Барбароссы выявил ее слабость и обеспечил вескую причину для нападения. Норманны и германцы по традиции сходились в том, что называли Византию своим естественным врагом, а богатства Константинополя манили, наверное, сильнее, чем духовные сокровища Иерусалима.

У Генриха VI были веские основания для ненависти к византийцам. Не так давно, в 1189 г., его отец Фридрих писал ему из Фракии об ущербе, причиненном ему Исааком Ангелом, и предложил действовать: «…мы просим, чтобы ты послал подходящих людей в Геную, Венецию, Анкону, Пизу и другие города за помощью в виде галер и других кораблей, чтобы, догнав нас у Константинополя приблизительно в середине марта, они могли осадить город с моря, пока мы будем это делать на суше… И с этой целью ты должен непременно написать владыке папе римскому, чтобы он послал других монахов через разные страны, которые могли бы призывать Божьих людей подниматься против врагов Креста, но особенно против греков…»

Недовольство Фридриха и предложенные им меры способствовали формированию отношения Генриха к Византии; однако и другие факторы оказали на него свое влияние. Барбаросса безуспешно боролся с коалицией папской власти и городов Ломбардии, которой оказывал помощь и которую поощрял Мануил Комнин. За этим соперничеством стояли века вражды между двумя империями. Вдобавок как король Сицилии Генрих унаследовал честолюбивое стремление Вильгельма II взять Константинополь. Лишь десять лет назад его армии продвинулись глубоко по территории Македонии и Фракии и находились на расстоянии вытянутой руки от самой столицы.

Борьба Генриха с Танкредом из Лечче дала ему еще один предлог, так как Танкред состоял в союзе с Исааком Ангелом, хотя ничего точно не известно об условиях или помощи, предоставленной ему Византией. Для Танкреда, который искал союзников везде, где только можно, Константинополь был естественным источником помощи. Переговоры с Византией закончились в июле – августе 1192 г. бракосочетанием в Бриндизи сына Танкреда Роджера – герцога Апулийского с дочерью Исаака Ириной. Роджер немедленно стал сокоролем Сицилии, но он умер 24 декабря 1193 г. На следующий год его вдова была уже среди захваченных Генрихом пленников; ее присутствие свидетельствовало о поддержке Исааком Ангелом Танкреда и давало Генриху новые основания для враждебного отношения к Византии.

В начале 1195 г. пленная Ирина была обручена с братом Генриха VI Филиппом, и 25 мая 1197 г. состоялась их свадьба. Это событие наводит на мысль о том, что Генрих надеялся создать повод для вмешательства в дела Византии, так как этот брак давал Филиппу право на слабые династические притязания. Точно таким же манером Бонифаций Монферратский женился в 1204 г. на вдове Исаака Ангела, чтобы увеличить шансы на свое избрание императором. Ирина не была прямой наследницей своего отца, так как ее братья Алексей и Мануил имели преимущественное право на трон; после свержения Исаака 8 апреля 1195 г. у нее оставалось лишь некое туманное право на трон. Но ее нахождение в руках врагов империи представляло собой угрозу управлению Византией, так как в случае завоевания Генрихом Константинополя Филипп был бы там с большей готовностью принят как король-вассал в силу прав своей жены. Эти притязания были бы даже еще более весомыми для ее детей. И какой бы отдаленной ни казалась такая возможность, она не была упущена из виду дальновидным Генрихом VI.

Движимый этими родовыми и личными мотивами, Генрих в начале 1195 г. отправил посольство в Византию. Он потребовал от Исаака уступить ему те провинции между Дураццо и Фессалониками, которые в 1185 г. были завоеваны Вильгельмом II, а также хотел получить помощь Византии в грядущем крестовом походе в Палестину. Посланцы Генриха разговаривали так, по словам Никиты Хониата, будто их господином был владыка владык и император над императорами. В качестве оправдания они использовали предательство, приведшее Вильгельма II к поражению, и тяготы, перенесенные Фридрихом Барбароссой во Фракии; они также ссылались на изгнание Фридриха из Италии, вызванное дипломатическими маневрами Мануила Комнина. В намерения Генриха входило заставить византийцев купить мир.

Исаак, измученный годами войны с валахо-болгарами и повторяющимися восстаниями внутри страны, не стал демонстрировать пренебрежение, а послал представителя знати с целью по возможности смягчить Генриха. Император Западной Римской империи, очевидно, согласился трансформировать свои территориальные требования в денежные, так как следующее германское посольство (уже к Алексею III) просто потребовало выплат. На этот раз Исаак, возможно, также попросил разрешения набрать наемников из войск Генриха, но этому нет доказательств.

Свержение Исаака не вызвало немедленного изменения в отношениях между двумя державами, хотя в них и случился пробел с июня 1195 до августа 1196 г., когда Генрих был занят в Германии организацией своего крестового похода. В Бари в предыдущую Страстную пятницу 31 марта 1195 г. он тайно взял Крест и на Пасху провозгласил крестовый поход. Германия откликнулась с воодушевлением. Генрих использовал горячность баронов, чтобы заручиться их одобрением своего плана сделать власть в Западной Римской империи наследной вместо выборной. Используя крестовый поход как приманку, он также пытался соблазнить папу римского принять это существенное изменение. Из-за этих затянувшихся переговоров и других приготовлений войска Генриха не могли отплыть в Сирию до лета 1197 г.

В октябре – ноябре 1196 г., пока Генрих неподалеку от Рима ожидал ответа папы римского на свои предложения, он снова в своих мыслях обратился к Византийской империи. Туда он отправил канцлера Конрада (епископа Вюрцбургского и избранного архиепископа Гильдесхаймского) и имперского маршала Генриха фон Кальдена – гражданского и военного руководителей грядущего крестового похода. Алексей III, ко двору которого они добрались к Рождеству 1196 г., не мог не уловить подтекст. На этот раз Генрих потребовал от византийцев деньги, нагло угрожая крестовым походом. На самом деле ни на что не надеясь, Алексей тем не менее попытался произвести не германцев впечатление великолепной рождественской аудиенцией. Придворным было велено надеть свои самые пышные одежды, а сам император, как пишет Никита Хониат, весь сверкал от драгоценных каменьев, как луг весной. Видя такое великолепие, посланцы, по некоторым данным, загорелись желанием обладать такими сокровищами, но с презрением отнеслись к невоинственным грекам за их пристрастие к такому легкомысленному украшательству. Говорили, что послы открыто заявляли о своих намерениях: «Германцам не нужны такие зрелища, и им не нравится стоять и поклоняться застегнутым брошками мантиям и одеждам, годящимся разве что для женщин… Теперь пришло время снять женские украшения и облечься в железо вместо золота, так как, если римляне не примут наконец требования посольства и не согласятся исполнить желание их владыки и императора [Генриха VI], им придется сражаться с людьми, которые не усыпаны драгоценными каменьями, как луг цветами, и не раздуты до высокомерия, так как украшены жемчужинами, копирующими лунный свет… у которых, как воспитанников Марса, краснеют глаза от пламени желания, равного сиянию драгоценных камней, и которые украшают себя не блеском жемчугов, а каплями пота, застывшими от каждодневной борьбы». Никита признает, что византийцев напугала эта угроза, особенно поддержанная собравшимися войсками Генриха. Алексей III понял, что у него нет выбора, кроме как купить мир, цену которому назначили послы Генриха в размере пяти тысяч фунтов золота.

Не надеясь избежать самой выплаты, император попытался уменьшить ее сумму. Он выбрал эпарха Константинопольского Евматия Филокала, имевшего опыт ведения переговоров с германцами, чтобы тот представлял интересы Византии перед Генрихом VI на Сицилии. Евматий добровольно вызвался нести большинство посольских расходов, если ему будет разрешено за границей сохранять знаки отличия своей должности. Алексей с готовностью дал ему такое разрешение, но Никита утверждает, что к Евматию на Западе отнеслись с презрением из-за его бедности по сравнению с богатством предыдущих византийских послов, а его тога как символ его должности, которую уже веками не носили в Италии, вызвала только смех. Тем не менее его миссия была успешной: он добился уменьшения суммы выплаты более чем на две трети до тысячи шестисот фунтов золота. Евматий оставался на Сицилии до тех пор, пока не был отправлен первый взнос.

Чтобы собрать требующуюся сумму, Алексей ввел в провинциях особый налог под названием аламаникон (германский налог). Его попытка обложить налогом магнатов, духовенство и членов гильдий в столице не удалась, и, в конечном счете, он был вынужден разграбить гробницы своих предков-императоров. Выручка составила семь тысяч фунтов серебра и часть требующегося золота, но отправку установленной суммы опередила смерть Генриха VI 28 сентября 1197 г. Его уход из жизни был радостно встречен византийцами, так как вместе с ним умерли и его планы подчинения Византии.

Попытка Генриха сделать Византию зависимой была лишь частью его грандиозного плана добиться руководящей роли в христианском мире: никакая соперничающая держава не должна была претендовать на мировое господство, а папа римский – обладать мирскими правами над высшим земным правителем. Представляя себе возрождение империи Карла Великого в условиях XII в., он не мог надеяться напрямую управлять всей Европой, но ограничил свое военное внимание Германией и Италией – своими традиционными владениями; в других местах он старался добиться признания своей власти сюзерена над существующими правителями. Частичного успеха он достиг в распространении своего феодального владычества на Англию, Армению, Кипр, Святую землю, Арагон и Францию. Среди его главных побед на Западе было принесение ему вассальной присяги пленным Ричардом Львиное Сердце с целью обретения свободы. С таким же намерением Генрих подступил к Византии.

Нет никаких данных о том, что Генрих когда-либо планировал во время своего крестового похода напасть на Константинополь. Такие голословные утверждения об этом, сделанные Никитой Хониатом и – позднее – западными хронистами под влиянием успеха Четвертого крестового похода, ничем не подкреплены. На тот момент Генрих хотел только пригрозить Восточной Римской империи, чтобы вытянуть из нее деньги на свои иные рискованные проекты.

Такая точка зрения на цель Генриха подкрепляется несколькими соображениями. В 1194 г. завоевание Сицилии стало возможным благодаря получению первой части выкупа за Ричарда Львиное Сердце – прецедент, который заставил Генриха искать аналогичные источники дохода в других местах. Его требование, адресованное к Византии в Рождество 1196 г., ежегодно выплачивать ему 5 тысяч фунтов золота равнялось необходимой сумме, составлявшей 60 тысяч унций золота тройского веса, чтобы содержать в Сирии армию из 15 тысяч рыцарей (по тридцать унций золота каждому в год) и 1500 сержантов (сержант в средневековой армии – это конный воин недворянского происхождения. – Пер.) (по 10 унций золота каждому в год), как он обещал в своем воззвании в 1195 г. Византия должна была оплатить счет его экспедиции.

Создание Генрихом военных баз в Леванте наводит на мысль о том, что великий Гогенштауфен готовился к завоеванию Византии в отдаленном будущем. Его крестовый поход, особенно постоянный контингент, состоявший из рыцарей и сержантов, обеспечил бы ему сильную позицию в Святой земле. Армянский князь Левон II и Амальрик Кипрский добровольно стали его вассалами в обмен на возложенные на их головы королевские венцы. Еще весной 1194 г. Левон стремился к признанию себя королем, а в 1195 г. по его стопам пошел Амальрик. Обе просьбы были удовлетворены в октябре 1195 г., и эти два князя получили королевские короны во время крестового похода. Возможно, Генрих рассчитывал направить их вооруженные силы против Византии точно так же, как он использовал Ричарда Львиное Сердце против Филиппа Августа. Если бы завоевание Византии в конечном итоге состоялось, Генрих мог бы придать законную силу династическим правам Ирины с целью объединить эти две империи под властью западного императора; однако прямых доказательств существования такого плана нет.

Но почему Генрих VI не ускорил Четвертый крестовый поход взятием Константинополя? Никита предполагает, что Генрих обдумывал это предприятие, и его удержали явная трудность его осуществления, недавнее поражение Вильгельма II и влияние папы римского. Притом что трудности такого нападения, вероятно, были огромными, Вильгельму II и Фридриху Барбароссе до успеха было рукой подать; именно роль папы римского требует дальнейшего изучения. Однако в начале крестового похода в конце 1194 г. – начале 1195 г. нет никаких данных о вмешательстве папы римского на стороне Византии. Фактически с 1192 г. до апреля 1195 г. между Генрихом и папой произошел полный разрыв отношений. Далее, Константинополь и Рим, по-видимому, не поддерживали связь между собой в 1193–1196 гг. Поэтому уверенность Никиты в том, что папа сдерживал Генриха, кажется безосновательной.

После Первого крестового похода Византийская империя выдержала несколько вторжений и угроз нападения латинских армий, а теперь она уступила вымогательствам правителя, войска которого так и не доплыли до Константинополя. Алексей III горел желанием купить защиту от латинского завоевания, которое Генрих VI и не собирался осуществлять всерьез и которое на самом деле сделали для него невозможным продолжавшиеся проблемы в Германии и на Сицилии. О степени успешности запугивания Генрихом было мало известно в Европе, но Филипп Швабский не мог не знать о нем, и это его знание принесло свои плоды позже. Его жена Ирина была постоянным предлогом для вмешательства в дела Византии, а кроткая уступчивость Алексея III уже раскрыла слабость Византии под властью Ангелов.

Глава 9

К торговой монополии: венецианцы

В борьбе между Востоком и Западом разногласия по поводу контроля над торговлей соответствовали политическому соперничеству и религиозному расколу. Желание Венеции обладать монополией сделало неслучайным благосклонное отношение дожа к отклонению Четвертого крестового похода от основной цели для нападения на Константинополь. При вступлении на престол Алексея I венецианцы, которые веками торговали с Византийской империей, пришли ему на помощь в борьбе с Робером Гвискаром; в обмен они получили торговые привилегии, которые дали им возможность далеко обойти другие итальянские города. Ведение торговли между Константинополем и Западной Европой, следовательно, оказалось в основном в их руках, и они предоставляли империи большую часть ее флота. Когда попытки изгнать венецианцев ни к чему не привели, византийцы стали сдерживать их власть, расширяя привилегии их соперникам – генуэзцам и пизанцам.

Мануил Комнин не улучшил византийско-венецианские отношения, когда на пике растущего напряжения 12 марта 1171 г. приказал арестовать всех венецианцев в империи. Некоторые спаслись, но большинство из них попали в тюрьму, а их имущество было конфисковано. После сражения при Мириокефалоне он стал склоняться в сторону примирения с этим адриатическим городом и в 1179 г. освободил некоторых заключенных. Но официально отношения не были возобновлены, венецианский квартал города заново не заселили, а счет за ущерб, причиненный в 1171 г., оставался неуплаченным. Если венецианцы вновь появлялись в Константинополе, то они делали это скрытно и без официального разрешения.

Смерть Мануила мало изменила ситуацию. Венецианские купцы вновь стали приезжать в Константинополь и его окрестности, но не в больших количествах; их почти не затронул геноцид латинян в апреле 1182 г. В то время один из их кораблей встретил много других венецианских судов у мыса Малея, и его моряки воскликнули: «Зачем вы здесь остановились? Если вы не станете спасаться бегством, вам всем конец, потому что мы и все латиняне изгнаны из Константинополя». Больше нет никаких доказательств того, что все это как-то затронуло венецианцев. Ни один историк – даже их собственный – не упоминает об их присутствии тогда в Константинополе, и никакой более поздний хрисовул не ссылается на ущерб, причиненный им в 1182 г. В следующие десятилетия, когда венецианцы старались получить компенсацию за понесенный ущерб, они всегда ссылались на преступление 1171 г., а не резню 1182 г.

Новый император Андроник, поднявшийся к власти на волне народных антилатинских настроений, вскоре обнаружил, что в том ослабленном состоянии, в котором оказалось его государство, ему нужна поддержка из-за рубежа, особенно с Запада. Венеция была единственной значимой морской державой, которой он не причинил ущерб, потворствуя резне латинян; к ней он и обратился. Венецианцы приветствовали эту возможность вновь занять привилегированное положение в империи. Андроник начал с освобождения оставшихся пленников, захваченных в 1171 г., часть которых достигла Венеции в начале 1183 г. Приблизительно в конце этого года торговля, по-видимому, возобновилась, и венецианцы вновь заняли свой квартал в Константинополе. Но венецианское посольство появилось в столице Восточной империи не раньше весны 1184 г.; дож Орио Малипьеро отправил нескольких своих самых авторитетных сограждан: Пьетро Циани (сын покойного дожа Себастиано Циани и сам будущий дож), Энрико Дандоло (тоже будущий дож) и Доменико Санудо (отец будущего герцога Наксоса). Предмет обсуждения и степень достигнутой договоренности неизвестны. Торговые привилегии и квартал уже были возвращены венецианцам, но пристань с двенадцатью двухэтажными домами на ней была предметом споров между византийцами и латинянами, и год спустя она все еще оставалась во владении византийцев. Ввиду грозящего нападения норманнов император, возможно, пожелал заключить военно-морской союз, но венецианцы, очевидно, отказались. Договор от 1175 г. все еще связывал их с Вильгельмом II, и в 1185 г. они не сделали ни одного шага, чтобы помочь Византии в борьбе с норманнами. В феврале того же года венецианцы в Фивах, которые все еще не были уверены в заключении договора между Венецией и Андроником, решили, что следует использовать подтоварную ссуду для торговли за пределами империи до тех пор, пока не будет заключен «мир».

Между Венецией и Византией было заключено соглашение по одному важному пункту – по компенсации за потери венецианцев в 1171 г. Андроник согласился выплатить требуемую сумму в размере 1500 фунтов полновесных золотых иперперов, которые венецианское правительство должно было разделить среди пострадавших пропорционально причиненному им ущербу, записанному в официальных регистрах. Император прислал 100 фунтов золота, которые прибыли в Венецию к ноябрю 1185 г. Выбор времени важен, потому что он совпал с вторжением норманнов: Андроник делал последнюю попытку получить помощь от венецианцев в борьбе со своими врагами. Выплата была сделана отдельным венецианцам по курсу полкарата и половина венецианского пенни за один иперпер, утраченный в 1171 г.; а был: 24 карата к одному иперперу и 480 венецианских пенни к одному иперперу. В 1190 г. части ссуд, выданных до 1171 г., выплачивались из 100 фунтов золота, присланных Андроником, по тому же курсу.

Задолго до того, как эта сумма была распределена между пострадавшими в Венеции, император встретил свою смерть. Его преемник Исаак Ангел столкнулся с теми же проблемами, что и Андроник, и прибег к такому же решению. Ему нужна была военно-морская поддержка, особенно для возвращения Ионических островов, удерживаемых норманнами. После неудачного первого обращения к Генуе были начаты переговоры с посланниками дожа Пьетро Мишелем, Оттавиано Куирино и Джованни Мишелем. В феврале 1187 г. их усилия привели к публикации ряда хрисовул, которые гарантировали венецианцам привилегии и собственность в империи и разъясняли обязательства императора по отношению к венецианцам и их обязательства по отношению к нему; последние впервые стали частью императорского указа. Было выражено сожаление по поводу разлада в отношениях между двумя державами, и превозносились былая военная помощь и лояльность Византии. Впервые с венецианцами обращались как с равными.

Для Исаака самыми важными в договоре были положения, относящиеся к обороне. Венецианцы заключили следующие соглашения:

1. Венеция должна воздерживаться от заключения союзов с любым человеком, коронованным или некоронованным, или каким-либо государством, враждебным Исааку или его роду.

2. В течение шести месяцев с момента получения дожем уведомления о нападении на Византийскую империю врага, использующего от сорока до ста галер, Венеция должна предоставить такое же количество кораблей с командами по сто сорок человек на каждом, большинство которых должно было быть построено за счет Византии.

3. Корабельные капитаны должны были присягнуть на верность Византии и поклясться, что их команды полностью укомплектованы. Размер платы, которую обязаны были обеспечить византийцы, должен быть таким же, как в 1148 г. при осаде Корфу.

4. Для комплектации команд император мог призывать венецианцев в своем государстве. Их флот, равный его флоту по численности, должен был находиться под командованием Византии после присоединения к имперскому флоту, но до этого момента он мог действовать независимо против любого врага, встреченного им на пути.

5. Император мог отправить назад ненужные ему венецианские корабли, но мог и вызвать их обратно в случае необходимости.

6. Если по какой-либо причине венецианский флот не мог приплыть, император мог мобилизовать до трех четвертей венецианцев, проживавших в Константинополе и его окрестностях и на территории до Адрианополя, Абидоса и Филадельфии, и принудительно забрать столько судов, сколько сможет.

7. Этот альянс заменил собой все другие договорные обязательства венецианцев, но не должен был наносить ущерб существующим договорам с императором Западной Римской империи и Сицилией. В случае нападения норманнов до истечения срока действия договора с Вильгельмом в 1195 г. Венеция будет посылать только пятнадцать галер на помощь Византии. В ответ Исаак Ангел согласился помогать Венеции таким же образом в случае нападения на нее саму. Военный союз – хотя и оборонительного характера – был нацелен на Сицилию и Германскую империю, так как Венеция не была заинтересована в содействии повторному завоеванию Византией Италии.

Буллы Алексея I, Иоанна и Мануила Комнина, гарантировавшие торговые привилегии на всей территории империи и освобождение от большинства торговых налогов, были заново выпущены Исааком по просьбе венецианцев, наряду с буллой Мануила, определявшей границы их квартала в Константинополе. Им также были обещаны пристань и район в любом городе, захваченном с их помощью. Дож обязался заставить венецианцев-должников заплатить византийским кредиторам, будь они частными лицами или государственной казной, и император пообещал поступить точно так же с любым своим подданным, имеющим долги перед венецианцами. Восточная Римская империя сохранила право использовать Венецию как свой главный порт въезда в Европу. Имперские чиновники, едущие набирать войско в Ломбардии или по какому-либо иному делу, не наносящему прямой ущерб интересам Венеции, должны были иметь свободный проезд через город. Наемники на службе Византии имели такое же право, если они не приехали из мест, фактически воюющих с Венецией.

Эти вопросы, представлявшие взаимный интерес, были улажены таким образом, чтобы быть приемлемыми для обеих сторон, и удовлетворительно решались на практике. Но урегулирование вопроса о конфискованных венецианских товарах в 1171 г. было более сложным. Отложив на время меры, принятые ненавистным ему предшественником Андроником, Исаак попытался решить вопрос по-новому: путем возврата реального имущества, захваченного Мануилом. Такая вещь, найденная во дворце или монастыре, имперской сокровищнице или каком-либо ином месте, должна была быть изъята имперской комиссией, созданной для этой цели, «точно так же, как будто она была украдена из Нашей сокровищницы». Собственность, которая была куплена добросовестным образом, должна быть выкуплена; даже родственники императора не были освобождены от дознания.

Шестнадцать лет прошли со времени насилия, совершенного с разрешения Мануила: то, что не было потрачено или не износилось, можно было легко спрятать от комиссии. Таким образом, по утверждению венецианского источника, эти поиски Исаак просто оттягивал; но нет никаких свидетельств, что он был неискренен. Чтобы исправить эту неуспешную ситуацию, двое венецианских посланников – Пьетро Корнарио и Доменико Меммо – уговорили Исаака вернуться к плану Андроника и выплатить компенсацию из государственной казны. Под угрозой крестового похода Фридриха Барбароссы Исаак был вынужден принять это предложение, чтобы привязать к себе венецианцев.

В вышедшем в июне 1189 г. хрисовуле признавалось, что по предыдущему соглашению 1400 фунтов золота по-прежнему должны быть выплачены венецианцам; однако Исаак заявил, что он не станет придавать значения сотне фунтов золота, выплаченных Андроником, и будет считать себя обязанным выплатить все 1500 фунтов, из которых он немедленно заплатил 250 фунтов. Оставшееся, по его словам, будет доставлено равными взносами в течение шести последующих лет в размере 208 и одна треть фунта в год, так что к концу 1195 г. вся сумма будет выплачена полностью. Так как венецианцы также потребовали увеличения их квартала в Константинополе стоимостью 50 фунтов золота в год, Исаак передал им бывшие французский и германский районы. Эти два квартала, расположение и история которых мало известны, были учреждены императорскими хрисовулами, но Исаак заявил, что их нынешние хозяева не платили налогов, присылали всего несколько мелких купцов и не были настолько лояльны к Византии, как венецианцы. На Исаака оказало влияние враждебное отношение к приближавшимся германцам, и, вероятно, он также боялся возможного крестового похода французов. Ни то ни другое государство, по-видимому, не было оскорблено его действиями. Венецианцам было разрешено пользоваться выручкой с этих районов, доход с которых должен был стать компенсацией, если император не выполнит своих обязательств по своим ежегодным выплатам.

Исаак сделал все возможное, чтобы выполнить свои обязательства. В венецианских документах упоминается получение первых 250 фунтов иперперов, которые были переданы пострадавшим купцам по курсу один и одна десятая карата за один иперпер, утраченный в 1171 г. Больше золота прибыло к декабрю 1191 г.; оно было распределено по курсу 0,97 карата за иперпер. Дальнейший платеж был разделен в июле 1193 г. по курсу 1,06 карата за иперпер. И хотя, очевидно, были сделаны и другие платежи, не упомянутые в сохранившихся документах, Исаак счел это бремя слишком большим, и в апреле 1195 г. во время своего свержения он еще имел задолженность. Его преемник Алексей III сначала отказался платить. Дож Дандоло в 1197 г. велел своим посланникам потребовать 400 фунтов золота, которые должны были быть выплачены за два года; если невозможно получить так много, они должны были добиться по крайней мере 200 фунтов. Возможно, Алексей заплатил часть этого оставшегося долга или согласился заплатить уменьшенную сумму, так как Никита Хониат пишет, что в 1203 г. 200 фунтов золота из обещанной суммы все еще подлежали выплате.

Революция в Византии 1195 г. была для Венеции катастрофой. Новый правитель не только остановил выплату, но и постарался ослабить власть венецианцев, которой они обладали над экономикой Византии. Он открыто благоволил к соперникам византийцев – пизанцам и даже генуэзцам, чьи пираты грабили его прибрежные города. По отношению к венецианцам он вел себя жестко: взимал налоги с их товаров и судов, что противоречило гарантиям его предшественника, и тайно поощрял пизанцев совершать нападения на венецианские корабли и венецианский квартал в Константинополе. В результате между Пизой и Венецией разразилась война, а венецианские пираты начали грабить византийские суда и собственность. И хотя не было открытой войны между Венецией и Византией, в марте 1196 г. венецианский военный флот появился в Абидосе, вероятно, чтобы сразиться с пизанским; но он также мог напасть и на Константинополь.

Пример морской экспедиции Роджера II, которая в 1149 г. проникла в Босфор, вряд ли остался незамеченным дожем Дандоло. В том же году император Западной Римской империи Генрих VI заставил Венецию и Пизу заключить мир, хотя напряженность между их колониями в Константинополе продолжала сохраняться. Алексей III продолжал враждебно относиться к венецианцам весь следующий год. Вероятно, он рассчитывал на влияние Генриха VI, дружбы которого добился высокой ценой, чтобы тот удерживал их от действий против его государства.

Тем временем между Венецией и Константинополем сохранялось внешнее спокойствие. Посольства, которые должны были заключить новое соглашение, ездили туда-сюда; Алексей использовал их, чтобы обезопасить себя от прямого нападения на империю. Когда первые посланники дожа Дандоло Райнерио Зено и Марино Малипьеро не смогли заключить никакого соглашения, император отправил Иоанна Катафлора протоновелиссима вместе с ними в Венецию для дальнейших переговоров. Договор был составлен начерно, и дож послал Энрико Навиджиосо и Андреа Донато с ним в Константинополь. Сохранились указания Дандоло – единственный документ такого рода из Венеции, который проливает поток света на вопросы венецианских альянсов с Сицилией и Германией, денег, положенных к выплате за конфискации Мануилом, и отношений с Пизой:

«Мы, Энрико Дандоло, милостью Божьей дож Венеции, Далмации и Хорватии, предписываем вам, Энрико Навиджиосо и Андреа Донато, нашим посланникам, чтобы после того, как вы встретитесь с владыкой императором и представите ему наши письма и скажете приветственную речь, как ваше благоразумие подскажет вам, вы должны изложить причину приезда вашего посольства: если он желает, чтобы договор в том виде, в каком он составлен, был утвержден, так тому и быть. Но если он скажет хоть слово о пункте про короля Сицилии, которое в нем содержится, и заявит, что этот случай уже в прошлом и он хочет включить в формулировку условие, что мы должны оказывать ему помощь в борьбе против Сицилии и Апулии, скажите тогда, что мы еще не обдумали этот вопрос и ничего не поручили вам в связи с этим, по каковой причине вы ничего не можете сделать в этом отношении. Но если он захочет, чтобы в нем [договоре] был отложен вопрос о статусе Сицилии и Апулии, то пусть так и будет, но никак иначе. А если он не хочет никак иначе, то попытайтесь искусно подтолкнуть его к отправке к нам его посланников.

Если, более того, он упомянет пункт об императоре Германии и захочет убрать его, скажите, что мы отправили вас с честными намерениями и не подразумевали это и ничего не говорили вам об этом. По этой причине вы не можете сделать иначе, как вам велено, а если он не захочет подписывать договор, пока этот пункт не будет убран, вы не должны позволить этому случиться, а должны постараться склонить его к отправке к нам своих представителей. Однако если он согласится и захочет оставить все как есть, то вы и другие посланники, если они там будут находиться – а если нет, то вы одни, – должны подтвердить, что мы, как у нас принято, уполномочены дать клятву добросовестно соблюдать этот договор и сдержим свою клятву. Если он отправит к нам вместе с вами своих представителей, а также свои хрисовулы с этой целью, чтобы уточнить те вещи, которые другие уже уточнили; и если он даст вам или каким-то иным образом пришлет со своими посыльными четыреста фунтов иперперов, которые нам полагаются за два года… а если он не готов отправить или отдать четыреста фунтов, а даст или пришлет по крайней мере двести – соглашайтесь. И все же если он не захочет дать или прислать даже двести фунтов, а даст нам хрисовулы, подтверждающие, что они нам полагаются, то от этого не следует отказываться.

Более того, мы предписываем вам, если окажется необходимым потратить какие-то средства на решение проблемы с пизанцами, то, посоветуясь с умными людьми в Константинополе, связанными клятвой вести расследование этой проблемы добросовестно и честно, потратьте столько, сколько вам и им покажется правильным, из доходов старой и новой даты. И если встанет вопрос о заключении перемирия между нами и ними, то в присутствии капитанов флота, все еще находящихся на нашей службе, по их совету и совету других умных людей, связанных клятвой с этой целью, стольких, сколько вам покажется достаточным, у вас есть полномочия договориться с ними [пизанцами] о том, что вам и другим покажется правильным. Но если капитаны уже отбыли, а вопрос о заключении перемирия будет поднят, делайте то, что покажется правильным вам и тем, кого вы привлечете себе в советчики».

Навиджиосо и Донато (позднее к ним был послан Бенедетто Гриллиони) не сумели выполнить свою миссию, но возвратились в Венецию с императорским посланником – пансевастом севастом Иоанном Номокопулосом. Ради венецианской торговли дож был полон решимости добиться заключения соглашения и отправил Пьетро Мишеля и Оттавио Куирино в Константинополь, где они добились заключения договора с Димитрием Торником, логофетом дрома. Изложенный в булле, опубликованной в ноябре 1198 г., он был отвезен в Венецию протонотарием (первый или главный секретарь высшей судебной инстанции, второе лицо после патриарха. – Пер.) Феодором Ауликаламосом.

Как можно понять из инструкции Дандоло, главными спорными вопросами были пункты о помощи Венеции Византии в случае нападения на нее Сицилии или Германской империи. Это разграничение было сугубо теоретическим, так как Генрих VI правил и той и другой. Однако смерть Генриха дала возможность компромисса. Положения об обороне в хрисовуле Исаака от 1187 г. повторились лишь со словесными изменениями, а всякое упоминание о Сицилии было убрано, и договор, как было четко сформулировано, был действителен против короля Германии. На тот момент крах империи Гогенштауфенов побудил венецианцев связать свою судьбу с Византией.

В обмен на эти обещания помощи Алексей III возобновил гарантии, данные его предшественниками – Алексеем I, Иоанном II, Мануилом I и Исааком Ангелом. Он своим указом подтвердил, что венецианцы должны быть освобождены от каких бы то ни было торговых пошлин при купле-продаже на территории империи или при перевозке своих товаров через ее территорию; чтобы не оставлять никаких лазеек, он приложил подробный список провинций и городов, где венецианцы обычно вели торговлю. Правители провинций и управляющие монастырскими землями и поместьями членов императорской семьи были предупреждены, чтобы они не препятствовали венецианским купцам. Эта повторная декларация их привилегий явилась результатом недавних нарушений Алексеем своих обязательств, но, несмотря на свои обещания, он, очевидно, продолжал взимать налоги с их имущества и кораблей.

Наконец, было сделано четкое заявление о юридическом положении венецианской колонии. В былые времена, как посетовали посланники, купец, на которого подавал в суд византийский гражданин и с которого была снята вина судьей-венецианцем, часто снова представал перед византийскими судьями, бывал осужден и попадал в тюрьму. Теперь Алексей огласил в указе, что денежные иски должны рассматриваться судьей той же национальности, что и ответчик. Истец должен иметь на руках письменное обвинение, составленное священником, судьей или нотариусом, на основании которого должно быть вынесено решение. Вновь прибывшие венецианские посланники и судьи должны были представить свои верительные грамоты логофету дрома или его заместителю, затем пойти в венецианскую церковь и в присутствии главных венецианских резидентов дать клятву действовать справедливо во всех случаях без предубеждения по отношению к византийцам. В случае убийства или серьезного бунта логофет дрома или в его отсутствие начальник городской стражи должен был взять отправление правосудия в свои руки. В случае скандала или потасовки пострадавшая сторона должна подавать иск в суд своего противника, за исключением знатных византийцев, которые могли обратиться в свои суды. Отправление правосудия должно было осуществляться не более чем в пятнадцатидневный срок. Император также пообещал, что его представители больше не будут захватывать имущество венецианца, умершего, не оставив завещания. Обновив таким образом свои торговые и судебные привилегии, этот город на Адриатике был готов заново утверждать свое главенство в Восточной империи.

В конце концов, надежды, основанные на этом урегулировании, так и не осуществились. Венецианские купцы продолжали вести свои дела в византийских городах, но их неофициальные гонения Алексеем III и его чиновниками продолжались. Недовольство его вероломством и желание вернуть добрые времена правления Исаака II оказали влияние на венецианцев, когда князь Алексей – сбежавший сын Исаака – появился в Италии и попросил помощи в возвращении ему его наследства. Неспособность Четвертого крестового похода оплатить свой долг Венеции, присутствие молодого князя, придававшее законность их попытке, и их собственные притеснения от существующей византийской власти – все это, вместе взятое, побудило венецианцев оказать поддержку претенденту на византийский трон.

Их решение укрепилось благодаря характеру дожа Энрико Дандоло. Причины его злости на Византию трудно понять. Будучи уже пожилым человеком на момент своего избрания дожем в 1192 г., он до этого был посланником Венеции при дворе Мануила Комнина после событий 1171 г., а в 1184 г. снова вел переговоры с Андроником. Теперь он был полностью или частично слепым, но в противоположность легенде эта его слепота не была результатом жестокости византийцев. С горечью Никита Хониат рисует портрет правителя, полного решимости отомстить за все обиды, причиненные его народу: «Не самую малую опасность представлял собой тогдашний дож Венеции Энрико Дандоло – калека по зрению и человек пожилого возраста, но самый завистливый и вероломный противник римлян [византийцев]; будучи ловким обманщиком, называвшим себя самым хитрым из всех хитрецов и утверждавшим, что только смертный приговор может стать мщением римлянам за их жестокость по отношению к его народу, он считал и подсчитывал в уме, сколько зла причинили венецианцам правители – братья-Ангелы, а до них Андроник, а еще раньше Мануил, обладавший скипетром власти над римлянами». Со всеми этими притеснениями, считал Дандоло, можно покончить навсегда, если посадить на трон Константинополя императора, контролируемого Венецией.

В десятилетия, предшествовавшие Четвертому крестовому походу, предприимчивые венецианские купцы продолжали все глубже проникать в империю, несмотря на все препятствия. Города и провинции, перечисленные в хрисовуле Алексея II, свидетельствуют об их энергии, и многочисленные документы, связанные с ведением частного бизнеса, рассказывают такую же историю. Каждый год три флота галер отправлялись из Венеции в Константинополь; один флот выходил из гавани в начале весны и возвращался в сентябре, другой отплывал в июне или начале июля и возвращался поздней осенью, а третий отправлялся в путь в августе, проводил зиму за границей и должен был вернуться на родину к Пасхе. Отдельные корабли выбывали, чтобы торговать в портах, расположенных вдоль пути следования флота, и на обратном пути вновь присоединялись к нему. Венецианские корабли также торговали напрямую из Константинополя с Александрией, Сирией и Киликийской Арменией. Периодически использовалась транспортировка товаров по суше из Дураццо в Фессалоники и Константинополь или в Фивы и Коринф, возможно, из-за риска нападения пиратов в Эгейском море. Товары указывались редко, за исключением каких-нибудь контрактов, связанных с поставками оливкового масла в Спарту и Модон; известные венецианские колонии в других местах наводят на мысль о характере торговли. Фивы – важный торговый центр Венеции производил высококачественный шелк; Альмирос экспортировал фессалийское зерно (венецианская колония там была такой большой, что, когда в 1171 г. Мануил нанес удар по венецианцам, они бежали оттуда на двадцати кораблях); оливковое масло и вина поставлялись с Пелопоннеса, а из Константинополя везли многочисленные дорогие ткани и другие предметы роскоши, произведенные там или привезенные с Востока. В обмен на эти ценные товары венецианцы предлагали сырье, дешевые ткани, рабов и золото. Жившие в империи итальянцы торговали также с турками из Коньи: в 1192 г. один такой торговец, возможно венецианец, жил в Армале в долине Меандра, где он был так хорошо известен, что будущий узурпатор из Константинополя разыскал его, чтобы спросить путь в Конью; в этом городе купец использовал свое влияние, чтобы организовать беседу своего протеже с правителем сельджуков. Их процветание и коммерческие возможности не делали венецианцев милыми сердцу византийцев.

Главная колония венецианцев находилась в Константинополе, где они занимали самый большой из всех латинских кварталов. И даже он был слишком мал, чтобы вместить их, и многие были вынуждены арендовать дома в других частях города. Венецианский квартал был расположен вдоль Золотого Рога на полпути между Босфором и стенами на суше. Он имел в длину почти треть мили и чуть больше одной десятой мили в ширину; к его центру шла Морская стена, параллельно которой с каждой ее стороны тянулись две главные улицы квартала. В этой стене были трое ворот: ворота Друнгария, Еврейские ворота (или Перамские) и ворота Святого Марка. На заливе Золотой Рог три пристани принадлежали венецианцам. Двух- и иногда трехэтажные дома плотно стояли в тесном квартале; на первом этаже обычно располагались магазины и складские помещения, а жилые комнаты – наверху. Венецианцев было много: к 1171 г., по непроверенным данным, двадцать тысяч венецианцев уже прибыли в империю, а десять тысяч были схвачены по приказу Мануила в одном только Константинополе. Вероятно, их численность стала даже еще больше после того, как Андроник разрешил им вернуться.

Внутренняя организация венецианской колонии в Константинополе не определена в сохранившихся документах. Венецианские посланники, приезжавшие для ведения переговоров с императором, становились ее административными главами на время своего пребывания; в другие времена есть данные о судьях, совете благоразумных людей и сборщике доходов для венецианского правительства. После 1204 г. эта свободная организация стала централизованной под властью подесты. Мануил I заставил венецианцев и других латинян, постоянно проживавших на территории империи, принять особое гражданство, которое обязывало их оказывать помощь в ее обороне; их называли латинским словом в греческой транслитерации burgenses. И хотя после 1180 г. нет никакого определения статуса burgenses, их обязанность воевать за византийцев при необходимости была включена в договор с Исааком II и повторена Алексеем III. Их юридический статус в империи был определен в хрисовуле от 1198 г. Запись о деле в 1184 г. свидетельствует об отправлении правосудия между венецианцами: перед посланниками дожа предстали двое претендентов на несколько домов; один истец зарегистрировал свою жалобу, и судья был выбран по взаимному согласию. Он выслушал иск и запросил доказательство прав ответчика; когда ответчик не сумел представить имеющие законную силу документы или другие убедительные свидетельства, приговор был вынесен не в его пользу. Запись об этом деле была составлена и подписана судьей и двумя свидетелями. Занятые своими торговыми делами венецианцы не нуждались в контроле. Их усилия были направлены на то, чтобы помешать установить над собой власть Византии.

Духовенство венецианского квартала имело больший вес, чем светская власть. Как подарки дожа большинство домов в квартале были переданы во владение церквям или монастырям Венеции или Константинополя, которые они сдавали внаем. Дьяконы в церквях этого квартала служили нотариусами и регистрировали коммерческие сделки, а также выступали в роли исполнителей завещания умерших венецианцев. Церкви хранили имущество усопших до востребования. Главной церковью венецианцев была церковь Святого Акиндина, которая контролировала единицы мер и весов в квартале. Другими значимыми храмами были церковь Святого Марка (очевидно, зависимая от монастыря Святого Георгия в Венеции), церковь Святой Марии де Карпиани и церковь Святого Иоанна де Корнибуса. Был и по крайней мере один венецианский монастырь Святого Николая, а возможно, и больше. Этот религиозный истеблишмент был зависимым от епископа Венецианского, так называемого епископа Кастелло, которому платилась десятина с имущества усопших венецианцев. Патриарх Градо получил от папы римского право назначать епископов во всех венецианских колониях, но нет никаких доказательств того, что хоть кто-то был назначен. После Четвертого крестового похода венецианцы захватили самый важный церковный приз – Константинопольский патриархат.

Теоретически венецианцы были лояльными подчиненными императора, обязанными помогать ему в случае нападения иностранной державы и в награду получившими право торговать в пределах империи, не платя никаких пошлин. На деле их положение было неопределенное: они подчинялись изменчивой политике императора, более заинтересованного в обогащении самого себя, нежели в обеспечении безопасности своего государства. Дож Дандоло, ненавидевший византийцев, легко убедил своих сограждан присоединиться к крестовому походу, который мог отклониться от своего пути и направиться на Константинополь.

Глава 10

Соперники Венеции: Генуя и Пиза

В связи с развитием других торговых центров главенство венецианцев в торговле с Левантом не могло оставаться неоспоренным. Комнины активно стремились избежать монополии венецианцев путем расширения привилегий Генуе и Пизе. Пизанцы были первыми, кого пригласили в Восточную империю, потому что они присоединились к Алексею I в борьбе с Боэмундом Антиохийским. В 1111 г. они получили право торговать в Константинополе и основали свою колонию на берегу залива Золотой Рог, которая процветала почти непрерывно до середины правления Мануила Комнина. Однако в 1162 г. Пиза вступила в союз с Фридрихом Барбароссой, и Мануил заставил пизанцев в Константинополе переселиться за пределы городских стен. Лишь в 1170 г. во время подготовки своего удара по венецианцам он все же разрешил им вернуться в свой бывший квартал. В конце своего правления, когда император восстановил свои альянсы на Западе, пизанский посланник Булгарино ди Анфосо посетил Константинополь, но его цель и итоги визита неизвестны. В отсутствие венецианцев после 1171 г. пизанцы в Константинополе процветали.

Генуэзцы, напротив, появились на месте действия сравнительно поздно, и их положение в Константинополе было не таким надежным, как положение их соперников. В 1155 г. Мануил впервые обратился к Генуе в поисках союзников против норманнов; несколько лет спустя переговоры подошли к концу, и им был предоставлен квартал в столице. Но в 1162 г. из-за германо-генуэзского альянса Мануил разрешил венецианцам, пизанцам и местному населению разграбить этот квартал. Отношения между Византией и Генуей временно прекратились до конца этого десятилетия. И хотя приблизительно в 1169 г. генуэзцам были возвращены их имущество и привилегии, в начале 1171 г. венецианцы снова разграбили их магазины и дома. Позже генуэзское посольство потребовало возместить ущерб от этих актов насилия в размере 84 260 иперперов. Маловероятно, чтобы Мануил заплатил так много, но какая-то договоренность была достигнута, так как еще до его смерти генуэзцы вновь обосновались в Константинополе. Один генуэзский купец по имени Бальдовино Гверчио стал преданным приверженцем Мануила и получил от него дом и земли в качестве пронии; в 1179 г. его корабли доставили в Константинополь принцессу Агнессу Французскую – невесту Алексея II. К концу правления Мануила купавшаяся в императорских милостях генуэзская колония в Византии закладывала фундамент своего будущего величия.

Под властью императрицы-матери Марии-Зены и Алексея протосеваста пизанцы и генуэзцы стали преуспевать еще больше, но конец успеху положила бойня латинян. На момент попытки Марии Порфирородной и ее мужа Ренье Монферратского совершить государственный переворот пизанцы, по-видимому, были горячими сторонниками правящего режима: пизанский хронист пишет, что они обрели большую популярность и заслужили похвалу за помощь и советы во время этой кризисной ситуации. Их статус burgenses, по-видимому, означал своего рода коллективную вассальную зависимость, обязывающую их «помогать и советовать». Генуэзцев, возможно, сдерживало дружеское отношение их города к семье Монферратских. В латинской резне погибли или были изгнаны все члены существовавших на тот момент торговых общин; пизанцы и генуэзцы были главными пострадавшими, но сколько из них было убито и отдано в рабство, точно узнать невозможно. Генуэзцы потом утверждали, что потери их имущества составили 228 тысяч иперперов – сумма, более чем вдвое, по словам венецианцев, превышавшая сумму конфискованного Мануилом Комнином в 1171 г. Но даже эта огромная цифра, вероятно, не охватывает все богатство генуэзской колонии, так как у более осторожных людей было достаточно времени, чтобы скрыться со своими ценностями. Спасавшиеся бегством итальянцы наводнили византийские монастыри и города на близлежащем побережье и островах, навлекая на них бедствие в лице итальянских пиратов, которые заполоняли Эгейское море до Четвертого крестового похода.

После свержения Андроника генуэзцы загорелись желанием вернуться на византийский рынок. В 1186 г. торговые корабли с посланниками Николой Маллоне и Ланфранко Певере отправились в Константинополь, но их миссия не увенчалась успехом и была первой в череде неудач. Торговля продолжалась в рамках временной договоренности. В декабре 1188 г. Исаак объявил, что он был бы рад достичь соглашения с одним из предыдущих посольств на тех же условиях, которые были изложены в хрисовулах Мануила, но генуэзцы неоднократно поднимали новые вопросы и выдвигали неприемлемые требования. Тем временем из-за того, что кто-то донес Исааку на Бальдовино Гверчио (наверное, о его пиратской деятельности во время правления Андроника), он написал императору письмо в свою защиту. Исаак принял его заявление, объявил, что благосклонно относится к генуэзцам, помня об их былой лояльности Византии, и сказал, что надеется на примирение. На тот момент в декабре 1188 г. ему нужна была информация о готовившемся Третьем крестовом походе, и он попросил Гверчио помочь его представителям, включая логофета дрома Иоанна Дука Каматира, в пересылке тех сведений, которые они собрали.

Затем император послал одного из своих фаворитов Константина Месопотамского в Геную, где было заключено соглашение с ее общиной. После возвращения Месопотамского в Византию с Симоном Буфферио для подтверждения соглашения Исаак заявил, что Константин превысил свои полномочия; переговоры снова провалились. Генуэзский подеста Манегольдо дель Теттуччо из Брешии теперь проявил инициативу и отправил к императору некоего Танто. Исаак ответил в октябре 1191 г., что он приветствует этот шаг, но у Танто не было полномочий вести с ним переговоры. В конце концов подеста отправил посланников с достаточными полномочиями – Гульельмо Торнелло и Гвидо Спинулу, с которыми в апреле 1192 г. Исаак достиг договоренности.

Требования генуэзцев были чрезвычайно высокими. Послы пожелали, чтобы было выполнено соглашение, ранее заключенное Константином Месопотамским, включая: компенсацию ущерба, понесенного при Андронике, в размере 228 тысяч иперперов; немедленную единовременную выплату ежегодных подарков, узаконенных Мануилом Комнином, за три прошедших года и десять будущих лет по годовой ставке 500 иперперов и два отреза шелка общине и 60 иперперов и один отрез шелка архиепископу; возмещение пошлин, взысканных с генуэзских кораблей с 1185 г.; возврат всех кораблей, захваченных с 1182 г., и сокращение пошлин до 2 процентов; существенное расширение генуэзского квартала в Константинополе; увеличение ежегодных даров.

Против самого важного требования – требования возмещения потерь во время геноцида латинян – переговорщик со стороны Византии логофет дрома Димитрий Торник выдвинул угрозу выставить ответные требования за ущерб, причиненный генуэзцами византийской собственности. Обе стороны согласились не затрагивать эти вопросы. В других пунктах Исаак уступил меньше, чем можно было ожидать: он согласился немедленно выплатить подарки за три года по старой ставке и продолжать выплаты в течение следующих полутора лет по 600 иперперов в год общине и сотне – архиепископу; генуэзский квартал был расширен, особенно за счет новой пристани и подаренного дворца Каламанос (его также называли дворцом Ботаниатов) с прилегающими к нему домами в районе Калибия, находящемся к юго-западу от генуэзской колонии на берегу Золотого Рога; пошлина была установлена в своем прежнем размере 4 процента; генуэзцы должны были пользоваться всеми правами, дарованными им Мануилом в 1170 г., но ежегодно обязаны были заново присягать на верность империи и платить все налоги на торговые сделки, заключенные в их квартале. Исаак повторил центральную часть буллы Мануила вместе с клятвой генуэзского посланника Мануилу, добавив к ней клятвы Торнелло и Спинулы в том, что община будет соблюдать их договор. Этот документ был отвезен в Геную императорским секретарем Никифором Пепагоменом и переводчиком Герардом Аламанопулосом, и 2 августа 1192 г. генуэзские консулы и народ согласились на его условия. На тот момент дружеские отношения были восстановлены; несмотря на поступки Андроника, мир был достигнут для империи за удивительно маленькую цену.

В начале правления Исаака Пиза предпочитала союз с Фридрихом Барбароссой соперничеству с Венецией и Генуей за торговлю в Константинополе. Во время Третьего крестового похода этот город был, по-видимому, рьяным сторонником плана завоевания византийской столицы Фридрихом. Только после смерти Фридриха и провала первой попытки Генриха VI захватить норманнское королевство пизанский подеста Теттуччо отправил своих послов Райнерио Гаэтани и Сигерио вести переговоры с Исааком и его логофетом Димитрием Торником. Сначала пизанцы потребовали: уплаты займов, выданных пизанскими гражданами в Святой земле Андронику Комнину, когда тот был еще простым гражданином, и брату императора – будущему Алексею III Ангелу, когда тот был пленником графа Триполи; компенсации за ущерб, причиненный Андроником, и последующую утрату дохода с квартала; выплаты ежегодных даров, полагающихся за последние восемь лет собору и епископу Пизанскому, которые были установлены в том же размере, что и задолженность общине и архиепископу Генуэзскому соответственно; восстановления всех былых привилегий пизанцев. Исаак или его логофет возразили, что пизанские пираты украли столько же византийских богатств, сколько Андроник отнял у пизанцев. Тогда пизанцы переиначили свои требования: все права и имущество пизанцев в Константинополе должны быть возвращены им; ежегодные дары должны быть увеличены до 600 иперперов и двух отрезов шелка собору и сотни иперперов и одного отреза шелка епископу; четырехпроцентная пошлина должна быть установлена на все экспортируемые и импортируемые товары; пизанцы должны получить разрешение подавать в суд иски на причинение ущерба любыми существующими или бывшими чиновниками, виновными в притеснениях пизанцев в годы правления Андроника, а казна должна ответить за действия тех чиновников, которые уже умерли.

В своей февральской булле 1192 г. Исаак удовлетворил большинство этих требований. Он подтвердил владение пизанцами своим значительно расширившимся кварталом, расположенным вдоль Золотого Рога, увеличил ежегодные дары, как они того хотели, установил пошлину в размере 4 процентов и гарантировал им компенсацию понесенного ими ущерба из государственной казны. Пизанцы вновь присягнули на верность Византийской империи, и Исаак заново издал буллы Алексея I за 1111 г. и Мануила за 1170 г.

Император удачно провел сделку с Генуей и Пизой. Тот факт, что окончательные переговоры велись одновременно с обоими городами, возможно, привнес элемент соревнования за права и привилегии и сработал в его пользу. Представители этих двух городов не сообщали друг другу, как развиваются их переговоры, но логофет Торник, который вел дела и с теми и другими, возможно, ронял осторожные намеки им по очереди. Эти предположения могут быть объяснением – в свете геноцида латинян – крупной дипломатической победы Исаака.

Вскоре после заключения этих двух договоров итальянские пираты совершили необыкновенное по масштабу варварство. Флот мародеров под командованием генуэзца Гульельмо Грассо, но в который также входили пизанские корабли под командованием своих собственных капитанов, вторгся в южную часть Эгейского моря. Войдя в гавань Родоса под дружественной маской, они разграбили город и начали совершать нападения на торговые корабли в открытом море неподалеку от Родоса и вдоль побережья Памфилии – в регионе, уже и так достаточно пострадавшем от пиратов. Здесь снова под маской дружбы они попали на венецианское судно, шедшее из Александрии в Константинополь, на борту которого были византийские и венецианские купцы и их товары, а также византийское посольство, возвращавшееся от Саладина. Также там находились послы самого Саладина и большое количество богатых подарков, которые они везли императору. Захватив добычу, пираты перебили всех на корабле, включая послов; исключение было сделано для нескольких пизанских и генуэзских купцов. Подарки Саладина, включавшие лошадей, мулов, ливийских диких животных для охоты, дорогую древесину и драгоценные металлы, были оценены Исааком в сумму 6675 иперперов. Но на этом корсары не закончили. Они встретили ломбардский корабль, вероятно, из Апулии, который вез из Константинополя на Кипр византийское посольство, включая епископа Пафоса, брата Хью-испанца и имперского вассала – рыцаря Пипина Пизанского. Грассо со товарищи разграбил корабль, убил ломбардцев и захватил епископа для выкупа за 600 иперперов; Хью и Пипин были отпущены на свободу. Исаак подсчитал византийские потери от этих двух налетов, которые составили более 96 тысяч иперперов.

Такие преступления невозможно было дальше терпеть. Толпа горожан Константинополя, которые сильно пострадали от этих грабежей, потребовала, чтобы император в качестве компенсации захватил имущество генуэзцев и пизанцев. Исаак уступил их требованиям настолько, что заставил обе колонии внести большие суммы в казну в качестве гарантии того, что общины возместят ущерб; вся оставшаяся собственность в их кварталах стала считаться потенциальным возмещением убытков. Генуэзцы были вынуждены передать 20 тысяч иперперов, которые они получили в ноябре 1192 г. от своих купцов, приплывших в Константинополь на корабле Энрико Невитела.

В том же месяце Исаак отправил письмо в Геную, которое отвезли Питер-англичанин и генуэзец Пьетро Пандоло; в нем было изложено все, что случилось, и содержалось предупреждение о том, что, если город не возместит ущерб, причиненный его подданными, имущество генуэзского квартала будет конфисковано. Община города отправила Бальдовино Гверчио и Гвидо Спинулу вести переговоры с Исааком, и в октябре 1193 г. император издал новый хрисовул, в котором было объявлено, что дело улажено и генуэзцы вернули себе его благосклонность. Посланцы заявили, что пираты были изгнаны из Генуэзской республики и будут переданы византийцам, если их поймают, а также подчеркнули, что несправедливо наказывать целый город за дурные поступки нескольких его граждан. Были приняты меры к тому, чтобы Генуя удовлетворила претензии империи, а император возвратил наличность, взятую в залог. Более того, император пообещал, как того требовали генуэзцы, что он больше никогда не будет забирать их собственность в Константинополе без предварительного обращения к коммуне за правосудием. Было объявлено, что все прошлые соглашения и привилегии генуэзцев снова в силе. В оставшиеся годы правления Исаака отношения между ним и Генуей были мирными.

Ситуация с Пизой оказалась сложнее. После резни латинян корабли из этого города возглавили пиратские набеги в византийских водах. Устье реки Финеки в Ликии стало известно как «Пизанский порт» из-за пользовавшихся им пизанских корсаров. В 1191 г., возвращаясь из Третьего крестового похода, Филипп Август захватил там и уничтожил четыре пиратских корабля, хотя их команды сбежали на берег и спаслись. На следующий год, в то же самое время, когда Исаак отправил жалобу в Геную, он написал и в Пизу, очевидно, в схожих выражениях, и в 1193 г. пизанцы подготовили посольство для отправки к нему в Византию. Но еще до того, как прибыли Альбито Альбитоне и Энрико де Перласцио, в Абидосе появилась флотилия из пяти пизанских кораблей, где пизанцы под видом враждебных действий против Венеции нанесли большой ущерб византийцам. Исаак сначала прислал захватчикам приказ убираться, затем заставил представителей пизанской колонии посетить их и уговорить послушаться приказа. В конечном счете он был вынужден изгнать их с помощью византийских кораблей.

Исаак приветствовал пизанских посланников в Константинополе, и переговоры пошли гладко. Имущество, захваченное в 1192 г., было возвращено, предыдущие хрисовулы были обновлены, торговля возобновилась. Когда все дискуссии уже почти завершились, в Мраморном море появились два других пизанских корабля и начали уничтожать суда в окрестностях столицы. Когда византийские купцы снова начали возмущаться, Исаак настоял на компенсации из Пизы. Договоренность была достигнута с посланниками, которые поклялись, что коммуна согласится на это, – то есть сами они не превышали свои полномочия или каким-либо иным образом не нарушали полученные инструкции. Однако когда они вернулись в Пизу с императорской буллой, народ отказался поддержать клятву, данную этими представителями, и утвердить договор.

Исаак, преследуемый корсарами, настойчиво продолжал добиваться поддержки Пизы. В сентябре 1194 г. он отправил латинского переводчика Якоба-пизанца с письмом, в котором просил, чтобы пизанцы прислали денег в качестве компенсации за преступления, совершенные их соотечественниками. Ущерб Византии был такой огромный, писал он, что его невозможно восполнить экспроприацией собственности отдельных преступников; невозможно также предъявлять претензии к коммуне за каждый инцидент. В Пизе консулы договорились, что город предпримет решительные меры к тому, чтобы изгнать пиратов из византийских вод, а официальные лица их колонии в Константинополе будут сотрудничать в этом деле, но снова народное собрание отказалось одобрить действия консулов. Таково было положение дел на момент свержения Исаака. Из-за нежелания населения Пизы взять на себя ответственность за действия отдельных людей, серия изнуряющих переговоров ни к чему не привела.

Переворот 1195 г. в Константинополе не решил проблему пиратства. Новый правитель Алексей III, сначала недружелюбно настроенный по отношению к генуэзцам, позволил великому дуке Михаилу Стрифну произвольно наложить штраф на некоего Гаффорио (или Каффаро) – купца в Константинополе. Этот человек, достаточно высокопоставленный, чтобы командовать генуэзским флотом в сирийских водах несколькими годами ранее, собрал немало кораблей для того, чтобы обрушить свою месть на острова и побережье Эгейского моря. Самым большим его успехом было, по-видимому, разграбление Атрамиттия, расположенного на побережье Малой Азии. Когда имперские чиновники осознали эту опасность, они послали на борьбу с ним Иоанна (Джованни) Стириона – калабрийского пирата, поступившего на службу к Исааку II. Флот Стириона был застигнут врасплох флотом Гаффорио у Сестоса, и сам он был захвачен в плен. Теперь Алексей сделал вид, что хочет заключить мир, подкупив Гаффорио. При посредничестве некоего генуэзца из Константинополя он, очевидно, выкупил Стириона, послал Гаффорио 600 фунтов золота и предложил ему одну из византийских провинций. Тем временем в Золотом Роге был готов новый флот и снова под командованием Стириона. Так как Пиза была тогда в состоянии войны с Генуей за контроль над Корсикой, Алексею без труда удалось нанять пизанских корсаров в свой флот. Пока Гаффорио вел переговоры, византийцы напали на него и убили, дав возможность только четырем его кораблям уйти в Италию.

Следуя примеру своего брата, Алексей возложил на генуэзцев в Константинополе ответственность за преступления Гаффорио и многих из них заключил в тюрьму, а также приостановил действие их торговых привилегий. У Бальдовино Гверчио были конфискованы его владения, как и дворец Каламанос, который Алексей передал своей германской гвардии. В 1198 г. Генуя отправила врача Николо Барбаро в Константинополь, чтобы отречься от действий пиратов и попросить освобождения генуэзских пленников и восстановления торговли. В марте 1199 г. Алексей через Николо дал свой ответ, заявив, что все прощено, и попросил прислать официальное посольство для заключения договора. Однако он добавил, что генуэзские корсары, которые по-прежнему часто наведывались к его берегам под предлогом войны с Пизой, не избегнут наказания. (Но такие пиратские налеты совершали не только итальянцы: византийцы, особенно критяне, тоже грабили генуэзские торговые корабли.) Тем временем генуэзцы все тянули с отправкой посольства, которое ждал император, и в течение какого-то времени все так и оставалось.

Взойдя на трон как ярый враг венецианцев, Алексей III намеревался использовать пизанцев как противовес главенству островного города в византийской торговле. Так как Венеция и Пиза уже находились в состоянии войны, он подстрекал пизанскую колонию в Константинополе напасть на венецианскую. И хотя в 1196 г. между ними в Италии был заключен мир, между этими двумя кварталами продолжались столкновения. Пизанские корабли, главным образом пиратские, служили основой имперского флота. Вскоре после вступления на престол Алексей отправил посланников в Пизу с предложением заключить еще один договор в отношении прошлой деятельности пиратов, которое, по-видимому заинтересовало пизанцев, хотя они и не спешили претворять его в жизнь. 22 июля 1197 г. подеста занял двести пизанских фунтов для финансирования посольства. 6 сентября для посланников – Угуччионе ди Ламберто Боно и Пьетро Модано – были готовы инструкции, но 18 июля 1198 г. к ним был добавлен еще один параграф. Вероятно, они отправились в путь позднее в том же году, но нет никаких доказательств их присутствия в Константинополе раньше июня 1199 г. Возможно, эту задержку отчасти объясняет опасность встречи с пиратами.

Посланники получили указания: 1) добиться по возможности сокращения существующей четырехпроцентной пошлины; 2) получить подтверждение пизанских владений и прав, особенно в Константинополе, Альмиросе и Фессалониках, а также разрешение расширить их квартал в столице и право иметь наместника в Фессалониках; 3) извиниться перед императором за то, что Пиза не сумела изгнать пиратов из византийских вод; 4) помириться с венецианской колонией и решить различные другие вопросы, связанные с внутренними вопросами пизанской концессии. Соглашение было достигнуто, и Алексей III издал хрисовул, который с той поры был утрачен. Его части можно восстановить по другим свидетельствам, главным из которых является запись денежных поступлений и расходов Пизанского квартала, датируемая 30 июня 1199 г., в которой уточняется вознаграждение за составление и опечатывание буллы. В пизанскую колонию в Фессалониках был послан наместник, а в Константинополе к пизанскому кварталу прибавили новую пристань и, возможно, какую-то еще собственность. Ежегодные дары, преподносимые собору и епископу Пизанскому, были возобновлены. И хотя пошлина, очевидно, осталась без изменений, окончательный договор был благоприятным для Пизы. Город теперь обладал неофициальным превосходством на византийском рынке и достиг пика своего коммерческого процветания. Однако это господство было недолговечным, так как успех Венеции в Четвертом крестовом походе и разрастание торговой империи Генуи оставили тосканский порт позади.

Пиза утратила благосклонность императора перед Четвертым крестовым походом, так как двое пизанцев, вероятно, для собственной выгоды помогли князю Алексею – сыну сверженного Исаака Ангела бежать в Западную Европу. Алексей III дал своему ослепленному брату значительную свободу, включая возможность связываться с иностранцами, и Исаак воспользовался своими привилегиями. В 1201 г. император выпустил на свободу юного Алексея и готовился взять его на войну с мятежным Мануилом Камицей. Князь тайно сговорился бежать из страны с графом Райнерио из Сегалари и Ильдебрандо Фамильяти – влиятельными членами пизанской колонии в Константинополе. Тайно бежав из византийской армии, находившейся в Дамокранее, он сел на баркас, присланный за ним на берег в Афирас с пизанского корабля с целью забрать его. Оказавшись на борту, Алексей подстригся по латинской моде и надел западноевропейскую одежду, так что, когда посланные за ним вдогонку императорские агенты обыскивали корабль, они не заметили его в толпе пизанцев.

Действия пизанцев были немедленно признаны наносящими вред их городу. Император Алексей отправил сообщение правительству Пизы с Бененато – приором пизанских церквей в Константинополе, но, когда стало известно о роли города в бегстве князя Алексея, приор понял, что его миссия бесполезна. До времени почти перед самым Четвертым крестовым походом он не осмеливался возвращаться в Константинополь, где тем временем Алексей III перенес свое покровительство на более достойного получателя – Геную.

Генуэзцы, с недоверием относившиеся к дружбе с императором, неспешно готовили посольство в ответ на просьбу Алексея, высказанную в марте 1199 г. В мае 1201 г. были составлены инструкции для посланника Оттобоно делла Кроче, который по прибытии обнаружил императора в благоприятном расположении духа. К октябрю 1201 г. проблемы, которые существовали со времени начала пиратских налетов Гаффорио, были решены. Посланник получил указания: 1) обеспечить выполнение договора, заключенного в 1192 г. Исааком II и генуэзскими переговорщиками Гульельмо Торнелло и Гвидо Спинулой, особенно тех его положений, по которым император брал на себя обязательство не захватывать собственность генуэзцев в Константинополе без предварительного обращения к коммуне; 2) добиться возвращения генуэзцам частей генуэзского квартала, включая конфискованный дворец Каламанос, а также расширения квартала; 3) попросить императора по возможности сократить пошлину до двух или хотя бы трех процентов; 4) добиться восстановления ежегодных подарков Генуе, не выплаченных с 1195 г.; 5) получить компенсацию многочисленного ущерба, причиненного отдельным генуэзцам или коммуне. Очевидно, император принял эти просьбы благосклонно: изданная им булла потеряна, но землемерная съемка квартала, заказанная в это время, указывает на то, что император выполнил требования генуэзцев в отношении него. Дворец Каламанос, отданный германским наемникам во времена нападений Гаффорио, был возвращен; и, возможно, беспорядок, оставленный после себя солдатами, как было упомянуто в инструкции Оттобоно, был убран. Новая пристань стоимостью 72 иперпера в год была подарена колонии вместе с домами, принадлежавшими Ипсильскому монастырю. Больше ничего не известно относительно уступок Алексея III. Генуэзцы и пизанцы продолжали торговать в Константинополе до Четвертого крестового похода. Пизанцы воевали за Алексея III в 1203 г. во время первой осады города крестоносцами, но перед нападением в 1204 г. они присоединились к венецианцам. Их квартал продолжал существовать в Латинской империи.

Соперничество Венеции с Генуей и Пизой в годы правления Алексея III хорошо видно в ряде указаний послам, которые стоит сравнить. В 1197 г. дож Дандоло издал инструкции, которые были приведены в предыдущей главе, для Энрико Навиджиосо и Андреа Донато. Пизанцы в 1197–1198 гг. составили директивы для своих представителей Угуччионе ди Ламберто Боно и Пьетро Модано, а генуэзцы сделали то же самое в 1201 г. для Оттобоно делла Кроче. Эти документы слишком длинные, чтобы приводить их здесь полностью, но их контраст с венецианскими инструкциями просто поражает. Составлявший их Дандоло сосредоточен только на трех темах и учитывает возможные хитросплетения переговоров, и для каждого из них диктуется соответствующая реакция. Только по вопросу о заключении мира с пизанской колонией посланники должны были руководствоваться своим собственным здравым смыслом после консультаций с самыми авторитетными венецианцами в Константинополе. Генуэзские и пизанские инструкции – плод совместного труда комитетов – шести генуэзских консулов и сенаторов Совета Пизы, которые, по-видимому, просто надиктовали писцу свои случайные идеи. В результате получились инструкции, которые представляют собой хаотическое собрание пунктов и условий, часть которых даже остались незаконченными. В пизанском документе требование сократить или убрать византийскую пошлину повторяется в трех различных местах. Самые широкие требования к императору в обоих документах смешиваются с мелкими подробностями внутренней жизни каждого соответствующего квартала в Константинополе. Самый характерный пункт – это требование компенсации за какой-то конкретный произвол в отношении какого-нибудь пизанца или генуэзца; товары и суммы, утраченные в результате этого, часто подробно перечисляются. Нет никаких указаний посланцам относительно того, какого именно курса они должны придерживаться на переговорах: чем можно поступиться, если император будет выдвигать встречные требования, а что должно быть достигнуто любой ценой. Пизанские и генуэзские посланники могли свободно демонстрировать свой ум и дипломатическое искусство, но опытный византийский переговорщик мог легко обвести их вокруг пальца. Ему нужно было только убедить их принести в жертву общие принципы в пользу компенсации в индивидуальных случаях – курс, который, по всей вероятности, должен был удовлетворить и пизанских и генуэзских правителей, самих бизнесменов и пострадавших. Следует отметить, что пизанские посланники должны были подчиняться любому тайному указанию, которое дал им их подеста, но в 1201 г. у Генуи не было такого высшего ответственного лица. Различия между этими указаниями намекают на некоторые причины превосходства венецианцев в переговорах с византийцами.

Пизанская и генуэзская колонии в Константинополе, хоть и не были, вероятно, такими большими по площади, как венецианская колония, являлись такими же центрами политики и торговли. Будучи на полвека старше генуэзской колонии, пизанская была расположена на берегу Золотого Рога к востоку от венецианской колонии. Ее западная граница проходила на полпути между Иканатисскими и Неорионскими воротами, а восточная – у ворот Старого Ректора. Квартал включал две церкви, больницу, кладбище, склады, магазины, мельницы и другие заведения. Две пристани были подарены пизанцам еще раньше правителями рода Комнинов, а Исаак и Алексей III дали им каждый еще по одной. Основная часть доходов квартала принадлежала правлению Пизанского собора, но в 1199 г. восемнадцать домов, двадцать четыре надела земли и четыре пристани, находившиеся в руках коммуны, принесли около 870 иперперов в год в виде арендной платы. В 1200 г., когда приор пизанских церквей услышал данные под присягой показания о привилегиях, ранее полагавшихся его должности, он обнаружил, что один человек, по непроверенным данным, жил в Константинополе на протяжении двадцати пяти лет, а многие другие родились и выросли в этом городе. Эта преемственность существования, только на время подорванная геноцидом латинян, наводит на мысль о том, что в столице было много пизанцев, которые редко видели Пизу; для них греческий язык и византийская цивилизация, вероятно, были отлично знакомы. Ничего удивительного, что в 1199 г. обнаружились по крайней мере три византийца, проживавшие в этом квартале.

Восточнее пизанцев жили генуэзцы. Начинаясь от ворот Старого Ректора, их квартал простирался на восток до ворот Святого Евгения неподалеку от места слияния Золотого Рога и Босфора. Это не был один кусок земли: монастырь и прилегавшие к нему дома отделяли пристани от основной территории квартала. Дворец Каламанос тоже был отделен от нее церковью и несколькими домами. Этот дворец, расположенный, очевидно, к юго-западу от основного квартала, представлял собой комплекс зданий приличных размеров, включавший церковь, бани, резервуар для воды и несколько жилых домов. По первоначальной концессии Мануила Комнина в квартал была включена только одна пристань, но в 1192 г. Исаак добавил еще одну, а в 1201 г. Алексей Ангел – третью. Все пристани изначально принадлежали монастырю Мануила, который сохранил за собой одну из них, расположенную между генуэзским и пизанским кварталами. Во всем остальном генуэзские постройки и различные сооружения были, по-видимому, похожи на те, которые принадлежали венецианцам и пизанцам.

К 1180 г. в генуэзской и пизанской колониях была установлена форма правления. Каждый родительский город ежегодно посылал в свою колонию наместника, который отвечал за финансовое управление кварталом. Записи от 1198–1199 гг. показывают, что наместник получал арендную плату с домов, участков земли, а пристани принадлежали коммуне; он платил за развлечения пизанских посланников, корабли, состоявшие в пизанской эскадре византийского флота, и выплачивал вознаграждение имперским чиновникам. Такие отчеты, по-видимому, представлялись ежегодно в присутствии главных членов колонии, а затем и правительству на родине. Существовала опасность, что эта должность станет наследуемой, так как в 1201 г. генуэзский посланник Оттобоно делла Кроче получил указание не сдавать что-либо важное в аренду сыну Танто по имени Алинерио и не ставить его на должность наместника. Наместнику помогали судьи, но ничего не известно о юридических соглашениях между византийцами и генуэзцами и пизанцами. Вероятно, они шли в фарватере венецианских привилегий, согласно которым ответчик имел право на судебное разбирательство в своем суде. При наместнике были советы, в которые входили авторитетные пизанские и генуэзские граждане; у пизанцев этот орган возглавляли, по-видимому, консулы, двое из которых упомянуты в 1194 г.: они упрашивали пиратский флот пизанцев в Абидосе уйти из византийских вод. Необходимость для наместников или посланников советоваться с жителями своих соответствующих кварталов по вопросам внутренней жизни и отношений между колониями-соперниками была признана всеми тремя городами.

Ничего не известно о церковной организации генуэзского квартала, но в пизанском церковь играла важную роль. В 1161 г. пизанцы предприняли тщетную попытку помешать Мануилу Комнину захватить их квартал путем перевода всех своих доходов правлению Пизанского собора. Приор пизанских церквей Святого Николая и Святого Петра хоть и был всего лишь представителем этой коллегии, являлся важной фигурой в своей общине. Он не только управлял большими доходами собора, получаемыми от аренды и в виде ежегодных даров императора, но и обладал полномочиями епископа. Эти последние права были оспорены в 1199 г. дьяконом Львом – легатом папы римского Иннокентия III, который действовал согласно его политике сокращения особых привилегий латинских церквей в Леванте. Приор Бененато провел дознание 11 февраля 1199 г. в присутствии Льва, папских посланников Альберта и Альбертина и других священнослужителей. Трое священников дали показания, что папа римский Александр III (1159–1181) даровал пизанскому приору епископальные полномочия, которые потеряли силу при Андронике. Бененато, очевидно, ездил в Рим в период между июнем 1199 и июлем 1200 г., чтобы просить о признании своих прав. Курия, по-видимому, ему отказала, возможно, потому, что его свидетелями были исключительно священнослужители.

9 июля 1200 г. приор возвратился в Константинополь, где в присутствии папских посланников, авторитетных членов пизанской колонии получил свидетельства многих мирян о том, что его предшественники (до геноцида латинян) имели полномочия проводить обряд конфирмации детей, рукополагать кандидатов на незначительные духовные должности, освящать новую алтарную мебель и носить епископальное одеяние. Свидетели подтвердили, что помнят, как они слушали, как всей пизанской колонии в церкви зачитывали привилегии, дарованные папой римским Александром. С этими дополнительными доказательствами Бененато снова отправился в Рим, где приблизительно в 1201 г. добился положительного решения по своему ходатайству. В перечнях папских документов упоминаются два утраченных ныне письма, в которых Иннокентий III даровал пизанскому приору все права его предшественника и приказал папскому наместнику в Константинополе не вмешиваться. Независимость церкви в Пизанском квартале была установлена.

Судьбы генуэзской и пизанской колоний в XII в. были продиктованы политикой Византии уравновешивания их против торговой мощи Венеции. В конце правления Мануила Комнина изгнание венецианцев из империи оставило двух их соперников на пике процветания, которое рухнуло в трагедии геноцида латинян. Лишь постепенно после падения Андроника Пиза и Генуя сумели вновь обрести свое положение в Константинополе. Им так и не удалось добиться того, чтобы пошлины на экспорт и импорт стали ниже четырех процентов, в то время как венецианцы были освобождены от выплаты всех пошлин. После вступления на престол Алексея III – врага Венеции сначала Пиза, а затем и Генуя обрели покровительство императора. Последнее десятилетие этого века было зенитом торгового процветания Пизы, но во времена Латинской империи звезда торговли и Пизы, и Генуи закатилась.

В то время как два западноевропейских итальянских города стремились расширить свои торговые привилегии в Византии и снискать расположение императора, им постоянно мешали беззаконные действия своих собственных граждан. Всегда живо было искушение прибегнуть к пиратству для удовлетворения личных обид или ради более быстрого получения доходов. Такие действия казались оправданными геноцидом латинян, после которого у тысяч людей вместе с их родственниками появилось желание отомстить и возместить свои финансовые потери: опустошение берегов и островов латинянами, спасавшимися бегством в 1182 г., подало пример на следующие десятилетия. К 1191 г. большинство Эгейских островов были необитаемы из-за пиратских грабежей, а другие стали пристанищами для самих пиратов. И хотя Пиза и Генуя отреклись от печально известных Грассо и Гаффорио, ситуация настолько ухудшилась, что ослабленная империя была вынуждена нанимать пиратов, чтобы бороться с пиратами. Против периодически повторяющихся крупных актов насилия у императора не было никаких средств, кроме временного прекращения действия привилегий общины и конфискации части ее богатств. Отношения Пизы и Генуи с Византией по этой причине несколько раз откатывались назад. Заносчивость и жадность отдельных людей достигли своего пика, когда двое видных пизанских граждан разрушили все хорошие перспективы для своего города тем, что способствовали бегству принца Алексея. Такие неоднократно повторявшиеся преступления против империи, единственно возможная реакция на которые со стороны Византии была такой же исключительно жесткой, обостряли торговые отношения Пизы и Генуи с Византией.

Глава 11

Последняя надежда: союз с Ватиканом

В 1054 г. почти случайно при временных политических обстоятельствах начался раскол между латинской и византийской церквями. Он усугубился в XII в., когда крестовые походы и расширившаяся торговля привели к все более усиливавшимся трениям между двумя народами. Объединение церквей было целью двух величайших людей этого века – Мануила I Комнина и папы римского Иннокентия III, каждый из которых в свое собственное время, казалось, был на грани успеха; но у каждого был план, который оказался неприемлемым для другой стороны, поэтому оба они потерпели неудачу.

Мануил видел образ возрожденной всемирной империи, включавшей Западную Европу и Византию, но он знал, что Запад никогда не примет императора-раскольника. Ему нужна была папская помощь, чтобы подавить «узурпаторов» – римских императоров Германии. В случае если столь желанное объединение совершилось бы, Мануил планировал, что папа примет на себя роль, аналогичную роли патриарха Константинопольского – императорского выдвиженца, послушного политическим командам императора и исполнителя его богословских предложений. В тот момент папа римский Александр III (1159–1181) был в конфликте с Фридрихом Барбароссой по поводу владения Италией и завоевания духовной верховной власти над мирскими правителями. В этой борьбе папа был готов выслушать предложения помощи от Мануила и даже благосклонно отнесся к его требованию короновать его императором Западной Римской империи: Александр полагал, что предложенный союз означал подчинение Византийской империи папской власти. Из-за этого основополагающего недоразумения переговоры потерпели крах.

Обсуждение этих тем происходило с 1158 по 1166 г. между неудачной попыткой Мануила отвоевать норманнскую Сицилию и возвышением Ломбардской лиги, которая заняла место Византии как союзника папы римского против Фридриха. Позже Барбаросса обвинил папу в том, что он хотел сделать Мануила единственным императором Восточной и Западной империй. Хотя в 1176 г. битва при Мириокефалоне положила конец надеждам Византии на завоевание Запада, папа римский Александр все еще стремился получить помощь Византии в предложенном крестовом походе. В марте 1180 г. Мануил ответил сдержанно, потребовав от крестоносцев клятву в том, что они не нанесут ущерба территории империи, и настаивал, чтобы папа прислал своего легата для контроля над ними. Мануил также составил список византийских городов, находившихся в руках турок, которые крестоносцы должны были вернуть империи, и предложил провести дальнейшее обсуждение темы воссоединения.

И хотя крестовый поход был отложен на неопределенное время, папа римский Александр ответил на просьбу императора о возобновлении переговоров тем, что отправил в Константинополь кардинала поддьякона Иоанна. Мануил I умер, вероятно, до приезда папского легата, но Иоанн выполнял свою миссию вместе с пролатински настроенным правительством императрицы-матери и ее фаворита Алексея Комнина протосеваста. Плоды переговоров, равно как и жизнь кардинала, погибли при геноциде латинян в 1182 г. Когда кардинала Иоанна убеждали бежать в безопасное место, он якобы отказался, заявив: «Я нахожусь здесь ради объединения церкви и по приказу моего владыки – папы римского Александра». Как было описано ранее, его отрубленную голову протащили по улицам, привязав к хвосту собаки. Мануил Комнин попытался перекинуть мост через пропасть между латино- и грекоговорящими мирами и одновременно добиться подчинения папской власти императору Восточной империи. Его планы сорвала ярость константинопольской толпы. Любому византийскому императору, делавшему впоследствии попытку объединить церкви, приходилось принимать в расчет эти антилатинские настроения: только крайняя политическая необходимость могла вынудить императора повторить такую попытку. Он также не мог и мечтать о политическом главенстве над папой, хотя союз между равными мог быть достигнут.

В декабре 1182 г. папа римский Луций III (1181–1185) написал Льву Туску, который все еще был переводчиком при византийском правительстве, чтобы тот раскрыл правду о геноциде латинян, так как до него дошли лишь слухи о нем. Папа также хотел удостовериться, живы ли еще Алексей II и императрица-мать и в каком состоянии находится империя. В это же время был отправлен папский легат с целью лично провести расследование. Андроник Комнин не поддержал Луция, и общение между папой римским и императором Восточной Римской империи временно прекратилось; обсуждение возобновилось не раньше, чем через десять лет, да и тогда лишь ввиду общей угрозы, исходившей от объединенного государства Гогенштауфенов и норманнов.

Отразив нападение Вильгельма II и оказав сопротивление крестовому походу Фридриха Барбароссы, Исаак Ангел боялся объединения Сицилии и Германии в руках Генриха VI. Когда он начал переговоры с Танкредом – королем-узурпатором Сицилии, папа римский Целестин III (1191–1198) казался потенциальным членом союза, так как объединение Сицилии и Германии под властью Гогенштауфенов угрожало мирским владениям и духовной независимости папской власти. По просьбе Исаака к папе обратились сицилийцы и сообщили ему о готовности Византии вновь начать переговоры о союзе. Ответ Целестина содержался в письме Исааку, утраченном в настоящее время, и последний ответил ему, вероятно, в 1192 г. восхвалениями единства, а также намекнул, что мирская власть должна быть выше духовной. Ответ Целестина неизвестен, но в следующем году Исаак и его патриарх снова написали, но на этот раз это был отказ участвовать в предложенном крестовом походе. Они заявили, что если папа римский заставит венгров уйти с оккупированной ими византийской территории, то можно снова обсудить вопрос о воссоединении. На тот момент Генриху VI был дан отпор в Италии, и никто не мог предвидеть крах норманнов из-за неожиданных смертей Танкреда и его старшего сына Роджера. Возможно, Исаак почувствовал, что вполне может устанавливать высокую цену за союз с папой римским. Во время этих переговоров было достигнуто, по-видимому, лишь осторожное взаимопонимание.

В начале 1195 г. случились завоевание Генрихом VI Италии, его ультиматум Византии и падение Исаака Ангела. В переломные годы до смерти Генриха в 1197 г. Алексей III и папа римский Целестин старались сблизиться, чтобы противостоять своему могучему врагу. Приблизительно в начале 1196 г. агенты Генриха в Италии перехватили византийского гонца по пути в Рим, ослепили его и захватили письма, которые он вез. В июле того года Генрих согласился переслать их папе, очевидно изучив предварительно их содержание. Как мы уже видели, папа не помешал Генриху направить свой крестовый поход на Константинополь. Взаимопонимание между Восточной империей и Ватиканом, хоть и было продиктовано насущной политической необходимостью, по-прежнему было слишком слабым, чтобы поддерживать согласованные действия против их врага.

Элементом, которого не хватало для образования эффективного византийско-папского альянса, был папа римский, обладавший сильным характером и проводивший твердую политику. С вступлением на папский престол Иннокентия III в январе 1198 г. новая энергия оживила Римскую епархию; результаты стали немедленно очевидны в сближении папы римского с Алексеем III. Не было недостатка в возможностях для реализации мечты Иннокентия о верховной власти в Европе, так как смерть Генриха VI оставила Западную империю в состоянии коллапса. На Сицилии папа сделал себя регентом при инфанте Фридрихе II, в то время как в Германии разразилась гражданская война между Филиппом Гогенштауфеном Швабским и Отто IV Вельфом. Папа римский как противник династии Гогенштауфенов поддержал Отто. Как и Иннокентий III, византийский император хотел помешать воссоединению Германии и Сицилии под одной властью: возрождение империи Генриха VI стало бы угрозой владениям и независимости Рима и Константинополя в равной степени. Филипп Швабский представлял собой особую угрозу Алексею III, потому что его жена Ирина была единственным членом семьи Исаака, который не находился в руках Алексея. Случись так, что Алексей был бы осужден папским судом за преступную узурпацию трона, Филипп стал бы естественным кандидатом для приведения приговора в исполнение путем возвращения к власти Исаака. Папа римский со своей стороны хотел бы получить помощь от Византии в спасении Гроба Господня от неверных, а такую помощь можно было получить только путем преодоления раскола между греческой и латинской церквями. Чтобы добиться объединения и помощи от Византии, Иннокентий на протяжении следующих пяти лет увещевал, угрожал и задабривал Алексея III. Он оставался невозмутимым, когда император Восточной империи тянул время и уклонялся от ответа: даже когда папе была предложена перспектива объединения путем завоевания Византии, он поддерживал Алексея.

В начале 1198 г. византийский император письменно поздравил нового папу римского с восшествием на папский престол и предложил, чтобы они вместе приняли меры к развитию церкви и империи. Устные сообщения о деталях союза были доверены им своим представителям Иоанну Грегориосу или Георгиосу и Ильдебарду. Иннокентий ответил в августе, побуждая Алексея вернуться в лоно церкви и продемонстрировать свою добрую волю, оказав помощь осажденным государствам крестоносцев, что стало бы поступком, который, по его мнению, богатство, мощь и близость к Святой земле Византии делали весьма подходящим. По заявлению папы, все христиане ужасаются тому, что греки продолжают бессмысленно придерживаться своей ереси и предали Гроб Господень. Дополнительные тайные политические переговоры были доверены легату – поддьякону Альбертину. Отправив одновременно письмо патриарху Константинопольскому, папа изложил теорию о главенстве папской власти над церковью на основании того, что папа римский является наследником апостола Петра, и утверждал, что патриарх должен проявить инициативу в объединении своей паствы с Римом, а также повлиять на императора таким образом, чтобы тот согласился на просьбы папы. И хотя эта теория о верховенстве папской власти отталкивала византийцев, переговоры о создании общего фронта против Гогенштауфена, вероятно, имели успех, так как эта тема больше не возникала в более поздней переписке, нет и дальнейших ссылок на какие-либо тайные обсуждения.

В феврале 1199 г. Алексей III прислал ответ, взяв на себя большие обязательства, чем папа имел право ожидать. Император заявил, что спасение Святой земли должно дождаться избранного Господом часа или, по крайней мере, такого момента, когда уменьшатся вероятные расходы денег и войск, в то время как воссоединение церквей может осуществиться лишь путем воздействия Святого Духа на обе стороны. Но он все же предложил, чтобы Иннокентий созвал церковный собор, на котором будет присутствовать и Православная церковь. Патриарх Иоанн X Каматир написал в это же время папе, что у него есть сомнения относительно главенства Рима; по его мнению, латинская церковь виновата в расколе, так как ввела знаменитый пункт о filioque (который гласит, что Святой Дух исходит от Отца и от Сына) в Никейский Символ веры. 12 ноября 1199 г. папа римский прислал патриарху в ответ многословное подробное исследование божественного установления папской власти апостолом Петром и его последователями; Иннокентий уведомил патриарха о том, что тот должен приехать на собор, приняв главенство Рима как основу для дальнейших переговоров. На следующий день Иннокентий написал Алексею письмо, в котором упрекнул его за нелогичную отсрочку завоевания Иерусалима, так как никто не узнает волю Господню, если не предпримет попытку. Порадовавшись тому, что император одобрил идею созвать церковный собор, папа римский повторил свое предупреждение: византийцы должны заранее принять главенство папы на нем. Добившись от Алексея предложения присутствовать, папа получил от византийцев величайшую уступку, которую они сделали перед надвигающимся Четвертым крестовым походом.

Сделав предложение созвать церковный собор, Алексей III не стал ждать ответа, а осенью 1199 г. снова написал папе и потребовал, чтобы Иннокентий заставил Амальрика из Лузиньяна – короля Иерусалима и Кипра – возвратить последний его законному владельцу – Византии. Алексей предложил в ответ предоставить большие ежегодные субсидии королю и двум военным орденам в Палестине; но если ему будет отказано в этой просьбе, император пригрозил послать военно-морскую экспедицию на Кипр. Встревоженный этой угрозой, Иннокентий попытался умиротворить своего союзника мольбами и угрозами. Как он написал в своем письме в декабре 1199 г., Кипр принадлежал не Византии, когда Ричард Львиное Сердце завоевал его, а независимому правителю; если Алексей совершит на остров нападение, то Амальрику придется отвлечься от выполнения своей задачи – обороны Святой земли, от чего выиграют только неверные. По этой причине короли Западной Европы якобы написали ему, настоятельно убеждая его удержать Алексея от его плана, которому следует остеречься от потери расположения папы из-за пролития христианской крови. В то же время папа написал королям Франции и Англии, чтобы они сплотили общественное мнение против плана императора Алексея III. Он попросил их написать в Константинополь и отговорить Алексея от действий, наносящих вред интересам христианского мира, а также предложить ему в случае повиновения папе римскому, что они используют все свое влияние в курии на пользу Алексею. Однако император был занят решением более насущных проблем и не мог предпринять никаких действий против Кипра; он просто хотел посмотреть, как далеко зайдет папа, оказывая ему свою поддержку.

Встревоженный планом папы немедленно созвать церковный собор, Алексей написал Иннокентию в начале 1200 г., заявив, что он должен проходить в Восточной империи, где в древности уже проходили четыре подобных собора. Затем, чтобы поднять другой вопрос и не дать вопросу о воссоединении дойти до критической точки, император вспомнил слова апостола Петра о повиновении светским властям, которые, по его предположению, означали, что светская власть стоит над духовной. Несмотря на то что Иннокентий III рассматривал этот вопрос как отвлекающий маневр, он снизошел до того, чтобы изложить императору подробное опровержение такого толкования. И хотя духовная и светская власти были независимы друг от друга каждая в своей сфере, по его утверждению, духовная власть стоит выше по достоинству, как душа занимает более высокое положение в теле. Таким образом, папа римский как глава духовной власти несет обязанность и ответственность за то, чтобы поправлять королей и императоров; а светский правитель, обладатель меча, может осуществлять свою власть только над теми, кто носит мечи, но не над духовенством. Письмо Иннокентия, по-видимому, не сохранилось полностью, потому что в нем недостает обсуждения места проведения предложенного церковного собора и связанных с этим проблем.

Политический союз между Ватиканом и Восточной империей достиг равновесия, которое могло нарушить лишь появление новых факторов. Папа помешал императору присоединиться к своим противникам в Западной Европе, в то время как Алексей помог сорвать объединение Германии и Италии, столь опасное для Византии, и предотвратил возможную поддержку папой Ирины Ангелины и Филиппа Швабского на Востоке. Действительно, Иннокентий III не сумел уговорить византийцев принять активное участие в возвращении Святой земли, но мог польстить себе в том, что уберег Кипр от нападения их флота. Ситуация по вопросу воссоединения удовлетворила византийцев, которые ответили на предложения и требования папы обещаниями относительно будущего и подняли вопросы вероучения, чтобы отсрочить реальные действия. Иннокентий все больше гневался на эти прозрачные уловки и спросил у императора, почему тот не может подражать своему предшественнику Мануилу в преданности Святому престолу на словах и в делах.

Новый фактор, которому было суждено нарушить равновесие, достигнутое с таким трудом, не заставил себя долго ждать. В 1201 г. бегство из Константинополя старшего сына Исаака II подействовало как брошенный на склон горы камешек, повлекший за собой лавину.

На Западе принца Алексея ожидала ситуация, которая уже была готова для достижения его целей. Он нашел поддержку у своего зятя Филиппа Швабского, движимого не только своими личными отношениями, но и желанием нанести удар по Ватикану руками своего союзника Алексея III. (Из своего заточения свергнутый Исаак общался с Филиппом.) Филипп, по непроверенным данным, оказал помощь одному изгнанному византийскому аристократу, который возвратился в Восточную империю, чтобы раздувать революцию, но, в конце концов, был схвачен и задушен. Теперь Филипп был слишком занят в Германии, чтобы принимать участие в свержении Алексея III, но среди его друзей был Бонифаций Монферратский, имевший крепкие семейные связи и с Гогенштауфенами, и с Византией и уже избранный командующим нового крестового похода, собиравшегося как раз в то время, когда прибыл принц Алексей.

Когда в 1201 г. пизанский корабль привез принца Алексея в Италию, тот сначала нанес визит Филиппу Швабскому, а затем поехал в Рим, где попытался заручиться помощью Иннокентия III, подробно описав ему все несчастья, которые ему пришлось перенести. Он попросил, чтобы папа осудил того, кто держал его в неволе, но Иннокентий отослал молодого человека с неблагоприятным для него ответом, и Алексей возвратился ко двору Филиппа. После взятия Зары в 1202 г. предложение принца Алексея направить экспедицию на Константинополь было вынесено на суд рыцарей, которые отправили к Иннокентию III депутацию с целью получить одобрение этого плана.

В Риме это посольство столкнулось с другим посольством – от Алексея III. Теперь подверглась испытанию крепость союза между папой и императором Восточной империи, так как в Заре посланники принца сказали крестоносцам, что он исполнит две давние цели папы римского: византийцы, как он пообещал, примут активное участие в отвоевании Святой земли; как правитель империи, он осуществит объединение двух церквей. Разве мог папа отказаться от таких привлекательных предложений?

В поддержку своего дела посланники императора воззвали к идеализму и политическому здравому смыслу папы римского. Они попросили Иннокентия предотвратить нападение на христианское государство армии, собранной для крестового похода против неверных. Как заявил император, принц Алексей ни в коем случае не был законным наследником: единственными вескими основаниями для права наследования в Византии были избрание представителями аристократии или рождение в императорской семье во время правления отца; а принц Алексей не был «порфирородным». В завершение Алексей III попросил папу не поддерживать Филиппа Швабского, чьи тесные отношения с принцем Алексеем и связь с крестовым походом были очевидны всем. Император указал на традиционное противостояние Гогенштауфенов и Ватикана и заметил, что Филипп был отлучен от церкви как духовное лицо, так как променял свои одежды священника на меч. В аргументах Алексея III отсутствовали всякие предложения воссоединения или помощи Палестине.

Ответ Иннокентия III византийскому императору 16 ноября 1202 г. подвел итог аргументам обеих сторон. Папа сообщил, что многие советники убеждали его одобрить просьбу крестоносцев ради воссоединения церквей, и напомнил Алексею, что лишь неустанные усилия папы помешали Филиппу Швабскому заполучить Сицилию и напасть на Восточную империю. Далее папа заявил, что Константинополь не заслуживает того, чтобы его спасать: после смерти Мануила в отношении раскола были сказаны лишь слова, и не было никаких дел. В заключение Иннокентий косвенно дал понять Алексею, что он оказал помощь византийским послам и выступил против плана крестоносцев, но пожелал знать немедленно, какие конкретно меры принимает император для продвижения идеи объединения церквей. Папа римский решил придерживаться существующего политического союза, несмотря на соблазнительные предложения от принца Алексея. Благодаря тому что Византийская империя все еще выглядела внешне крепкой, он не хотел ставить на успех крестового похода; он также боялся расширения власти Гогенштауфенов.

Союз Византии и Ватикана, старательно возведенный на фундаменте своекорыстия и затянувшегося обмана, выдержал самую строгую проверку; но стены Константинополя оказались менее прочными. У Алексея III не было времени отвечать на требования Иннокентия действовать, так как в июне 1203 г. в Босфоре появился флот крестоносцев. Быстрое крушение оборонительных сооружений привело принца Алексея на трон Византии в качестве Алексея IV в роли соимператора ослепленного Исаака II, единственной опорой которых было войско крестоносцев. В качестве жеста примирения с латинянами новый правитель написал 25 августа 1203 г. Иннокентию III письмо с выражением подчинения римскому престолу и обещанием в максимально короткие сроки осуществить воссоединение двух церквей. В сопроводительном письме крестоносцы заявляли, что он обязался пожизненно содержать пятьсот рыцарей в Святой земле. Таким непредвиденным образом путем свержения союзника Иннокентия III в Византии поступили предложения о помощи крестовому походу и воссоединении церквей, которого он так давно желал. Но неудачливому Алексею IV не хватило власти, чтобы исполнить свои обещания; его смерть в 1204 г. и последующий захват Константинополя латинянами открыли новую главу в отношениях между Ватиканом и Византией.

Между 1180 и 1203 гг. диалог между Восточной империей и Римом характеризовался напряжением между религиозным идеализмом и практическими политическими интересами. Правление Генриха VI показало Византии и папе римскому опасность, которую представлял собой союз Германии и Сицилии и для Востока, и для папских территорий и духовной независимости. Ведя переговоры с папой о союзе, Византийская империя хотела помешать такому воссоединению. С другой стороны, у пап римских имелись дополнительные цели в отношении Византии. Чтобы сшить разорванное одеяние Христа и распространить шире свою власть, они стремились вернуть раскольническую Православную церковь в единое лоно. Император и его патриарх разделяли нелюбовь своих подданных к латинской церкви и главенству папы, но под сильным нажимом они были готовы продолжить дискуссии с Римом, чтобы добиться политических преимуществ. Папская власть также стремилась поддержать латинские государства в Сирии и возвратить Иерусалим. Тот факт, что Византийская империя могла оказать помощь крестовым походам и действительно была жизненно необходима для их успеха, являлся аксиомой папской политики; но в реальности императоры Восточной империи не имели ни сил, ни заинтересованности в оказании помощи государствам крестоносцев. До самого бегства принца Алексея все преимущества такого союза были на стороне Византии, а после отклонения от своего курса Четвертого крестового похода события стали развиваться слишком быстро, чтобы папа мог извлечь выгоду из сложившейся ситуации.

На первый взгляд переговоры между двумя державами были сосредоточены на второстепенных вопросах. Строго богословские вопросы, такие как использование просфоры для причащения или происхождение Святого Духа, пункт о filioque – упоминались лишь вскользь. Планируемый способ воссоединения – церковный собор были темой, вызывавшей гораздо большую озабоченность, так как от места его проведения, состава и руководства зависело решение менее значимых споров. Признавая полномочия собора для воссоединения церквей, византийцы хотели, чтобы на нем не главенствовал папа и чтобы собор проходил на территории их империи. Папа настаивал на подчинении восточной церкви, что было предварительным условием для проведения собора. Выдвигаемое им основание – Богом установленное главенство Римской епархии было жизненно важным вопросом, по которому шли переговоры. В Священном Писании Рим стремился найти доказательство превосходства Петра над другими апостолами и наследования его полномочий его преемниками в избранном им городе, и по этому пункту император и патриарх не хотели уступать.

То, что переговоры об объединении ни к чему не приведут, было ясно с самого начала, так как византийцы не были заинтересованы в их успехе. Оказавшись во власти антилатинской истерии и ведя дискуссии с Римом просто ради политического преимущества, они протягивали надежду на объединение церквей как верную приманку для папы римского. И все же византийцы не пошли дальше, так как знали о непреклонности Святого престола в отношении главенства папы. В своих глазах Римско-католическая церковь всегда была права, а византийцы – нет; папа писал, что Православная церковь должна вернуться в лоно римской церкви, как отбившаяся от стада овца к своему пастуху, а потерявшийся ребенок – к своей матери. Признать, что они ошибались и продолжают ошибаться уже более века, было немыслимо для ученых епископов и верных последователей Церкви Семи Соборов. Рим сам поставил преграду на пути воссоединения церквей, преодолеть которую могли заставить византийцев лишь политические соображения.

Глава 12

Провал внешней политики Византийской империи: Четвертый крестовый поход на Константинополь

После смерти Мануила Комнина дипломатическая ситуация была запутанной: бесчисленные послы и гонцы спешили на Запад и обратно. Напыщенные письма и смиренные мольбы отправлялись крупным и малым державам; составлялись, отвергались, исправлялись и принимались многочисленные и разнообразные договоры. На заднем плане маячила угроза насилия со стороны толп народа и войск. Есть ли здесь какая-то преемственность, какая-то политика?

В перспективе становятся очевидными две прямо противоположные политики – политика Мануила Комнина и политика Андроника. Так как после сражения при Мириокефалоне Византия больше не могла выстоять в одиночку, Мануил стремился создать сеть альянсов с множеством небольших государств; а Андроник, оказавшийся в ловушке обстоятельств, был вынужден полагаться на немногих могущественных друзей. Его преемники метались между этими двумя крайностями.

В это время у императоров не было досуга для неторопливых размышлений; политику нужно было разрабатывать во время нападений турок, венгров, валахо-болгар и с Запада. Недовольные аристократы иногда при поддержке задавленных проблемами крестьян поднимали восстания от имени таких претендентов на престол, как многочисленные лже-Алексеи; Феодор Манкафа, Лев Сгур и другие стремились создать отдельные государства в старых границах империи. Но восстание Петра, Асеня и других валахских предводителей стало самым тяжелым ударом; их непрекращавшиеся нападения ослабляли Ангелов, не давая возможности Византии сколько-нибудь массированно применять свои вооруженные силы за своими пределами. Целые армии и огромные богатства были поглощены в Балканских войнах, и были угнаны тысячи византийских пленников. Среди такой сумятицы императорам приходилось сдерживать растущую силу Запада; удивительно, что может быть обнаружена хоть какая-то последовательная политика.

Симпатия Мануила к западноевропейцам (за исключением венецианцев) не исчезла при власти регентов Марии-Зены и Алексея протосеваста. Если Антиохия и Монпелье разорвали свои связи с Византией, то Генуя, Пиза, Иерусалим и Ватикан их сохранили. Ни Германия, ни Сицилия не тревожили расслабленную дипломатическую атмосферу. Но Андроник взобрался на трон по лестнице из трупов западноевропейцев: за убитыми латинскими купцами вскоре последовали благородный Ренье Монферратский и Мария-Зена Антиохийская. Настроив таким образом против себя большинство западноевропейских государств, новый правитель оказался вынужденным вернуть венецианцев и обратиться к Саладину – большому авторитету среди мусульман, но его надежды рухнули, когда он не получил от них помощи для отражения внезапного нападения Вильгельма II. Из-за оцепенения и страха, вызванных падением Фессалоник, правление Андроника закончилось так же, как и началось, – кровью.

Отчасти из-за отсутствия лучшего плана Исаак Ангел продлил союз с Венецией и после захвата Иерусалима укрепил свою дружбу с Саладином. Ободренный чудесным свержением Андроника и победой над норманнами, он договорился с Саладином уничтожить германских крестоносцев, когда они будут проходить по территории его империи: по историческим причинам и суеверным соображениям он считал Барбароссу безжалостным врагом Византии. Но, столкнувшись с превосходящими силами противника, который наголову разбил его армии, разорил Фракию и создал угрозу Константинополю, Исаак был вынужден уступить эффективной и дисциплинированной военной силе Фридриха. Ни Венеция, ни Саладин не оказали ему достаточной помощи.

И все же Византийская империя достигла рубежа, на котором не могла существовать без союзников.

Разочаровавшись в Венеции и Саладине, Исаак в 1191 г. вернулся к плану Мануила наладить широкие связи со многими небольшими государствами, которые будут действовать вместе, сдерживая большие государства. Эта необходимость была неизбежна: Генрих VI был на грани того, чтобы объединить Сицилию и Германию в государство, представлявшее для него угрозу. Вслед за последней попыткой вновь добиться уважения Саладина Исаак обратился к Западу и с помощью Димитрия Торника наладил отношения с Генуей и Пизой. В это же время он сделал своего давнего врага Танкреда из Лечче своим союзником против Генриха и приложил все усилия для того, чтобы привлечь в этот союз папу римского. Исаак даже отправил посланников на Кипр, хотя по пути туда они были захвачены в плен.

Столкнувшись с мощью и военным искусством Генриха, его союзническая сеть оказалась крайне хрупкой. Исаак был слишком беден и занят внутренними проблемами страны, чтобы отправить помощь на Сицилию, но присутствие его дочери в Палермо продемонстрировало, насколько трудно было его положение. Быстрая победа Генриха в 1194 г. сделала его главной фигурой на Итальянском полуострове, и даже Ватикан оказался бессильным. Когда Генрих принял решение добиться от Византии золота на оплату своих планов в Палестине, ни у Исаака, ни Алексея III не было никакого желания оказывать сопротивление. Так как у Византии не было никаких союзников, то и другого выбора у нее не было. Комнины, вероятно, постарались бы подбить на восстание сицилийских или германских баронов, но ни одно восстание против Генриха не получило поддержку от Византии. От недостойного положения государства-данника Восточную Римскую империю спасла смерть Генриха.

Дипломатическая обстановка сразу же вернулась к прежнему статус-кво: связи Византии с Генуей и Пизой ослабли, а с Ватиканом и Венецией – окрепли. Но из-за неустойчивого характера Алексея в действительности ситуация противоречила официальным договорам: не обладая достоинством верности другу, он тайно преследовал венецианцев и генуэзцев. Алексей надеялся, что Иннокентий III защитит его от Гогенштауфенов, но обманывался относительно реальной власти папы. Несмотря на благоприятное расположение своего города, отдельные пизанцы без колебаний предавали его за немедленную награду. Попытка восстановить положение Генуи произошла слишком поздно. Столкнувшись с сотрудничеством беглого принца Алексея с крестоносцами Четвертого крестового похода, император мог лишь взывать к папе римскому. Иннокентий ответил запретом крестоносцам нападать на христианские города, но они не стали прислушиваться к его повелениям; политика Византии по отношению к Западной Европе потерпела крах.

Крестовый поход, который достиг берегов Босфора в начале лета 1203 г., возглавляли маркиз Бонифаций Монферратский, Балдуин Фландрский граф Эно и венецианский дож Энрико Дандоло. Основная масса рыцарей была родом из Северной Франции, но был и германский контингент, а маркиз привел с собой некоторое количество ломбардцев. Флот был укомплектован венецианцами, которые также предоставили и сильную армию. Экспедиция имела тенденцию разделиться на две половины: венецианцев и «французов». Так как венецианцы контролировали транспорт, а их дож был прозорливым человеком, они неуклонно одерживали верх; нападение на Константинополь было во многом в их интересах. У Бонифация Монферратского тоже были свои счеты с Византией, и его поддерживал Филипп Швабский, который имел притязания на византийский трон. Приезд принца Алексея в конце 1201 г. дал им удачный предлог. Самих крестоносцев было не так легко убедить, и некоторые из них покидали экспедицию, чтобы уехать в Святую землю. Тем не менее армия, которая стучалась в ворота Алексея III, насчитывала около десяти тысяч человек, из которых, наверное, менее двух тысяч были рыцари.

После того как принц Алексей взошел на корабль крестоносного флота на Корфу, он отправился мимо мыса Малея, государства крестоносцев Негропонте на острове Эвбея и через Дарданеллы к монастырю Святого Стефана на побережье Мраморного моря к западу от Босфора, где он появился 23 июня 1203 г. накануне дня Рождества Иоанна Предтечи. С этого места город был отчетливо виден. Жоффруа де Виллардуэн свидетельствует, что его огромные размеры вселили сомнения и страх в сердца самых храбрых. На совете, проведенном на берегу у храма, дож подчеркнул величие их попытки. Он предположил, что переправляться на материк слишком опасно, и предложил устроить опорный пункт на Принцевых островах, где Босфор входит в Мраморное море. Однако на следующее утро, после того как корабли подплыли близко к стенам города, флот сделал лишь короткую остановку на островах, а затем направился к Халкидону, расположенному через пролив напротив столицы. Высадившись на сушу, бароны-военачальники заняли тамошний дворец, а их подчиненные присвоили себе урожай с полей. Через несколько дней флот поднялся чуть выше по Босфору к другому императорскому дворцу в Скутари и разбили там лагерь на более долгое время.

Во время экспедиции в поисках продовольствия отряд рыцарей, посланный охранять лагерь и не допустить на него внезапного нападения, увидел палатки византийского войска на расстоянии трех лиг (1 лига = 4,18 км. – Пер.), если верить Виллардуэну. Никита Хониат считает, что этим местом был Даматрис на берегу Мраморного моря к юго-востоку от Скутари. Пятьсот рыцарей под командованием великого дуки, очевидно Михаила Стрифна, быстро выстроились перед палатками, в то время как крестоносцы тоже готовились к сражению. После короткого боя византийцы обратились в бегство. Как пишет Никита Хониат, они называли нападавших ангелами, похищающими души, и бронзовыми статуями. Преследовавшие византийцев крестоносцы захватили их лагерь с богатой добычей – палатками и лошадьми; последние очень ценились, так как на протяжении всего похода лошадей было всегда меньше, чем всадников.

Тем временем Алексей III отправил некоего ломбардца по имени Николас Ру в Скутари с письмами и устным сообщением Бонифацию. Алексей выразил свое удивление при виде христиан-крестоносцев, продвигающихся в сторону христианского города, тогда как ему было известно, что они направлялись в Святую землю. Он предложил снабдить их всем необходимым, если они продолжат путь к своей цели: его искренность не допускает никаких сомнений! В противном случае император угрожал выдворить их, если они попытаются причинить какой-либо вред. Конон де Бетюн, который написал ответ от имени собравшихся военачальников, отрицал, что они вообще находятся во владениях Алексея III, так как у него нет никаких прав на Восточную Римскую империю, которая принадлежит сыну Исаака Алексею. Конон предложил Алексею III добровольно отдать корону и от имени командования походом пообещал ему их добрые услуги в заступничестве за него перед принцем Алексеем. Он даже предложил доход, достаточный, чтобы отрекшийся от престола правитель жил безбедно. Ломбардца Ру попросили больше не возвращаться, разве что с вестью о повиновении Алексея III; на том переговоры и закончились.

Принц Алексей заставил своих сторонников поверить, что при его появлении жители Константинополя свергнут иго тирании. Разочарованные тем, что спонтанное восстание так и не началось, крестоносцы решили дать населению еще один шанс; и вот было организовано появление принца. Череда галер, в одной из которых находились маркиз, дож и принц, проплыла вдоль городских стен, а глашатаи в это время возвещали, что прибыл наследный правитель своего народа и их долг – принять молодого принца, а Алексей III – тиран, преступление которого делало для него невозможным находиться на троне. Крестоносцы сказали, что они не причинят никакого вреда, если жители города выполнят свой долг, а иначе они применят силу. Корабли плавали взад-вперед перед городскими стенами, но нашли лишь немногих слушателей; а те, кто слушал глашатаев, отказались признать молодого Алексея своим правителем.

По словам Виллардуэна, император запугал жителей столицы и велел молчать. Но истина, вероятнее всего, содержится в письме, написанном тремя французскими военачальниками – Балдуином Фландрским, Людовиком Блуа и Хью Сен-Полем, отправленным несколькими месяцами позднее. В нем они сообщали, что Алексей III развернул среди населения пропаганду против захватчиков, заявив, что латиняне уничтожат древние вольности, установят свои законы и принудят повиноваться папе римскому – все это было ненавистно византийцам. По этой причине, как пишут бароны, население поднялось против них. Страшные предчувствия византийцев ретроспективно обозначены в речи Николая Месарита, в которой он говорит, что с приходом флота захватчиков «вода покрылась деревьями, как суша: плоды этих деревьев были прекрасны на вид, но губительны и смертоносны на вкус и на ощупь. Целью ветвей этих деревьев было прийти в порт города и укорениться в Византии».

Во время продвижения флота из Зары на Корфу Алексей III рассчитывал на папский запрет и не обратил внимания на сообщения о его приближении. Когда он узнал о том, что принц Алексей провозглашен императором в Дураццо, он попытался подготовить флот для защиты города, но великий дука Стрифн слишком хорошо постарался: набралось едва ли двадцать гнилых и источенных червями судов. Нечего было и пытаться оказывать сопротивление флоту крестоносцев численностью свыше двухсот кораблей. Император все же собрал в столице сухопутные вооруженные силы – византийские и наемные войска, насчитывавшие около шестидесяти тысяч рыцарей, согласно оценке военачальников крестоносцев. Притом что эта цифра, несомненно, преувеличена, латиняне все же встретили жесткий отпор; огромные стены города были не самой худшей частью его оборонительных сооружений.

Бароны с неохотой оставили надежду на то, что город сдастся без боя, и начали готовиться к сражению. На следующий день после демонстрации принца Алексея горожанам военачальники собрались на совет верхом на лошадях в поле неподалеку от лагеря, на котором после долгих дискуссий договорились о разделении сухопутной армии на части. Каждый из семи «баттлов», как их называли, состоял из одного или более командиров и бойцов обычно из одних и тех же регионов. Балдуин Фландрский командовал передовым отрядом, а Бонифаций Монферратский – тылом.

Следующий день – 5 июля – был назначен для переправы на берег Босфора севернее Золотого Рога. После исповеди и причастия рыцари и солдаты с большой пышностью взошли на корабли под звуки труб, тем самым уведомив об этом византийцев. У Алексея III было время, чтобы собрать людей и привести их к Золотому Рогу к месту предполагаемой высадки крестоносцев. Увидев войска, выстроенные на берегу, военачальники крестоносцев послали вперед венецианцев и лучников, но при виде такой грозной армады византийское войско бежало, дав возможность захватчикам беспрепятственно высадиться на сушу. У многих транспортов были двери спереди, так что рыцари и кони могли сойти на берег, как только на него были сброшены мостки. Император собрал своих людей, и произошла короткая стычка, в которой византийцы были разгромлены налетевшей конницей крестоносцев, поджали хвост и бежали в город. Латиняне преследовали их вдоль берега Золотого Рога до укрепленного моста, вероятно, во Влахернах, где были остановлены. Теперь крестоносцы завладели северным берегом гавани, за исключением обнесенного стеной пригорода под названием Галата.

Ближайшей задачей было вывести венецианский флот из незащищенного пролива в Золотой Рог, вход в который преграждала огромная цепь, прикрепленная к деревянным поплавкам. Эта цепь тянулась от башни на приморской стене города к тогдашней Галатской башне – самому мощному бастиону этого района. В этой башне размещался гарнизон, состоявший из наемников, включая английских варягов, пизанцев, генуэзцев и датчан. Считалось, что для ее взятия необходима осада, и дож пообещал привести свои боевые корабли с камнеметалками и другими приспособлениями. На следующий день гарнизон предпринял ряд вылазок, нанеся значительный урон нападавшим, но во время одной такой вылазки крестоносцы контратаковали и разделили отряд гарнизона на две части. Одна часть попыталась бежать к лодкам, чтобы вернуться в город, и многие утонули; другая отступила к башне, но погоня была так близка, что они не смогли запереть за собой двери, и крестоносцы ворвались внутрь. Так башня была взята, а цепь через акваторию разрублена. Когда венецианские галеры вошли в Золотой Рог, они захватили несколько византийских сторожевых кораблей, стоявших вдоль цепи. Фрагмент огромной цепи был отправлен в Акко на память.

Флот и армия теперь двигались вдоль Золотого Рога. Вопрос на тот момент состоял в том, будет ли каменный мост во Влахернах разрушен, превращен в бастион для борьбы с ними или брошен; он был таким узким, что его легко было оборонять, и таким длинным, что его взятие будет дорого стоить. Если византийцы будут его защищать, то сухопутному войску придется совершить обход вокруг головной части Золотого Рога, и этот поход отделит его от флота на опасный отрезок времени. В результате мост был брошен его защитниками, и крестоносцы заняли его. Четыре дня спустя армия пошла в наступление от района Галаты через этот мост в поля, прилегающие к столице. Был разбит лагерь между Влахернами и монастырем Святых Косьмы и Дамиана, получившим у крестоносцев название «Замок Боэмунда», потому что этот воин жил там во время Первого крестового похода. Так как лагерь располагался на расстоянии полета стрелы от города и вскоре оказался под обстрелом, было необходимо укрепить его частоколом.

Венецианский флот готовился к нападению на приморскую стену Константинополя согласованно вместе с сухопутной армией, которая должна была атаковать Влахерны. Венецианцы разместили метательные установки на носах своих кораблей и построили сходни высотой сто футов наверху мачт. У этих трапов или сходней, которыми сильно восхищались крестоносцы, были дощатое днище и веревочные перила; они были достаточно широкими, чтобы трое рыцарей могли встать в ряд и наступать, и были защищены парусиной и кожами от стрел. Каждый венецианский корабль должен был подойти к башне и вызывать на себя огонь ее защитников, в то время как трап перебрасывали на парапет, и рыцари должны были быстро пройти по нему. В это же время с полос суши на берегу между башнями должны были быть подняты штурмовые лестницы на наружные стены. Одновременно рыцари сухопутной армии должны были атаковать стены Влахерн, отвлекая на себя как можно больше солдат императорской армии.

Крестоносцы понимали, что перед ними стоит трудная задача. Стены на суше, протянувшиеся от Золотого Рога до Мраморного моря, были двойными с внешним рвом. На определенном расстоянии друг от друга на стене стояли башни, расположенные таким образом, что те, которые находились сзади, выходили на наружную куртину. Были еще многочисленные ворота и боковые двери, которые давали византийцам возможность совершать вылазки против нападавших. Одни лишь сухопутные стены были в длину около четырех миль, тогда как у нападавших было достаточно людей лишь для нападения на одни ворота и прилегающие к ним части стены. Несмотря на крепкие башни, приморская стена была слабее, имела лишь одинарную толщину и отстояла от берега на некотором расстоянии во многих местах. И дож, и Бонифаций понимали, что атака венецианцев будет более многообещающей. Когда Алексей III узнал, что крестоносцы уже в пути, постарался подготовиться к обороне, снеся все частные постройки, подступавшие к стенам.

Когда венецианцы готовили свои корабли, крестоносцев донимал постоянный обстрел с городских стен (в основном это были стрелы, так как у византийцев не хватало метательных машин). Группы защитников по пять-шесть раз в день выходили из тех или иных ворот и постоянно заставляли крестоносцев обороняться; даже ночью случались подъемы по тревоге. Невозможно было уйти далеко от лагеря в поисках продовольствия, так как одиночек безжалостно убивали. Пищи, особенно свежего мяса, стало не хватать. Тем не менее французы хорошо показали себя; их многочисленные камнеметалки постоянно бомбардировали Влахернский квартал, особенно императорский дворец, и Никита Хониат свидетельствует об ущербе, причиненном метательными снарядами. Но настоящее сражение еще не начиналось.

Совместный штурм был назначен на 17 июля. Французское войско было очень мало: в нем было пятьсот – семьсот рыцарей с таким же количеством конных оруженосцев и несколько тысяч пехотинцев. Из семи дивизий три были оставлены охранять лагерь под командованием Бонифация Монферратского, в то время как Балдуин Фландрский возглавил остальных. Алексей III сумел привести на поле битвы по крайней мере девять дивизий, и каждая из них, по непроверенным данным, в шесть или семь раз превосходила по численности дивизию франков. Когда две армии выстроились друг напротив друга, и войско крестоносцев пошло в наступление, Балдуин Фландрский был предупрежден, что он находится слишком далеко от лагеря и ему лучше ожидать нападения византийцев за его частоколом. Приняв это предложение, он повернул свой авангард назад. Но на кону стояла гордость французских баронов, и военачальники следующей дивизии Хью Сент-Поль и Петр Амьенский отказались последовать его примеру; вместо этого они пришпорили своих коней и направили их на врага, а Балдуин со стыдом последовал за ними. Византийцы собрали свои силы за укрытием, которое Робер де Клари описывает как канал для доставки воды в Константинополь; возможно, это был Ликос. Французы натянули поводья перед этим препятствием и спохватились, что находятся далеко от своего лагеря; они ожидали больших потерь при преодолении водной преграды. Пока они стояли не небольшом возвышении и обсуждали, что им делать, имперские войска отступили в город. Так, без борьбы крестоносцы добились большего успеха.

Тем временем венецианцы атаковали приморскую стену вдоль Золотого Рога, прилегающую к Влахернам, которую защищали пизанцы, английские и датские варяги. На другом берегу гавани венецианский флот выстроился в линию протяженностью в три броска камнеметалки, как пишет Виллардуэн. Несмотря на свою частичную слепоту, Дандоло стоял на носу своего судна со знаменем святого Марка; после обмена стрелами его ободряющие крики так воодушевили команду, что они были первыми, кто добрался до берега. К нему присоединились и другие корабли, и солдаты стали высаживаться с них на берег, пока те, которые находились на штурмовых трапах, сражались с врагами в башнях. После яростного сражения все увидели, что знамя святого с изображенным на нем крылатым львом развевается наверху башни, а византийцы отступают. Была захвачена большая часть стены с двадцатью пятью или тридцатью башнями, и для венецианцев открылись ворота внизу; они рассеялись по городу и разграбили все, что только смогли. Гонцы, посланные к французам, привели с собой коней, захваченных в Константинополе, в качестве подарка от дожа и символа его победы. Возможно, весть об этой катастрофе заставила Алексея III отвести свои войска к столице.

Гонцы дожа вернулись с сообщением, что французы находятся в трудном положении и просят подкрепления, после чего Дандоло (якобы он уже подорвал и обрушил часть стены) решил оставить свои завоевания и идти на подмогу. Для прикрытия его отступления, которое византийцы истолковали как поражение, венецианцы подожгли эту часть города. Этот пожар – самый маленький из трех пожаров, устроенных крестоносцами в Константинополе, горел почти на милю в длину вдоль гавани от Влахерн до монастыря Христа Эвергета; доки, склады, деревянные постройки были отличным материалом для пламени. Под прикрытием этой сумятицы венецианский флот поплыл к лагерю французов, очевидно, потеряв все, чего он добился в тяжелом сражении.

Тем не менее из неудачи неожиданно возникла победа. По словам Никиты Хониата, император, который никогда не был настроен оптимистически, с самого начала рассматривал вариант бегства. Аристократы и придворные во главе, очевидно, с Феодором Ласкарисом фактически заставили его начать сражаться. Успех венецианцев лишил императора мужества; Робер де Клари пишет, что дамы, которые со стен города видели позорное отступление его войск, выразили ему свое презрение, но это свидетельство, вероятно, отражает романтические фантазии автора. В ночь на 17 июля Алексей III, собрав тысячу фунтов золота, императорские драгоценности и забрав свою дочь Ирину, некоторых других родственников и нескольких наложниц, бежал из города. Он направился в Девелтос, расположенный на Черном море на границе валахо-болгарского царства. Там, по словам Никиты Хониата, он заранее приготовил себе убежище.

Бегство Алексея Ангела из столицы все расценили как отречение от престола. Он не сделал никаких попыток скрыть свой отъезд от главных придворных, которые немедленно задумались о том, как сдержать осаждавших их латинян. Также в этот момент встал вопрос о волевой императрице Ефросинье, брошенной Алексеем, которая могла попытаться навязать жителям города одного из своих зятьев. Прежде чем она смогла хоть что-то предпринять, ее собственные родственники взяли ее под стражу. Вскоре латинская угроза была остановлена: поводом для нападения крестоносцев было их намерение восстановить сына Исаака Ангела на его законном месте, но вряд ли принц Алексей мог захватить трон, если на нем уже находился его отец. Поэтому ночью служащий казначейства (евнух Константин) собрал варяжскую охрану и поспешил освободить ослепленного Исаака. Бывшего императора снова посадили на трон под шумное одобрение охраны и чиновников; это был ход, который реально опередил захват латинянами Константинополя.

Византийцам все же пришлось закреплять свой успех. На заре 18 июля они послали гонцов уведомить баронов о событиях, произошедших ночью, и пригласить принца Алексея занять свое место в качестве престолонаследника. Крестоносцы не предвидели такого исхода; очевидно, узнав кое-что о конституциональной практике византийцев от венецианцев, они считали Исаака недееспособным из-за своей слепоты, а молодого Алексея – имеющим право занять трон. На тот момент, опасаясь ловушки, они не хотели рисковать своим ценным подопечным. Вместо этого военачальники решили отправить посланников, чтобы выяснить правду и получить гарантии от новой власти. Для этой миссии они выбрали Матье Монморанси, Виллардуэна и двух венецианцев. Когда посланники проехали через ворота, они обнаружили, что вдоль всего пути к Влахернскому дворцу стоят английские и датские варяги. В зале для аудиенций им был оказан прекрасный прием императором, императрицей (вероятно, спасенной из монастыря) и придворными дамами и кавалерами в великолепных одеждах.

Как спикер делегации Виллардуэн заявил, что крестоносцы выполнили свою часть договора с принцем Алексеем, но Исаак все же должен подтвердить это, прежде чем его сын войдет в город. Условия договора, как затем было пространно изложено, предусматривали подчинение византийской церкви папе римскому, выплату двухсот тысяч марок серебра крестоносцам и предоставление им продовольственных запасов на год, отправку десяти тысяч византийских пехотинцев и кавалеристов для службы в течение года – для вторжения в Египет, и содержание пятисот рыцарей в Святой земле на протяжении всего времени, пока он жив. Исаак заявил, что эти условия очень жесткие и их невозможно выполнить в ситуации, в которой в настоящее время находится государство. Описывая эти события, Никита Хониат делает комментарий: невнимательный Алексей не обратил внимания на формулировку положений договора, когда он был изначально составлен, но был готов дойти до любой крайности, чтобы заполучить свое наследство. По его мнению, Алексей не знал о враждебном отношении латинян к византийцам. После обсуждения Исаак принял договор, заключенный его сыном, и устной клятвой и официальным хрисовулом пообещал соблюдать его. Удовлетворенные, посланцы возвратились в свой лагерь.

Позже, очевидно, в этот же день латинские военачальники сопроводили Алексея в его родной город, к огромной радости его отца. После объятий Исаак приказал своему сыну занять место рядом с ним на золотом стуле, почти таком же высоком, как и его трон: византийская знать и чиновники приветствовали молодого человека проскинезой (поклон до земли с последующим целованием ноги. – Пер.) в знак признания его высокородности и положения. Через несколько дней руководители крестового похода, сидя на низких скамьях рядом с императором, принимали выражения радушия и восхваления за то, что оказали помощь принцу Алексею. Вероятно, им пришлось выслушать длинную речь, как это было принято при дворе Ангелов. Но латинян не удовлетворило положение Алексея, и они пожелали, чтобы он стал соимператором, и, предпочтительно, с превалирующим влиянием. Исаак не мог отказать им в удовлетворении их требования, и 1 августа 1203 г. Алексей был коронован в Святой Софии.

В последующие месяцы отношения Исаака II и Алексея IV постепенно изменялись. Вначале Исаак был постоянно с ним начеку и даже был довольно хорошо информирован о положении империи, что явствует из его слов, обращенных к Виллардуэну. Его поддерживали придворная знать (или ее большинство) и государственные чиновники, тогда как за Алексеем IV стояли только латиняне. Записи Никиты Хониата, который в то время был, очевидно, великим логофетом восстановленного императора, отражают то презрение, с каким чиновники относились к молодому человеку и его «озападнившимся» манерам: они критиковали его пристрастия – например, продолжительные запои и легкомысленные развлечения в компании крестоносцев. Придворная фракция Исаака главенствовала первые несколько месяцев, пока отец и сын пребывали в относительном согласии. Как мы увидим, вскоре после коронации Алексей IV покинул столицу и возвратился не раньше ноября. Во время его отсутствия городом правили придворные. Летописец новгородский утверждает, что по возвращении Алексей сказал своему отцу: «Ты слепой; как ты можешь быть на троне? Я император». По словам Никиты Хониата, в это время Алексей IV примкнул к оставшимся придворным Алексея III, которые способствовали ослеплению его отца и все еще страшились его гнева. С их помощью Алексей занял главенствующее положение при дворе, так что, когда он и его отец входили в зал для аудиенций, приветственные возгласы сыну звучали громче, чем его отцу, а Исаак ничего не мог поделать, кроме как бормотать о беспечности своего сына и его пороках. В конечном счете он потерял рассудок от отчаяния и перестал участвовать в управлении государством, посвятив себя астрологии и предсказаниям. Он верил словам неких нечестивых длиннобородых монахов, которые уверяли его, что он «стряхнет с себя» подагру и слепоту, причинявшие ему страдания, и вновь займет свое положение, овеянное славой его былого царствования. И хотя Алексей VI одержал верх, следует отметить, что некоторые представители аристократии и бюрократии по-прежнему были против него и его политики.

Мало известно о внутреннем администрировании при Исааке и его сыне, кроме финансовых поборов. За пределами столицы их власть была ограничена. Известно только об одном деле, представленном на суд императора: монастырь Святого Павла на горе Латрос снова подал апелляцию против наследников Иоанна Карантена – местного землевладельца, который узурпировал часть монастырской собственности. Несмотря на предыдущие приказы императора, наследники не вернули поместье, о котором шла речь; Исаак Ангел еще раз приказал восстановить монахов в их правах.

Что касается церкви, то существовавший на тот момент патриарх сохранил за собой свое место. Алексей обещал привести Византию к повиновению папе римскому, поэтому он и патриарх выразили свое подчинение Иннокентию III, хотя ничто не говорит о том, что они пытались перетянуть на свою сторону иерархию или население: при столь шатком режиме, каким он был тогда, такие действия были бы авантюрой. Поверив, что главенство папской власти принято византийцами, крестоносцы обрадовались этой религиозной победе как компенсации за свой грех – нападение на христианский город. Папа римский в своем ответе Алексею IV отпустил ему все его прошлые грехи, порадовался тому, что тот принял власть Ватикана, и стал увещевать его выполнить свое обещание преобразовать церковь. В письме светским и церковным лидерам крестового похода папа побуждал их добиваться подлинного воссоединения церквей, требовать от патриарха публично признать свою общность с Римом и настаивать на том, чтобы тот поехал в Рим за паллием (паллий – белая наплечная накидка – часть облачения папы римского и архиепископов. – Пер.). Иннокентий, имевший больше опыта общения с византийцами, чем крестоносцы, был настроен менее оптимистично, чем они, в отношении успеха объединения.

Как уже говорилось, Алексей IV недолго оставался в городе. Чтобы защититься от враждебных фракций в столице и распространить свою власть за ее стенами, Алексей упросил крестоносцев остаться еще на год, и после долгих споров они согласились, что уже слишком поздно в этом году идти в Святую землю. Алексей утверждал, что большая часть империи не подчиняется ему и необходимо отправить экспедицию в соседние регионы, чтобы изгнать его дядю – бывшего императора и собрать доходы, чтобы оплатить его долги крестоносцам. На самом деле Алексей III уже покинул свое убежище в Девелтосе, поспешил в Адрианополь и провозгласил себя императором; такие действия не могли быть оставлены без внимания. Алексею IV были нужны латинские войска, но, чтобы получить их, нужно было предложить дополнительную плату: один только Бонифаций со своими приверженцами требовал 1600 фунтов золота. Генрих Фландрский и Хью Сент-Поль тоже сопровождали экспедицию, которая выступила в поход приблизительно в середине августа. Алексей III бежал от нее, и значимые люди и представители городов стали признавать Алексея IV своим правителем. Робер де Клари заявляет, что им сдались двадцать городов и сорок крепостей, а Виллардуэн пишет, что люди по обеим сторонам пролива заявили о своем повиновении. С финансовой точки зрения результаты были менее впечатляющими: Никита Хониат сообщает, что во фракийских городах было взято все, что у них было, а Генрих Фландрский остался настолько недоволен платой, что в Адрианополе вместе со своим отрядом повернул назад. По-видимому, Адрианополь и Кипсела были той границей, до которой дошли крестоносцы, и 11 ноября молодой император возвратился в Константинополь.

Лишь небольшая часть Византийской империи покорилась. Алексей III все еще находился на свободе в Македонии, тогда как в Малой Азии верность Филадельфии была под сомнением: Феодор Манкафа, поднявший восстание в годы первого правления Исаака II, все еще имел там вес. Но главная опасность власти таилась в Элладе, где владения Льва Сгура по обеим сторонам Коринфского перешейка давали ему экономическую и военную возможность расширять их. Михаил Хониат в Афинах боялся Сгура, который уже разделался с несколькими прелатами. Союзники этого магната – пираты с Эгины и Саламина регулярно совершали нападения на побережье Аттики. Найдя оправдание нападения в утверждении, что Афины укрывают предполагаемого беглеца от правосудия, Сгур повел на город флот и армию, надеясь на легкое завоевание. Михаил сначала пытался заставить его свернуть с этого пути, напомнив ему об их былых добрых отношениях, о том, как Сгур всегда называл Михаила отцом и епископом, и о греховности войны между византийцами-христианами. Зачинщик конфликта ответил, что в то время, когда Константинополь претерпевает такие страдания, каждый должен сам позаботиться о себе – утверждение, которое на тот момент выражало общие настроения провинциальных магнатов. Михаил был вынужден ретироваться в Акрополь и сидеть в осаде. И хотя Сгур был хорошо оснащен средствами для ведения войны, оборона велась упорно, и он был вынужден отступить. Уходя, он поджег город и угнал всех вьючных животных, оставленных сборщиками налогов. В 1204–1205 гг. он внезапно напал на столицу провинции Фивы и взял ее с первой попытки; вскоре к этим владениям он прибавил Фессалию. Независимость Афин была для него как кость в горле.

Самой насущной проблемой Алексея IV было присутствие крестоносцев. Увидев враждебность населения по отношению к себе, он предложил крестоносцам продлить свое пребывание в Византии. Но чтобы их проживание в городе не провоцировало скандалы и беспорядки, он попросил их передвинуть свой лагерь на другой берег гавани в район Эстанор – еврейский квартал. Они согласились, оставив во дворце авторитетного рыцаря Питера Брасье заботиться об их интересах. Небольшим группам латинян было позволено осматривать достопримечательности города и отдавать дань уважения хранившимся в нем драгоценным реликвиям. Робер де Клари пишет, что группа таких туристов пришла, чтобы увидеть императора, когда к нему на аудиенцию пригласили войти так называемого короля Нубии. Алексей IV не забыл о своем предпочтении компании латинян и часто приходил в их лагерь с небольшим количеством сопровождающих, чтобы поучаствовать в каком-нибудь праздновании с распитием спиртных напитков и игрой в кости. Он разрешал своим западноевропейским друзьям примерять свою корону, пока сам он носил полотняную шапочку латинян. Предаваясь распутству и осуждая византийские обычаи, Алексей копировал манеры самых порочных крестоносцев; такое поведение ослабляло его позицию в глазах его подданных.

В то же время у западноевропейцев были свои причины испытывать недовольство Алексеем, его отцом и византийскими властями: они хотели получить положенные им деньги. Все они, за исключением самых богатых, были должны венецианцам за перевозку, или брали у них ссуду на пропитание, или и то и другое вместе. Соблазном, приведшим многих из них в Константинополь, было обещание принца Алексея выплатить двести тысяч марок серебра, которые должны были покрыть их долги и отправить их в путь не с пустыми карманами. Императоры понимали эту насущную необходимость и старались удовлетворить ее. Исаак сначала раздал то, что нашел во дворцовых сокровищницах и у таких родственников бывшей императрицы, как Стрифн, затем богатства одного за другим состоятельных граждан были конфискованы и розданы в счет выплат. Исаак и его помощники, среди которых Никита Хониат признает и свою роль, также обратились к церковным богатствам: иконы и украшения из драгоценных металлов, включая серебряные светильники и золотые предметы из Святой Софии, были отвезены на переплавку. Неутолимо жадные латиняне тратили золото и серебро, полученное от переплавки священных предметов церковного назначения. И хотя они знали об источнике денег, они заявляли о своей непричастности к этому греху. Крестоносцы считали, что византийцы непростительно медленно выплачивают им деньги, и некоторые из них пытались ускорить решение проблемы, нападая на тех, кто доставлял металл на переплавку, или грабя церкви. После своей коронации Алексей сумел заплатить сто тысяч марок – половину того, что был должен; но во время его отъезда во Фракию Исаак, по-видимому, приостановил платежи. (Это заставило оставшихся в лагере крестоносцев позвать ушедших вернуться назад.) После возвращения Алексей попросил дать ему отсрочку платежа, а затем и другую; обе были ему предоставлены. Он все же сделал несколько платежей, которые, по словам Виллардуэна, были небольшими и скудными. Но, становясь все смелее, он попал под влияние тех, кто хотел положить конец этой раздаче; так между крестоносцами и византийцами возникла брешь.

После возвращения Алексея в Константинополь отношения стали еще более напряженными, хотя официальные византийские представители все еще надеялись на примирение. Никифор Хризоберг в своей речи 6 января 1204 г. воздал хвалу Алексею IV за его хитрость при обращении с латинянами, которые стали орудием завоевания им его законного положения. Император, как заявил он, будучи добр к своим приверженцам, дал им понять, что он воинственный человек, с которым нельзя шутки шутить: те, которые окажут сопротивление Алексею, лишатся голов так же легко, как император бьет по мячу в игре, но в иных случаях его искусство сплотит инакомыслящие народы; с помощью патриарха Алексей IV сможет даже примирить противоречивые требования старого и нового Рима. Хризоберг подразумевает, что небольшое применение силы даст крестоносцам осознать свое изолированное положение и заставит их с большей готовностью принимать то, что им предлагают.

Народ Византии не хотел, чтобы время залечивало раны. Многие обстоятельства вызывали враждебность к западноевропейцам, которая укоренилась в народе еще со времен Мануила Комнина. Крестоносцы, посещавшие Константинополь, вели себя высокомерно, скорее как завоеватели, разгуливающие по захваченному городу, нежели как союзники или наемники правителя. Отдельные их представители, жаждавшие золота, присваивали его напрямую, тогда как эпизоды произвола, случающиеся, когда любая армия размещается в городе, невозможно было предотвратить. Горожане понимали, что их налоги наполняют карманы этой опасной солдатни, а богатые византийцы проводили ночи без сна, задаваясь вопросом: чью собственность правительство конфискует в следующий раз? Крестоносцы также оскорбляли религиозные чувства византийцев, оскверняя церкви, грабя священные сосуды и срывая украшения со святых образов. К тому же слух о планируемом признании власти Ватикана, вероятно, дошел до людей, так как даже языковой барьер не мог помешать крестоносцам хвастаться этим. Это недовольство вместе с не скрываемой Алексеем тесной дружбой с латинянами воспламеняли чувства людей.

Лагерь крестоносцев находился вне досягаемости толпы, а солдат, осматривающих достопримечательности города – к тому же очень осторожных, – было слишком мало, чтобы они представляли собой удовлетворительные цели. Но привилегированные торговые сообщества, особенно пизанское и амальфитанское, продолжали существовать: генуэзцев, очевидно, изгнал дож. Пизанцы отличились своей верностью при защите Алексея III, но толпа была слишком разгневана, чтобы отделять друзей от врагов. Приблизительно 19 августа, когда Алексей IV находился во Фракии, жители Константинополя напали на эти районы, угрожая повторением геноцида латинян 1182 г. Аналогичные попытки предпринимались в 1187, 1192 и последующие годы, так что итальянцы не были захвачены врасплох. Когда начались массовые беспорядки, они взялись за оружие, как и византийцы. Перед численным превосходством нападавших чужеземцы отступили на свои корабли и переправились через гавань к лагерю в Эстаноре, где пизанцы объединили свои силы с венецианцами и французами. Виллардуэн приводит численность этих беженцев – 15 тысяч человек; и эта цифра, возможно, не завышена.

Первым результатом такого союза было желание отомстить. Военачальники крестового похода хотели мира и пытались выступить в роли посредников между византийцами и латинскими купцами. Однако приблизительно 22 августа, распалившись от негодования, отряд фламандцев, венецианцев и пизанцев переправился через гавань, видимо чтобы разрушить мечеть, расположенную на берегу на полпути между Влахернами и Босфором. Захваченная врасплох мусульманская община оказала сопротивление, и византийцы поспешили к ней на помощь. Отброшенный небольшой отряд латинян прибегнул к огню, чтобы защитить себя. Дул северный ветер, который должен был нести пламя в лицо нападавших на него людей.

Эта уловка сработала. Быстро распространилось пламя, разожженное во многих местах вдоль воды и подхлестываемое ветром. Разлетающиеся искры поджигали все вокруг, а основное пламя двигалось в сторону центра города, подгоняемое сначала северным ветром, а затем и южным, который развернул огонь в стороны. Пройдя через город от Золотого Рога до Мраморного моря, языки пламени распространились на восток и запад от основного пожара. Две ночи и день пожар бушевал в некоторых самых красивых частях города. Константинопольский Форум с прилегающими аркадами, магазинами и частными особняками лежал в руинах. Были уничтожены несколько церквей, а крылечки Святой Софии были повреждены, как и части патриаршего комплекса, дом для собраний синода и здание Макрона; пострадала и западная часть Ипподрома. От искр загорелись корабли в гавани и даже здания на северной стороне порта. На своем пути огонь уничтожил огромное количество жилищ от лачуг до особняков. Огромные сокровища богатых людей, слишком громоздкие, чтобы их можно было спасти, достались пламени. Погибали мужчины, женщины и дети – как богатые, так и бедные. Этот пожар в августе 1203 г. был одним из самых страшных, когда-либо охватывавших Константинополь, который видел уже много таких бедствий.

На какое-то время эта трагедия остудила эмоции обеих сторон. Исаак Ангел сетовал на бедственное положение горожан, но не мог отменить тяжелые налоги, необходимые для удовлетворения требований крестоносцев. Однако по мере замедления выплат заносчивость западноевропейцев усилилась. За пределами города группы крестоносцев грабили пригороды и особняки, стоявшие вдоль побережья Босфора. И опять возбужденная толпа приблизительно 1 декабря начала нападать на латинян, прогуливавшихся по городу. Ее предводители убеждали Алексея IV оказывать сопротивление крестоносцам, если он не хочет, чтобы его прозвали латинофилом; но он отказался действовать, а Исаак II выступил с речами, призывающими подождать. Отдельные инциденты превратились в бунт. И снова ради спокойствия и мира бароны в легере крестоносцев не допустили отправку помощи латинянам в городе. Невзирая на возраст, латинян, схваченных толпой, подвергали варварским казням, а их тела сжигали. Когда бунтовщики увидели, что от крестоносцев не идет помощь, многие сели в небольшие лодки и поплыли в них через гавань, выкрикивали насмешки и даже нападали на венецианские корабли. Не вынеся такого обращения, французы и венецианцы объединились, чтобы отразить нападение: они преследовали нападавших до самых стен города, нескольких убили и захватили торговые византийские корабли и суда с зерном, стоявшие в гавани. Из-за этого бунта и его последствий между городом и лагерем возникло состояние войны безо всякого объявления военных действий, но ни одна сторона еще не хотела окончательного разрыва отношений.

Представители придворной аристократии были недовольны как властью, так и чернью. Их предводитель Алексей Дука Мурзуфл ранее уже отличился своими антилатинскими настроениями. Очевидно, он финансировал восстание Иоанна Комнина по прозвищу Толстый против Алексея III и на тот момент был вовлечен в любовную интрижку с дочерью последнего Евдокией – разведенной женой Стефана Сербского. Алексей III посадил его в тюрьму за один или оба его проступка, но при восшествии на престол Исаак Ангел и Алексей IV освободили его. Как протовестиарий, он, по-видимому, стал доверенным советником молодого императора и, вероятно, побуждал его прекратить дальнейшие выплаты крестоносцам; в то же самое время он с помощью других аристократов подготовил план вступления на трон его самого. Чтобы создать о себе хорошее мнение у населения, он участвовал в боевых стычках, которые в декабре следовали одна за другой. Однажды, когда он во главе отряда ехал за городом, чтобы сразиться у Трайпетонского Камня (неизвестное место), его конь споткнулся, и он чуть не попал в плен, но лучники с городских стен спасли его. Мурзуфл нагнетал конфликт с латинянами, преследуя свои собственные цели.

В таких обстоятельствах скрытый раскол превратился в объявленную войну. Когда два дня спустя Алексей IV прекратил выплачивать свой долг крестоносцам, они послали Конона Бетюнского, Виллардуэна, Мило де Провена и трех венецианцев для выражения протеста. Увидев Алексея и его отца сидящими во всем своем великолепии среди придворных, Конон упрекнул молодого человека за то, что тот не выполняет свою часть договора, и напомнил ему обо всем, что сделали для него крестоносцы, и о клятвах, которые давали им Алексей и его отец. От имени баронов он потребовал немедленной выплаты денег, иначе начнется настоящая война. Как заявил Конон, они привыкли не к таким войнам, которые ведутся вероломно, а к таким, которые начинаются с открытого вызова. Как пишет Виллардуэн, византийцы были поражены тем, что посланники бросают в лицо императору такие дерзкие слова. Алексей IV ответил, что он уже дал им слишком много и больше не станет платить, так что крестоносцы должны покинуть его владения.

Беспорядочные стычки продолжались. Византийцы восстановили часть стены, которую разрушили крестоносцы, когда в первый раз вошли в город, и укрепили ее в других местах. И хотя венецианцы не могли починить свои штурмовые сходни, пока не закончилась дурная погода, французы сражались с византийцами всегда, когда у них была такая возможность. Главным событием в этих военных действиях была попытка 1 января 1204 г. уничтожить венецианский флот посредством кораблей-факелов: семнадцать больших византийских судов были заполнены дровами, смолой и другими горючими материалами, и в полночь при благоприятном ветре на них были поставлены паруса, груз подожжен, и корабли были пущены в плавание. Когда они приблизились к лагерю крестоносцев, в нем поднялись неистовый шум и крик. Пока французы бросились к оружию, чтобы сдерживать ожидаемое нападение на сухопутной стороне лагеря, венецианцы и другие итальянцы поспешили увести свои корабли. Горящие корабельные остовы с помощью шестов отпихнули от берега, и течение понесло их по Золотому Рогу к Босфору. Увидев, что их военная хитрость не привела к желаемому результату, византийцы попрыгали в лодки и поплыли через гавань, чтобы сразиться с венецианцами напрямую. Итальянские моряки так успешно защищали свой флот, что сгорел всего лишь один пизанский торговый корабль. Рыцари порадовались своему спасению и оценили искусство моряков, так как с уничтожением флота они остались бы полностью во власти врага.

Медленное развитие военных событий ухудшило настроение византийцев, но никакое давление на Алексея IV не могло заставить его предпринимать более активные действия. После того как Мурзуфл добился, чтобы Алексей порвал с латинянами и лишился своих главных сторонников, он начал теперь закрывать ловушку. 25 января 1204 г., по словам Никиты Хониата, состоялось собрание дворян, сенаторов (то есть чиновников, включая его самого) и народа в Святой Софии для обсуждения будущего империи. Никита утверждает, что он выступил за сохранение Алексея IV как единственного человека, которому будут доверять крестоносцы при заключении мира. Но народ устал от состязаний представителей рода Ангелов и хотел нового правителя, и Никита, отчаявшись, вынужден был отступиться. Представители аристократии и чиновничества начали интриговать и даже драться за трон. Собрание закончилось, но через несколько дней простые люди снова собрались у огромного храма. Когда они попытались назвать императором одного из представителей рода Rhadeinoi, тот скрылся, а его жена отказалась назвать место, где тот прячется. Тогда толпа решила остановить свой выбор на молодом аристократе Николае Канабосе, который, по-видимому, был сторонником Алексея III. Приняв свое назначение, он занял Святую Софию вместе со своими сподвижниками, которыми были в основном представители низших классов.

Тем временем Мурзуфл продолжал дискредитировать Алексея IV. Доведя до сведения правителя информацию о мятежных настроениях его подданных, он ловко навел его на мысль, что крестоносцы являются единственными людьми, на которых можно положиться; следует заключить перемирие и ввести во Влахернский дворец франкские войска для защиты Алексея от его соперника в Святой Софии. Испуганный император поспешил согласиться с планом Мурзуфла, а сам его автор должен был стать посланником в лагерь в Эстаноре. Крестоносцы, видимо, приняли такое предложение; но этот план не был задуман для достижения успеха. Раскрыв его аритократам, Мурзуфл укрепил их враждебное отношение к Алексею IV, и они объединились и согласились на его план разделаться с императором.

Очевидно, в ночь на 28 января 1204 г. – даты трудно определять – Мурзуфл использовал свое официальное положение для входа во дворец, в котором евнух-казначей уже подкупил варягов. Разбудив Алексея, он заявил, что рядом враги, которые обвиняют императора в симпатии к латинянам и его зависимости от них. Алексей в ужасе стал молить о помощи. Готовый оказать услугу, Мурзуфл закутал императора в тяжелые одежды, вышел вместе с ним из дворца через боковой выход и привел его сначала в какую-то палатку в городе, а затем в мрачную тюрьму.

Приблизительно 5 февраля 1204 г. Мурзуфл был провозглашен императором под именем Алексея V. Его ближайшей задачей было избавиться от соперников. Исаак Ангел, в то время уже очень нездоровый, очевидно, умер естественной смертью прибризительно в это время. Дважды новый император пытался отравить молодого Алексея Ангела, которому удавалось избежать этой участи. В конечном счете, вероятно, в начале февраля Алексей V убрал его со своего пути: тот был задушен тетивой от лука. В Святой Софии все еще оставался Николай Канабос. У Мурзуфла уже были приверженцы среди простого народа, откуда Канабос получал свою главную поддержку; но простолюдины лицемерно обещали своему кандидату поддержку днем и исчезали ночью. Алексей V с легкостью схватил несчастного молодого человека и бросил его в тюрьму; его судьба неизвестна, но, скорее всего, он умер под заботливым присмотром императора.

Трудно судить о характере и способностях Алексея V Дуки Мурзуфла, так как все свидетельства исходят от его противников. Он добрался до трона как глава фракции, оппозиционной к крестоносцам и латинскому влиянию в империи; и это этноцентрическое отношение нашло широкий отклик в столице и приверженцев среди аристократии. Сам Мурзуфл был совершенно беспринципным; Никита Хониат обвиняет его еще и в распутстве. Тем не менее его действия наводят на мысль, что в сложившейся ситуации он знал, что нужно делать.

Алексей V принял некоторые конструктивные меры. Обнаружив, что имперская казна пуста, он обратился к целой армии людей, поднятых Ангелами до таких титулов, как севастократор и кесарь: каждого из них он заставил хорошо заплатить за то, чтобы они могли сохранить за собой свое высокое социальное положение и свою безопасность. Вдобавок были введены некоторые изменения в высшие должности. Никита Хониат, который был назначен логофетом бюро (великим логофетом) Алексеем III и сохранил свою должность при Алексее IV, теперь был ее лишен; на его место Алексей V посадил своего родственника со стороны жены Филокала. Никита, разумеется, считает это назначение плохим и утверждает, что у Филокала было больше честолюбия, чем компетентности; на самом деле ничто не указывает на то, что логофет когда-либо был на государственной службе. Помимо этих мер, о которых сообщает Никита, мы не знаем больше ничего о политической программе Мурзуфла.

Узурпатор попытался как можно дольше скрывать от крестоносцев факт свержения Алексея IV. От имени Алексея он отправил послание руководителям крестового похода, в котором просил их прибыть в город для ведения переговоров о мире. Только осторожность дожа Дандоло удержала баронов от попадания в ловушку. Пока шли обсуждения, слух о свержении Алексея IV достиг крестоносцев; по словам Робера де Клари, записка с сообщением об этом прилетела со стрелой, выпущенной в лагерь. Тогда дож продиктовал ответ новому правителю, советуя ему вернуть Алексея IV на трон, и пообещал ходатайствовать о сохранении его жизни перед законным императором. По одной версии, именно это письмо подсказало Алексею V убрать соперника со своего пути, хотя они в тот день обедали вдвоем. Тогда император потребовал, чтобы крестоносцы покинули его земли раз и навсегда; если он обнаружит их на своей территории через неделю, по его словам, он сметет их с лица земли. Они ответили с вызовом, что не хотят иметь дело с субъектом, который убил своего законного владыку и узурпировал его место.

Тем не менее Алексей V не оставлял надежд заставить крестоносцев уйти. Если бы они ушли добровольно – даже ценой золота, – он расчистил бы себе пространство для утверждения своей власти во всей Византийской империи. Если бы он избавился от крестоносцев, это подняло бы его престиж и помогло бы ему склонить на свою сторону провинции. Поэтому он сделал еще одну попытку примирить западноевропейцев с византийцами и добиться их отъезда: стоя на берегу, он беседовал с дожем, находившимся в лодке. Лидеры крестового похода потребовали немедленной выплаты 5 тысяч фунтов золота – эквивалента 90 тысяч марок серебра (эта сумма, вероятно, была остатком, не уплаченным из 200 тысяч марок серебра, согласно первоначальной договоренности с принцем Алексеем). Вдобавок, по утверждению Никиты Хониата, дож поставил невыполнимые условия; возможно, он потребовал дополнительных торговых льгот для венецианцев, подтверждения главенства власти Ватикана и оказания помощи крестовому походу в Палестину. Никита называет его условия унизительными и неприемлемыми для тех, кто вкусил свободы и привык, скорее, командовать, нежели подчиняться, и Алексей отверг их. Пока продолжалась беседа, несколько европейских рыцарей накинулись на императора, обратили его в бегство и захватили несколько его спутников. После этого возможность вести переговоры о мире исчезла.

Обе стороны стали готовиться к надвигающемуся вооруженному столкновению. Мурзуфл понял опасность, исходившую от венецианских штурмовых трапов; чтобы избежать ее, он приказал возвести деревянные постройки на башнях приморской стены, добавив им в высоту два или три этажа, а также деревянные укрепления для не несущих наружных стен. На сухопутной стене император приказал заложить кирпичами многие ворота. И хотя крестоносцы пытались патрулировать вдоль сухопутной стены и мешать поступлению припасов, императору удалось ввести в город много дополнительных войск. Вооруженные отряды должны были собирать продовольствие для города, и сам император время от времени ездил вместе с фуражирами. Население Константинополя радовалось этой военной деятельности. На стороне крестоносцев возобновились прежние приготовления. И снова камнеметательные машины, установленные на кораблях и вблизи сухопутных стен, начали бомбардировать город с целью беспокоить и изнурять его защитников. Западноевропейцы считали это оружие очень эффективным и заметили, что у византийцев оно отсутствует. Тем временем венецианцы восстановили сходни на своих мачтах, подняв их выше, чем раньше, в то время как французские рыцари строили различные передвижные деревянные укрытия для оказания помощи при подрыве сухопутной стены.

Главное столкновение между двумя сторонами произошло из-за нехватки продовольствия у крестоносцев, конюхи которых опустошили окрестности на два дня пути вокруг. Зимняя погода сделала навигацию невозможной для подхода кораблей с целью снабжения, хотя венецианские галеры могли совершать налеты на оба берега пролива. Очевидно, в феврале 1204 г. Генрих Фландрский напал на город Филею, расположенный на побережье Черного моря, где взял огромное количество трофеев, особенно продовольствия. Пока он находился там, Мурзуфл узнал о его успехе и решил устроить засаду возвращавшемуся каравану. Тайно покинув столицу с большим войском в ночное время, он устроил ловушку. Французы попали в нее, но Мурзуфл ждал, пока подъедет Генрих и его арьергард, а затем нанес удар. Понимая, что бегство бесполезно, французы так отчаянно защищались, что византийцы испугались, как бы к ним из лагеря крестоносцев не подошло подкрепление. Через некоторое время императорское войско побежало, вынудив Мурзуфла бросить свое императорское знамя, часть экипировки и икону Богородицы, которую императоры, по обычаю, возили с собой перед сражением. Утрата этой иконы якобы уронила авторитет Алексея V в глазах горожан; но, несмотря на свое поражение, византийцы продолжали ежедневно совершать нападения на вражеских фуражиров и отдельных отставших солдат.

Перед финальным натиском крестоносцы определили свои военные цели. Перед ними была возможность повторения событий июня 1203 г.: если бы Мурзуфл бежал, византийцы могли бы найти какого-нибудь представителя рода Ангелов или Комнинов, притязания которого они не могли игнорировать. Они решили, что империю следует завоевать и отнестись к ней как к трофею, раздел которого был тщательно продуман: венецианцы должны были получить компенсацию за их расходы, а оставшаяся добыча, земля и должности должны были быть поделены по справедливости между всеми сторонами.

Когда приготовления были закончены, для штурма была выбрана пятница 9 апреля 1204 г. Французы со своей осадной техникой высадились на берегу неподалеку от Влахерн для нападения на сухопутную стену в том же самом месте, что и раньше. Ожидавшие такого хода византийцы собрали там батарею камнеметалок, которые бросали камни вниз на деревянные укрытия, предназначенные для защиты французских минеров. Большая часть этих щитов и укрытий была разбита, и французы были вынуждены отступить. Основная масса кораблей повела атаку на приморскую стену также у Влахернского квартала, но южный ветер отгонял корабли назад в гавань. Только одно судно должно было атаковать каждую башню, и византийского гарнизона оказалось достаточно, чтобы сдерживать их; защитникам помогала добавленная высота башен в виде деревянных надстроек. Потерпевшие поражение венецианцы пострадали больше, чем византийцы. Алексей V, наблюдавший за обоими направлениями обороны с вершины холма рядом с монастырем Христа Пантепопта, был рад своему успеху.

Павшие духом крестоносцы расценили свое поражение как наказание Божье за их грехи; многие ощущали, что Бог не хочет, чтобы они взяли Константинополь, и что им следует немедленно уехать в Святую землю. Бароны узнали о таких настроениях и немедленно собрались на совет в церкви. Некоторые выразили желание уехать, а другие предлагали напасть со стороны Мраморного моря, где, как они считали, стена была тоньше. На последнее предложение венецианцы ответили, что течение или ветер будут отгонять нападающие корабли от стены. Что касается того, поддерживает ли Господь нападение на Константинополь, то была проведена консультация с епископами Суассона, Труа и Альберштадта и некоторыми настоятелями монастырей. После обсуждения этого вопроса со своими священнослужителями они ответили, что война – справедливая, так как Константинополь восстал против своего должного повиновения папе римскому. Такой ответ удовлетворил баронов, которые теперь приказали устроить двухдневный отдых всему войску. В воскресенье главные церковнослужители прочли проповеди перед большими аудиториями, разъясняя, что их борьба праведная не только из-за раскола, но и потому, что византийцы должны быть наказаны за то, что осмелились убить своего законного правителя Алексея IV. В добавление прелаты обещали прощение за грех нападения на христианский город во время крестового похода; по их словам, такие полномочия были даны им папской властью. (Это утверждение было неправдой, так как Иннокентий III неоднократно запрещал нападать на христианские города и даже упоминал византийскую столицу конкретно.) Эти проповеди успокоили все сомнения; больше ничего не говорится о разногласиях в армии крестоносцев.

Следующее нападение произошло на основе уроков предыдущей пятницы. Попытки взять сухопутную стену были оставлены как тщетные и бесполезные. Сорок самых больших судов были связаны попарно, и каждая пара должна была атаковать башню, чтобы минимизировать численное превосходство ее защитников. Было решено подождать северного ветра, который будет направлять корабли к приморской стене, а не отгонять их от нее. Когда в понедельник 12 апреля подул такой ветер, починка штурмовых трапов и щитов для прикрытия была спешно закончена; для нападения была выбрана та же самая часть стены напротив Эвергетидского монастыря. Алексей V снова возглавил оборону, находясь в своем лагере на вершине холма. Когда корабли приблизились, их встретил град метательных снарядов из шестидесяти камнеметалок, которые бросали глыбы, слишком тяжелые для людей. Но венецианские корабли, снабженные тяжелыми деревянными щитами и сетью канатов, протянутых над перекладинами, почти не пострадали. Флот встал на якоря на некотором расстоянии от стены, и с него полетели стрелы и камни с целью нанести урон защитникам стен. Греческий огонь был брошен на недавно возведенные деревянные надстройки башен, но кожи, которыми они были покрыты, защитили их. Пока в сражении не было перевеса ни в чью сторону.

Когда больше ничего нельзя было добиться с помощью метательных снарядов, пары больших судов начали сближение с башнями. Корабли «Парадиз» и «Перегрина», принадлежавшие епископам Суассона и Труа, атаковали башню, расположенную у подножия холма, где находился Мурзуфл. Со штурмового трапа «Парадиза» один венецианец прыгнул на поверхность деревянной башенки и вскарабкался на ее вершину, где и был убит. Когда следующий порыв ветра приблизил судно к башне, французский рыцарь, очевидно Андре д’Урбуаз, последовал его примеру. Он вскарабкался наверх, а затем перелез через парапет и оказался на четвереньках среди англичан, датчан и византийцев, которые кинулись на него. Но, будучи защищенным своей броней, он встал на ноги и вытащил меч. Его удары вместе с ливнем стрел, летевших с корабля, возымели такое действие, что его враги побежали на более низкий этаж башни. Их бегство встревожило находившихся там защитников, и началось общее бегство из башни. Вскоре к д’Урбуазу присоединились другие французы и венецианцы. Как только эта башня была захвачена, Питер Брасье – один из самых храбрых французских рыцарей – направил свое судно к ближайшей башне и захватил ее таким же образом. Увидев происходящее, Алексей V отправил дополнительный отряд византийских войск к этим башням, чтобы захватчики не осмелились покидать их. Такое безвыходное положение длилось недолго. Петр Амьенский высадился на узкую полоску суши между этими двумя башнями вместе с десятью рыцарями, включая Робера де Клари, и шестьюдесятью сержантами (сержант в Средние века – конный воин недворянского происхождения в облегченных доспехах. – Пер.). В стене они обнаружили маленькую боковую дверь, которая недавно была заложена кирпичами. С помощью ломов, топоров и железных палок, а также мечей и кусков дерева они начали выбивать свежую кладку. Защитники осыпали их камнями, стрелами и лили кипящую смолу, но Петр Амьенский и его люди держались стойко; их щиты стали для них крышей, как и для тех, кто пытался выломать ворота. С огромным трудом была проделана дыра, достаточно большая для того, чтобы в нее мог пролезть человек. Так как по другую сторону стены стояла толпа врагов, никто из группы французов сначала не хотел лезть в нее, пока воинственный священник Алом де Клари не вызвался совершить этот подвиг. Его брат Робер попытался удержать его и даже тянул за лодыжки, когда тот полз через дыру, но напрасно. На другой стороне стены Алом ринулся на защитников с такой яростью, что они убежали. Петр и его люди протиснулись вслед за ним и встали спинами к стене. Никита Хониат утверждает, что Петр Амьенский обладал гигантским ростом и был способен обратить в бегство целые отряды; один его шлем казался городом с башнями, и даже византийцы-аристократы вокруг императора страшились его вида. Со своего холма Мурзуфл пытался руководить нападением на французов, но конные византийцы отказались драться с крестоносцами.

Так как никто не оказывал ему сопротивления, Питер отправил группу своих людей, чтобы они сломали ближайшие большие ворота, запертые на огромные засовы и железные балки. Топоры и мечи сделали свое дело; ворота распахнулись, и, видя это, моряки подошли ближе к берегу и раскрыли двери в носовой части своих кораблей, чтобы французские рыцари могли вывести своих лошадей. По мере того как открывались и другие ворота, у подножия холма, на котором стоял монастырь Христа Пантепопта, собралось значительное войско. Император и его приверженцы покинули свой лагерь и бежали в другие части города. Крестоносцы немедленно двинулись на лагерь и захватили отличные трофеи: императорский шатер, драгоценную домашнюю утварь, ларцы с золотом, лучший из которых получил Петр Амьенский. Другие крестоносцы разъезжали туда-сюда по окрестностям, убивали всех, кто встречался им на пути, и мародерствовали.

Час уже был поздний, и военачальники боялись, что византийцы соберутся с силами к утру. Они сочли, что дальнейшее проникновение в город ночью или днем чрезвычайно опасно, так как его защитники легко могли бросать тяжелые предметы с высоких зданий на всех, кто находился внизу на улице. Поэтому бароны приняли решение разбить лагерь там, где находилась их армия, – на открытой местности непосредственно за стенами, где она должна была быть готова к сражению на следующий день. Если византийцы тогда откажутся сдаться, крестоносцы планировали устроить пожар и выжечь город. Лагерь был разбит, и большая часть армии сложила оружие и воспользовалась отдыхом; но ничто не могло помешать отдельным предприимчивым крестоносцам и их группам заниматься ночью грабежами. Чтобы сдерживать византийцев, пока он занимался этой деятельностью, один германский граф (очевидно, Бертольд Катценеленбоген) приказал устроить поджоги; так начался третий большой пожар в городе за этот год. Он уничтожил район вдоль Золотого Рога от Эвергетидского монастыря, где остановился первый пожар, до квартала Друнгарион, расположенного приблизительно у границы опустошения, вызванного вторым пожаром. И хотя новый пожар длился до следующего вечера, он не был таким серьезным, как его предшественники, так как основная масса жителей уже покинула этот район, а армия крестоносцев встала лагерем там, где была вне досягаемости огня. Тем не менее эти три пожара сожгли, вероятно, около половины жилых домов в городе; почти весь густонаселенный район вдоль гавани был уничтожен вместе с широкой полосой города, доходившей до Мраморного моря. Не считая пожара и мелких стычек, крестоносцы провели ночь спокойно.

Но не византийцы, которые прекрасно понимали, что обороняться дальше невозможно. Как только крестоносцы оказались внутри городских стен, ни у аристократов, ни у солдат, ни у горожан не осталось духу сражаться; стены и башни были покинуты защитниками. Многие представители знати немедленно бежали из города через незащищенные Золотые ворота, а другие укрылись в императорских резиденциях – Большом и Влахернском дворцах; простые люди побежали прятаться в церкви. Алексей V в отчаянии метался от одного места к другому, чтобы собрать своих сторонников, говоря всякому, кто соглашался его слушать, что теперь, когда крестоносцы оказались в ловушке внутри городских стен, их будет легко уничтожить. На него никто не обращал внимания. Понимая, что больше ничего нельзя сделать, Алексей принял решение скрыться, так как знал, что латиняне его не пощадят. Заехав сначала в Большой дворец, чтобы забрать свою любимую Евдокию и ее мать – бывшую императрицу Ефросинью, он и его свита затем проехали через Золотые ворота и отправились скитаться во Фракию.

Для некоторых византийских аристократов еще не все было потеряно. После бегства Мурзуфла они собрались в Святой Софии, чтобы выбрать нового лидера. Кое-кто из них надеялся, что новый лидер организует оборону; ведь византийские солдаты все еще в несколько раз превосходили по численности армию западноевропейцев. Или, в самом худшем случае, они могли выбрать императора Византии в изгнании. Двое молодых людей, которых Никита Хониат охарактеризовал как здравомыслящих и одних из первых в военном искусстве, вышли вперед. Один из них был Дука, а другой Ласкарис. Никита утверждает, что каждый из них носил имя основателя империи веры: это описательное выражение может означать только «Константин»; и это имя фигурирует в письме, написанном императором Балдуином I в том же году, в котором он уведомлял латинский христианский мир о своем триумфе. Оба молодых человека были малоизвестными личностями: Константин Дука – сын Иоанна (Ангела) Дуки, дяди Исаака II и Алексея III до этого не играл никакой роли в делах Византии; Константин Ласкарис был братом Феодора Ласкариса, чья жена Анна была дочерью Алексея III. Феодор имел все основания претендовать на трон, но трудно понять, какой предлог был у Константина Ласкариса. В июле 1203 г., во время первой осады латинянами города, он был взят в плен крестоносцем Готье де Нёйи и, по-видимому, считался ценным трофеем, но этот инцидент является единственным упоминанием о его существовании, которое у нас имеется.

Встретившись у входа в огромный храм, эти молодые люди сильно поссорились из-за остатков когда-то гордой Римской империи, пока священники во главе с патриархом Иоанном X Каматиром не положили конец спору, выбрав Константина Ласкариса. Кандидат отказался принять корону, пока ему не будет гарантирована военная помощь. Он и патриарх отправились к Милиону, где попытались расшевелить собравшихся варягов и побудить их организовать согласованную оборону. Эти воины, вооруженные боевыми топорами, верно служили одному за другим византийским императорам, но теперь они были сыты по горло. Они воевали только за деньги и выбрали этот момент, чтобы потребовать повысить им плату. Они заявили, что для них не имеет значения, если корона будет передана правителю другого народа, так как солдаты-наемники по-прежнему будут нужны: короче говоря, они отказались служить. Приближался рассвет, и крестоносцы находились не так уж и далеко; так и не короновавшись, Константин Ласкарис уплыл в лодке на азиатский берег, а город был оставлен латинянам.

Рано утром 13 апреля крестоносцы, ожидая нападения византийцев, стояли с оружием в руках. Они думали, что их ожидают либо еще одно сражение, либо длительные уличные бои. Но враг все не появлялся. Вместо него, если верить Роберу де Клари, пришла делегация священников, английских и датских варягов и других чужеземцев, чтобы сообщить, что император Алексей V Мурзуфл бежал вместе с видными византийскими государственными деятелями. По их словам, в городе не осталось никого, кроме бедняков. Обрадованные крестоносцы отправили две войсковые колонны для захвата императорских дворцов. К Большому дворцу на берегу Босфора, который они называли Львиной Пастью, повел своих людей Бонифаций Монферратский, который уже планировал свое избрание императором и считал занятие этого дворца важным предварительным шагом и знал, что в нем найдется ценная добыча. Он нашел там группу беженцев – византийских аристократов, включая императриц-вдов Агнес-Анну Французскую – жену сначала Алексея II, а затем Андроника I и Маргариту-Марию Венгерскую, лишившуюся недавно своего мужа Исаака II. Вскоре после этого, с целью упрочить свои притязания, Бонифаций женился на Маргарите-Марии. Влахернский дворец оккупировал Генрих Фландрский, где тоже нашел дорогостоящие трофеи. Генрих пощадил всех, кого нашел во дворце. Крестоносцы беспрепятственно распространились по городу и немедленно принялись мародерствовать. На протяжении трех дней, 13–15 апреля, не было сделано ни одной попытки обуздать или контролировать их. И хотя невозможно дать связный отчет о том, что происходило, источники предлагают описания соответствующих действий, приводят рассказы о событиях, происходивших в отдельных местах, и истории отдельных людей, попавших в эту огромную катастрофу.

Многие византийцы были немедленно убиты в случайных стычках, другие погибли, защищая свое имущество или жен. Большинство западных источников коротко останавливаются на этой бойне, а византийские воспринимают это почти как должное. Один европеец по имени Гюнтер из Паириса пишет, что были убиты около двух тысяч византийцев, и эта цифра не кажется преувеличенной. Гюнтер также утверждает, что почти все убийцы были иноземцами, ранее изгнанными из Константинополя: это были франки, итальянцы, венецианцы, германцы и другие. У некоторых из них было много причин для мщения: они не забыли, как Мануил приказал в 1171 г. заточить в тюрьму венецианцев, и помнили геноцид латинян в 1182 г., не говоря уже о таких недавних событиях, как нападение византийцев прошлой осенью на пизанскую общину. И все же удивительно, что эта группа людей играла первую скрипку, а Гюнтер, возможно, приукрасил правду ради доброй славы крестоносцев. Он добавляет, что видные священнослужители, такие как его источник информации Мартин – настоятель монастыря Паириса, пытались сдерживать солдат и побуждали их проявлять милосердие к жителям города. Но весь Константинополь истекал кровью.

Женщины постадали больше всех, никто не был в безопасности. По словам Иннокентия III, который осудил крестоносцев, когда узнал правду, ни религиозное призвание, ни возраст, ни пол – ничто не вызывало уважения; преступления против природы человеческой совершали прямо на людях. Крестоносцы нападали на замужних женщин, вдов и девушек, посвященных Богу; Никита Хониат пишет, что это происходило даже в церквях. Он сообщает, что женщин, похищенных для любовных утех, крестоносцы возили по городу на лошадях; их волосы были не покрыты, а завязаны узлом – такая мода, по-видимому, показалась ему неприличной, – при этом их замысловатые головные уборы украшали головы коней. Тем не менее самые тяжкие акты насилия, совершенные норманнами в Фессалониках, не повторились.

Для обычного домовладельца самым безопасным было немедленное бегство из города. С дворянами крестоносцы обращались грубо, а у богатых отнимали их имущество. Мужчины и женщины в равной степени подвергались унижению – публичному обыску с целью найти скрываемое золото. На площадях, в домах, церквях, закоулках и убежищах людей хватали и подвергали пыткам, чтобы они выдали свои богатства. Никита сравнивает поведение сарацин в Иерусалиме в 1187 г. с поведением крестоносцев в Константинополе не в пользу последних.

Победители развлекались присущими их классам способами. Каждый из них выбрал себе дом, который ему понравился, но Робер де Клари, выступавший от имени менее состоятельных рыцарей, сетует, что бароны захватили самые лучшие дома для себя. Каждый рыцарь присваивал себе женщину или женщин, которые ему были нужны. Многие из них пародировали привычки византийцев: одни надевали вышитые плащи и разъезжали по городу верхом; другие носили перья и чернила в насмешку над ученостью местных жителей. Крестоносцы ели и пили целыми днями; одни дегустировали новые деликатесы, а другие ели пищу своих предков, про которую Никита пишет, что это были «бычьи спины, сваренные в котлах, и бобы с беконом, приготовленные с чесночным соусом и другими острыми приправами». Несколько месяцев летом 1203 г. крестоносцы свободно перемещались по городу, видя его богатство и роскошь. Испытав усталость, голод и холод зимней осады, а теперь облегчение, они желали наслаждаться без ограничений всем, чему они раньше завидовали.

Зная, что в церквях находятся самые лучшие и доступные трофеи, многие крестоносцы немедленно направились в Святую Софию, где в ходе грабежа они осквернили все, что было священным для византийцев. Рыцари насиловали и оскорбляли девушек, и кровь лилась прямо на алтарь. Во время еды и питья солдаты богохульствовали, сидя на иконах и святых образах, как на сиденьях, и использовали их как подставки для ног. Святое причастие было брошено наземь; Никита Хониат утверждает, что, как в давние времена, Христос был раздет и подвергался оскорблениям, и люди бросали жребий, кому достанутся Его одежды. Богатые украшения храма погибли под топорами и молотками, как и двери, обитые золотом и серебром, и были разбиты двенадцать серебряных колонн иконостаса. Серебряные кресты на алтаре, драгоценные камни, серебряная ограда алтаря, курильницы и драгоценные сосуды, используемые в дни религиозных праздников, – все было унесено; бесчисленные серебряные светильники были сорваны. Если верить источникам, под напрестольной пеленой крестоносцы нашли сорок бочек золота, а сам алтарный стол, сделанный из бесценного сплава драгоценных металлов, был разбит. В сокровищнице и тайниках громадного здания было обнаружено огромное количество золотой и серебряной посуды; с Евангелий были сорваны их дорогие переплеты. Трофеев было так много, что к алтарю подвели мулов и других вьючных животных для погрузки. Когда некоторые из них поскальзывались на мраморном полу и ломали ноги, их убивали на месте. И как завершающее выражение презрения латинян крестоносцы посадили на патриарший трон проститутку и заставили ее петь и танцевать.

В других знаменитых церквях города происходили похожие сцены. В церкви Святых Апостолов в центре города грабеж длился всю ночь. В прилегающей к ней часовне с могил многих предыдущих императоров, уже и без того частично ограбленных Алексеем III, были сорваны золотые украшения, жемчужины и драгоценные камни. Никита сообщает, что крестоносцы нашли тело великого Юстиниана, не пострадавшее за прошедшие годы; и хотя их поразило это чудо, они без колебаний забрали его погребальные украшения. Ни живому, ни мертвому было не уйти от их рук.

Две самые известные церкви Богородицы тоже пострадали. Во Влахернах была чудотворная часовня, великолепно украшенная своими покровителями-императорами (особенно Комнинами), однако за несколько часов с нее были сорваны все украшения. Церковь Богородицы Фарской в Большом дворце, которую Николай Месарит однажды защитил от грабителей-византийцев, теперь стала добычей латинян. Даже петли на ее дверях были сделаны из серебра, потому что в ней хранились некоторые самые ценные константинопольские реликвии, включая Священное Копье и Терновый Венец, помещенные в богатые великолепные футляры. Все было унесено крестоносцами.

В церкви Святого Георгия в Манганах рядом с Большим дворцом брат Николая Месарита Иоанн нашел для себя убежище вместе с другими людьми. Но туда пришли крестоносцы, они стали бесчинствовать и вытащили оттуда почти всех беженцев. В других местах и в городе, и за его пределами церкви и монастыри подвергались разграблению, монахи, монахини и священники – грабежу и иногда избиению до смерти, а святые места – осквернению всеми мыслимыми способами.

С добром, награбленным в храмах, несмотря на то что это были освященные предметы, крестоносцы обращались как с любыми другими вещами. После надавних ужасов мародерства некоторые представители среднего и низшего классов Византии, которые хранили или приобрели богатство в страшные апрельские дни, помогали латинянам в этом осквернении святилищ. Никита Хониат с горечью пишет, что они покупали любую награбленную вещь, принесенную латинянином, даже если знали, что она взята из святого места. Византийские дельцы, вероятно, полагали, что они используют в своих интересах чьи-то грехи, но не грешат сами.

Светские трофеи были вывезены главным образом из дворцов и были не менее богатыми, чем в церквях. Большой дворец, представлявший собой огромное скопление коридоров, аркад, залов для аудиенций, жилых помещений, государственных офисов и храмов, вмещал в себя пятьсот комнат, украшенных золотой мозаикой; на его территории находились в общей сложности тридцать церквей и часовен, как пишет Робер де Клари. Во Влахернах дворец был поменьше (всего двести помещений и около двадцати часовен); но, хотя в Большом дворце было найдено много трофеев, именно во Влахернском дворце добыча была самая лучшая: золотые короны прежних императоров, их золотые аксессуары и одежды с богатой вышивкой, ювелирные украшения. Коллекция посуды и домашней утвари из драгоценных металлов тоже была очень большой. В других местах в городе – частных дворцах знати и даже в домах простых горожан – крестоносцы нашли для себя богатую добычу.

Огромное, просто невероятное количество награбленного добра оглушило крестоносцев. В то время как их историки в основном обходят молчанием их возмутительные поступки, они приходят в лирическое настроение, когда речь заходит об их выигрыше. Балдуин I в своем письме на Запад заявил, что латинский мир никогда не имел равное количество лошадей, золота, серебра, шелка, драгоценных одежд, ювелирных украшений и других ценностей. Жоффруа де Виллардуэн написал, что с сотворения мира такое количество трофеев еще ни разу не было взято ни в одном городе. Робер де Клари радовался еще больше, написав, что ни Александру Македонскому, ни Карлу Великому не удавалось добыть такие трофеи: так много золотых и серебряных сосудов, прекрасных драгоценностей и золотых тканей; сорок богатейших городов мира не могли сравняться с Константинополем в богатстве. (Византийцы сказали ему, что две трети мировых богатств были сосредоточены в их столице.) Гюнтер из Паириса сообщает, что все, кто прибыл сюда бедным, стали богатыми.

С этим последним утверждением Робер де Клари не согласился. Перед нападением на город было решено, что каждый не будет грабить для себя, а все трофеи будут собраны в одном месте для справедливого дележа. Три церкви, предназначенные для хранения сокровищ, должны были охранять десять французских рыцарей-военачальников и десять венецианцев – все уважаемые люди, известные своей честностью. Много добра и в самом деле было вложено в общую кучу; но по всем свидетельствам, многое осталось утаенным: золото, драгоценные камни и изящные вещицы не попали в этот «общак». Менее состоятельные рыцари, представленные опять Робером де Клари, заявили, что крупные бароны присвоили себе все, кроме простого серебра – обычных серебряных кувшинов для воды. Бароны же, в свою очередь, сказали, что бедные рыцари и сержанты унесли большую часть награбленного; граф де Сент-Поль повесил одного из своих людей за то, что тот кое-что утаил. Даже охрана крала из сокровищницы, и сообщалось, что венецианцы под покровом темноты тащили немалое количество добра на свои корабли. Но и то, что осталось для дележа, все равно было огромным и, по оценке Виллардуэна, составляло 400 тысяч марок плюс 50 тысяч марок, уплаченных венецианцам в качестве их доли. Из оставшегося 100 тысяч марок были поделены между солдатами: каждому рыцарю – 20 марок, каждому священнослужителю и оруженосцу – по 10, каждому пехотинцу – 5 марок – крошечная награда за огромные потраченные усилия.

Представление о том, какую долю добычи получили руководители крестового похода, можно получить из рассказов о привезенном на родину некоторыми прелатами. Когда епископ Конрад Альберштадтский вернулся в свой родной город, он украсил свой собор серебром, золотом, драгоценными камнями и пурпурными тканями, привезенными из Византии. Высокий алтарь был задрапирован тонкими пурпурными тканями с вплетенными золотыми нитями и двумя благородными знаменами, а апсида и хоры были увешаны великолепными шелками. Чтобы Филипп Швабский не конфисковал привезенные им сокровища, Мартин – настоятель монастыря в Паирисе был вынужден отдать ему большое украшение – нагрудную пластину, которую византийский император (по словам Гюнтера) носил на шее по торжественным случаям. И хотя она не сохранилась, из описания явствует, что это был замысловатый образец византийского ювелирного искусства, сделанный из золота и драгоценных камней, с включением реликвий; на большой камее были изображены страсти Христовы с Богородицей и Иоанном Евангелистом у подножия креста, а на сапфире (возможно, горном хрустале) был выгравирован Спас Вседержитель. Эти примеры дают представление о богатствах, доставшихся баронам.

После того как крестоносцы поделили свои драгоценные трофеи, они не удовлетворились полностью и обратили свое внимание на городские бронзовые статуи с целью переплавить их на металл. Уничтожение статуй не было новостью в Византии: по суеверным соображениям императрица Ефросинья приказала изуродовать различные памятники, а во время своего восстановления на троне Исаак Ангел по этим же причинам приказал перенести одну статую во дворец. Когда в конце 1203 г. константинопольский люд обрушил свою ненависть на латинян, статуя Афины, стоявшая на Форуме Константина, была разбита, потому что суеверным людям показалось, что эта богиня манит врага с Запада. Как только крестоносцы завоевали город, они переплюнули его жителей. Ворота, площади и Ипподром были украшены различными фигурами, и почти все они пали их жертвами. Никита Хониат упоминает среди них статуи Геркулеса, Елены Троянской, Сциллы и волчицы, вскормившей Ромула и Рема. И хотя огромное количество произведений древнего искусства попало в переплавку, что-то уцелело, включая бронзовых коней, которых увезли венецианцы и установили на фасаде собора Святого Марка в Венеции.

Не все участники крестового похода стремились к мирскому богатству. Некоторые священнослужители и даже многие рыцари считали мощи Христа и святых в равной степени привлекательными. Константинополь был несравненной сокровищницей таких предметов, чьи чудодейственные силы делали их большой ценностью. На первых этапах похода надежда обрести эти реликвии, возможно, и заставила многих свернуть с пути в Святую землю и направиться в Византию с верой в то, что раскольничий город больше не достоин того, чтобы владеть ими, а захват реликвий силой в их глазах не был грехом. Так как духовенство и церкви ценили важные реликвии, то обретение таких предметов на Западе увековечено письменными отчетами; Гюнтер из Паириса написал свою историю главным образом для того, чтобы легализовать эти предметы, привезенные настоятелем монастыря Мартином.

Количество обретенных реликвий ошеломляет. Так как Венеция была полностью обеспечена такими сокровищами, дож потрудился лишь отослать на родину частицу Истинного Креста, который Константин нес во время сражения; небольшое количество Крови Христа; десницу святого Георгия и часть главы Иоанна Крестителя. Епископ Альберштадтский больше заботился об украшении своего собора и взял небольшое количество Крови Христа, частицу Истинного Креста, часть Гроба Господня, частицу Тернового Венца и Святой Плащаницы, а также: части плата с отпечатком лица Христа, пурпурное одеяние, губку и трость; волосы Девы Марии и кусочек ее одеяния; часть главы и волосы Иоанна Крестителя, часть его одеяния и один палец; берцовую кость, волосы и части одежды святого Петра; плоть святого Павла и мощи святого Андрея; руку апостола Симеона; целую голову святого Иакова; лопатку апостола Филиппа; руку апостола Варнавы; мощи всех апостолов; часть головы первого христианского мученика – святого Стефана и его локоть; руку папы римского Клемента; мощи святых Лаврентия, Косьмы и Дамиана, Иоанна и Павла, Георгия, Прокопия, Феодора, Димитрия, мощи Авеля, святых Прокесса и Мартиниана, Пантелеймона, Ермолая и Гермагора; палец святого Николая; мощи святых Иоанна Златоуста, Иоанна Милостивого, Григория Назианзина и Василия; часть головы Марии Магдалины; руку с кистью девы Ефимии Всехвальной; мощи святых Луции, Маргариты, Екатерины, Варвары и многих других святых великомучеников, исповедников и дев: автор пишет, что их было слишком много, чтобы упомянуть всех. Все эти реликвии представляли большую ценность в глазах священнослужителей. Простой рыцарь Робер де Клари привез с собой в Корби пять частиц Истинного Креста (в разной оправе и с инкрустациями), небольшое количество Крови Христа, фрагмент ткани, обернутой вокруг бедер Христа, когда Он находился на Кресте, частицу Тернового Венца и губки и сорок пять других мощей святых и реликвий из других мест.

Гюнтер из Паириса дает нам яркий отчет о действиях охотника за реликвиями. Так как настоятель монастыря Паириса не поддержал план нападения на Константинополь, он самостоятельно поехал в Святую землю, но 1 января 1204 г. вновь присоединился к крестовому походу на Босфоре, очевидно не испытывая никаких угрызений совести по поводу осады города. Когда он был взят, аббат рассматривал возможность грабежа для себя, но понял, что мирской грабеж не соответствует его характеру. От латинян, которые раньше жили в Константинополе, он узнал, что огромное количество разнообразных реликвий находится в церкви монастыря Спаса Вседержителя. Настоятель полагал, что он не должен совершать святотатства и обирать церковь, разве что со святой целью: он не колебался и с одним капелланом разыскал самую потайную часть церкви, где нашел старого византийского священника. Этот священник немного говорил по-латыни (вероятно, по-итальянски), а Мартин знал несколько фраз по-гречески, так что они смогли понять друг друга. Под угрозой смерти, в случае если он не выдаст охраняемые им реликвии, старик решил довериться церковному одеянию Мартина и показал реликвии, которые аббат счел сокровищем, превосходящим по ценности любое другое. Погружая в них обе руки, как пишет об этом Гюнтер, он наполнял свой мешок и мешок капеллана. Во время своего поспешного возвращения к гавани Мартин отвечал на все вопросы уклончиво с видом удовлетворенного человека; в последующие дни разграбления города он и его капеллан оставались в своей каюте, пересчитывая свои сокровища и выражая им должное почтение. Старый священник, не желая расставаться со своими реликвиями, последовал за ними и разделил их молитвы. Мартин был добр и щедр к нему и позднее нашел для него место в подходящей церкви. Когда беспорядки улеглись, Мартин со своими сопровождающими сошел на берег, чтобы продолжить тайно поклоняться реликвиям в небольшом доме, но из страха перед ворами они хранили их в тайнике. В конечном счете Мартин вернулся в Эльзас со своими религиозными реликвиями и, как мы уже видели, кое-какими мирскими ценностями. Его коллекция реликвий включала: небольшое количество Крови Христа, частицу Истинного Креста, мощи святого Иоанна Крестителя, руку святого Иакова, мощи великомучеников Христофора, Георгия, Феодора, Косьмы (ступня), Киприана (часть головы), Пантелеймона, Лаврентия (зуб), Димитрия, Стефана Первомученика, Викентия, Эгидия, Маврикия и его товарищей, Хрисанфа, Дария, Гервасия, Протасия, Прима, Сергия и Вакха, Протуса, Иоанна и Павла; а также реликвии с места рождения Господа, с Голгофы, частицу Гроба Господня, поднятый с места вознесения Господа камень, камень, у которого стоял Иоанн, когда он крестил Христа, камень с места, где Христос воскресил Лазаря, камень, на котором стоял Христос, когда он был введен в Храм, камень, на котором спал Иаков, камень, на котором постился Христос, камень, у которого Он молился, стол с Тайной вечери, реликвии с места, где Он был схвачен, с места, куда отправилась Богородица, с ее могилы и могилы святого Петра. Далее: мощи апостолов Андрея и Филиппа, реликвии с места, где Господь дал закон Моисею, мощи патриархов Авраама, Исаака и Иакова, епископов Николая, Аделалия и Агрикия, Иоанна Златоуста, Иоанна Милостивого, молоко Богородицы, пресвятых дев Маргариты, Перпетуи, Агаты, Агнесы, Луции, Цецилии, Адельгунды и Евфимии. Многие из этих реликвий были из Константинополя, но некоторые из них Мартин нашел в Палестине.

Но не все константинопольские реликвии были увезены во время разграбления города. Еще долгие годы византийская столица продолжала поставлять такие ценные объекты поклонения. Вскоре после Четвертого крестового похода генуэзский пират по имени Деодедело якобы захватил венецианский корабль, который вез фрагмент Истинного Креста, так что Генуя получила свою долю. В 1205 г. после поражения армии латинян в сражении с валахо-болгарами у Адрианополя английский капеллан бежал с другим фрагментом Истинного Креста, который он в конечном счете подарил небольшому Бромхольмскому монастырю в Восточной Англии. Там сотворенные во множестве им чудеса принесли монахам целое состояние. В 1206 г. рыцарь Далмас де Серсей украл голову святого Клементия у латинских священников в монастыре Перивлептос и передал эту реликвию аббатству Клюни, где его история была записана с его собственных слов. Такое перемещение реликвий продолжалось из года в год.

До нас дошли два византийских рассказа о том, что пришлось пережить отдельным людям во время разграбления Константинополя. Никита Хониат включает в свою историю рассказ о своих собственных страданиях. В августе 1203 г. его особняк, подходящий для проживания самого высокопоставленного чиновника гражданской службы империи, был уничтожен вторым пожаром, после чего он и его семья перебрались жить в захудалый дом неподалеку от Святой Софии. В эту церковь они бежали, когда утром начался грабеж, но там невозможно было укрыться. За несколько месяцев до описываемых событий, когда городские жители напали на проживавших в городе латинян, Никита защитил одного венецианского купца, его жену и их имущество. Когда Никита вместе со своими домочадцами попросил у него убежища, их хорошо приняли. Одевшись в доспехи, венецианец притворился одним из завоевателей, заявив права на этот дом и его обитателей. Всякий раз, когда к дому приближался крестоносец, венецианец на собственном языке варвара давал ему отпор бахвальством и угрозами. Когда франков стало слишком много на него одного, он отвел Никиту и его домашних под видом пленников в жилье другого венецианца, где на тот момент было безопасно. Однако позже эта часть города отошла французам, и нужно было предпринимать что-то еще. На этот раз у семьи Никиты Хониата не было никакой помощи, детей пришлось нести на плечах, а младенца на руках. Они благополучно скрывались до субботы – пятого дня после захвата города. К этому времени Никита уже связался с другими влиятельными византийцами, все еще остававшимися в городе, – патриархом и уцелевшими высокопоставленными чиновниками. Они решили уходить вместе со своими семьями, держась большой группой для взаимной защиты. В какой-то степени было восстановлено спокойствие в городе, и солдаты получили приказ не причинять вреда монахиням или девушкам.

В субботу собралась вся группа: женщины в ее центре, мужчины вокруг них. Все были одеты в лохмотья; девушкам было велено скрывать лица и фигуры; мужчины били себя в грудь и сетовали на судьбу. Процессию возглавил пожилой патриарх, бедно одетый и без каких-либо признаков его ранга. Французы без доспехов, но с мечами собрались группками, чтобы поглазеть, очевидно надеясь на то, что случится что-нибудь интересное; многие жадно искали глазами богатую одежду, скрытую под лохмотьями, или какие-нибудь золотые или серебряные украшения; другие вожделенно пялились на женщин. Так как жена Никиты была беременной на позднем сроке, можно представить, как он был озабочен. Беженцы выбрали дорогу к Золотым воротам; у церкви Святого Мокия какой-то крестоносец внезапно прорвался сквозь ряд мужчин и схватил девушку. Среди криков и шума ее пожилой отец, судья, кинулся к Никите и стал умолять спасти ее. Никита пошел за вором и обратился к зрителям-латинянам, которые знали немного греческий, и кое-кто из них был тронут настолько, что присоединился к погоне. Рыцарь поспешил отвести девушку в свой дом и встал перед дверью. Никита утверждает, что он произнес короткую речь, в которой обвинил вора в нарушении приказа своего начальника не допускать жестокого обращения с женами и дочерьми. И хотя виновный отверг эти доводы, другие латиняне сказали, что повесят его, если он не вернет девушку. Так как рыцарь был в меньшинстве и перед ним стояла такая угроза, он уступил, и девушка была возвращена своему отцу. Группа беженцев прошла через Золотые ворота безо всяких дальнейших помех. Никита пишет, что он произнес длинную торжественную речь, обращенную к стенам и самому городу, в которой излил всю свою горечь, скорбь и горячее желание вернуться, которые отчасти отражали его реальные эмоции при прощании со своим опустевшим домом. Однако он порадовался тому, что вся его семья в отличие от многих других семей уходит, не пострадав, не понеся потерь или ущерба. За воротами изгнанники были встречены презрительным смехом крестьян и отправились в изнурительный путь в Селимбрию (город во Фракии. – Пер.). Позднее Никита перебрался в Вифинию, где Ласкарисы восстанавливали уменьшившееся византийское государство, и получил свой прежний высокий пост. И все же катастрофа 1204 г. осталась в его сердце и окрашивала историю, которую он там дописал.

В то время как все члены семьи Никиты Хониата оставались вместе, семья Месарита добровольно разделилась; их дом тоже был уничтожен одним из пожаров. Николай рассказывает, что в ночь захвата города его брат Иоанн пошел в церковь Святого Георгия Манганского, сам он – в Большой дворец, где он был дьяконом Фаросской церкви, а их мать попыталась найти убежище в Святой Софии. На следующее утро братья ненадолго встретились на развалинах своего дома, чтобы обменяться новостями. Иоанн возвратился в Манганский храм и находился внутри его, когда до него добрались крестоносцы. Все люди, которые нашли для себя убежище в этой церкви, были захвачены в заложники и подверглись жестокому обращению, но при виде лица Иоанна – лица аскета – победители остановились. Истощенный от постоянного воздержания, он носил длинную спутанную бороду; от его фигуры святого-пустынника даже латиняне отпрянули в благоговении. Чувствуя над ними свою власть, Иоанн сказал, что его пустой кошелек лишил его страха перед ворами. Вскоре его позвали предстать перед бароном, который командовал в Мангане, так как тот узнал, что Иоанн был одним из немногих отшельников, поднявшихся над этой катастрофой; его разум не был опечален или подавлен, но он прославлял Господа за то, что тот наказал так византийцев за их грехи. И хотя сам барон был распутным и необузданным человеком, он почитал такое смирение. Когда перед ним предстал Иоанн Месарит, барон предложил ему занять почетное место на собрании; Иоанн настаивал на том, чтобы сидеть на полу, но барон обхватил его руками и усадил на предложенное место, а сам расположился у ног аскета. Привели переводчика, и после некоторой беседы барон объявил, что если бы у Византии был такой предводитель, то крестоносцам пришлось бы признать поражение. Франки продолжали оказывать Иоанну различные почести, кормить его, по словам Николая, как в древности одного святого кормили вороватые вороны-людоеды.

С покоренными византийцами не всегда обращались бесчеловечно или безжалостно. Никита Хониат дважды встретил сострадание у венецианцев, которые защитили его, и у солдат, которые не допустили, чтобы их товарищ ослушался постоянно действующего приказа. В то время как крестоносцы с презрением относились к манерам и учености византийцев, они проявили уважение к аскету Иоанну Месариту: пусть он был раскольником, но его следование примеру, поданному Иисусом Христом, было очевидно всем. Но такое гуманное отношение было скорее исключением, нежели правилом. В своей риторической манере Николай Месарит кратко излагает точку зрения византийца на разграбление города: «Тогда улицы, площади, двух- и трехэтажные дома, святые места, монастыри, дома монахов и монахинь, святые церкви (даже Божья Большая церковь), императорский дворец оказались заполненными врагами – обезумевшими воинами с мечами, одетыми в железо, от которых веяло убийствами, копьеносцами, лучниками, кавалеристами, хваставшимися ужасными вещами, лающими, как Цербер, и дышащими, как Харон. Они грабили святые места, топтали божественные предметы, буйствовали над святынями, швыряли наземь святые образа Иисуса Христа и Его Святой Матери, висевшие на стенах, а также образа святых, которые извечно были милы Господу Богу, изрыгали клевету и богохульства и брань, к тому же отрывали детей от их матерей, а матерей – от детей, обращались с девами развратно и позорно в святых храмах, не боясь ни гнева Божьего, ни мести человеческой. Они обыскивали женские груди, чтобы посмотреть, нет ли на теле женского золотого украшения или не спрятано ли оно там; женщинам распускали волосы и снимали с них головные покрывала; их, бездомных и не имевших денег, волочили по земле. Повсюду слышны были стенания, плач и горе повсюду. Совершались непристойности, если какой-либо красивый предмет находили спрятанным в укромном уголке тела; так злодеи и смутьяны оскорбляли саму природу. Они убивали новорожденных, скромных матерей семейств, обнажали пожилых женщин и насиловали старух; они пытали монахов, били их кулаками, пинали ногами в живот, стегали кнутами и рвали на части тела их преподобий. Кровь человеческая проливалась на святые алтари, и на каждый вместо Агнца Божьего, принесенного в жертву ради спасения вселенной, притаскивали, как овец, людей и обезглавливали там, и на святых могилах негодяи убивали невинных. Так поклонялись святыням те, кто нес на своих плечах Крест Господень; так поступать их научили их собственные епископы. Так зачем же называть их крестоносцами? Это епископы среди солдат или солдаты среди епископов? И зачем подробно рассказывать о многом в этой речи? Вы все знаете, чем закончились эти ужасные деяния, ведь вас не было среди тех, кто творил насилие, вы были среди тех, кто подвергался ему».

Приложения

1. Хронология первых лет правления Исаака Ангела

Много чернил было потрачено на описание первых лет правления Исаака Ангела, особенно в тот период, когда начались валахо-болгарское восстание и мятеж Алексея Враны. Болгарским историкам простительно их желание отодвинуть зарождение Второй Болгарской империи на как можно более раннее время, но Никита Хониат не указывает дату восстания Петра и Асеня.

Не так давно Иван Дуйчев сделал важные предположения. Восстание валахов началось раньше второго мятежа Враны, так как последний повернул назад свою экспедицию, отправленную на подавление восставших, чтобы напасть на Константинополь. Никита сообщает, что во время подготовки Исаака к отпору Вране произошло солнечное затмение. Дата этого затмения определит дату осады Браной Константинополя, и от этой установленной точки можно вывести приблизительное время начала валахо-болгарского восстания.

Дуйчев изучил имевшуюся у него таблицу солнечных затмений и произвольно исключил солнечные затмения, имевшие место 12 марта и 4 сентября 1187 г. По его словам, в 1186 г. произошли четыре солнечных затмения: 22 марта, 21 апреля, 14 сентября и 14 октября. Осенние даты можно не принимать во внимание, так как первая война Исаака с валахами началась летом сразу же после разгрома Враны. Поэтому либо 22 марта, либо 21 апреля произошло то самое солнечное затмение во время мятежа Враны. Дуйчев утверждает, что этот мятеж длился недолго – самое большее два месяца вместе с осадой Константинополя, на которую ушли дней десять или две недели. Даты солнечного затмения показывают, что мятеж закончился либо в конце марта, либо в конце апреля 1186 г.; таким образом, он начался приблизительно в конце февраля. Между вступлением Исаака Ангела на престол 12 сентября 1185 г. и концом февраля 1186 г. произошли восстание Асенидов, поход Иоанна (Ангела) Дуки севастократора и Иоанна Кантакузина с целью его подавления и вызов Алексея Враны на пост военачальника. Дуйчев хочет установить дату его восстановления в должности в конце 1185 г. или в начале 1186 г. Таким образом, восстание Петра и Асеня отодвигается назад к сентябрю-декабрю 1185 г.

Если дата солнечного затмения, о котором сообщает Никита Хониат, установлена правильно, то В. Грумель придал больше точности датировке Дуйчева, так как в своем списке солнечных затмений Грумель упоминает только те, которые были видны с территории Византийской империи. Он приводит даты соответствующих солнечных затмений: 21 апреля 1186 г. (частичное) и 4 сентября 1187 г. (полное). Таким образом, 21 апреля 1186 г., по-видимому, является датой окончания мятежа Враны.

Если верить хронологии Дуйчева, то следующие события имели место между коронацией Исаака 12 сентября 1185 г. и его походом на валахов, который состоялся, по непроверенным данным, летом 1186 г.: Вильгельм II терпит поражение в Деметрицах 7 ноября 1185 г.; Исаак совершает поход через Балканы для захвата Дураццо; начинаются переговоры о его женитьбе, и вводится налог для ее финансирования; валахо-болгары проявляют недовольство этим налогом; Петр и Асень встречаются с Исааком в Кипселе и получают категорический отказ; они делают попытку поднять восстание, но не находят сторонников; они закладывают храм Святого Димитрия, собирают вокруг него предсказателей, которые играют на доверчивости людей, чтобы набрать сторонников, и начинают восстание; Иоанн (Ангел) Дука совершает военный поход и добивается некоторого успеха; Иоанн Кан-такузин совершает военный поход и терпит поражение; Врана избирается полководцем, ведет армию к Черной горе на Балканах и строит укрепленный лагерь; Врана поднимает мятеж, идет назад в Константинополь, осаждает его и терпит поражение вскоре после 21 апреля 1186 г., согласно расчетам Дуйчева.

Кажется невозможным, чтобы все эти события могли втиснуться в такой короткий период времени. Прежде всего, король Венгрии Бела III не стал бы так торопиться выдать свою дочь за только что оперившегося узурпатора в Константинополе. По меньшей мере, он подождал бы, пока не будет разгромлена мощная норманнская армия, прежде чем соглашаться на этот брак; приданым была значительная территория, с которой Бела не расстался бы так легко. Вероятно, произошел обмен несколькими посольствами, каждому из которых требовалось время, чтобы добраться из Венгрии в Константинополь, получить прием и вернуться обратно. Введение налога для оплаты свадебных расходов не могло произойти в спешке, и недовольство этим налогом не могло бы распространиться так быстро среди разбросанного по территории империи сельского населения. Никита подчеркивает трудность, с которой столкнулись Петр и Асень при завоевании сторонников: они были вынуждены прибегнуть к замысловатой, требующей времени уловке. Военные походы Иоанна Дуки и Иоанна Кантакузина не были туристическими походами с одной ночевкой. Короче говоря, в Средние века условия транспорта, связи и военной мобильности не позволили бы, чтобы все эти события произошли в столь короткий период, выделенный им в хронологии Дуйчева.

Более точную датировку мятежа Враны можно получить из анализа передвижений Конрада Монферратского. Никита Хониат и западные хронисты едины в мнении, что за очень короткий отрезок времени он прибыл из Италии, женился на Феодоре Ангелине, разгромил Врану и уехал в Святую землю. Даты его отъезда из Италии и прибытия в Палестину имеют решающее значение. В последний раз местонахождение Конрада подтверждено в Италии в марте 1187 г., когда в Асти он был свидетелем продажи долины Стуры будущему императору Генриху VI; вероятно, вскоре после этого он отбыл в Константинополь. По сообщению Никиты Хониата, в скором времени после заключения брака начался мятеж Враны, а Конрад способствовал его разгрому. Вероятно, он покинул Константинополь в конце июня, так как его корабль появился у Акко на третий день после его захвата мусульманами. Так как город был взят 10 июля, Конрад достиг его 12-го или 13-го числа.

Очевидные даты прибытия и отъезда Конрада Монферратского определяют время мятежа Враны как апрель – июнь 1187 г. Все события, произошедшие до него, легко умещаются в отрезок времени с 12 сентября 1185 г. по апрель 1187 г. Не имеет смысла датировать валахо-болгарское восстание ранее лета 1186 г.; а два первых военных похода против бунтовщиков тогда попадают на осень того года. Когда после свержения Исаака Никита Хониат писал эту часть своей истории, он неправильно указал время солнечного затмения. Это замечание не должно вызывать удивление, так как он часто ошибается в датах.

2. Дата приезда принца Алексея на Запад

Для понимания Четвертого крестового похода момент появления принца Алексея в Италии имеет важное значение. Приехал ли он в 1202 г., когда крестоносцы собирались в Венеции? Или он прибыл в 1201 г., когда планы крестового похода еще обсуждались? Один аспект «отклонения от маршрута» обращает нас к решению этого вопроса. Моей целью является не проводить критический обзор всех известных фактов, узнать о которых читатель может в трудах Эдмонда Фараля, Генри Грегуара и Дж. Фолды, а добавить новые штрихи к подходу, который привлек мое внимание.

I

Никита Хониат пишет, что бегство принца Алексея из императорской армии произошло в начале войны Алексея III с мятежниками Хрисосом и Камицей. Когда же состоялся этот военный поход? Ответить на этот вопрос помогут несколько византийских речей.

Этот военный поход явно состоялся осенью или зимой. В своей речи к Стрифну в Афинах Михаил Хониат заявляет, что император, идущий в Европу, чтобы подавить мятеж, «превращает зиму в весну»; он пространно говорит о согревающих лучах его присутствия (эта фигура речи необычна у Михаила). Никифор Хрисоберг, говоря о возвращении императора в Константинополь, независимо от Михаила развивает похожую тему. Используя длинную метафору, он заявляет, что солнце (то есть император) ушло на юг за зимой (то есть в Фессалию), а теперь вернулось, принеся с собой, подобно весне, военные трофеи. Такое сходство мышления могло возникнуть только ввиду необычных обстоятельств зимней кампании.

Временные рамки начала и окончания этой военной экспедиции точно так же можно найти в речах. Хрисоберг обратился с речью к Алексею в его дворце в Халкидоне в день Воздвижения Креста Господня 14 сентября. Темой выступления был мятеж Иоанна Комнина Толстого, которое произошло 31 июля 1201 г. Значит, свою речь Хрисоберг произнес 14 сентября 1201 г. Еще раз он обратился к императору с речью во дворце в Скутари: «Немало времени прошло после Праздника Огней в году 6710, четверг, индиктион V…» (индиктион – номер года при 15-летнем летосчислении, используемый как средство датировки событий и финансовых операций в Римской империи, в Ватикане и при некоторых королевских дворах; такая система была введена императором Константином в 313 году н. э. и применялась в некоторых местах до XVI в. – Пер.). Видимо, какая-то путаница по вине писцов вкралась в дату этой речи. Год и индиктион понятны: 6710 и индиктион V означают 1 сентября 1201 г. – 31 августа 1202 г. Праздник Огней – это Крещение, 6 января. А как же «немало времени прошло после…» и «четверг»? Г-н Трё полагает, что месяц даты выпал из текста. Хайзенберг предполагает, что приставку «не» следует убрать как ошибку писца и установить дату четверга после Крещения – 10 января 1202 г. Какая бы ни была поправка, со своей речью Хрисоберг выступил, очевидно, после 6 января 1202 г., но, вероятно, после этой даты прошло недолгое время.

Таким образом, очевидно, что 14 сентября 1201 г. Алексей был все еще недалеко от Константинополя, а после кампании он вернулся в этот регион к январю 1202 г. Бегство принца Алексея, вероятно, произошло в конце сентября или октября 1201 г.

II

Некоторую информацию – хоть и менее точную – о времени прибытия принца Алексея на Запад можно получить из пизанских документов. Бененато – приор пизанских церквей в Константинополе совершил несколько поездок в Италию в 1199 и 1200 гг. Из последней поездки он вернулся не раньше, чем накануне прибытия крестоносцев в византийскую столицу. Позднее – в 1223 г. – он сделал официальное заявление относительно своей деятельности в качестве приора.

Целью его поездок было получить в Ватикане подтверждение привилегий пизанских церквей в Константинополе. 11 февраля 1199 г. он получил доказательства таких привилегий, но 30 июня 1199 г. он еще не уехал из Италии. Его плавание, по-видимому, было отложено до осени 1199 г., так как, вероятно, это он был тем самым «Б., приором пизанцев», упомянутым в качестве человека, привезшего письмо Алексея III к папе римскому. Эта поездка была безуспешной, и на следующий год он возвратился в Константинополь, где 9 июля 1200 г. собрал дополнительные обширные свидетельские показания в свою поддержку. Затем он снова отправился в Италию.

Подробности этой поездки, состоявшейся после июля 1200 г., дает нам его официальное заявление от 1223 г. Как человек, посланный с поручением от Алексея III в Пизу, он сначала поехал в свой родной город и, находясь там, получил расписку за сборы, которые он ранее отправил своему церковному начальству. Затем он отправился в Рим, где ему удалось доказать свою правоту перед Папской курией. С намерением выполнить поручение императора Алексея он вернулся в Пизу, но не смог доставить письмо, по его словам, потому что в городе не было ответственного начальника. Он оставался там «больше года», пока место городского главы пустовало, но наконец Герардо Висконти был избран подестой. Бененато собирался выполнить поручение императора и вручить письмо Герардо, когда пришла весть о том, что двое пизанских граждан организовали побег принца Алексея: приор сразу же понял, что это событие делает недействительным сообщение, доверенное ему императором. Он предусмотрительно оставался в Пизе некоторое время и вернулся в Константинополь чуть раньше прибытия Четвертого крестового похода в июне 1203 г.

Этот документ – провоцирующий. Память Бененато в 1223 г. могла не быть абсолютно точной. Свое дело в Риме он закончил, вероятно, в начале 1201 г., так как в марте этого года Иннокентий III гарантировал пизанским церквям в Константинополе их привилегии. Эти документы утрачены, но записи о них сохранились в папском регистре. Дело Бененато, видимо, было закончено незадолго до издания этих булл.

Приор утверждает, что в Пизе он жил «больше года» от момента своего прибытия из Рима до избрания подестой Герард о Висконти; это утверждение может быть преувеличением. Но когда же был избран Герардо Висконти? Насколько мне известно, пизанские документы и хроники этого периода отсутствуют. Шаубе считает, что Герардо был избран летом 1201 г., но свое утверждение он ничем не подкрепляет. Точная информация о его избрании была бы бесценной для установления времени прибытия в Европу принца Алексея, потому что, как мы уже видели, весть о его побеге достигла Пизы вскоре после избрания подесты.

Content

Чарльз Брэнд
Западная Европа против Византии. Константинополь под натиском крестоносцев

Предисловие

Глава 1 Государство и народ: унаследованные проблемы

Глава 2 Наследство Мануила Комнина

Глава 3 Последние Комнины: Алексей II и Андроник I

Глава 4 Правление Исаака II

Глава 5 К катастрофе: Алексей III

Глава 6 Норманнская угроза: 1185 г

Глава 7 Крестовый поход Фридриха Барбароссы

Глава 8 Государство-данник: Генрих VI и Византия

Глава 9 К торговой монополии: венецианцы

Глава 10 Соперники Венеции: Генуя и Пиза

Глава 11 Последняя надежда: союз с Ватиканом

Глава 12 Провал внешней политики Византийской империи: Четвертый крестовый поход на Константинополь

Приложения

1. Хронология первых лет правления Исаака Ангела

2. Дата приезда принца Алексея на Запад