Татьяна Илларионовна Меттерних

Женщина с пятью паспортами. Повесть об удивительной судьбе

© Т. И. Меттерних, 1999

© Т. Панькова, пер. с нем. яз., 1999

© А. Васильев, пер. с англ. яз., 1999

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 1999

* * *

Пролог

Рождённые во времена глобальных переворотов на нашем континенте, вырвавших нашу семью из прочной основы жизни, мы остро ощутили потерю Родины, чему в не меньшей мере способствовало и то смехотворное обстоятельство, что в течение многих лет мы совершенно легально имели пять паспортов различной национальной принадлежности.

Моё детство было частью жизни наших родителей, для которых потеря Родины явилась своего рода мучительной ампутацией, не позволявшей нам сосредоточиться на себе и лишившей нас беззаботности и ничем не омраченного бытия. С тем большим нетерпением мы хотели начать собственную жизнь.

Однако не ранние, подчас столь трудные годы эмиграции, а именно Вторая мировая война оставила в наших сердцах рубцы.

Размышления о военном времени основаны на дневниках и записях 1939–1945 годов; они являются попыткой передать мои непосредственные впечатления о тогдашней обстановке и настроениях в Германии.

Людям, имеющим опыт жизни лишь в условиях демократии, почти невозможно понять жизнь людей при диктатуре; мы же за годы национал-социализма научились понимать различные способы существования при тоталитаризме. Когда были попраны основные принципы морали и права, то едва ли было возможно выбраться из этой системы бесправия, так как тогда никто не был свободен от порабощающего страха.

Пережившие Французскую революцию внушали подозрения возвратившимся эмигрантам. Когда союзники столкнулись с противоречием между концентрационными лагерями и нормальной будничной жизнью немцев, они тоже были склонны к подобной точке зрения.

В течение долгих военных лет мы познали, что невозможно долго жить с постоянным ощущением ужаса; после каждого удара судьбы будничная жизнь снова берет свое. Если человек не мог создать для себя какое-либо прибежище души – часто это была лишь своего рода внутренняя эмиграция, – то его засасывало в пучину деморализации.

Постепенно границы этого «прибежища» все более и более сужались – как у плавающей льдины – до тех пор, пока независимость многих не сужалась лишь до знака протеста или презрения.

Большую роль при этом играла личная внутренняя сила, но до тех пор, пока она не была проверена практикой, кто мог сказать, до какой степени может он положиться на себя самого.

Когда все закончилось, мы поняли, что главное в человеческом опыте составляет не опыт ужаса. Те, кто пережили это, вспоминают прежде всего о светлых мгновениях того мрачного времени: о хороших друзьях, о бескорыстных знаках любви и мужества, оставшихся единственными настоящими ценностями в том пошатнувшемся, обезумевшем мире.

Увы, после всего пережитого никто уже не мог оставаться прежним – тем, кем он был раньше, и никогда уже больше не мог вновь ощутить прежнюю полноту жизни.

Часть 1. Детство и молодость

1

Когда в 1963 году я впервые приехала в Ленинград, наш старый дом на Фонтанке, 7 показался мне съежившимся. В наших воспоминаниях дома часто представляются нам необыкновенно высокими, вероятно, в сравнении с тогдашним маленьким ростом. Бывшая столица была восстановлена самым великолепным образом; по-прежнему целый район города назывался Петроградским – это было так знакомо, и так далеко, как беглый взгляд в прошлую жизнь.

Мне было два года, когда мы уехали отсюда, и я помню дом лишь по внезапно вспыхивающим, несвязанным друг с другом картинам.

Я вижу себя сидящей на первых ступеньках винтовой, покрытой деревянным паркетом лестницы в ожидании своих старших – сестры Ирины и брата Александра, – которым по семь и пять лет; они спорят о том, кто поведёт меня за руку вверх по лестнице в комнату мама за углом.

Это было в мой второй день рождения – первый в России всегда пропускают. Мама лежала в постели; я уткнулась в её мягкие душистые кружева; пахло лавандой и розами, как в мешочке с носовыми платками. На стёганом одеяле лежали разложенными мои подарки: ворсистые плюшевые звери и английские книги с такими гладкими, как из шёлка, страницами. (Вскоре после этого уже не было больше никаких заграничных игрушек; русские – были из дерева, вырезаны вручную и весело раскрашены, но мы их не очень любили.)

После обеда в нашем доме состоялся детский праздник. В конце большого Бального зала поставили чёрный шкаф, на котором прыгали рывками вверх и вниз куклы-марионетки.

В длинных рядах сидели дети – как куклы на легких золотых стульчиках, – маленькие девочки с бантами в волосах, в вышитых нарядных платьях тонкой работы поверх светло-голубых и розовых нижних юбочек и мальчики в матросских костюмах, у которых под четырехугольными воротниками качались свистки.

Затем мы поднимались по лестнице вверх к узкой площадке над полированной деревянной катальной горкой. Сильный толчок, и… ух! Вниз к няне, которая ждала, чтобы поймать меня; между делом она взывала к толкающимся мальчикам: «Ведите себя, как подобает маленьким джентльменам!» – «Я не хочу быть джентльменом!» – крик протеста, исторгаемый бесчисленное количество раз поколениями детей во всей Европе, но няни неколебимо продолжали свои старания.

Но какое горькое разочарование было на следующее утро: большой зал был пуст. Исчезли все маленькие мальчики и девочки. Я думала, они – неотъемлемая часть декорации. Вскоре после этого появилась пурпурно-красная, запелёнатая малышка, вся, как конфетка, в розовой пене. «Почему она в корзине, а не в колыбели?» – «Сейчас война и невозможно достать колыбельку; но няня так красиво украсила её рюшами и лентами».

Малышка была намного интереснее, чем любая игрушка, и, так как она появилась вскоре после моего дня рождения, я решила, что она полностью принадлежит мне, ведь старшие в свою очередь тоже считали, что я им принадлежу.

В час полдника нас водили в гостиную – представить гостям во время чаепития и чтобы мы могли покушать розовых и зелёных кексов, которые в форме звёзд лежали на серебряной тарелке, стоящей на низенькой выдвижной подставочке чайного стола на уровне моих глаз. Всё, о чём я вспоминаю из этого времени, имело, кажется, высоту корзины для бумаг: столы и кресла я видела снизу, – кроме тех минут, когда мои дяди подбрасывали меня высоко в воздух. Казалось, что у нас был целый лес дядей. Я помню их больше по прикосновениям, по щекотанию усов, когда меня поднимали и целовали, по запаху табака и одеколона, благоуханию мыла и кожи, – это запомнилось лучше, чем их лица, которые неясно расплываются в моей памяти, когда я рассматриваю их старые фотографии.

Вот Олег, муж папиной сестры, служивший морским офицером, и брат папа Николай Васильчиков, который так прекрасно играл на виолончели. Его младший брат Георгий к тому времени уже пал на фронте. Он был красавцем, рассказывали нам, но слишком высокого роста – цель верная для врага. Его денщик Иван вынес его из-под огня и за храбрость был награждён Георгиевским крестом.

У мама было три брата: Борис, мой крёстный отец, Дмитрий, которого она особенно любила, остроумный задира, и Адишка (Владимир), самый младший, он держал конюшни. Одна из его лошадей выиграла на скачках дерби и завоевала роскошный кубок.

Кроме дяди Георгия Васильчикова, все они женились молодыми, и поэтому у нас было огромное число теток. Они были спокойные, мягкие и пахли, как цветы; так как у них в большинстве случаев были собственные дети, они не часто играли с нами.

Дяди были высокого роста и весёлые, носили мундиры и казались ошеломляющими. Они шутили, смеялись, и собаки радостно крутились у их ног. Большая белая собака лайка по имени Норка лежала в зале под мраморным столом и, не моргая, неотрывно смотрела на меня своими чёрными глазами; я же испуганно следила за её мохнатым хвостом, которым она виляла, как большим опахалом, и цеплялась за руку кого-нибудь из взрослых в надежде, что, если этот угрожающий хвост перестал бы вилять и Норка бы медленно встала, вытягиваясь и расправляясь во весь свой рост, чтобы облизать мне лицо, меня бы вовремя спасли.

Однажды жарким, душным днем я сидела на коленях у моего крёстного отца Бориса Вяземского в Лотарёво, семейной усадьбе под Тамбовом. Его льняная норфолковая куртка, усеянная карманами, была прохладна на ощупь; коротко подстриженные медного цвета волосы немного темнее, чем у мама, его улыбающиеся глаза были не зелёные, как у мама, а светло-карие. Вооружённый инструментом для чистки курительной трубки, он осторожно вытаскивал из моего уха клеща, так как часто имел такой опыт со своими собаками.

Как-то Ирина и Александр потеряли список с названиями животных из игры в лото; он написал заново весь список, даже на латыни, не заглядывая в словарь. А ещё он привез из Индии львёнка, которому разрешалось гулять с нами в парке, но потом львёнок стал таким большим, что его под именем Лев Вяземский пришлось отдать в зоологический сад.

Дяди любили дразнить нас; выбрав себе кого-нибудь из детей, они направляли тогда все свое внимание на жертву, чем приводили последнюю в сильное смущение. Они никогда нас не бранили, но обращались с нами как со взрослыми, ожидая, что мы в состоянии им отвечать, и радовались, когда получали остроумный ответ. Если же мы вели себя вызывающе, невежливо, то они нас просто не замечали – мягко отодвигали в сторону, и ты тотчас же чувствовал себя глупо и немногого стоило облегчение, что тебя оставили в покое.

Спустя несколько лет моя маленькая сестра Мисси выглядела, как рождественский ангелочек с лицом, обрамлённым золотистыми локонами. Всякий раз, когда на неё обращали хоть малейшее внимание, она опускала вниз уголки своего круглого рта и ревела. Взрослые от огорчения забрасывали её подарками, но ничего не помогало. Она даже мама отвечала через меня. С возрастом это исчезло, но даже когда она стала старше, её этим дразнили: «Ну, Мисси, будешь ты со мной разговаривать или сразу заплачешь?».

Поместье нашей бабушки Гаги, матери мама, называлось Осиновая Роща (около Левашово) и находилось под Санкт-Петербургом, недалеко от финской границы. Маленький дворец начала XIX века был окружён со стороны сада высокими колоннами, которые полукругом возвышались от низкого (всего три ступеньки) пьедестала до самой крыши. Дом, удалённый от Санкт-Петербурга всего на несколько вёрст, наполнялся гостями. Дети вели там свою собственную жизнь. После обеда мы выезжали в лёгких, сплетённых из ивовых прутьев повозках. Упрямыми пони управлял молодой конюх; няни шли рядом. Корзина с провизией укреплялась сзади. Вскоре мы выходили и бежали в парк. Сквозь высокую траву можно было наблюдать с некоторого расстояния за зубрами. Нам не разрешали подходить к ним слишком близко, так как животные были дикими и неспокойными, особенно если рядом находились маленькие. Огромные серые зубры стояли неподвижно и мерно жевали, но едва завидев нас, жевать прекращали. Мы гадали, кто мог бы быть «матерью», а кто «тётей» малыша, так как отца никогда не было рядом с семьёй. Ирина их очень боялась.

Однажды мама появилась одетой во все чёрное. Её лицо было белым, как снег, обрамлённое траурным шлейфом, который, однако, не мог полностью затемнить медный отлив её волос.

Вечером нам сказали, что мы должны молиться за дядей, которые погибли. Список становился всё длиннее: Георгий, Олег, Дмитрий, Борис…

Двоюродные братья папа – Сергей и Николай Исаковы – уже погибли на фронте, и их отец, брат бабушки Васильчиковой, приподнимал меня за подбородок, когда навещал нас, и утвердительно говорил: «Николай; у неё глаза Николая».

Затем были убиты тетя Мэри Щербатова, её дочь Сандра и её сын Дима – глубоко в тылу страны, где находилось её поместье. Папа хотел было как раз поехать туда, чтобы убедить её уехать…

Ужасам не было конца. Мы, дети, не знали, что означала смерть. Павшие переходили в наших молитвах только в другую категорию. Мы не понимали также, как молоды были все наши дяди: большинству из них не было и тридцати лет. Но мы грустили, что их больше не было с нами, и мама стала тихой, совсем другой, чем прежде. Она часто приходила в детскую, где тихо разговаривала с няней: «Здесь, у детей, я черпаю силы».

Мы старались быть послушными и радовать её маленькими сюрпризами, но она едва их замечала и гладила нас лишь слегка по головам, когда мы по очереди сидели у нее на коленях, старшие – крепко обняв её.

Когда взрослые плакали, у нас в горле вставал комок, особенно если взрослые пытались скрыть свои слёзы. Я чаще всего сидела как мышка, прижавшись к чьим-нибудь коленям или твёрдой пряжке военного ремня или уткнувшись в мягкие кружева. Ни у кого не было больше времени смеяться над какими-нибудь смешными замечаниями Ирины, а когда она и Александр оставались одни, часто разгоралась сильная ссора от всего накопившегося.

Дядя Дмитрий, любимый брат мама, был убит бомбой, которую бросили в его автомобиль, её двоюродную сестру, сестру тети Маруси Вельяминовой, убило шальной пулей, когда она стояла у окна, а внизу на улице шёл бой. Родители сочли более разумным отослать детей с нянями в Крым, чтобы переждать неспокойные времена. Там, считали взрослые, они были бы в безопасности от обстрелов и смут.

Густые облака дыма клубились из-под чёрных колес локомотива на платформе покрытого стеклянной крышей вокзала. Для нас был забронирован и подцеплен к поезду на Крым целый вагон первого класса. Всё ехало с нами: обе наши английские воспитательницы, мисс Томпсон и мисс Менцис, Иринина гувернантка, мисс Скотт, русские девушки – впрочем, наша самая любимая, Ева, была финка, – слуги и собаки.

Нас подняли над высокими ступенями и передали в вагон, и поезд, пыхтя, отправился в путь. Настала ночь. Постельное бельё было гладким и прохладным на ощупь, но с ночным горшком нам пришлось танцевать, так как сильно качало. Днём на мягких сиденьях вагона, которые пахли лошадиными волосами и застарелой пылью, были натянуты ослепительно белые накидки, обработанные по краям кружевами из грубого хлопка. Было так, словно мы жили в собственном доме на колёсах, мы носились по коридору, навещая друг друга; у собак было собственное отделение, мы ходили к ним, чтоб поговорить с ними и передать им через узкую решётку кусочки сахара. Меня, чтобы я могла их поприветствовать, нужно было поднимать.

После невероятно длинной поездки нас разом окутала жара и тёплый солнечный свет; пальмы мягко раскачивались на ветру, благоухали цветы, возвышались скалистые горы, и мерцало серебристое море. Мы были в Крыму.

Всё хозяйство, включая нашего фокстерьера Билли и тряпичную собаку Мисси по имени Кошка, вселилось в виллу, которую предоставила в распоряжение моей матери императрица-мать, Мария Фёдоровна. Вилла находилась на окраине парка, который огибал её собственный дом, и называлась Харакс.

Вскоре мы вошли в привычный ритм строго распланированного режима дня и вялого английского детского питания – все размельчённое, кашицеобразное, – смягченного обильными полдниками, книжками Беатрис Поттер, детскими стишками и длинными прогулками.

В закрытых уголках обширного запыленного сада, в кустах, покрытых цветами, мы играли. Часто приходили две изящные, одетые в чёрное дамы и наблюдали за нашей возней в песочнице, это были царица-мать и её фрейлина. На их тарелкообразных чёрных шляпах возвышались перья и когти, словно шляпы были украшены мертвыми воронами. У императрицы было помятое лицо и светлые, приветливые глаза; её фрейлина казалась отсутствующей – словно её тень.

Наша няня, мисс Менцис (мисс Томпсон не было больше с нами), и гувернантка Ирины, мисс Скотт, ставили нас на ноги, отряхивали пыль и опускались в глубоком реверансе, шепча нам поспешно на ухо, чтобы мы себя хорошо вели.

Царица гладила нас по головам и дарила конфеты, завернутые в бумагу и украшенные лентами. Она говорила с нами очень мило, ломаным, глухим, словно рубленым голосом. Мы совсем не робели и полюбили её.

Хотя мама и папа часто уезжали на север, тогда, когда они бывали дома, они проводили с нами, детьми, времени больше, чем когда-либо раньше. Мама разрешала нам играть её ожерельями, цепочками, на которых висели драгоценные пасхальные яички, их эмали сверкали, как цветы, украшенные крохотными разноцветными звездочками, – красивее, чем любая игрушка. Папа привёз их из Петрограда. Он просто вошёл в наш дом, открытый для грабежа – каждый мог войти и взять всё, что он хотел, даже дверь дома не была закрыта. Папа нашёл яйца в ящике туалетного стола мама и засунул их в карман. Так как там воровал каждый, его никто не задержал.

Ирина любила украшения и рассказывала нам, что «более крупные вещи» мама были сданы в банк до тех пор, пока не прекратится стрельба и мы не сможем возвратиться домой. Слово «банк» звучало как нечто среднее между тюрьмой и крепостью – во всяком случае, как нечто, что было не так легко разграбить, как наш дом, но «более крупные вещи» мы никогда больше не увидели.

Пока горничная укладывала волосы мама, мы упражнялись в написании русских и латинских букв на картоне. Александр так любил букву «з» за слово «заяц», что он брал свой картон в кровать.

Вечерами мама играла на фортепиано, а папа сопровождал её игру на скрипке. Дом был полон гостей; взрослые музицировали или разговаривали до поздней ночи. Но не слышно было смеха, как в Лотарёво. Как бы ни были мы малы, мы очень хорошо чувствовали напряжение и волнение, которым были охвачены всё. Во время своей последней поездки на север мама сопровождал денщик дяди Георгия – Иван, который некогда вынес своего смертельно раненого господина с передовой. И хотя он не смог спасти ему жизнь, все были ему благодарны и обращались с ним, как с членом семьи.

Однако когда в вагоне появились контролеры, чтобы проверить удостоверения, Иван прошептал мама, что он знает, что её документы фальшивые. «Дайте мне тысячу рублей, или я скажу, кто вы», – такой неожиданный поворот в его поведении для других остался непонятным для всех.

Мама прервала поездку в Москве, чтобы найти своего младшего брата Адишку, который там утаился. Она ещё успела своевременно вывезти его из города, снабдив украинскими документами; вскоре после этого все офицеры были задержаны в Манеже и все, кто не вступил в Красную армию и не хотел бороться против своих же, были расстреляны.

Приехавшую в Петроград мама узнали, арестовали и доставили в большевистскую тюрьму. Её втолкнули в переполненную камеру, в которой сидели вперемешку воры и случайно схваченные. Все сдвинулись, и мама оказалась рядом с красивой любезной графиней Ерасовой. Графиня была женой великого князя Михаила Александровича (этот морганатический брак был причиной его отказа вступить на престол после отречения его брата Николая II).

Графиня Брасова делила с мама носовые платки и мыло, так как мама была арестована прямо на улице и не имела при себе ничего, кроме сумочки.

Ночью заключенных по очереди водили на допрос, который проводил устрашающий Урицкий, не знавший милости. Мама утверждала, что она никогда не видела столь отвратительных типов, как те, что собрались вокруг стола, чтобы судить её. Ей казалось, что она в аду. Когда Урицкий и его сподручные стали водить пальцами по её Евангелию и издеваться над исполненными от руки картинками, она вспыхнула: «Их подарили мне мои братья, которые убиты вами и вашими. Чрезвычайно грустно видеть, как грязные руки порочат то, что свято другим». Они ответили: «Они не такие уж и грязные». При этом мама имела в виду, что их руки окровавлены.

Может быть, помог украинский паспорт – книжку они ей вернули и вскоре отпустили и её саму, вероятно, благодаря влиятельному заступничеству извне.

Мы слушали мама, когда она рассказывала няне о своих переживаниях, также и о том, как во дворе тюрьмы запускали моторы грузовиков, чтобы заглушить шум расстрелов.

«Женщин они ещё не расстреливают, поэтому мама удалось уйти», – объяснил нам Александр.

Мы стали сильно бояться, и ночью нам снились кошмары. После этого взрослые стали более осторожны в том, что они нам рассказывали.

Наши окрестности становились всё менее надежными. Вскоре стало известно, что красные намерены установить свой террор и здесь, в Крыму.

Однажды ночью нас уложили в кровати полностью одетыми, в сапогах, которые были высоко застёгнуты на роговые крючки, и в пальто – совсем так, как будто бы мы сейчас же должны быть выведены на прогулку. Слава Богу, что, по крайней мере, не было ещё простеганных шелковых подкладок под пальто и валенок, которые мы обычно носили зимой, но всё равно было очень жарко и душно в наших кроватях.

Наш сон был прерывист и беспокоен и нарушался чужеродными звуками, это был приближающийся гудящий шум огромной волны, топот ног, дикие звуки и крики. Затем появились на вершине холма клубящиеся грузовики, и рёв становился всё сильнее.

Сначала в комнату, крадучись, вошла няня, затем мама. Они шёпотом переговаривались. «Надеюсь, что они не разбудят детей», – сказала няня.

Шум приближался прямо к дому и замер на холме. После этого послышался короткий треск выстрелов, и затем наступила тишина.

На следующее утро мы узнали, что папа вооруженный всю ночь, дежурил в саду, неся вахту. Это звучало очень возбуждающе, но и успокаивающе. «Твое ружье было заряжено? Ты стрелял?» – спрашивали мы его.

На следующий день в город вошел генерал Врангель и его Белая армия, чтобы освободить нас. Он был большой друг нашей семьи и часто приходил нас навещать. Александр расхаживал гордо, с блестящими глазами, очень польщенный тем, что генерал подарил ему свою фотографию с автографом и маленький бело-сине-красный флаг, который сразу же занял почётное место над кроватью рядом с иконами.

Белая армия вновь восстановила порядок и приказала повесить тех, кто совершил преступления. Так, например, в порту Ялты большевики утопили офицеров, привязав к их ногам камни. Ныряльщик, которого послали в воду, чтобы опознать трупы, сошёл с ума, когда увидел раскачивающиеся тела. Об этом, так же как о повешенных, очень много говорили.

Однажды взрослые опять забыли, что мы присутствовали при разговоре и навострили уши, играя в углу. Потом мы пытались представить себе, как это произошло: может быть, как оловянные солдатики Александра, если их поставить на дно заполненной водой ванны? Мама была ошеломлена, когда мы ей это объяснили, сказав: «Никто больше не умирает. Всех только убивают».

Матросы, которые дежурили на близлежащем маяке, часто сидели у нас на кухне, и тогда девочки хихикали больше чем обычно. Эта дружба уберегла нас в ночь, когда дежурил папа, от плохо настроенных матросов. Позднее они просили нас о том, чтобы мы подтвердили генералу Врангелю, что они нам не навредили, что папа и сделал.

У красных нашли списки, в которые были занесены имена тех, кто должен был быть убит до того, как пришли белые. Даже крошка Мисси была в списке. Хотя нам и было страшно, но мы, маленькие, чувствовали себя важными, так как и нас не обошли вниманием.

Люди начали вновь смеяться. Пришла весна, и в воздухе запахло цветами, зеленью и солёным морем. Волны лениво плескались о берег, тихо откатываясь на гладкую серую гальку, перемешанную с плоскими белыми острыми ракушками. Здесь было трудно бегать, потому что скользило и хрустело под сандалиями. Мама выплывала, и мы цеплялись за её плечи, как маленькие рачки. Чудесно было смотреть на крутой берег, где дома и сады карабкались друг над другом, словно борясь за лучшую перспективу.

Возобновились и послеполуденные прогулки с няней. Часто они вели нас в Алупку под Ялтой, где жили наши маленькие кузены, внуки Воронцовы. Иногда мы оставались там ночевать, и я спала на зелёном обтянутом шёлком диване, который поворачивали «наоборот», к стене, было удобно, как в колыбели.

Мама фотографировала нас сидящими на больших каменных львах, расположенных по обеим сторонам широкой мраморной лестницы, ведущей от дворца прямо к морю. Дядя Георгий Щербатов-Строганов, лет на пятнадцать старше своего брата Олега, помогал нам держаться.

Мама утверждала, что мы и наши кузены говорили на английском языке наших нянь, причём Джим и Нина, дети дяди Адишки, имели своеобразное назальное произношение, называемое «кокни»[1], – точно как у их мисс Мэклин. Наша мисс Менцис, шотландка, не разрешала нам подражать ей, хотя и очень любила милую Мэки. Леонид и Сандра Вяземские, дети дяди Дмитрия, говорили, напротив, на довольно аффектированном, по мнению нашей няни, оксфордском английском.

Однажды, когда мы гуляли вдоль большой проезжей дороги, Александр и я отстали немного и прислонились к деревянным телеграфным столбам, чтобы послушать их таинственный звон. Мы воображали, что это звуки сообщений, передаваемых из далеких далей, – голоса, которые спешили навстречу друг другу.

Жёлто-золотистая дорога, уходящая, казалось, через край холма прямо в небо, неожиданно затуманилась облаком пыли – великое множество солдат в зелёных мундирах, остроконечных шлемах и на блестящих на солнце велосипедах показалась на ней. Немцы!

Охваченные паникой, мы, задыхаясь, побежали за няней, которая была уже далеко впереди – с детской коляской и послушной Ириной. Мы бежали не очень быстро, они нас догнали, когда мы перебегали дорогу. Александр уже был на другой стороне, а я опомнилась от глухого удара в канаве, запутавшись в спицах и колёсах. Небо перевернулось у меня перед глазами, и я почувствовала на голове большую шишку, быстро увеличивающуюся, и повсюду порезы и синяки.

Крепкого сложения мужчина с рыжими волосами и красноватым лицом, который сильно пах сапогами, мундиром и горячим днём, осторожно поставил меня на ноги и промокнул мои царапины клетчатым носовым платком, вздыхая: «Ах, я всегда был неудачником!». Тем временем няня, сама чрезвычайно испуганная происшествием, успокаивала его. Вся часть стояла вокруг нас – море велосипедов и сострадания.

Няня объявила потом мама: «Я бы никогда не подумала, что моими первыми словами, обращёнными к немцу после этой ужасной войны, будут слова утешения». Начали ходить слухи, что царь Николай, царица и их прекрасные дети убиты большевиками. Сообщение казалось нам слишком ужасным, и императрица была первой, кто не хотел этому верить, – до тех пор пока ей позднее не предоставили заключение расследования.

С большими трудностями королю Георгу V, двоюродному брату царя и племяннику императрицы Марии Фёдоровны, удалось убедить премьер-министра Ллойда Джорджа послать в Крым корабль, чтобы спасти свою тетку. Когда англичане прибыли, Мария Фёдоровна отказалась взойти на борт, пока не будут взяты все, кто хотел уйти. Так как британский флот имел приказ доставить императрицу в безопасное место, адмирал был рад использовать это условие, чтобы послать необходимые суда для спасения возможно большего количества беженцев – также и нас – без дальнейшего распоряжения. Мы должны уехать! Покинуть Россию!

Начались большие сборы. Горничные плакали, не преставая.

«Лишь самое необходимое», – сказал папа. – «Я оставлю тогда то, что мы не сможем взять с собой, на пристани», – объявила мама. «Никаких игрушек?» – «Каждый – по одной. И несколько книг. Учебники также».

Чемодан-шкаф был заполнен безвкусным детским питанием фирмы «Benger» – Мисси было лишь два года, и ожидали ещё одного ребенка. Про себя я надеялась, что его назовут Томми. Брат Александр объявил, что он желал бы лучше осла и щетку, чтобы его чистить, чем братика: новорожденный слишком мал, чтобы можно было играть с ним, и вообще он никому бы в данном случае не мог быть полезен.

«Но ослика ты тоже не смог бы взять с собой». – «Может быть, мне подарят ослика позже», – вздохнул он с надеждой.

Фокстерьер Билли с черным пятном над глазом понуро шагал за нами. Нам было очень жаль его оставлять, хотя горничные обещали хорошо обращаться с ним. Он не мог поехать с нами из-за того, что называлось «карантин».

Мама не надо было оставлять чемоданы на пристани, так как в грузовом отделе корабля было достаточно места. Матросы, проворные, как обезьяны, сновали вверх-вниз по тонким лестницам, балансируя с огромными ящиками на плечах.

В солнечный апрельский день 1919 года мы погрузились на «Princess Ena».

Возбужденно носились мы по палубе: все наши двоюродные братья и сестры ехали вместе с нами, и мы ещё никогда не были на корабле. Легко было улизнуть от сбитых с толку нянь. Они находили нас лишь несколько часов спустя, когда мы, отдав свои симпатии нашему любимому матросу, качались у него на коленях и вдыхали великолепный запах дегтярного мыла и грубого парусинного полотна. С наслаждением мы делили их собачьи бисквиты и крепкий чёрный чай из жестяных кружек.

Няня рассказывала, что матросы были удивлены нашим кукольным внешним видом – мы носили шляпы с большими широкими полями – и нашим знанием английского языка.

Я стала особой любимицей коренастого коммодора Унвина. Сидя у него на коленях, я тёрлась лицом о его китель и играла его орденскими ленточками. «Что вот это?» – «Крест Виктории».

Александр объяснил мне после, что это был тот же орден, что в рассказе «Misundertood», где умирающий ребенок встречает смерть без рыданий и слез, держась за руку военного героя, грудь которого украшает Виктория, – мы же с наслаждением оплакивали этот трогательный рассказ. Александр сказал, что Крест Виктории – нечто особенное, он признан всеми, и все восхищаются его обладателями.

Не было больше никаких занятий и правил поведения. Мы играли в «Поймай» по всему кораблю и стояли на корме, восхищённо глядя вниз на то, как синие, цвета чернил, волны расходились в широкий сливочно-белый веер. Наших родителей это путешествие в ссылку наполняло глубокой скорбью – мы же, дети, ещё никогда не имели такого прекрасного развлечения.

Вот мы вошли в Босфор, который был переполнен маленькими покачивающимися пароходами. Они гудели наперебой; сирены заканчивали свои сигналы тоскливым, жалобным воплем, который далеким эхом отзывался над морем, как крик чужестранных птиц. Вдоль побережья на равномерном расстоянии друг от друга возвышались оборонительные башни. Александр сказал, что это крепости, которые были построены или турками, или против них. Они выглядели совсем как его любимая игрушечная крепость, которую он вынужден был оставить дома.

Ирину и Александра взяли с собой для осмотра Святой Софии, самой большой мечети в Константинополе. Они отправились на берег на моторной лодке, которая оставляла за собой шлейф брызг и пены, прокладывая себе путь между клубами пара других кораблей – вскоре она достигла размеров насекомого. Город, начинённый остроконечными башнями, ждал путешественников, как большой звенящий улей.

Возвратившись, они рассказывали, что видели высоко на стене Святой Софии след кровавой руки султана, который он оставил, когда верхом входил в церковь через горы трупов после осады Константинополя.

Нам показалось, что, вероятно, турки были похожи на большевиков, которые тоже всех и вся уничтожали, куда бы ни приходили.

Как бы ни называли взрослые город – Константинополем, Византией или Новым Римом, произнося эти волшебные названия, они погружались в мечты. Они сожалели об упадке и запустении Константинополя, но ничто не могло погасить в них прекрасные образы, которые остались для них навсегда связанными с этим городом.

Многочисленные беженцы покидали корабли на Принцевых островах в Мраморном море. Позднее, по рассказам, многие из их детей заразились вирусным гриппом, испанкой, и умерли. Родителям остались лишь отцветшие фотографии на память. У папа были ещё земельные владения и в Литве, которая стала независимым государством. Поэтому нас не причислили к разряду «беженцев», как многих из наших земляков, и мы получили разрешение плыть дальше в Мальту. В составе маленькой группы нас доставили на корабль под названием «Bermudion». Вскоре нам рассказали, что дважды он был торпедирован, потом отремонтирован и уже после этого спущен на воду. Таким образом, свинцового цвета вода под нами не была уж столь надежной, как мы думали; каждое мгновение мы могли быть проглочены огромной воронкой, наподобие того, как это произошло в истории с легендарным градом Китежем.

«Bermudion» казался действительно не слишком устойчивым: уже днём мы начали болтаться туда-сюда на неспокойных волнах, и все взрослые исчезли из поля зрения, так как им стало ужасно дурно.

В течение нескольких дней никто не приходил к нам, чтобы одевать или вообще позаботиться о нас. Наша финская девушка Ева, качаясь, входила к нам с миской, полной клейкой овсянки, porridge, она едва ставила её на мои колени и тут же исчезала опять с носовым платком у лица, совсем как наша игрушка Паяц. Я заталкивала еду в рот Мисси и вытирала её под подбородком и за ушами оловянной ложкой.

Предоставленные судьбе, мы оставались в нашей каюте – играли и спали, пока не загремели тяжёлые цепи и можно было услышать крики и шум ступающих ног.

Мы достигли Мальты.

Море снова стало спокойным, голубым, как небо, и ярко светило солнце; мир казался чисто умытым. На берег вели крутые улочки – вверх на холм, а между высокими домами – снова вниз, к морю. Садов не было видно, впрочем, немного позднее мы обнаружили один.

Сына владельца отеля звали Гарри Чини. Он баловал нас и засыпал сладостями и подарками. Когда нас кормили, он помогал, и вскоре он захотел жениться на нашей краснощёкой Еве.

Ежедневно мы совершали длинные прогулки. На каждом углу, помимо цветов, продавали морских свинок. Мы смотрели через прутья клеток на маленьких зверушек с мягким гладким пятнистым мехом и кормили их листьями салата. На встречавшихся нам ослах были островерхие соломенные шляпы, украшенные искусственными цветами и красными помпонами; на полях были сделаны отверстия для длинных болтающихся ушей, которыми они отмахивались от мух. Процессии поющих людей с развевающимися флагами вливались в узкие улочки, как реки, и спускались вниз сквозь глубокое ущелье.

Маленькие дети, совсем малышки, в рубашках специально для хора, махали звенящими колокольчиками перед раскачивающимися разноцветными фигурами святых. Одного святого грызли два льва, но, видимо, ему было не очень больно, так как он блаженно улыбался.

Доброжелательная английская дама подарила Александру раскрашенную модель мальтийского корабля. Мы никогда не видели ничего более красивого, но нам разрешено было лишь смотреть. Трогать запрещалось!

Ирина и Александр беспрерывно ссорились – «как кошка с собакой», говорила няня. Однажды ночью во время потасовки они опрокинули лампу, занавески в их комнате начали ярко пылать. В ночных сорочках бросились они прямо вниз, в столовую, где мама и папа обедали с офицерами британского флота. Офицеры бросились тушить огонь. Вместо того чтобы наказать их, им дали вдоволь шоколада и мороженого; так им повезло, так как сочли, что ужас, который они пережили, был для них уже достаточным наказанием. Кроме того, Гарри Чини был так влюблён в Еву, что он не позволил бы отцу долго сердиться на кого-либо из нас.

Ева возвратилась позднее на Мальту, чтобы выйти за него замуж, и одного ребёнка за другим крестили нашими именами.

2

Однако вскоре мы отправились во Францию.

«Мы никогда больше не остановимся где-нибудь надолго, как в Хараксе?» – спрашивали мы с грустью. Два года, проведённых в Крыму, давали нам основания думать, что там наш постоянный дом.

Мы приехали в Белью и вскоре поселились в миленьком белом доме, расположенном в саду, полном пальм и сладко пахнущих веерообразных мимоз.

Приветливые дамы однажды наблюдали за нами всю вторую половину дня. Мы занимались живописью, а когда вернулись домой, мама лежала в постели, и новый малыш появился на свет.

Он дремал в корзине из ивовых прутьев, которую часто выставляли на двух стульях в саду. Мисси и я ещё ни разу не рассмотрели малыша хорошенько, и вот мы взобрались на стулья, чтобы его разглядеть. Нос его был круглый и розовый, как пуговка, но совсем мягкий, если на него нажать. Вдруг всё вышло из равновесия; мы все полетели на землю, всё вперемешку: стулья, корзина и малыш. Няня подбежала к нам, все были ужасно взволнованы. Малыш скатился удачно между подушками, и ему вообще не было больно, но он так завопил, что мы были в наказание отправлены среди бела дня в постели.

Александр был всё же прав: с осликом было бы проще.

Обе бабушки часто бывали у нас. Бабушка Вяземская была высокая и стройная, бабушка Васильчикова – круглая и полноватая. Когда они нам улыбались, у них были грустные глаза, так как убитые дяди, за которых мы молились, были их сыновьями.

Часто они приносили нам подарки – тщательно выбранную игрушку или кофточки и шапочки, которые они связали сами. Часами они читали нам сказки. Тетя Лили, вдова моего крёстного отца, дяди Бориса, казалась нам царевной одной из этих сказок: большие чёрные глаза и бледное лицо, высокая и стройная, как тростинка. «Такая молодая!» – говорили, вздыхая, взрослые. Нам казалось, что в двадцать два года она уже пожилая женщина.

Мила и тиха, почти никогда не улыбалась, она часто ходила с нами на прогулки и участвовала в пикниках. Нам казалось, что она не от мира сего.

Наши воспитательницы не объясняли нам, что произошло с дядей Борисом. Александр смутно намекнул, что случилось ужасное, хуже, чем мы могли бы себе вообразить. Но мы тогда были слишком малы, чтобы понять это.

Дедушка, отец папа – воспитательница называла его генералом – был ворчливый старый господин с четырехугольно постриженной бело-жёлтой бородой. От него пахло табаком. Если он кого-нибудь целовал, то борода щекотала. Он приходил часто, чтобы поиграть с Александром в шахматы, а со мной – в «даму». Он долго обдумывал, сопел и жевал, прежде чем решить ход, и почти всегда выигрывал. Когда партия заканчивалась, нам нечего было ему сказать, и мы облегченно вздыхали, вернувшись в сад, чтобы играть в наши игры. Вокруг нас были ещё другие взрослые, но о них у нас было весьма расплывчатое представление – как о деревьях и домах, которые видишь из движущегося поезда. Хотя мы их и видели, но они не останавливали на себе наше внимание. Несмотря на это, мы понимали всё и без лишних объяснений – почему люди чувствовали и действовали так, а не иначе. Объяснения и обоснования пришли намного позднее, и тогда было уже не всё так ясно. Совершенно тайно Александр рассказал мне о своём плане: он хотел построить дом среди поля, который должен быть заминирован с помощью пороха, зажигателя и шнура. Обещая предоставить сверхсекретную информацию, можно было бы заманить в него Ленина и Троцкого. Они взлетели бы с громким треском на воздух, и в России наступил бы конец их ужасному господству. Ночной шум грузовиков всё ещё снился нам в ночных кошмарах, но теперь во время наших прогулок нас обгоняли иногда американские машины, полные смеющихся солдат. Они бросали нам жевательные резинки и подмигивали. Воспитательница, правда, сразу же выбрасывала эти пожертвования, но благодаря им мы узнавали, что в грузовиках ехали тоже дружелюбные люди.

Однажды утром нам сказали, что пропала Ирина, вероятно, убежала; мисс Скотт искала её; мы, её братья и сёстры, находили её решение очень смелым, так как она действовала совсем как героиня книги, которую она как раз тогда читала. Девятилетняя Ирина, рослая не по возрасту, энергичная и смышлёная, с длинными черными волосами и красивой персикового цвета кожей лица привыкла быть центром всеобщего внимания; это продолжалось до тех пор, пока мы и наши маленькие двоюродные братья и сёстры не начинали вокруг нее играть и бегать. Кроме того, тогда происходило столько потрясающего, что не оставалось ни на что больше времени, кроме как на мимолетный поцелуй и лёгкое поглаживание по голове. Может быть, её задело то, что её всё чаще отсылали в детскую к малышам, где ей наши игры были скучны. Она же интересовалась миром взрослых. Может быть, мисс Скотт была слишком строгой; уроки и учёба всё равно никогда не притягивали Ирину.

К обеду её доставили домой – с позором и упреками. Она, правда, оставила письмо, в котором сообщала, что будет жить у наших родственников в Ницце. Поэтому мисс Скотт села на трамвай и поехала туда, а обратно пришла пешком, чтобы поймать беглянку.

Ирина рассказала нам позже, что, к счастью, мисс Скотт быстро нашла её, так как её все время преследовал мужчина с раскрытым ножом.

«Твоя бедная мама! При всём том, что ей ещё приходится переносить! Как тебе не стыдно?» – ругала её мисс Скотт. Мы тоже не понимали, почему она на это решилась, так как она была счастлива быть снова с нами и наслаждалась волнением, возникшим вокруг неё. С тех пор мама брала очень часто Ирину с собой, куда бы ни уходила.

Мисс Скотт вскоре после этого покинула нас.

Вскоре стало известно, что мы опять уезжаем.

На этот раз в Германию.

«Почему же в Германию? Это же враги!» – «Так как папа должен ехать в Литву, а это там поблизости». Семейный дом в Юрбурге под Тильзитом сожгли немцы в 1914 году; земельные владения в Юрбурге и Таурогене были конфискованы. Новое литовское правительство сообщило папа, что эта мера отменена для него на два года – за все его заслуги прошлой службы в Литве, чтобы позволить ему таким образом содержать свою большую семью. Кроме нас, были ещё дедушка и бабушка, дядя Николай и тётя Соня (вдова Олега), а также четверо их дочерей.

Вновь обретённая независимость балтийских государств стояла ещё на шатких ногах. Хотя они и были далеко от большевиков и сохранили свою свободу, мама не хотела туда ехать. До тех пор пока правительства не укрепили свои позиции, она предпочитала находиться недалеко от папа на морском курорте в Восточной Пруссии. Она тревожилась за него, так как в Крыму незадолго до нашего бегства он пережил нервное потрясение. Потеря родины была его постоянной болевой раной, которая подрывала его силы.

Наконец мы прибыли в Раушей, к морю, неподалеку от Кёнигсберга. Место это оказалось вполне сносным. Гости в нашей гостинице съедали в полдник огромное количество вкусных пирожных – смесь манного теста и сладковатой пены, над которой неуверенно возвышались одна или две засахаренные вишни. Мы не понимали ни слова из их языка, наша воспитательница глубоко вздыхала оттого, что вынуждена была быть в Германии.

Мама организовывала для нас длительные прогулки по песчаным дорогам среди сосен в удобной, но дребезжащей повозке. Мы играли беззаботно, как птицы, в мелких морских волнах. Берег простирался в бесконечную даль вдоль серо-зелёного моря и был почти безлюден. Мы строили песчаные крепости и ждали папа. Однажды противные мальчишки заспорили с Александром. Долгие годы я не могла себе простить, что убежала и оставила его одного с ними, но он не считал это трагедией. Они бросались камнями и издевались над ним: «Россия капут!». Воспитательница говорила, качая головой: «Германии тоже капут!».

Незадолго до поездки мы заболели коклюшем и кашляли один сильнее другого. Ирина смертельно грустно объявляла: «Я не переживу завтрашний день, так как мое горло разорвется». Мисси сделалась пурпурно-красной от кашля, но не ревела, так как она уже плакала редко, лишь когда была достаточная для этого причина. Мы цеплялись, ища опоры, за каждое дерево и захлебывались кашлем, немцы останавливались и безмолвно смотрели на нас. Ирина всегда знала, кто с кем спал в нашей маленькой гостинице, так как обувь стояла ночью парами перед дверями. Она стала вообще очень любопытной.

Время от времени разражались сильные грозы со сверкающими молниями и раскатывающимся громом. Мы спрашивали себя, не передвигает ли Бог на небе мебель. Александр размышлял о святом Георгии, он не мог понять, как мог он убить дракона, если святые были признаны таковыми лишь после Иисуса Христа, но тогда уже не было никаких драконов? Он был осведомлен обо всех допотопных чудовищах по посещении музея в Берлинском зоологическом саду.

Наконец приехал папа. Вместе с ним мы совершали длинные прогулки. Но если его сопровождали больше чем один из нас, это его утомляло.

Вскоре после этого мы опять переселились в другое место, под названием Баден-Баден. Это двойное название казалось нам смешным, пока мы не привыкли к нему. Сначала мы жили в отеле, который был похож на огромный белый пирог и назывался «Бреннерс-парк-отель». Мы сразу же подружились с мальчиком-лифтером, мундир которого был усеян сверкающими пуговицами. Он залез даже в чёрную дурно пахнущую дыру под лифтом, чтобы достать оттуда куклу-негритенка для нашей Мисси (её забросил туда малыш Георгий). Мисси выразила позднее желание, чтобы тот её купал, но воспитательница не одобрила эту идею.

Между тем Георгий стал маминым любимцем, и мы все это хорошо понимали. В своей белой кроличьей курточке и шапочке он выглядел неотразимо и говорил смешные вещи. Мы беспрерывно целовали и обнимали его – он был таким мягким и аппетитным. Он не возражал и продолжал ломать наши игрушки, но для битья он был слишком мал – и со всем приходилось мириться.

После долгих поисков мама нашла наконец прелестный дом; она точно описала его нам: от него открывался прекрасный вид, и он был окружён высокими деревьями. Теперь его приведут в порядок, покрасят, и тогда мы сразу же сможем в нем поселиться.

Первый этаж огибал большой балкон, по перилам которого вились густые глицинии – дом казался с усами.

Наш «Криппенхоф» напоминал мама Крым, царские виллы Ливадии, «Ай-Тодор». Сладкий запах глициний и цветущих азалий сопровождал наше детство и уже позднее всегда приносил с собой дуновение весны и радостных воспоминаний.

На холме за нашим домом пышно цвели колючие розы, они цеплялись за наши платья, когда мы рвали малину. На лужайках, мягко спускающихся к городу, росли высокие кедры и красный бук, который манил нас, как обезьян, на самые высокие ветки.

Убегая однажды от Александра, я полезла на верхушку, он за мной. Пологая ветвь, по которой я ползла, предоставила мне роскошную панораму вечернего Баден-Бадена, зажигающего свои огни.

Злость Александра вдруг сменилась ужасом, когда ветвь, согнувшись под моим весом, мягко опустила меня на склон сада.

Перед завтраком мы поочередно выбегали к близкому источнику за свежей холодной водой.

Однажды в воскресенье вечером мы возвратились из церкви, я, пытаясь определить по воздуху погоду, сильно ударилась головой об острый угол чугунного почтового ящика. Слишком оглушенная, чтобы плакать, я понуро брела позади других, и лишь во время завтрака мама заметила, оглядывая длинный стол с весело болтающими гостями, что я ничего не ем.

«Что с тобой?» – «Я ударилась головой и теперь даже не вижу тебя».

Меня спешно привели в спальню мама и уложили в её постель. Мама много часов просидела в темноте около меня, читая книгу в свете тонкого луча, проникающего через щель занавеса. Доктор приходил и уходил, мешочки со льдом прикладывались к моей голове. Временами я дремала и в полусознании замечала часы «Breguet», отблескивающие золотом: их крошечные шестерёнки вращались за стеклянной дверцей, их мягкое тикание отсчитывало время. Многочисленные русские эмигранты, после революции, как косяк перелётных птиц, слетевшиеся в Баден-Баден, внесли краски и жизнь в повседневность, которая в другое время ограничивалась несколькими парами пожилых супругов, которые попивали целебную воду и выводили гулять своих собак.

Городок трепетно сохранял манившее к себе прошлое, не забывая тех далеких дней, когда князь Меншиков на лихой тройке белых лошадей проезжал вниз по аллее Лихтенталь, когда Тургенев жил напротив Бреннерс-парк-отеля, а какой-то великий князь, как вспоминали старожилы, ездил постоянно со своим итальянским фонтаном, который каждый раз вновь выставлялся перед его окнами и должен был приводиться в действие. Ещё удивительнее было то, что его лейб-медик возил с собой фортепиано. «Как будто бы в Германии ему не смогут предоставить инструмент», – говорили жители ехидно, поражённые грандиозным расточительством.

В XIX веке почти на всех немецких курортах выстроили русские церкви: или одна из великих княжон выходила замуж за границей и получала церковь как часть приданого; или – как в Баден-Бадене – русские путешественники собирали необходимые денежные средства, поскольку как бы ни любили они путешествовать, никогда не могли долго обойтись без собственной церкви.

Когда поток беженцев переполнил Западную Европу, эти церкви становились центрами, вокруг которых всё соединялись; и в Баден-Бадене жизнь скоро наладилась таким же образом. Православная церковь, окружённая маленьким садом и оградой, стояла здесь как любимая всеми игрушка.

Луковичная башня, осыпанная звёздами, несла золотой крест с двумя поперечными балками; крест был укреплён тонкими цепями, словно он мог улететь. Внутри за золотым иконостасом глубокие голоса распевали молитвы, которые подхватывались нарастающим пением с клироса, где стоял хор; мягкий альт мама временами четко выделялся.

Все члены хора были друг с другом знакомы: репетиции и длинные службы давали им жизнерадостность и силу, чтобы справиться с постоянно подпитываемым и вновь исчезающим ожиданием возвращения в Россию. Любовь к отечеству была сутью их существа и находила глубокое выражение в православной вере.

По воскресеньям, особенно в пасхальное время, в воздухе стоял колокольный звон. Пришедший на смену звону католических церквей в долине, от которых он исходил, он овевал наш дом, стоящий высоко на холме. На Страстной неделе мы отправлялись вниз по аллее Лихтенталь к русской церкви, не спеша прогуливаясь, чтобы насладиться запахом ярко-жёлтых и красно-оранжевых азалий. Густые кусты рододендрона придавали берегам речки Ос, вода в которой плескалась о покрытые мхом камни и едва доходила нам до щиколоток, налёт пышности и чрезмерности. Ос подходила детям: в ней невозможно было утонуть; и она славилась даже некоторыми водопадами, через которые на небольшом расстоянии друг от друга были переброшены филигранные чугунные мостики, обвитые глициниями, с которых мы кормили крошками красных рыб. Мостики были порой так широки, что по ним, не задевая друг друга, могли пройти двое взрослых.

Длинные богослужения нас переутомляли, и часто Александр и я, с зелёным цветом лица, может быть, потому, что мы тогда быстро росли, падали в обморок от многочасового стояния. Посидев на улице, на ступеньках, мы постепенно отходили – никому не приходило в голову жалеть нас, да мы и не ждали этого; мы знали, что надо собраться с силами.

Считалось, что в восемь лет ребёнок уже разумен и зрел для исповеди. На самом деле, в день моего восьмилетия меня нашли в слезах – я вдруг ясно осознала преходящесть жизни и тот факт, что когда-то умрут все, кого я люблю. Видимо, действительно в восемь лет зреет разум, и ребенок впервые пытается осмыслить окружающее.

В среду на Страстной неделе мы бегали по дому и просили прощения, так как по заповеди полагалось перед исповедью быть «в мире с миром». Мы обнаружили, что порицания за прошлые проступки не было, если мы от души просили прощения. Когда стоишь в очереди на исповедь в тёмной церкви с опущенной головой, держа в руках тающую свечу в горячей руке, чувствуешь себя вдруг действительно смиренно и сожалеешь честно о всяком зле в «мыслях или делах», понимая на деле таинственные слова о «Божьем суде» и что грех – состояние, которое мы сейчас благодарно скидываем, как темное одеяние.

По наступлении ночи мы шли домой в подавленном настроении, но облегченные. Вскоре жизненные силы возвращались, и мы дразнили и толкали друг друга, хотя старались хотя бы до завтрашнего причастия остаться безгрешными, и поэтому были все без исключения рады лечь пораньше спать.

На следующее утро мы следили за тем, чтобы не глотнуть воды при чистке зубов, и не завтракали. Мы надевали свои лучшие праздничные платья, а Александр – матроску. Однажды он не мог удержаться и, до того как мы вышли из дома, попробовал немного пасхи. Охваченный раскаянием, он взошёл на алтарь, чтобы ещё раз исповедаться, и вскоре покрасневший возвратился.

Он три раза преклонился земным поклоном перед средней иконой. Нам его было ужасно жаль, но никто больше об этом не упомянул.

Позднее священник сказал мама, что с этих пор Александру станет ясно, что обет священен.

Наконец поднялся красный занавес, золотые ворота раскрылись и мы пошли со скрещенными на груди руками к причастию – волна блаженства охватила нас.

Но главным событием Страстной недели было пасхальное богослужение в ночь с субботы на воскресенье.

Оно начиналось с воодушевленного радостного пения, полнота звучания которого иногда нарушалась фальшивыми тонами, так как песнопения были чрезвычайно трудными и редко исполнялись. Мы должны были очень сдерживаться, чтобы не хихикать неподобающим образом.

Затем все друг друга обнимали, и мы возвращались домой на пышную трапезу, к которой приглашались все, независимо от возраста, а также, конечно, наши двоюродные братья и сёстры. И хотя мы качались от усталости, ни за что не хотели пропустить этот вечер.

Мама дарила нам, девочкам, маленькие яички работы Фаберже со своих цепочек. С течением времени таяли финансовые средства, и русские вынуждены были ограничивать свои расходы, а также были принуждены заниматься все более странными работами. Дети эмигрантов стремились в две школы: в реальную и гимназию. Часто они получали лучшие оценки, так как никакие превратности судьбы не могли утолить их жажду знаний.

Приветливая, круглая, энергичная Пущина организовывала для детей пикники; они заканчивались возбужденными и иногда пугающими разбойничьими играми, в которых одна команда искала в лесу другую.

Дети присутствовали при всех развлечениях, зимой они принимали участие в любительских спектаклях и ставили сказки.

Мама собирала вокруг себя музыкальные таланты, и один домашний концерт следовал за другим. Папа не принимал в них активного участия, но его брат Николай играл на виолончели, мама аккомпанировала ему, а нам разрешали оставаться и слушать. Базары, лотереи и балы для поддержки бедных беженцев становились всё активнее, и вскоре создание таких союзов помощи стало для многих главной заботой.

Одна из комнат в башне «Криппенхофа» находилась полностью в распоряжении детей. Наша кошка родила здесь котят. Гусеницы, помещённые в продырявленные коробочки, поставленные мягко на салатные листы, превратились в чудесных бабочек; сеянцы всходили в ящиках на подоконниках и пересаживались затем на садовые грядки, на которых были высеяны наши имена буквами из жерухи. Действительно, мы не скучали никогда. Утром мы уже просыпались со счастливым чувством, что мы часть мира, как будто бы солнце освещало нас до самых глубин. Нам казалось странным, когда другие дети безрадостно слонялись вокруг, словно день не был ограниченным отрезком времени, протекающим слишком быстро.

Когда наша мисс Менцис возвратилась к своей шотландской семье, которую она не видела уже несколько лет, мама дала ей с собой рекомендацию, которая звучала как аттестат солдата, пришедшего с фронта: «хладнокровна и изобретательна в минуту опасности, неутомима при нагрузках, с неодолимым мужеством». Вначале её уход означал для нас болезненную пустоту, но потом мы были отвлечены появлением малыша Георгия и воспитательницы Хиллард.

Фройляйн, как называли определённый сорт детских воспитательниц, приходили и уходили. У одной из них едва достало времени, чтобы дать нам первую пощёчину, как она уже была выставлена. Швейцарскому домашнему учителю мосье Фалетти поручено было полностью заняться воспитанием Александра.

Он перешёл к нам по наследству от Михаила и Константина Горчаковых, которые потом удивлялись, какими святыми – по словам Фалетти – были они, известные своими выходками; по словам Фалетти, от них вообще не могло исходить ничего дурного. Прошло довольно много времени, прежде чем мы обнаружили, что они, в конце концов, были людьми, как и все другие. Мосье Фалетти, считавший, по-видимому, гурманство важной частью законченного образования, имел обыкновение заказывать себе обеды вместе со своим учеником в дорогих ресторанах, но когда папа получил счета, от этого обычая ему пришлось отказаться. Вскоре все разговоры велись вокруг инфляции; считать стали на биллионы и триллионы, и нам давали бумажные деньги для игры, так как в одночасье они обесценились. Бабушка Гага послала мне на день рождения пятифранковую бумажку – я обменяла её на миллион и купила на эти деньги полностью укомплектованный шварцвальдовский кукольный дом.

Больше не возникало вопроса, купить ли «Krippenhof», и мы переехали в маленький дом, принадлежавший раньше князю Меншикову, который так нарушал своей тройкой мирный покой баден-баденского курорта пару столетий тому назад.

Наши комнаты были маленькие и затхлые, обитые мягким красным и белым французским toile de jouy, – в этих комнатах ты чувствовал себя как внутри подушки. Когда же было тихо, мыши начинали нагло сновать так близко, что их почти можно было схватить. Нам это не мешало до тех пор, пока мы их могли видеть, но было жутко слышать их шорох в темноте. Сад здесь цвел ещё пышнее, чем в нашем любимом «Криппенхофе». Розы вились по обветшалым стенам и свисали гроздьями вперемешку с жимолостью на нижние ветви больших кедров.

Мисси и я обследовали старый сарай и нашли там игрушечный автомобиль, который когда-то был раскрашен ярко-красной краской, и толстого слона на колёсах – из смертельных ран его изъеденного молью меха выглядывала солома. И хотя оба средства передвижения были довольно шаткими, мы гонялись на них вниз по отвесной дороге; они оба были абсолютно неуправляемы, даже если мы пытались управлять ими с помощью ног и передних колёс. В изнеможении от смеха мы приземлялись где-нибудь в стогу сена у нижних ворот с разбитыми, кровоточащими коленками.

Но и от этого дома пришлось вскоре отказаться. На прощание мы провели несколько недель в маленькой деревне на Баденском озере, по ту сторону Меерсбурга, городка, словно уложенного в игрушечную коробку. Часовые башенки возвышались над сводчатыми городскими воротами, вокруг которых тянулась городская стена укреплений. Маленький паровоз пронзительно гремел, пыхтел и свистел на своём пути, проезжая по дюжине деревенек, пока мы не доехали до конечной цели – Хайлигенберга.

Мы разместились в местной гостинице. Купание стало сейчас редким событием – один раз в неделю. Совсем рядом с гостиницей находился дворец, который возвышался над простершейся под ним долиной. С подвесного моста, укреплённого в горах, он казался кораблем, оставшимся здесь после потопа. Вскоре папа и мама подружились с семьей, жившей во дворце.

Дом был полон внуков его владельца и их друзей; все в возрасте около десяти лет, точно как мы; было также внушительное количество гувернанток и домашних учителей. Нас отдали под их попечительство, и с тех пор, пока длились каникулы, мы не часто видели своих родителей. Они не могли понять, почему мы вечерами возвращались домой хоть и счастливые, но в весьма потрёпанном виде – покрытые ссадинами и синяками, в разорванных и грязных платьях. Всё просто: как только взрослые исчезали из поля зрения, тотчас начинались беспощадные битвы. Без всякого сожаления была объявлена война. Несколько двоюродных братьев и сестёр бились на нашей стороне.

Но кроме этого первоначального выравнивания сил, не было больше никому пощады. Мы скользили вниз по отвесным густо заросшим травой склонам холма на диванных подушках в возбужденной охоте за врагом и, спасаясь бегством, пытались достичь подземного хода под холмом, где потом обе борющиеся стороны забрасывали друг друга белым мелким царапающим песком.

Вооруженные подушками, взятыми из бесчисленных гостиных, мы подкарауливали друг друга в тёмных углах коридора. В четверг огромный Рыцарский зал, по полированному паркетному полу которого во все остальные дни недели восхищенные туристы ходили в специальных тапочках, был предоставлен «милым детям» для игр. Обе партии мчались друг на друга из противоположных концов огромного зала в сапогах с рифлёной подошвой, чтобы затем столкнуться, скользя и падая в центре зала, изнемогая от смеха. На следующее утро мастера устраняли повреждения пола, и посетители вновь шуршали в тапочках по залу в оставшиеся дни недели.

«Дети, тихо!» было единственным мягким предостережением; так как тот факт, что были каникулы и что бабушки и дедушки безумно баловали своих внуков, гарантировал нам полную безнаказанность. Время от времени, впрочем, подкрадывался какой-нибудь дядя или тётя и разнимал борющихся, чтобы они в одиночестве могли немного успокоиться. На какое-то время тогда объявлялся мир и «меч раздора» закапывался в землю, а мы занимались более невинным делом: заготавливанием сена или ездой на мопеде с секретарём.

Всё закончилось однажды общим пышным празднованием дней рождений, где для всех на столах громоздились пирожные и подарки.

Это были незабываемые и захватывающие каникулы, которые для нас никогда больше не повторились. Когда же мы в наших неистовых играх сдерживали себя, чтобы одуматься? Всегда был кто-нибудь, кто за нами убирал. Мы хорошо знали, что это было роскошью, которая для нас отныне станет недосягаемой.

3

Взрослые и дети сидели вплотную друг к другу на оставшихся ещё стульях – вокруг громоздились упакованные сумки и чемоданы.

«Закройте двери». – Тишина. Короткая молитва. – «Перекрестились. Вначале встает самый младший».

И хотя это был обычный ритуал перед каждой поездкой, в этот раз мы готовились к решающему повороту в нашей жизни, так как мы покидали Германию и двигались в направлении на Париж, где уже обосновались наши родственники. Как ни грустно было нам уезжать, мы вдруг стали чужими в пустом доме. Было тяжело выбирать между тем, что взять с собой, а что оставить, – для раздумий нам не дали времени. Лишь одну корзину с игрушками было разрешено взять с собой, всё остальное надо было оставить и подарить другим: «Это доставит радость другим детям».

Какое слабое утешение!

«Мы вообще не могли ничего взять с собой, когда уезжали из России», – гордо рассказывали мы младшим. Мисси была тогда слишком мала, чтобы помнить об этом, а Георгий чувствовал себя и без того обманутым, так как он родился в эмиграции и считал себя поэтому обворованным в своем прошлом. И тем не менее он сочинял дикие истории о своих воображаемых приключениях в России и рассказывал их посторонним, до тех пор пока мы его не слышали и не останавливали. По какой-то необъяснимой причине поездка была прервана уже в Страсбурге. Наш багаж, который не находился на складе «Devant», в Баден-Бадене, ждал нас где-то; мы – мама, воспитательница и пятеро детей – поселились в отеле «Националь» напротив вокзала. Папа выехал раньше нас, чтобы подготовить все для нашего прибытия.

Наши окна выходили на вокзальную площадь, которая выглядела довольно мрачной из-за ноябрьского тумана, дыма и копоти. Трамваи стонали и скрипели на поворотах, и похожий на гриб колокольчик звенел от беспрерывного нажатия водителем на ножную педаль. Уличные фонари качались взад и вперед и блестели на ветру и дожде.

Привычный распорядок для детской был сразу же возобновлён няней: длинные прогулки, занятия, чай с английским печеньем или – в случае нужды – с французскими бриошами и печеньем Madeleines. Свежий воздух был манией мама. Она жила в постоянном страхе перед чахоткой, этим чудовищем, которое особенно поражало молодежь и уносило без разбору столь многих в недавнем прошлом. Мы гуляли при любой погоде. Чтобы достичь каналов на окраине города, мы садились иногда на трамвай. Он весело гремел, когда ехал быстрее, чем позволяли его возможности, пока не соскакивала дуга с протестующим скрипом с электрических проводов. Водитель с покачивающейся на спине сумкой, полной пёстрых билетов, выходил и ловко отводил дугу назад, и на нас опускался пучок искр.

Наконец мы добрались до Парижа, где поселились в маленьком отеле на Университетской улице. Утром мы завтракали в бистро на углу: большая чашка вкусного кофе, дымящееся горячее молоко и длинный хрустящий хлеб с ветчиной, которая была намазана острой горчицей. «Хорошие клиенты», – кивал владелец бистро, удивляясь нашему аппетиту.

Маленькая дочка дворника, которой было приблизительно столько же лет, сколько и мне, научила меня игре «Марель»: мы прыгали во дворе на одной ноге, передвигая кончиками башмаков камешек через нарисованные квадраты.

В воздухе висело ожидание. Но чего же ждали мы? Мы этого не знали. Может быть, надежда вернуться в Россию ещё не превратилась в окончательный отказ от неё. Проходили месяцы, и ничего не менялось. Мы часто навещали бабушку и двоюродных братьев и сестёр и встречали всё больше русских детей, чьи родители были дружны с нашими.

Не выраженная словами линия раздела пролегла странным образом между петербургскими и московскими эмигрантами, хотя большинство из них были родственниками. Последние всё прибывали и собирались в пригороде Кламар, и жили там при всё более скромных обстоятельствах. Мама сердилась из-за того, что они слишком легко принимали симптомы бедности; пили, например, из банок для варенья, вместо того чтобы пить из стаканов, «когда и те, и другие стоят те же 90 сантимов».

Большинство из санкт-петербургской группы ехали в сопровождении своих английских воспитательниц, многие из которых навсегда остались со своими семьями даже без оплаты, – таким образом они создавали некую стабильность в водовороте эмигрантских судеб.

Дети из Москвы смеялись над нашими нарядными платьями, хорошими манерами и акцентом: «Англичане!» – глумились они. Но вскоре были похоронены клановые различия; в наилучшем согласии мы вместе играли в бурные игры, пели в хоре и разыгрывали шарады.

Продолжительные прогулки вели нас в Люксембургский сад, сначала мимо стен с надписью «Запрещено…», затем к ряду дешёвых магазинчиков, наполненных иконами и изделиями Фаберже, предметами искусства и драгоценностями; они попадали сюда из находящегося поблизости ломбарда – последнего прибежища многих эмигрантов.

Мы чаще всего предпочитали пересечь реку, чтобы дойти до Тюильри, где блестящие каштаны лопались в своей кожуре, падая на землю, – зрелые, словно подарки для нас. Когда парковые сторожа не видели, дети бегали по чисто сметенным в кучки палым листьям и пронзительно громко кричали перед какой-нибудь вечно сердитой и готовой на крик французской мамой, которая неприятно высоким тонким голосом ругалась: «Хочешь пощечину?!».

Шум проносящегося вдали транспорта и резкий запах бензина окружали четырёхугольник сада, словно это был остров. В одном конце его дворцы были окрашены в лучах заходящего солнца в розовый цвет, а на другом – светились золотом. В такой мирной атмосфере вечера трудно было себе представить, что в таком же окружении из-под гильотины катилось немало голов. Усталые, мы возвращались домой. Однажды я споткнулась, запуталась в своём деревянном обруче и оказалась неожиданно перед мчащимся на меня высотой с дом зеленым автобусом. Завизжали тормоза, со всех сторон на меня смотрели испуганные лица. Меня подняли, потрясли, почистили – и отправили домой. Оставшиеся деньги папа утонули в инфляции немецкой марки, поэтому он был вынужден часто ездить в Литву. Тамошняя политическая обстановка была ещё очень далека от устойчивости, поэтому родители считали, что нам лучше остаться на это время во Франции. Стремительные меры экономии средств вынудили нас расстаться с нашей любимой воспитательницей. Мама, которую мы обожали, заполняла с этих пор всю нашу жизнь и была нам надежной защитой в чужом мире.

Её зелёные глаза и пышные бронзового оттенка волосы, которые с течением времени стали медно-золотистыми и доставали ей до талии, были типичны для Вяземских. Каждый миг её жизни, казалось, был переполнен волнующими приключениями. Она никогда не утрачивала своей полной ожидания радости жизни, которая включала и отличный аппетит, но ей приходилось оберегать свою фигуру спорадическими днями голодания: то молочный день, то фруктовый, – хотя она не терпела ни того, ни другого.

Во все времена в моде была какая-нибудь часть женского тела. Перед Первой мировой войной очень ценился обнажающий плечи вырез. Так, гладкое декольте мама и её великолепный цвет лица, когда она была девушкой, заменяли ей неправильность черт: рот с крупными белыми зубами казался слишком большим; нос трудно определяем в своей форме – забота столь многих русских; слишком решительный подбородок. Её жизнелюбие и разносторонние интересы восхищали, но и утомляли окружающих. Никогда с ней не было скучно, так как она была удивительно гибка – от самых дурашливых выходок до глубокого, искреннего сострадания каждому, с кем случалось несчастье или несправедливость, и она погружалась в неутешное горе, когда теряла любимого человека: своего отца, братьев (особенно Дмитрия) и позднее сына Александра. Бесстрашная, как физически, так и морально, неспособная к зависти, ханжеству, тщеславию или эгоизму, исполненная лучших намерений в адрес пострадавшего, в порыве собственных чувств она могла не заметить чувств другого человека.

Мы любили слушать её рассказы о детстве, причём авторитет её нисколько не пострадал, когда мы узнали, что ребенком она была настоящим сорванцом, вытворявшим часто дурные шутки.

В Санкт-Петербурге в начале 90-х годов её бабушка, графиня Левашова, сидела в кругу нескольких пожилых дам за чаем, когда появилась её маленькая внучка Лидия, для того чтобы, как это было принято, быть представленной. Появившись, она глубоко поклонилась и жестом мушкетёра сняла свою широкополую шляпу, а из-под неё выскочило несколько совершенно обезумевших лягушек, которые удобно расселись на её только что остриженной голове, – столь радикальное удаление волос было вызвано перенесённым недавно тяжёлым заболеванием, тифом; предполагали, что после этой меры волосы станут более густыми.

Однажды от неё убежала большая собака лайка, которая повиновалась только резкому свистку полицейского. Позабыв правила, запрещающие юной особе покидать дом без сопровождения, она выбежала на улицу и вскочила в первые попавшиеся дрожки. Стоя позади коренастого кучера и крепко держась за его плечи – хвост огненных волос развевался на ветру, – она резко свистела в свисток, пока дрожки гонялись по улицам столицы за собакой. Переполох, волнение, остановка движения! Полицейские доставили её домой и пообещали, что обязательно найдут её собаку, но настояли на том, чтобы конфисковать свисток: «Барышня, нельзя так!».

Её отец, генерал-адъютант царя, член Совета при Высочайшем дворе и министр уделов, был восхищён своей жизнерадостной, страстной и умной, способной на проказу и всё же такой отзывчивой маленькой дочкой и очень баловал её. Он же был для неё единственным авторитетом, который она признавала. Одно его слово: «Дилька, довольно!» – останавливало немедленно любой её порыв.

Её мать, мягкая и высококультурная, глубоко уважаемая и любимая всей семьей, сравнительно рано удалилась от общественной жизни, чтобы избегнуть возможных трений со своим мужем, перед обаянием которого трудно было кому-нибудь устоять. Она заботилась о воспитании детей и обо всём семейном укладе жизни. Семья выезжала в определённое время в деревню из Санкт-Петербурга, а затем так же и назад. Английские воспитательницы, французские гувернантки, швейцарский домашний учитель, немецкая горничная прививали детям все три языка, правда, различным образом: детский английский, литературный французский и ломаный немецкий. Может быть, с помощью иностранных влияний хотели приглушить и смягчить страстный и противоречивый темперамент и – по западным меркам – преувеличенную эмоциональность, столь свойственные многим русским.

Музыка, Закон Божий и чтение были содержанием воспитания в раннем детстве. Все дети – трое братьев мама и она – посещали гимназию: девочки и мальчики раздельно – все в мундирах или одинаковых платьях. От детей ожидали, что они сдадут все экзамены с золотой медалью, что и последовало. Дома и в гимназии царила железная дисциплина, чтобы выравнять привилегии и роскошь; обращалось также определенное внимание и на церемониал, чтобы усилить приверженность важным традициям и проявить уважение к ним.

Ещё далеко впереди было время, когда приходилось извиняться за проявление авторитарности, и молодое поколение открыто и невинно готовилось к тому, чтобы однажды повести за собой других, активно и с сознанием ответственности. С раннего детства молодым людям прививали готовность принимать на себя любой жизненный вызов, любить Отечество и служить царю. Им чётко было представлены основные национальные ценности и политические цели страны. И в случае войны народы рассматривались как органическое соединение людей, а не как нация абстрактной величины. Времена, когда летели головы, если так вздумалось царю, прошли. Сейчас каждый чувствовал себя прочно на своём месте, имея чётко определённые обязанности, без необходимости подтверждать, кто он. Отсюда происходила независимость собственного мнения и внутренняя свобода, которая зачастую сочеталась с определённым равнодушием к материальным вещам жизни. Это небрежение составляло ценную основу, когда судьба вдруг делала крутой поворот.

Столь светская дореволюционная французская аристократия рассматривала, кажется, Бога как высокочтимого союзника, который за то, что он обеспечил ей счастье и прогресс, заслужил признание, внимание и верную преданность. Совсем иначе обстояло дело в России, где религия была серьёзной и сущностной – как духовной, так и этической основой всего поведения, сколь бы не обременён ошибками мог быть каждый отдельно взятый грешник.

Эта установка ничуть не изменилась на чужбине, в изменившихся условиях; но воспитание с подготовкой на ведущие роли сделало многих эмигрантов неспособными к подчинению, к однообразной нетворческой работе, даже к повседневности. Неудивительно, что они были совершенно неспособны к зарабатыванию денег предпринимательством. Возможно, что тогда уже осознавали эту слабость воспитания. Например, чтобы привить мама основы экономического управления хозяйством – она должна была унаследовать значительное состояние, – а также для понимания ценности денег для тех, кто их не имел, она должна была покрывать все имеющиеся расходы в школе для сирот из своих карманных денег. Под руководством своей английской гувернантки она преподавала детям, которые были едва ли моложе, чем она сама. Но, несмотря на этот опыт, она никогда не приобрела чувства ценности денег и всегда тратила их щедро, – но никогда для себя.

Дома от неё и её братьев ожидали, что они будут слушать приглашенных знаменитых гостей и вести с ними беседы: это были писатели, историки, известные путешественники, государственные деятели. Детей брали с собой на все важные мероприятия и посылали часто на концерты, в театр и в балет Несколько лет спустя мама закончила консерваторию по классу фортепиано и пения; затем, в 1906 году, её отправили в Оксфорд. Она была одной из первых девушек, которые в это время учились там в университете.

Это было время хорошо организованных занятий, прерываемое и оживляемое мероприятиями, полными юной жизнерадостности и бурного веселья. Когда дети подросли и стали взрослыми, их закружило в вихре зимних балов и фестивалей. Мама была заводилой в группе молодых людей, которые называли себя «шайка». Они вместе ходили на балы и празднества, или сами их организовывали.

Они создали даже оркестр, так как каждый играл на каком-нибудь инструменте. Кроме того, они ставили спектакли и занимались фигурным катанием на льду. Иногда они принимали в свои ряды более вялых и затягивали их в свой весёлый круг.

Мама настаивала на том, что они никогда не отделялись от других; несмотря на это, мы подумали, как грустно было, вероятно, не принадлежать к этой предприимчивой и блестящей группе. И хотя рассказы о том прекрасном времени звучали для нас как сказка, мы были счастливы сознанием, что у мама была такая великолепная юность, – до того как на неё обрушилось всё ужасное.

Она страстно интересовалась театром. Её семья была всерьёз озабочена тем, что она могла бы броситься в театральную карьеру; но с облегчением вздохнула, когда она обручилась с другом и сотрудником своего старшего брата Бориса.

Владения и главное поле деятельности моего отца, князя Иллариона Сергеевича Васильчикова, были расположены в Литве, где он, будучи предводителем дворянства, часто замещал губернатора. Так как губернатор был холост, на мама пали обязательства, для которых она, казалось, была слишком молода: приёмы, благотворительность, проблемы работы с меньшинствами. Один ребёнок следовал за другим, но это едва ли могло приглушить её общественную деятельность. Она удивительно хорошо ладила со своей свекровью, зато её прирожденная непунктуальность приводила в отчаяние её бедного свёкра. Как генерал армии, он привык, чтобы его обязательно слушались и вовремя являлись, но здесь ничего нельзя было поделать. Он шагал взад и вперед и качал укоризненно часы в руке, пока она наконец не влетала – всегда с каким-нибудь невероятным объяснением и какой-нибудь оживлённо изложенной историей, которая должна была всё оправдать.

Бабушка любила слушать в послеобеденное время успокаивающий звук сгребаемого садовниками гравия в саду. Было безразлично, когда они это делали: в послеобеденный час или рано утром, но много лет спустя наши знакомые, русские эмигранты, которые мучились с какой-нибудь незначительной работой, вспоминали со вздохом об этой бабушкиной привычке, которая казалась им символом другого, утраченного, распорядка жизни: «Только представить себе, что твоя бабушка…».

Хотя Россия была совершенно неподготовлена к началу Первой мировой войны, она вызвала в стране волну восторга и патриотизма. Дамы, которые выехали на фронт, чтобы самоотверженно работать сёстрами Красного Креста, брали с собой свои драгоценности для будущих приемов и балов в Берлине, когда победоносные союзники вступят в столицу побеждённой Германии. Венский конгресс казался им достаточным основанием для этого.

Со свойственным ей размахом и пониманием дела, когда речь шла о других, мама возглавила во время войны поезд-лазарет раненых на Северо-Восточном фронте и прерывала свою деятельность лишь незадолго до рождения того или иного ребёнка. Путём обхода бюрократических преград благодаря контактам с необходимыми организациями ей удавалось получать для своих раненых и сестёр лучшие лекарства и создать прекрасные условия для ухода за ранеными. По докладам тех лет, её поезд Красного Креста действовал с большой эффективностью даже тогда, когда отмечался общий развал.

Затем последовали убийства её братьев и столь многих, кого она любила; утрата её мира, бегство и эмиграция – все было осложнено из-за четверых детей и пятого, ожидаемого. Без денег, без иностранного капитала и без реальной помощи папа!

Он по натуре был склонен к пессимизму и, видимо, никак не смог оправиться от потерь и эмиграции, которые разрушили его уверенность в себе. Казалось, что у него исчезла всякая жизнерадостность. У него не только была оборвана многообещающая карьера в её самом начале: так как он был воспитан для государственной службы в широчайшем смысле, он посвятил всю свою жизнь службе Отечеству. Папа интенсивно занимался проектами развития дальних провинций России, и после свадьбы мои родители ездили во французскую Северную Африку, чтобы изучить там систему колониального управления. В 1912 году эту трехступенчатую модель рассматривали как модель образцового управления.

Папа любил рассказывать нам также о своих поездках в Туркестан и Бухару. Все местные шейхи собирались, чтобы приветствовать прибывший официальный поезд с ревизионной комиссией. Стоя в седлах своих коней, всадники в знак приветствия с криком размахивали своими кривыми саблями; их парчовые халаты сверкали в лучах вечернего солнца, когда они галопом скакали по пустыне, и создавали многокрасочный чудесный ковер, который простирался над равниной.

А в полуподземных подвалах Бухары пленные протягивали свои руки через железные прутья решёток, моля о куске хлеба, так как жестокий эмир правил всё ещё как в Средневековье.

Папа был соседом, приверженцем и сотрудником министра Столыпина, чья программа реформ захватывала все области. Прежде всего для него была важна земельная реформа; она должна была позволить каждому крестьянину стать собственником земельного участка и собственного двора. На плодородных землях, таких как, например, Украина, где не надо было обрабатывать большие земельные участки, чтобы прокормить семью, осуществить эту реформу было сравнительно легко. На больших территориях России, даже там, где крестьяне в качестве промежуточной стадии обрабатывали землю совместно, главной задачей оставался вопрос личной собственности, которую можно было бы по наследству передать потомкам, как бы ни было велико их число.

Создание кооперативных сельскохозяйственных центров, казалось, могло быть решением этой задачи. Столыпин, который сам владел имением в Литве, особенно поощрял высшую сельскохозяйственную школу в Дотнуве, которую наряду с кооперативным центром создал папа.

Но для того чтобы применить тот же принцип во всей России, потребовались бы годы, так как, кроме решения других проблем, нужно было сначала приучить консервативных крестьян к современным способам ведения сельского хозяйства.

Поэтому понятно, что мнение большевиков о Столыпине было как о «реакционере» самого дурного толка: он якобы показал народу дьявольскую приманку собственности и отвлёк отдельного крестьянина от его обязанностей по отношению к общине. Неудивительно, что они его убили.

Во время войны 1914–1918 гг. папа был офицером Генерального штаба. Мы с восторгом услышали однажды, что лётчик, капитан Сикорский доставил его на самолёте от одного командного пункта до другого. Впоследствии Сикорский уехал в Америку. Там, кроме своего увлечения вулканами (осмотрел всё!), он занимался усовершенствованием геликоптеров, о которых он думал тогда, что они являются единственной формой воздухоплавания и что это может принести человечеству лишь хорошее.

Между Февральской и Октябрьской революциями 1917 года папа участвовал ещё, как член Думы, в Поместном соборе, который выбрал патриарха Тихона главой Православной церкви. В то же время он превратил Красный Крест в Совет, так что чиновники низших рангов могли быть включены в управление. Он верил, что существование этих двух полюсов нравственного развития – Красного Креста и Церкви – однажды спасут Россию. Он никогда не жаловался на утрату своих земель, на которые он смотрел лишь как на поле деятельности. «Вещи» не интересовали его; одного или двух красивых предметов поблизости было достаточно, чтобы получать от них эстетическую радость.

Но вот он должен был содержать свою семью! Доходы от литовских имений, которые принадлежали ему ещё два года, растаяли от инфляции немецкой марки, и хотя литовское правительство, несмотря на закон о конфискации имущества, вернуло ему маленький пивоваренный завод, хлопоты, связанные с этим делом, привели финансы к нулю. Осталось лишь разочарование.

Но, по крайней мере, живя в Ковно, природа литовской деревни давала ему чувство, что он снова в России. Он никогда не смог привыкнуть жить на чужбине и страдал от стесненности среди гор и заборов, глубоко тоскуя по бесконечной степи.

Русские часто чувствуют, что душа их расцветает в широких просторах, и без них стеснены – как будто бы они приближают их к небу.

Когда папа был дома, он бесцельно ходил взад и вперед по комнате, как загнанный зверь. Мы ничего не могли сделать, чтобы помочь ему пережить потерю Родины. Мы были важны для него постольку, поскольку представляли часть будущего России, хотя и тогда он любил нас как будто издали. А когда и России для него больше не стало, мы, казалось, тоже потеряли для него интерес.

Для женщин же утрата созданного мужчинами правопорядка и правительства не означала личной трагедии. Мама горевала не о различных институтах власти, а о людях, вещах, о стране и прежде всего о Петербурге. Он значил для нее больше, чем просто город, он составлял часть вещества, из которого была соткана её жизнь. Папа говорил всегда, что сердце России – Москва; но Петербург казался всем петербуржцам символом цивилизованной России, их собственным творением, их подарком стране.

Но тем не менее мама не сдавалась.

«Твоя мать зарычала своим львиным голосом», – пошутил однажды один друг, так как её глубокий альт и звучный смех были действительно неподражаемы. Со своей жизнерадостностью и щедростью она готова была дарить больше, чем часто можно было принять. Воспитанная так, чтобы сверх меры отдавать, она ощущала себя, конечно, стеснённой в поле своей полезной деятельности, словно надела на себя севшую одежду. Возможно, чтобы найти какой-нибудь выход для своей вулканической энергии, она воспитывала и защищала нас действительно, как львица своих детёнышей. Нас дрессировали, толкали туда-сюда, предъявляли к нам чрезмерные требования – и бесконечно любили. Когда нам было нехорошо или что-то угрожало, не было ничего, чего бы она для нас не сделала; если мы болели, она просиживала у наших постелей ночи напролет, читая нам или занимаясь шитьём при приглушённом свете. Она никогда не бездельничала.

Успокаивающие звуки игры на фортепиано в четыре руки с Ириной мягко убаюкивали нас, младших. Активный интерес мама ко всему, чем мы жили, её участие во всём, что нас касалось, будило и в нас искру собственной инициативы.

Нам срочно нужна была возможность дать выход нашей энергии, и мы изобретали шумные игры, которые не подходили к затхлой атмосфере тихих, одетых в плюш арендованных помещений: четыре стула ставились на качающийся стол, который мы с размахом двигали по комнате, – и вот это была уже карета, преследуемая галопирующими врагами, за которыми громко раздавался звук импровизированной плётки. Но старый стол распадался на куски, и мы, глубоко озадаченные, пытались собрать его воедино с помощью верёвок – невыполнимая задача!

Другая увлекательная игра заключалась в том, чтобы гнаться друг за другом дикими прыжками со стула на стол, со стола на кровать, не задев при этом ногами пола. Набив синяков и ссадин, мы приземлялись где-нибудь посредине из-за стука в стену и потолок рассерженных соседей, которые выражали так свой бурный протест. Когда мама возвращалась, ей приходилось объясняться с гневным хозяином, который уже и так был озлоблен на нас из-за несвоевременной уплаты за аренду.

Тот факт, что мама всегда пыталась найти и взять в наём маленький домик с садом, объяснялся, вероятно, тем, что наши скитания по этим провинциальным семейным пансионатам, где дети и собаки, как правило, составляли угнетённое меньшинство, вели к подобным катастрофам.

Для выбора дома определяющими были два критерия: просторный вид и ванные комнаты. Всё остальное, говорила мама, можно было исправить.

При переездах на новое место приглашали священника, даже если мы останавливались в комнатах на короткое время. На стол ставили распятие и миску с водой, длинной процессией мы шагали из комнаты в комнату, где каждый становился у своей кровати. Новый очаг освящался и благословлялся, и в угол столовой ставилась икона. Только тогда мы въезжали по-настоящему в квартиру.

Ирина оказалась отличной поварихой, а мне доверяли всякие другие задания, как, например, управление домом, который мы только что наняли.

Однажды утром пришли три господина неопределённого возраста в очках и в рубашках со стоячими воротничками, чтобы обсудить договор по инвентарю. Я ожидала и принимала их – высокая для своих одиннадцати лет, с высоко закатанными носками и со школьной папкой под мышкой. Тщательно скрывая своё удивление, они диктовали мне предмет за предметом, а я усердно записывала всё в свою школьную тетрадку. Список был, как и положено, подписан ими и удостоверен мною.

Кроме прочего, я была упаковщиком в семье и ныряла с головой в огромные сундуки, дна которых я могла с трудом достигнуть. Эти сундуки-чемоданы были остатками другого мира: из чёрной или коричневой кожи, отделанные медью и снабжённые ремнями с полосами «семейного цвета».

Когда мы были предоставлены сами себе, мы тайно надевали последние платья мама от Doucet – она ещё не решилась продать их – и её огромные шляпы от Reboux, украшенные зелёными и цвета мальвы вуалями. Когда мы смотрели на себя в высокое зеркало, висящее в тёмном коридоре, с удивлением обнаруживали, как красиво и таинственно мы выглядим.

Всё ещё находились остатки из trousseau – приданого мама – слово, которое рождало в нас образы невест, колясок, дворцов, – как из сказок. Мы постепенно осознавали, что молниеносно исчезавшие стопки белья из тончайшего льна с вышитыми короной и монограммой были ценностью; вскоре мне пришлось научиться штопать обветшавшие простыни – для этого мне служила старая детская швейная машинка, с её помощью я штопала большие куски ткани.

«У неё ловкие пальцы, как у отличной горничной…» – как гордилась я, слыша эти слова!

Затем – к большому сожалению – во мне развился талант справляться с дьявольским так называемым кало. Калорифер – это был большой котел, с помощью которого нагревались все комнаты и вода для ванны. Если его оставляли без внимания хоть на минуту, он просто-напросто выходил из строя. Тогда надо было сначала выгрести из него твёрдый шлак и следить за тем, чтобы маленькая железная дверь сразу же не прищемила неловкие пыльцы, потом последовательно загрузить топку сначала связками из бумаги и «margotins» – так назывались просмолённые деревянные поленья с чудодейственным эффектом, связанные в большие пучки острой, как нож, проволокой, затем в топку шли дрова и уголь – и то, и другое сырое, – так что не оставалось ничего другого, как полить керосином вяло вспыхивающую кучку.

Французская страсть к экономии требовала большого терпения к капризам кало, который надежно гарантировал минимальное использование горючего материала. Для меня же каждая топка означала сидение часами в подвале, склонясь над учебниками в ожидании того момента, когда жуткая печка наконец-то загудит успокаивающим постаныванием.

Мисси, мой верный адъютант, как-то пришла, чтобы мне помочь, и чуть было не взлетела вместе с калорифером на воздух: она подлила в топку керосина, хотя огонь был в ней уже достаточно ярким. Пламя, вырвавшееся из открытой дверцы, опалило ей брови и уложенные в «конский хвост» волосы, но она крепко держала сосуд и этим предотвратила большое несчастье.

На мгновение мы испугались, что её лицо чего доброго навсегда останется обезображенным, но всё кончилось благополучно. Она росла и хорошела, превращаясь в невероятно хорошенькую девочку с тонкими и правильными чертами лица, которыми восхищались все взрослые, и нам внушалось относиться уважительно к этому преимуществу Мисси. Во время наших комнатных битв Мисси прикрывала рукой свой нос и кричала: «Не заденьте мой профиль!». Это происходило не из тщеславия, так как она никогда не заботилась о своей внешности, а из-за своего рода чувства ответственности за дар, сохранить который было её долгом.

Эта осторожность Мисси была нам на руку, так как, случись что с носом во время ссоры, или царапина или – Боже упаси! – удар по нему, нам было бы не избежать строгого наказания.

К счастью, и в этом случае с кало спустя несколько дней лицо Мисси приняло прежний облик и она не выглядела больше как белый кролик.

Когда мама не было дома, нам поручалось смотреть за Георгием. Он был весёлым, солнечным ребёнком, и всё же нам было трудно с ним справиться, прежде всего вовремя уложить спать. Вероятно, мы вынуждены были иногда обходиться с ним довольно беспощадно, частично также и для того, чтобы уравновесить баловство мама, что не мешало, однако, держаться нам в тесной солидарности.

С тех пор как мы переехали в предместье Сен-Жермен-ан-Ле, вокруг нас уже не было чужих детей; и тем более каждый из нас стал зависим от общества и изобретательского таланта других братьев и сестёр. Мы выдумывали длинные истории, которые рассказывались в невероятных и романтических эпизодах, и изобретали собственные игры.

Однажды летним вечером от нас убежал Георгий, мы ещё успели его увидеть перелезающим через высокие садовые ворота и держащим рукой колокольчик, чтобы предотвратить его предательский звон. Прежде чем нам удалось выбежать на улицу, он исчез из виду. Время шло, а мы ждали его, дрожа от страха, но когда он наконец появился, сияющий и довольный, с пакетом под мышкой, мы были обезоружены. Он купил на свои сбережения подарок ко дню именин Мисси и не мог удержаться от того, чтобы сразу же не распаковать и не показать нам приобретённую им кукольную гладильную доску со всеми принадлежностями. Впрочем, перед этим он сказал Мисси: «Только обещай, что ты сразу же об этом забудешь, чтобы завтра это было сюрпризом».

Постепенно мы могли справиться с любой домашней работой, но когда нам однажды поручили принести от столяра домой стол, мы постыдились: как мы понесем этот стол под издевательские насмешки наших соклассников? Однако убедить мама в отмене этого поручения было невозможно, она не хотела всерьёз принимать наши возражения. Когда мы появились дома с этим грузом, который, казалось, имел тысячу ног и углов, мы выглядели, по нашему убеждению, ужасно глупо; одновременно нам было стыдно, что мы воспринимали всё это как нечто неприятное.

В принципе, вопрос не состоял в том, чтобы отказаться, так как стыдиться чего-либо считалось аффектацией, либо мещанством. Скорее, надо было сохранить собственные таланты и по возможности реализовать их в практической жизни, а не позволять себе чувствовать себя подавленными или неуверенными в каком-либо неприятном положении. Внутренняя независимость от всякого внешнего обстоятельства считалась основным принципом. Мы ни в коем случае не подвергали это сомнению, но иногда, когда нас охватывали волны слабости, мы сомневались в нашей способности оставаться верными своему принципу.

Вероятно, нас хранил наш ангел-хранитель, так как, из-за того что занятие любым спортом было очень дорого, мы вместо этого выдумывали самые смелые выходки и с нами не случалось никогда никаких несчастий. Всё разумное, что мы могли бы делать, было просто невозможно; у нас никогда не было коньков или теннисной ракетки; и лишь от мечты о собственном велосипеде мы никогда не отказывались. Слишком гордые, чтобы просить, мы ждали часа, когда другие дети одолжат нам свои велосипеды, чтобы затем скатиться с террасы Сен-Жермен счастливыми, опьянёнными скоростью и свистом ветра в ушах.

Когда я однажды ехала «без рук» и при этом держала за поводок большую собаку владельца велосипеда, она неожиданно резко выскочила поперек дороги за кошкой – с ужасными последствиями для меня. В течение многих дней я ковыляла к доктору, и он каждый раз доставал песок и камешки из глубокой дыры в моём колене.

Двое маленьких канадских братьев по фамилии Витмор, друзья Георга, решили незадолго до Рождества сломать свои велосипеды, чтобы быть уверенными, что к празднику они получат новые. С помощью молотка и клещей они приступили к делу, а мы безмолвно наблюдали за этим, слишком ошеломлённые, чтобы вымолвить хоть слово.

Много лет спустя я купила Мисси со своего первого заработка самый прекрасный велосипед, какой только могла найти. Ей было тогда, правда, уже пятнадцать лет, но подарок был всё же ещё своевременным.

4

Мне было десять, а Мисси – восемь лет, когда мы поступили во французский лицей в Сен-Жермен-ан-Ле недалеко от Парижа. Мама выбрала его после долгих поисков, и её выбор определялся большими окнами здания лицея и цветущими каштанами во дворе его.

Хотя мы до сих пор приобретали наугад знания о множестве вещей, мы никогда ещё не посещали школу. И вот нас поместили в восьмой и десятый класс лицея, находящегося в здании из красного кирпича, где пахло чернилами, мелом и жавелевой водой. Мы не привыкли к чужим детям; парализованные неожиданной робостью, мы оказались вначале беззащитными перед натиском других. Потребовалось время, чтобы мы выровнялись с соклассниками. Обладая фотографически точной зрительной памятью, мы вскоре были в состоянии проговаривать целые страницы прозы на превосходном французском, не имея ни малейшего понятия о смысле текста. Когда однажды Мисси повторяла мама урок, она беззаботно бубнила: «Галлы, наши предки…», на что мама с ужасом воскликнула: «Ребенок же сущий маленький робот!».

К концу учебного года каждому ученику предлагался список вопросов. Первый вопрос был: «Ремесло или занятие отца?». Мы не знали, как ответить на это. Что мы должны были написать? «Член Думы», «государственный деятель», «предводитель дворянства» – слова, поневоле раздражающие французских республиканцев!

Всё это звучало безнадёжно неподходяще, и мы не могли решиться ни на один ответ. Вокруг нас строчили лиловыми чернилами маленькие прилежные девочки, кусая кончики ручек: «купец», «обойщик», «адвокат», «столяр» и другие завидно простые профессии.

«Но вам нечего стыдиться», – сказала учительница без всякого понимания, когда она собрала списки и увидела в наших пустую строку. Мысль о «непочтенных» ремеслах мелькнула смутно у нас в голове – видимо, у учительницы тоже было сомнение, так как она сказала, как это было обычно, если у нас что-нибудь не ладилось: «Вы что, думаете, что вы всё ещё находитесь у своих мужиков?».

Несмотря на невероятную перегруженность учебного материала часто бесполезными вещами, французская школьная система будила любознательность, прививала ясное мышление и показывала, как извлекать из всего самое существенное и где можно было развивать знания. Прежде всего французы учили нас прекрасно овладевать их прекрасным языком. Однако и эта система, хоть и могла даже малоспособного побуждать к размышлению, не могла из глупого сделать смышлёного – даже тогда, когда он с привитой ловкостью изъявлял мнимую образованность.

Так как денежные переводы из Литвы поступали неровно, было чрезвычайно трудно рассчитать сколько-нибудь необходимый для жизни бюджет. Когда счета всё более накапливались, чувство грозящей беды собирало нас на семейный совет вокруг мама. Но мы были ещё слишком малы, чтобы помочь ей делом или советом.

Когда нас в школе просили купить что-либо из школьных принадлежностей, приятное настроение от предвкушения получить пару спортивной обуви, школьный передник или новые книги – что являлось особенно желанным – сразу же гасилось уверенным осознанием того, что всякие дополнительные расходы были совершенно немыслимы. И поэтому, не говоря ничего об этом дома, мы выдумывали всякие извинения: магазин закрыт, мама нет дома, нет нужного размера. Внутренне мы вздыхали, так как эти отговорки были бесполезны, и сначала смущались, а потом раздражались на тупую настойчивость учительницы немедленно приобрести желаемый предмет. Но, впрочем, вскоре мы стали построптивее и нас не заботило больше то, что думает о нас наша учительница, так как такие мелкие неприятности никак нельзя было сравнить с тем, что они причиняли семье.

Когда мы задолжали с оплатой за обучение, нас выдворили из класса. В своём бюро экономка сделала нам строгое предупреждение о наших долгах. Холодные глаза обвиняюще уставились на нас из-под пенсне в серебряной оправе.

Мама тогда оставила нас дома, сославшись на болезнь. Она занималась с нами дома сама, пройдя с нами весь учебный материал, так как опасалась, что от пропусков в школе мы отстанем.

Но экзамены? Мы же не можем их пропустить!

Мы пришли в школу на один день, сдали наши работы и опять остались дома, но чувствовали себя обманщиками. Мы учились усерднее, чем раньше. Удивительным образом я получила такие хорошие оценки, что мне была назначена стипендия. Но мы были иностранцами, поэтому мне нельзя было её получать. Для меня это не было большим огорчением, как опасалась мама; наоборот, это успокоило мою совесть в том, что касалось платы за школу.

Мама пыталась извлечь из наших талантов всё самое лучшее. Ирина прилежно бренчала на фортепиано, Георгий и я рисовали и писали красками довольно умело, однако без восторга, так как мы догадывались, что занятия искусством не были, вероятно, верной тропой к богатству. У Мисси был очаровательный голос и целый репертуар из песен на разных языках. Когда мы все вместе стояли вокруг рояля, за которым сидела мама, мы хотели петь русские песни, содержание которых нам было больше по душе.

Когда мы работали, мама сидела в кресле и читала нам вслух, при этом она вязала; все кофточки для нас она вязала сама, её мягкий голос и великолепная дикция придавали стихам и прозе жизненность и яркость. С интересом мы слушали её чтение, и так же естественно, как дыхание, мы познакомились с великими русскими писателями и поэтами: Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем, Толстым и другими; историками Карамзиным и Платоновым, а также с биографиями русских царей Шильдера. Достоевского нам давали лишь в небольших дозах – солнечная натура мама воспринимала его слишком мрачным.

Так много она хотела нам прочитать и рассказать, что нас редко отсылали рано идти спать, как других детей; к тому же нас ждали ещё наши домашние задания. Мисси часто засыпала, свернувшись, как мышка, в углу дивана; золотистые волосы как ширма прикрывали её лицо, так что на неё какое-то время не рассчитывали. И я исходила сонливостью, но смутно чувствовала одиночество мама, в котором она сама себе никогда бы не призналась, как и в том, скольких усилий стоила ей её неустанная борьба со всеми препятствиями, которые встречались на её пути. Мои родители и их друзья с болью ощущали ответственность за их невозможность противостоять революции в России. Мама рассказывала нам, что в детстве она всегда жаловалась: «В нынешние времена не происходит больше ничего волнительного – ни войн, ни революций!». Она почти сожалела, что живёт не в то время, когда происходят потрясения.

Казалось, что в XIX веке у правящей верхушки европейских стран в распоряжении бесконечно много времени. Размеренно и неспешно планировали они на десятилетия вперед. Свободные от идеологических влияний и будучи сами высокообразованными, правящие круги в большинстве случаев не доверяли «профессиональным теоретикам» с их готовыми, парящими в воздухе теориями. Лишь постепенно они почувствовали ускоряющийся бег истории и поняли, что их постепенные медленные реформы находятся в противоречии со временем.

Мама задумчиво вспоминала однажды об одном эпизоде из своей жизни: когда она была ещё ребёнком, она поехала с отцом на прогулку. Он остановился, чтобы заговорить с незнакомым мужиком, и спросил его в разговоре: «Вы всем довольны, что здесь делается: школами, новой больницей, новыми орудиями труда, которые вам предоставляются?..». И получил удивительный ответ: «Доволен? Конечно, мы довольны. Но по существу это нас не касается. Князь делает это все для спасения своей души!». (Крестьянин был родом из деревни Коробовка, жители которой позднее принимали участие в убийстве моего дяди.)

Размышляя над этим ответом, мой дедушка сказал: «Надо сделать так, чтобы у крестьян было непосредственное отношение к этим вещам, может быть даже, они должны хоть какую-то малость за это платить, иначе они в конце концов всё приведут в запустение».

Растущее благосостояние и прогресс в России перед Первой мировой войной питали в правящей верхушке России надежду на то, что они могут победить в борьбе против революционеров. Разве не сам Столыпин заявил: «Еще двадцать лет реформ – и битва выиграна»?

Но мы, дети, думали, что так полагало лишь меньшинство, иначе они бы не оказались столь одинокими перед развалом.

Всегда, когда мы с родителями изучали русскую историю, нам постоянно напоминали о том, что все неприятности, которые мы переживали, были ничто в сравнении с теперешними страданиями русского народа.

В повести «Тарас Бульба» знаменитый атаман пробирается в польскую крепость, где на площади казнят его сына Остапа. В предсмертный час юноша закричал: «Батько! Где ты? Слышишь ли ты?». Из толпы раздался гремящий ответ: «Слышу!».

Среди произведений русской литературы эта повесть Н. В. Гоголя о событиях XVI века имеет и до сих пор большое значение. И мы не должны были забывать, что если уж нельзя было помочь, то надо, по крайней мере, свидетельствовать.

5

Когда мы повзрослели, мама рассказала нам, как был убит её старший брат Борис Вяземский. Когда стало известно о его смерти, у его матери вырвалось: «В нём было столько жизненной силы, сколько хватило бы на три жизни; они убили его в тридцать три года!».

Он был одним из образованнейших людей своего поколения. Он писал прекрасные стихи и прозу, обладал талантом сразу же распознать сущность всякого вопроса и окончил с золотой медалью два факультета университета – естественнонаучный и исторический. В нём прекрасно сочетались способности государственного деятеля и дипломата, но прежде всего он был миролюбивым человеком.

Преемник и друг Столыпина, во время войны он был выбран предводителем дворянства, вместе с тем должен был выполнять неприятную обязанность председателя местного комитета по мобилизации. Это сделало его сразу нелюбимым, несмотря на всё, что он сделал для улучшения жизни народа.

1 марта 1917 года был убит в Санкт-Петербурге взрывом гранаты второй брат мама – Дмитрий. Граната была брошена в машину военного министра Гучкова, где вместе с министром сидел и он. Ездили они успокаивать мятежников.

Представители крестьян упомянутой уже ранее деревни Коробовка явились к дяде Борису и заявили ему, что крестьяне не желают, чтобы его брат Дмитрий был похоронен в семейном склепе поместья Лотарёво.

Несмотря на это, похороны состоялись в Лотарёво, и казалось, что настроение крестьян изменилось с этого момента к лучшему. Последовала полоса относительного мира, прерываемого время от времени небольшими беспорядками.

6 июля 1917 года правительственные войска заняли Петропавловскую крепость в Петрограде и вытеснили оттуда большевиков, не употребив для этого ни одного выстрела. Поэтому дядя Борис писал из своего поместья 15 августа 1917 года: «Всё спокойно. Наконец люди доброй воли могут чувствовать себя снова в безопасности, а злонамеренные имеют все основания дрожать».

Однако покой не был желанной стихией революции. Происходили неожиданные убийства и грабежи. Из-за неспокойной обстановки нередко происходили случайности с тяжёлыми последствиями. В одном из писем, от 9 августа, Борис писал своей матери: «Часовой, охраняющий цистерну с горючим, пытался украсть из неё несколько литров. Было темно, и он зажег спичку. От последовавшего взрыва было разрушено несколько домов в округе, солдат сам был разорван на куски. Охваченные паникой, его товарищи начали дико стрелять во все стороны. Когда люди поспешили на помощь, чтобы затушить огонь, их встретили пули. Короче: соответствующая времени идиллия».

И тем не менее Лили (жена дяди Бориса) удивилась, когда однажды увидела из окна столовой, как солдаты-охранники, оставшиеся верными царскому правительству, спасаясь бегством, приближались к дому. Держа ружья под мышкой, они бежали за своим лейтенантом с болтающейся саблей по лужайке перед домом и кричали, обращаясь к моему дяде: «Спасайтесь! Мы не можем вас больше защитить. Они уже идут!».

В окрестных деревнях уже пробили тревогу; колокольный звон перекрывал шум приближающейся черни.

Мажордом Ваня и кучер Михайло заклинали Бориса и его жену покинуть дом на тройке, которая уже была запряжена и стояла у ворот. Борис не мог, однако, решиться на бегство.

Толпа уже ворвалась во двор: это были жители окрестных деревень: Коробовки, Подворок и Дебрей – под предводительством своих главарей. Из самого большого села этой местности Биагора никто не пришёл, его жители не захотели иметь ничего общего с этими событиями.

Многие из крестьян знали Бориса с детства, поэтому он вышел к ним спокойным, чтобы с ними поговорить. Его жена Лили, которой было двадцать два года, отказалась оставить его одного и, взяв его под руку, вышла с ним.

Но толпа пришла, чтобы убить, и поэтому в ход пошло всё, как бывало полвека назад в дни крестьянских волнений, во времена крепостного права. В то время, пока Борис пытался изложить свои доводы, группа озлобленных женщин, окружив Лили, пыталась набросить ей на шею удавку.

Мужики начали сердито кричать на своих баб и веревка исчезла. Один деревенский парень забрался на дерево, чтобы оттуда лучше наблюдать происходящее. При этом он задел электрический провод, который ему мешал. Чтобы предотвратить худшее, Борис крикнул ему: «Немедленно слезай!». Так как парень не сразу послушался, один из мужиков крикнул ему: «Не слышишь, что говорит князь? Слезай, дурак!».

При этих словах толпа затаила дыхание, возникла пауза, казалось, крестьяне обдумывали человеческую реакцию обеих сторон, взвешивая доводы каждой.

Вдруг вынырнул какой-то маленький, сморщенный, особенного типа человек, у которого на кривом носу косо сидело пенсне; он начал высмеивать мужиков и издеваться над ними: «В душе вы всё ещё крепостные. Вы никогда не осмелитесь сделать что-либо дурное князю!». Главарь отвечал: «Это верно; он только свистнет, и мы повинуемся. Но теперь времена изменились. Мы хотим его землю, а он никогда её нам не отдаст, пока жив. И хотя мы его уважаем, мы должны от него избавиться. Но что касается тебя, – обратился он к ухмыляющемуся человеку в пенсне, – тебе нет никакой причины злорадничать. Придёт день, и мы повесим тебя и тебе подобных, но уж без всякого уважения!».

Поздно ночью Бориса и Лили доставили на допрос в деревенскую школу. В этот раз им поставили в вину наличие в их доме охотничьих ружей, которые полупьяные мужики разложили перед ними. Их обвинили в том, что они намереваются стрелять в народ из этих ружей.

Лили возразила: «Но вы же знаете эти ружья! Большинство из вас участвовали в охоте или помогали в ней!»

Борис остановил её и сказал по-английски: «Не говори, дай мне ответить».

Обвинения становились всё нелепее. Наконец их обоих опять отвели в комнату. Когда рассветало, пришла охрана, чтобы забрать Бориса. Ему разрешили попрощаться с Лили в маленькой задней комнате; она навсегда запомнила его последний взгляд через плечо, когда они уводили его.

Разнёсся рёв ждущей толпы, когда Борис появился у ворот. Затем дело взяли в свои руки восставшие солдаты, находившиеся в поезде, который случайно остановился на местной станции.

Позднее один солдат, отделившийся от других, отвёл Лили к товарному поезду, стоявшему на боковом пути станции; там лежал труп Бориса. Всю ночь просидела Лили около него на соломе. Солдат не покидал её. Утром кто-то привёл священника, который отслужил панихиду. Дети железнодорожников собрали полевые цветы и принесли ей, чтобы она положила их рядом с мёртвым.

Лили возвратилась затем в Аннино, где её ждала двоюродная сестра Бориса, Маруся Вельяминова, прискакавшая верхом на лошади из Биагора.

С белым как снег лицом, но спокойная, она протянула к ней окровавленные руки и сказала без всякого выражения: «Они убили Бориса». Много лет спустя тётя Лили подтвердила нам, что она никогда не теряла веру во врождённую доброту русского народа, что бы ни произошло тогда в те дни по причине ложных обещаний. При этом она думала о людях, которые с опасностью для жизни помогали ей и Борису, проявляя участие, мужество и сострадание. К их числу принадлежали мажордом Ваня, девушка Анна, кучер Михайло, молодой солдат, дети железнодорожников, машинист поезда и некоторые другие.

По прошествии лет Лили снова вышла замуж. Однажды я её спросила, думает ли она всё так же часто о моём крёстном и дяде.

Её лицо стало очень тихим, когда она ответила мне: «Я очень счастлива с Эсске (её второй муж). Он мой любимый, мой друг и отец моих детей. И всё же, когда внезапно возникает мысль „мой муж перед Богом“, я думаю о твоем дяде Борисе». Потом она улыбнулась и добавила: «Но не говори этого Эсске».

В революцию происходят непредсказуемые вещи: всё может неожиданно повернуться в другую сторону. Так, спустя несколько месяцев после смерти дяди Бориса, рабочие Путиловского (нынче Кировского) завода толпой отправились в Петроград в тюрьму, чтобы освободить из неё тётю мама, Софью, графиню Панину. Они посадили её в поезд и проводили до финской границы.

Тётя Софья употребила всё своё значительное состояние на социальные нужды рабочих, стараясь улучшить их жизненные условия и положение. Она основала народный дом, центр образования рабочих, который располагал библиотекой, вечерними курсами, гимназией, театром для музыкальных и драматических постановок и столовой. Этими учреждениями руководили либералы, но при условии, что они не будут использоваться в политических целях.

Здесь следует заметить, что моя тётя всё-таки ошиблась в одном из своих сотрудников, молодом адвокате по фамилии Керенский, которому она предоставила первое место службы. Поэтому в 1917 году она со смешанными чувствами заняла должность первого русского министра народного благосостояния в его правительственном кабинете. После её ареста Ленин назначил на этот пост Коллонтай[2].

6

Не стоит и говорить, что заботы у мама увеличились, после того как мы поселились во Франции. Образование Александра было одной из задач, которую ей пришлось решать. Благодаря американской щедрости в провинции Овернь, в бывшем замке Лафайета Шаваньяк, был основан интернат для воспитания сыновей эмигрантов. Александр поступил туда и чувствовал себя вначале смертельно несчастным, так как старшие мальчики беспощадно мучили его. (Несколько лет спустя Мисси и я мстили его ничего не понимающим мучителям на вечеринках тем, что отказывались с ними танцевать – ведь это только они давно все забыли!)

Хотя Александру было в то время около тринадцати лет, он выглядел таким рослым и взрослым для своего возраста, что, когда приезжал на каникулы домой, создавал для нас утешительную иллюзию того, что в доме есть мужчина. Георгий следовал за ним по пятам как тень и ловил каждое его слово. «Да, Александр, нет, Александр», – слышно было, как бормотал он, исполненный благоговения.

Мисси и я были неразлучны и прекрасно понимали друг друга, хотя мы были разными и по характеру, и по внешности. Мы обе с восторгом слушали истории, которые читал нам Александр – в них шла речь о приключениях и открытиях. Он хотел стать колониальным инженером, что раньше считалось многообещающей карьерой. Однако до осуществления этой мечты был долгий путь, и когда Александр стал постарше, мы обнаружили, что он был неспособен по-бойцовски пробиваться в жизни. Как его доверенные, но не обладавшие опытом, мы пробовали давать ему хорошие советы, не имея по существу никакого понятия о том, как ему решить своё будущее.

Ирина, самая старшая, не теряла времени с нами, младшими, и предпочитала общество и беседы взрослых. Видимо, из всех нас она страдала больше всего от сознания, как всё могло бы быть иначе. Нас, младших, это вообще не угнетало: мы смотрели вперед, полные любопытства, и с нетерпением ждали, когда же мы встанем на собственные ноги. Каждое новое жизненное открытие превращалось для нас в удивительное, волнующее приключение.

Хотя Ирина производила впечатление, что намного старше нас, она оставалась всё же ещё школьницей, для которой наша с Мисси солидарность и независимость были, вероятно, часто серьёзным испытанием. Однако, когда позднее надо было вести дом (она делала закупки и готовила), мы помогали ей, как только могли, подавали во время еды и мыли потом посуду.

По воскресеньям дом наполнялся гостями из Парижа, и Ирина удивляла всех своими вкусными блюдами; часто на столе появлялось и наше любимое блюдо битки – мелко нарубленное куриное мясо, плавающее в сметане, за что её очень хвалили. Мы, дети, принимали участие во всех весельях, развлечениях и беседах, музыкальных встречах и долгих послеобеденных прогулках гостей.

Конечно, приезжал и дядя Адишка Вяземский, если это позволяли его занятия скачками. С раннего детства он был одержим страстью к лошадям; затем, когда повзрослел, стал управлять в России конным заводом Вяземских. За границей он был признанным авторитетом своего дела, и так как знал родословную каждой лошади, то мог почти всегда предугадать победителя. Несмотря на это, он никогда не играл.

Каждый год у нас в гостях появлялась дама, её белые, как снег, волосы, не совсем подходили к молодому лицу и весёлому смеху. Даже её имя звучало весело: Олала Мумм. Она всегда привозила мама какой-нибудь роскошный и чаще всего совершенно бесполезный подарок: шляпу от Rebout, платье из знаменитого дома мод или огромный флакон редких духов. Мама, которая никогда не покупала ничего для себя, радостно краснела и, принимая с протестом подарок, выглядела снова юной и беззаботной. Мы, дети, любили её подругу за её веселость и свежую фантазию, которые она приносила в наш мир, мучимый постоянной экономией. Её сопровождала красавица дочь – волшебное создание по имени Елена, которой мы восхищались; позднее она вышла замуж за американского писателя и критика Эдмунда Вильсона. Многие из гостей мама были водителями такси или зарабатывали на жизнь подобными занятиями. Они шутили над своей работой, как будто бы не имели к ней ни малейшего отношения.

Валериан Бибиков, который женился на двоюродной сестре папа из семьи Толстых, был водителем туристического автобуса в Париже. Летом он возил туристов по всей Европе, и это он любил намного больше. В Австрии после рабочего дня он часто встречался с испанским королем Альфонсом XIII, который случайно проводил лето недалеко от Клагенфурта, где они встречались, чтобы поболтать. Король был почётным комендантом полка, в котором служил Валериан в России, и поэтому темы их бесед были неисчерпаемы.

Как-то его шефы узнали об этих встречах и обиделись, что их не познакомили с королем. «Хотя они очень милые, нельзя было их ему представить!» – извинялся Биби.

Он был совершенно лысым, с лицом, как из резины, – на нем можно было прочесть всякую мысль и любое настроение. Его остроумные шутки и человеческое понимание всех и вся завоевывали всеобщие симпатии, даже сотрудников коммунистической «СОТ» и у союза транспортников Front Populaire. Хотя он часто впутывался в оживлённые политические споры без всякой мысли о последствиях, которые могли быть всё-таки довольно неприятными, коллеги в конце спора кричали ему с любовью и уступчиво: «Ну ты, старый Биби!».

Граф Капнист, который оставил в Одессе свою знаменитую фарфоровую коллекцию, имел обыкновение в свободные от работы дни побродить по барахолке – Маrché aux Puces. С причёской из белёсо-седых волос, торчащих, как щётка, он был похож на хорошо откормленного общительного ежа. Лёгким шагом прогуливался он мимо столиков со старьем, которые были разложены справа и слева, и опытным глазом находил какую-нибудь надтреснутую чашку или склеенную тарелку со знаком знаменитой мануфактуры, которая была бы ему по карману – по доходам таксиста. Эти сокровища украшали стены его крохотной квартирки, которая находилась в непритязательном жилом квартале одного из парижских предместий. Его другим увлечением было приготовление блюд, это было увлечение и его жены; её грохочущий голос и всё увеличивающиеся объемы излучали уют. Они часто приглашали друзей на вкуснейшие обеды при свечах. Он гладил тогда любовно лучшие экземпляры коллекции и представлял гостям своё последнее приобретение.

7

Мы, три маленьких девочки, было нам тогда лет по десять, сидели в длинных ночных сорочках на перилах галереи, которая располагалась перед нашими комнатами на втором этаже высокого под потолком домашнего театра. Снова мы провели ночь в доме Юсуповых в Булонь-сюр-Сен на окраине Парижа под присмотром княгини Зинаиды, называемой её любимой внучкой Бу, и её преданной здоровенной русской горничной, а также лающего ревнивого пекинеса. Как подруги её внучки Беби, мы воспринимали княгиню как нашу третью бабушку, её сын, князь Феликс Юсупов, и его жена, племянница последнего царя, утверждали, что они неспособны быть воспитателями, и полностью предоставили свою дочь заботам княгини. Она чаще всего отдыхала на диване – с высокой причёской, в элегантных мягко струящихся одеждах с высокой застёжкой, выдержанных всегда в траурных тонах, так как она так и не смогла смириться со смертью своего старшего сына. Она была хрупка и нежна, никогда не повышала голоса и вела спокойную жизнь под защитой своего окружения, обожавшего и уважающего ее. Несмотря на хрупкость, она обладала большой внутренней силой, всегда была полна участия к каждому, постоянно готова на сострадание и помощь, всегда тиха, светла и понимающа. Когда её сын и её друзья проводили с ней несколько часов, они покидали её ожившими, словно напившимися из тайного целебного источника. Мы сидели в её комнате за маленьким столом и рисовали – мы любили играть поблизости от неё. Пить чай рядом с ней было совершенно особенной наградой, и разрешалось лишь тогда, когда она не ждала гостей. Часто она вынуждена была после этого отдыхать, и мы очень следили за тем, чтобы не шуметь, хотя сердили, дразнили и щекотали милую старую горничную, пытаясь втянуть её в нашу возню и отрывая от работы.

Юсуповы всё ещё содержали в своих домах собственные театры, это казалось им естественным. В Булони он был построен и разрисован их другом, художником Александром Яковлевым. Одалиски в светлых тонах, в очаровательно изогнутых позах украшали стены. Покрытый ковром театр походил на большую овальную гостиную, которая была отделена от сцены занавесом и высокой изогнутой ступенькой.

Позднее распространялись разные слухи о том, что происходило в Юсуповском доме; там собиралось пестрое общество: актеры, художники, писатели, которые роем кружились вокруг Феликса; среди них попадались действительно странные личности, так как оригинальность восхищала его. Но и потерянные всякого рода искали у него защиты, и никогда ни один зов о помощи не оставался неуслышанным. Мы, будучи детьми, видели лишь группу одарённых, непосредственных и раскрепощенных гостей, которые музицировали и импровизировали, ставили любительские спектакли, а иногда просто беседовали, что было для нас скучно, хотя разговоры были страстными и оживлёнными и кончались часто взрывом смеха над какой-нибудь остротой. Нам казалась намного веселее сцена, когда повар, который, кроме прочего, необыкновенно играл на балалайке, гремел своим басом, в то время как его высокая белая шапка, символ его ремесла, лежала рядом с ним на украшенном бронзой комоде. Сам Феликс с совершенной дикцией и светлым, приятно звучавшим голосом пел или декламировал русские и зарубежные песни. Он выглядел как ангел, когда стоял, опираясь одной ногой о стул, и слегка трогал струны гитары. Шёлковая чёрная русская рубашка смутно блестела в матовом свете, а большие светло-голубые глаза затуманенно смотрели с его вечно юношеского лица.

Его жена, одетая в эфирные отороченные кисточками платья, наблюдала за ним отстраненно и с восхищением, её такое же безвозрастное лицо было высечено, как камея. Однако неожиданно ей становилось скучно, она разрушала волшебство сухим замечанием своим низким хриплым голосом Романовых. Не моргнув, Феликс гибким жестом приглашал следующего исполнителя.

Мы наблюдали за происходящим с верхней галереи, пока дружеская рука мягко, но настойчиво не тянула нас в постель. Всё в доме было устроено самим Феликсом и имело в себе что-то своеобразное и удивительное. Вода в ванной выливалась из пасти настоящего старого высеченного из камня римского льва, который был впущен в стену и обрамлен пышно растущими растениями и листвой. Одна комната была оборудована как татарская палатка, другая – украшена изображениями редких чудовищ, которые были исполнены с точностью до малейшего волоска и отвратительнейших бородавок. Беби рассказала нам, что её отец написал эти картины за короткое время сразу после убийства Распутина, когда ему казалось, что он одержим злым духом; позднее он никогда больше не смог сделать ничего подобного. Большие попугаи с пёстрыми перьями – подарки бывшего короля Португалии – подкарауливали нас, чтобы зацепить, когда мы мчались мимо, чтобы опять сунуть нос туда, где это нас не касалось. Мы пробирались в комнату Феликса, всю в чёрных тонах, чтобы подивиться на роскошный халат персидского принца, который был разложен на меховом покрывале бархатного дивана. Днем Феликс носил трезво-тёмные облегающие костюмы, но вечером любил переодеваться в театральные.

И в других отношениях всё было необычно. На улице, перед дверью, сумасшедший садовник ворошил гравий. Одетый в обноски фрака со свисающими рукавами и зеленоватый цилиндр, он выглядел, как усталая ласточка, опустившая крылья.

Как это водится у детей, мы принимали всё, как оно было, не подвергая ничего сомнению или критике. Но иногда мы всё же были поражены, когда, играя, находили тут или там усыпанные бриллиантами драгоценности Фаберже, которые были просто выброшены, потому что были сломаны и больше неприемлемы. В этом доме материальные ценности не имели значения.

Мы же, постепенно познающие цену деньгам и обременяющее унижение, которое мы чувствовали от их недостатка, находили такое равнодушие к земным богатствам непонятным. Юсуповское богатство ускоренно шло под уклон. Большая его часть была уже потеряна в революцию. И если сравнить то, что они имели некогда в России, с тем, чем они обладали за границей, сбежав туда после революции, то это выглядело бы так, как если бы они пересели с громадного океанского парохода в лодку, если даже эта лодка многим казалась роскошной. Экономия была незнакомым понятием, и об ограничениях поэтому не могло быть и речи: как и когда-то раньше были приняты клубника зимой и цветы вне сезона, широкая благотворительность и щедрая расточительность.

Беби спросила однажды непринужденно: «Где же ложки, которыми мы обычно пользуемся?» – «Не задавай глупых вопросов», – был ответ, так как ложки были заложены. А её отец тем временем принимал внизу кредиторов, смешивая им напитки, как на приёме, и дружески уверял их: «Так как всё равно всё принадлежит вам, господа, позвольте сделать нашу встречу как можно приятнее».

Никто из тех, кого мы знали, кажется, не встречался никогда лично с Распутиным. Мы спросили как-то: «А как же было с фрейлиной Анной Вырубовой, подругой императрицы?» – «Она была взбалмошна, глупа и экзальтированна. Но когда она услышала о целебных силах Распутина, она привела его к постели больного царевича». В остальном его знали только несколько «дам третьего разряда», подобные друзья получили благодаря влиянию Распутина места министров, поскольку царь, как известно, не мог отказать своей жене ни в чём.

Папа видел однажды Распутина на вокзале и рассказывал, что его «белые глаза» показались ему жуткими и отвратительными; «казалось, что он видит тебя насквозь». Папа относился к княгине Бу и её невестке очень вежливо, но к активному участию Феликса в убийстве Распутина – со смешанными чувствами, хотя каждый тогда желал его смерти. Он терпимо относился к детской дружбе мама и Феликса, но одновременно и не имел с ним ничего общего.

Вскоре стало обычаем, что Беби, которую с каждым из нас связывали особые и разные взаимоотношения, проводила летние каникулы с нами. «Дилька, – сказал Феликс мама, – ты знаешь, как воспитывать детей; мы не столь удачливы в этом. Бери её с собой!». Конечно, она это сделала. Родители облегченно вздохнули.

Наш арендный договор истек, и мама, которая окончательно пришла к заключению, что в бедности одинаково хорошо можно жить как в красивом, так и в неприятном месте, отказалась от надежды найти «дачу» в окрестностях Парижа и вместо этого выбрала Бретань – такой здоровый климат для подрастающих детей!

Нам предстояло долгое путешествие на поезде, и мы умоляли мама не опоздать, так как опасались того, что поезд тронется, пыхтя и клубя парами, и упрашивали машиниста ещё чуть-чуть подождать, в то время как мама, совершенно не смущаясь, бежала по перрону, радостно размахивая в воздухе зонтиком, и кричала: «Остановите! Остановите!». Она всегда опаздывала! Её непунктуальность уже была похожа на манию – ведь на этот раз она пообещала не оставлять нас на произвол судьбы. Мы, окружённые багажом, со страхом смотрели, не отрывая взгляда, на красную шапочку начальника состава, который уже со значением потрясал свистком. Мама хотела ещё успеть быстро опустить письмо или купить газету. Когда она вернулась, мы испустили вздох облегчения в нашем купе третьего класса.

В России мы ездили в поезде, где мягкие кресла вагона были покрыты безупречно чистыми льняными чехлами; тогда, чтобы ехать в Крым, был арендован целый вагон, который был присоединён к скорому поезду. А теперь, чтобы защитить нас от грязи и пыли, которые давно больше не существующая няня, конечно же, поругала бы, в купе были повсюду развешаны собранные в оборочку занавески в цветочек.

Два места были ещё свободны, правда, скоро и они были заняты. Пассажиры озадаченно уставились на пеструю палатку, которая их окружала. «Ces étrangers!..» (Эти иностранцы!..)

Как акробат на канате, балансировал проводник по узкой полоске, ведущей от одной двери к другой. Когда он открыл нашу, то оказался словно в цветочной оранжерее. Ошеломлённый, от удивления он жевал свои жёлтые усы и напряженно смотрел сквозь очки в металлической оправе: «Вам-то тут и вправду уютно».

Ирина была уже в том возрасте, когда часто смущаются: она страшно стеснялась за всех нас. Ещё хуже было, когда по прибытии в Бретань лопнула сетка, в которой находились наши резиновые мячи, и они радостно запрыгали по площади перед вокзалом, как выпущенные на свободу лягушки. Бессовестным образом это доставило нам удовольствие подразнить Ирину.

Наконец мы увидели море, которое сверкало, как расплавленный металл. Его мирная поверхность в лучах заходящего солнца ублаготворила нас всех.

В Бег-Майл мы въезжали в новую пристройку Auberge Yvonnou. На завтрак, который щедро состоял из хрустящих рожков, мёда, кофе и горячего молока в больших глиняных чашках, надо было отправляться в главное здание.

Летние занятия принуждали нас проводить ежедневно два часа в затхлой задней комнате, которая пахла деревом, клейкой бумагой от мух и сельскохозяйственными испарениями, – всё вместе акустически было дополнено рёвом коров в близлежащих коровниках. Здесь мы стали специалистами по ловле мух. Всё заключалось в быстром движении руки – техника, которую мы применяли с большой пользой, чтобы освободить на ночь комнату мама от жужжащих насекомых.

До обеда, около одиннадцати часов, после домашних заданий мы бежали на берег, чтобы броситься в пенящиеся ледяные волны. Потом мы строили крепости и автомобили из песка, или гонялись друг за другом по скалам, ловкие, как горные козы, или бегали наперегонки с приливом, убегая от него на выступ скалы и залезая наверх незадолго до того, как новый накат бил в маленькие бухточки.

В хорошую погоду мы обедали во фруктовом саду, «Воn accueil», где раз в неделю даже детям подавали омара. После этого мы ложились веером на светлый сосновый паркет вокруг кровати, мама читала нам выразительно русские стихи. Отдых такого рода, должно быть, был полезен для спины, но, без сомнения, улучшал и наши знания языка.

Небрежно задернутые ситцевые занавески мягко пузырились от послеполуденного ветерка. Он приносил запах свеженамазанных мелом парусиновых сандалий, которые сохли на подоконнике в тёплых солнечных лучах, аромат раздавленных, бродящих молодым вином яблок, водорослей и соли.

В послеобеденной прохладе мы совершали длинные пешеходные прогулки – мама постоянно впереди, энергично задавая темп ходьбы. Беби всё время преследовали маленькие дети и звери. Их матери, правда, ловили своих питомцев, но отогнать собак было невозможно, они следовали за нами длинной просящей процессией.

Во время одной длинной прогулки мама обнаружила в гостиной замка Кериолет, который мы посетили как туристы, удивительно похожий на Беби портрет. Вскоре мы установили, что замок принадлежал некогда одной из теток Юсуповых. Он был передан соседнему городу при определённом обложении доходов от него. Так как эти обложения не вносились, Феликс, который до нашего посещения о существовании этого владения и не подозревал, мог юридически потребовать возвращения ему замка. После долгого процесса он получил это право; Кериолет стал единственным источником его доходов.

Во время наших странствий мы повсюду, даже в самых неожиданных местах, наталкивались на русских родственников и друзей; и Бретань не разочаровала нас в этом отношении, так как очень скоро мы нашли родственников Лопухиных на другой стороне бухты Конкарно. Войны и революции обошли их стороной. Они жили в старом сводчатом здании, обвитом пышным садом.

Казалось, что мы посетили мир Моне и Будена. Пожилые господа носили белые костюмы, шляпы-панамы и имели изящные трости, как это было модно в Бордигере в начале века. Тётя была толстой и уютной, высокий воротник её кружевной блузки был сильно накрахмален, волосы она носила под мягкой шляпой, уложенными в строгий узел. Без всякого кокетства, она выглядела так, как будто бы её внешний облик приобрел такой вид много лет назад раз и навсегда. Мы представляли себе, как они ходили по маковым полям или прогуливались при заходе солнца по покинутому продуваемому ветрами берегу моря. Мило и радушно Лопухины приглашали всех нас, мама и шестерых детей, на вкуснейшие обеды, составленные как стихотворение: вкус, цвет, начало и конец – всё было тщательно продумано и подобрано. Казалось, что наши гостеприимные хозяева никогда не покидали дом, в котором они жили, как в привязанном аэростате; и тем не менее они были в курсе всех событий. Мама наслаждалась беседой с ними и утверждала, что они жили не на Луне. Пока она болтала с ними, мы – Георгий, Беби и я – сидели на молу гавани Конкарно и рисовали, в то время как рыбаки сворачивали свои большие красные паруса и шли домой, чтобы выгрузить улов серебряных извивающихся сардин.

Нас окружала толпа любопытных деревенских парней и попыхивающих трубкой, крепко пропахших морем старых рыбаков, громко рассуждавших за нашими спинами о наших произведениях искусства, что нас очень смущало.

Когда наступила осень, мы бегали по сырой траве фруктовых садов и собирали яблоки. Пришло время молодого сидра, из каждой деревни поднимался паром запах преющих яблок. Все готовились к большому празднику Pardon[3] в честь своего, местного, ангела-хранителя или Девы Марии. Крестьяне собирались из близлежащих и отдалённых мест, празднично одетые в свои красочные одежды: на женщинах были накрахмаленные головные уборы и мелкоплиссированные белые воротники, на мужчинах – кофты, отороченные голубым бархатом, и широкие чёрные шляпы.

Мы выезжали глубоко в страну, чтобы посмотреть на шествия с развевающимися, качающимися знаменами, казалось, они качаются так сами по себе. Крестные ходы тянулись к продуваемым каменным церквам, башни которых, как молящиеся руки, возносились к небу.

За несколько месяцев до этого в Париже по пути домой после пасхальной полночной службы мы попали в аварию на площади Согласия. Другое такси бортом въехало в наше. Обе машины распались на составные части, мы выскочили, как горошины из кожуры, с царапинами, но не раненые. Страховое общество нехотя выплатило нам некоторую сумму, которая оказалась очень кстати для оплаты автомобиля для этих бретонских поездок. Недоверие мама к автомобильному транспорту этим происшествием только усилилось, и с этого дня она объясняла каждому водителю: «Je sors d'un accident» («Недавно я пережила несчастный случай»), чтобы заставить его ехать, как улитка.

Через год-другой мне предстоял экзамен на бакалавра, без успешной сдачи которого любой французский ребенок чувствует себя неполноценным. Я занималась прилежнее, чем когда-либо ранее, что давало мне чувство свободы от гнета всех ограничений и преград. В качестве вознаграждения я действительно хорошо сдала все экзамены.

Иван Вяземский, мой двоюродный брат и друг, во время экзамена был моим спутником-защитником в течение нескольких дней, в которые мы вели нереальную хаотичную жизнь студентов Латинского квартала, так как экзамены проводились в Сорбонне. Пока студенты были совершенно вне себя от сданных экзаменов и пускались в дикие озорства, полицейские не обращали на них внимания, бездумно крутя свои резиновые дубинки. Оживление было усилено политикой: «Action Franciase» и «Jeunesses Patriotiques» бранились с коммунистами, но каждая группа отдельно, для себя.

Никому бы, право, тогда не пришло в голову поджигать машины или вырывать булыжники из мостовой.

8

Однажды во время пребывания в Литве мама удалось получить разрешение на вывоз денег в Германию. Она хотела использовать эти деньги для моего образования в Мюнхене, где я должна была обучаться рисунку и живописи. Георгий и я сопровождали её в Киссинген, для курса лечения. Мы ехали от Кёльна вверх по Рейну и остановились на ночь в Санкт-Гоаре.

Мама была захвачена романтичным пейзажем и погрузилась в осмотр церквей и дворцов. Она была поражена, когда заметила, что мы проявляем гораздо больший интерес к различным маркам автомобилей, проезжающих мимо нас, нежели к разрушенным стенам какой-нибудь старинной крепости, на обломках которой сидели.

Потом мы поднялись на борт маленького парохода, который часто останавливался, пыхтел, плывя в направлении к Майнцу. Когда мы миновали поворот реки, открывавший вид на широкую долину Йоганнисберг, мама воскликнула взволнованно: «Но ведь здесь живёт Олала, мы должны немедленно сойти на берег!».

В спешке мы стащили наши чемоданы на пристани Острих; мама позвонила ей, Георгий и я уже приготовились напрасно искать пристанище, нагруженные тяжёлыми чемоданами, как появился большой сверкающий хромом автомобиль, чтобы встретить нас. Мы с облегчением опустились на кожаные подушки и были через некоторое время сердечно приняты той самой подругой мама, которая в своё время привозила ей такие роскошные подарки в Сен-Жермен.

Чуть погодя я спросила её: «Кто живёт в большом доме, там на холме?» – «Испанская дама. Её единственный сын учится в Швейцарии».

Я представила себе без особого интереса какого-нибудь мальчика-школьника – пока я его однажды не встретила через несколько лет и не вышла за него замуж.

Старший сын в доме, «стареющий мужчина за тридцать», занимался мной и пытался даже играть со мной в пинг-понг, что, впрочем, оказалось безнадёжным. Он и его сестра выглядели так хорошо, так непринужденно, что я, несмотря на их приветливость, чувствовала себя ужасно смущённо и неловко. После ужина нас на машине отвезли в Майнц, откуда мы поехали дальше в Киссинген.

Еда в нашем пансионе была по строго подсчитанным калориям, так что за короткое время вся моя детская округлость исчезла. Местный фотограф, увидевший меня как-то на улице, попросил у мама разрешение снять меня. Рассказывали, что после нашего отъезда один из этих снимков был выставлен в витрине его фотоателье и привлёк внимание владельца крупного садового центра из Берлина, который также находился там на лечении. После этого я подверглась письменным заверениям в преданности, которые я неблагодарным образом считала обременительными; годами меня преследовали нежелательные цветы и письма, которые оставались без ответа. Когда я наконец лично встретилась с автором этих писем, я была уже помолвлена. Эпизод закончился прекрасными розами, которые были названы в честь меня и которые он мне в огромном количестве послал на свадьбу в качестве свадебного подарка.

Позднее я с ужасом узнала, что на этого бескорыстного, пусть и настойчивого, моего почитателя донесла его секретарша, так как он ругал Гитлера. Он умер жалкой смертью в одном из концентрационных нацистских лагерей.

Пока мы были в Киссингене на лечении, крестница мама, отец которой в 1914 году был немецким военным атташе в Ковно, водила нас по резиденции в Вюрцбурге. Она пришла в сопровождении своего жениха, молодого человека красивой наружности, графа Клауса Шенка фон Штауфенберга, – того самого, кто в 1944 году предпринял неудавшуюся попытку убить Гитлера.

Зиму Ирина и я провели в Мюнхене. Мы жили в Швабинге под довольно строгим присмотром вместе с несколькими английскими девушками и вскоре были приглашены на ряд частных торжеств. Ходить на публичные балы нам было строго запрещено, хотя Ирина и была уже взрослой. Она брала уроки игры на фортепиано, я изучала рисунок в ателье на Тюркенштрассе. Мы работали в день по шесть-восемь часов. Я делала успехи: наш высокоодаренный учитель, профессор Хайман, зажигал класс своей увлечённостью. Он твердо верил, что я непременно сдам приёмные экзамены в академию. Добиться этого было тогда моей честолюбивой целью.

Профессор Хайман покончил с собой, чтобы избежать нацистского преследования евреев. Смелые голоса и иллюзии по поводу целей наци, которые, возможно, ещё некоторые имели, к этому времени уже нельзя было оправдать.

9

«Лучше быть большой рыбой в маленьком пруду, чем шпротой в океане», – говорил папа. Хотя мы ещё не могли оценить нашу относительную величину, по крайней мере Ковно, куда нас забросила судьба из-за всё ужесточающихся законов о валюте, мы находили маленьким, как пруд. И без того эту поездку долго оттягивали и предприняли лишь с колебанием.

В Литве папа чувствовал себя дома: хотя реки были и меньше, чем в России, да и страна не столь просторна, но всё-таки она напоминала ему о его потерянной Родине. Неспособный более на настоящее ощущение счастья или печали, он удалился в собственный мир. Для нас же переселение в Литву означало порвать все связи с Западной Европой.

Сначала мы жили в единственном «хорошем» отеле на Лайсвейс аллея, главной улице Ковно, который гордо назывался «Версаль». Еда была отличной: превосходная дореволюционная кухня, которая ни в чем не уступала лучшим парижским эмигрантским ресторанам; неумеренно щедрое употребление сливок и мучных блюд в рационе представляло, однако, опасность для фигуры. Во время обеда маленький оркестр играл душевные мелодии и опереточный репертуар в 3/4 такта; иногда артисты участвовали в концерте. Всё ещё стояли плевательницы в предусмотренных для этого углах, и вся сантехническая система была дореволюционной – прочного качества, но потрясающе шумна. Вода в ванной булькала или вырывалась толчками, в туалете цепочка при каждом рывке грозила наводнением.

Через некоторое время мы переехали в новый двухэтажный дом на улице Жямайчу, хозяйкой которого была вдова знаменитого литовского художника Чюрлёниса. Этот художник действительно обладал невероятно тонким чувством света. Зато мадам Чюрлёнис имела что-то от дракона, что, возможно, способствовало раннему уходу её супруга. В качестве профессора литовской литературы при поддержке заслуженных коллег она интенсивно работала над тем, чтобы изобрести новые слова и приспособить старый язык-диалект, который, впрочем, происходил от санскрита, к современному. Часто с балкона под нами мы могли слышать её старательные и лишённые юмора усилия. Литовцы, эта маленькая нация крестьян, были страстными антикоммунистами, гордыми своей независимостью и готовыми героически защищать её от любых нападок.

У соседних латвийцев другой язык, хотя и он уходит своими корнями в санскрит. В Литве владетелями земли были поляки, в Латвии же – балтийские бароны, которые в большинстве случаев происходили из немецких рыцарских орденов. Если литовцы были миролюбивым и честным народом, то латвийцы казались сделанными из другого теста: твердыми и способными на чрезвычайную жестокость. Даже свои преступления они обостряли кровавыми выходками, так, например, оскорбленный супруг распял на входной двери застигнутого на месте любовника своей жены. Язык эстонцев на северной границе финно-угорского происхождения и сродни финскому, а их культура – смесь немецкой и шведской. В своей маленькой стране они достигли жизненного уровня, который соответствовал этим влияниям.

Несмотря на все различия, русский язык оставался всё же для всех трех народов общим, объединяющим фактором. Им пользовались во всех магазинах, и поэтому за время пребывания здесь наши познания в русском языке значительно расширились.

Первоначально Ковно был провинциальным городком Российской империи, затем – временной столицей Литвы, пока Польша владела Вильнюсом, вероятно, надолго, так как Польша присвоила себе этот город в конце Первой мировой войны. Дипломатические отношения с Польшей были поэтому резко прерваны: железнодорожные пути обрывались в открытом поле, не существовало ни телефонного, ни почтового сообщения.

За долгие годы своего членства в русской Думе папа настойчиво защищал права народов пограничных государств – безразлично, были ли это права литовцев, поляков или евреев. И они этого никогда не забывали и были теперь готовы помочь ему, чем он необычайно гордился.

Евреи Ковно называли его одним из своих – большое признание для нееврея. Одним из достижений папа было основание высшей сельскохозяйственной школы и кооперативного центра в Дотнуве, который предлагал крестьянам полную цену – без посредников – за их продукты и необходимую техническую помощь. Это новшество было позднее перенято в практику литовского правительства, которое создало по этому образцу более мелкие кооперативные центры.

Великобритания поддерживала литовскую экономику, гарантируя импорт ветчины и гусей. Теоретически возможно было использовать в политических целях угрозу «меньше бекона», что сделало британского посла в Литве, мистера Томаса Престона, и его очаровательную русскую жену очень важными персонами в Ковно.

Мама уверяла раз и навсегда, что любая деятельность должна иметь либо глубокий смысл, либо высшую пользу. Она не хотела для нас секретарской работы, которую мы считали единственно возможной, так как она позволила бы нам добиться независимости и на длительное время покинуть Литву. Так мы тайно заказали экземпляр «Стенографии» Питмана, а также учебник машинописи и упражнялись так часто, как только могли, даже среди ночи. Работа казалась нам ужасно трудной, но мы мучились до тех пор, пока не приобрели достаточно опыта, чтобы быть в состоянии принять место в британском посольстве.

Мой шеф, мистер Престон, друг нашей семьи, был британским консулом в Екатеринбурге во время убийства царя Николая II. Наряду со многими интересами он сочинял балетную музыку, учил нас при случае водить его машину и был, кроме того, искусным и любезным дипломатом.

Для мама было большим разочарованием, что я бросила уроки рисования, так как я знала, что никогда не смогу позволить себе три года учения в академии.

Выходные мы часто проводили на природе у Тотлебенов. Из маленького дома, который стоял в их бывшем имении и в котором они сейчас жили, можно было сквозь деревья на другом берегу реки разглядеть мощные стены их прежнего замка: конфискован, объявлен обветшавшим и брошен…

Дед старого графа считался героем, он сражался в Крымской войне, участвовал в битве за Севастополь вместе с нашим прадядей Васильчиковым. Граф сам был старым другом и товарищем папа; они называли друг друга «граф» и «князь» и на «ты» – эта старомодная форма обращения удивляла нас.

Графиня была некогда красавицей, как доказывали блестящие выпуклые фотографии. Её греческий профиль, точёная фигура давно исчезли, что привело и к утрате жизнерадостности в её характере.

Мы очень ценили их дочерей, но тем не менее они были для нас страшным примером, которому мы бы подражать не хотели. Четверо красивы х сестер, от десяти до пятнадцати лет – старше, чем мы, – одаренные и культурные; их жизнь протекала бесполезно. Они хоть и были выше мещанства провинциального Ковно, но – одиноки без друзей-сверстников. Они неуклонно увядали, раздавленные бесцельным ожиданием.

Папа пустился в одно сомнительное дело и, по существу, был обманут. Так таяли деньги от продажи пивоварни, как снег под апрельским солнцем. Произошёл возврат нервной болезни, которая началась после революции. Мы все помогали, как могли. Ирина оплачивала счета по дому из своих средств, получаемых ею за уроки иностранных языков. Мисси преподавала маленьким детям, хотя сама только лишь вышла из школы, а мой заработок затыкал другие неизбежные дыры.

Последние, хорошо сберегаемые драгоценности мама отправились в ломбард; к нашему огорчению, мы услышали, что её цепочка из яичек работы Фаберже продана лишь потому, что был несвоевременно внесён взнос. Несмотря на мою хорошо оплачиваемую работу, мне не удалось отложить ничего для моего предстоявшего отъезда, но, так как потеря яичек очень мама огорчала, Мисси, Георгий и я вышли на битву, как в крестовый поход, чтобы найти их. Мы бегали от барахольщика к перекупщику, от них к ювелиру по миру Шагала: неряшливым, вонючим, живописным и всё же угнетающим улочкам гетто Ковно. Одно за другим нам удалось найти и приобрести почти все яички. Может быть, наши усилия тронули сердца торговцев, не отличавшихся в другое время милосердием, но цены за возврат были не так высоки. Лишь один из них отказывался продать; в нашем присутствии он продолжал доставать изумруд из великолепного золотого яичка. Наконец, когда в цепи недоставало лишь одного или двух пасхальных яичек, мы с гордостью смогли подарить мама вновь восстановленную цепочку. Возвратившись однажды из прекрасной поездки в Ригу, куда нас с Ириной пригласил английский посол, я ещё тверже решила недолго оставаться в вызывающей клаустрофобию Литве.

Когда мама заметила, что моё решение уехать твердо, она смирилась с этой идеей и устроила мне со свойственной ей энергией пристанище у своей подруги Кати Голицыной в Лондоне.

В день, когда я наконец отправилась в путь, вся семья пришла на вокзал, чтобы проститься со мной. В последний момент Георгий сунул мне в руку свой любимый предмет – гравированный русский серебряный бокал. Никогда я не забуду остроконечные белые башни костёлов Ковно, сверкавшие сквозь прутья большого зелёного железнодорожного моста, когда я пересекла Неман и сквозь слезы смотрела на всё это в последний раз. И всё-таки я была счастлива быть наконец-то в пути.

Как я могла предвидеть тогда трагедию, обрушившуюся на город: ужасную смерть или депортацию столь многих людей, которых мы знали! Полная ужаса судьба ожидала наших еврейских друзей, которые держали себя так лояльно по отношению к папа, а также литовскую студенческую национальную группу «Таутинúнки», которая в течение десятилетий безнадёжно с ожесточённой решимостью боролась против порабощения коммунизмом.

После моего отъезда моё место заняла Мисси, которую я заранее ввела в курс дела, и она освоила всё, что делала год тому назад я. Я надеялась, что смогу поддерживать семью из Англии и что Мисси как можно скорее последует за мной.

Во Франции я прервала поездку, чтобы встретиться с Александром. В дореволюционной России Александр, без сомнения, был бы необычной романтической личностью, но в эмиграции все его преимущества превратились в непреодолимые недостатки. Он выглядел – немного в стиле Байрона – хорошо, но был необычайно высок ростом. Хотя он и был сильным, хорошо атлетически сложённым спортсменом, его необыкновенный рост доставлял ему только трудности. И одевался он таким образом, который понравился бы, вероятно, сегодня, но в те дни оригинальная внешность мешала ему получить даже кратковременную работу, которая могла бы стать материальной основой его существования. Он был преувеличенно честен и никогда не скрывал, если кого-нибудь не любил. Искреннейший идеалист, он, не колеблясь, отстаивал своё мнение, чего бы ему это ни стоило. Добавим к этому, что он мог сильно, смертельно влюбиться, не показывая этого. К счастью, девушки чувствовали эту его подспудную нежность и заботились о нём, так как он был беспомощен в повседневной жизни.

В Нанси он встретил меня на вокзале. Я долго его не видела и испугалась его внешности: лицо очень бледное и напряжённое, для своего роста он был очень худ, его сотрясал удушающий кашель. Я передала ему большую часть своих тающих сбережений, так как я была уверена, что в Англии получу хорошее место.

Ещё по пути в Лондон, в Париже, у меня произошло тяжёлое заражение крови, вызванное маленькой ранкой, которую я оставила без внимания во время верховой езды в Силезии, где была гостем моих друзей Биронов. Три дня я провела в больнице, где были предприняты все необходимые меры. Врач предписал мне неделю постельного режима. Я сразу же подумала о княгине Бу, которая и приняла меня с распростертыми объятиями; здесь я получила такой уход, словно опять стала ребёнком. Не знаю, какой из цветов она мне напоминала – орхидею или анемон, но это был самый роскошный и самый хрупкий цветок из всех других, при этом самый скромный и стойкий. Как и раньше, она носила серые или розовые кружева и мягкие ткани, вокруг шеи была широкая лента, заменившая проданное или заложенное жемчужное ожерелье. И хотя она всё ещё носила платья, которые были модными во времена её юности, выглядела чрезвычайно элегантно. Пока мы лежали на двух диванах в её комнате, рассказы княгини Бу о прошлом становились всё доверительнее.

Я знала, что она рано осиротела и унаследовала даже по русским масштабам невероятно огромное состояние. Как принято в таких случаях, царь стал её опекуном, чтобы защитить от родственников-прихлебателей или нечестных управляющих. Прекрасная и обаятельная, она вышла замуж по любви. Она рассказывала мне, что верила, что всё, чего бы она ни пожелала, само падало ей в руки. Сначала очаровательный маленький сын. Затем она желала дочь. Детское приданое было приготовлено в розовых тонах, но, к её глубокому разочарованию, родился опять мальчик – Феликс. С годами она стала страдать от кошмарных снов, касающихся её жизни и в которых любой эпизод имел страшный конец. «Это не были настоящие сны, мне казалось, что я переживаю то, что, вероятно, только ещё могло бы произойти». Она понимала это как предостережение Бога – не позволять себе заблуждаться насчет своего настоящего счастья. Так, эти ужасные сны призывали её быть за всё благодарной: «Но потом они стали правдой, сначала один сон, затем другой».

Так, например, однажды она находилась вместе с царской семьёй, с которой она была очень дружна, в Крыму. Ночью, когда двор возвратился в Петербург, ей опять снились кошмары: «Я видела себя в закрытом помещении. Оглушающий звук – потом зазвенели осколки стекла в темноте, повсюду обступавшей меня, и голос, который кричал: „О Боже, где мои дети!“». Она проснулась в глубоком страхе. На следующий день все газеты были полны сообщениями о попытке покушения на царя Александра III: бомба взорвалась в железнодорожном вагоне, не причинив ему вреда.

Она немедленно поехала в Петербург и навестила императрицу Марию Фёдоровну, которая описала ей нападение. Потом она добавила: «В первые минуты страха меня мучила лишь одна мысль. Я крикнула: „Боже, где мои дети?“». Царь, который обладал невероятной физической силой, подпер крышу вагона своими широкими плечами, пока не подоспела помощь; однако от напряжения он получил болезнь почек, которая стала затем причиной его ранней смерти.

«…И потом ужасная дуэль моего сына…» (Но даже многие годы спустя она не могла собраться с силами, чтобы говорить об этом.)

Её старший сын Николай вступил тогда в связь с замужней женщиной. Полк, где служил обманутый супруг, согласно принятому тогда кодексу чести, требовал удовлетворения, и притом на смертельных условиях. Так, после дуэли Николая принесли в дом мёртвого на носилках.

О женщине, которая послужила поводом к этой дуэли, сказала в своё время мама: «Она желала его из ничтожных побуждений: лишь из-за его богатства и положения. Это не было большой страстью, она забыла его немедленно». Но жизнь его матери была разбита; она никогда не оправилась от его смерти, к тому же они расстались в ссоре, так как, по-видимому, она сделала своему сыну во время их последней встречи горькие упрёки.

Я поняла теперь, почему она тогда перед дуэлью попыталась всеми силами уберечь его раз и навсегда от того, чтобы ещё раз попасть в компрометирующее положение. Она видела во сне эти носилки, на которых его должны были принести в то судьбоносное утро.

«Позднее, – продолжала княгиня Бу, – сны стали дурнее, но я им больше не верила, так как думала, что мой дух после смерти моего сына стал болен; столь ужасные предзнаменования, которые касались моих друзей и моей страны, просто не могли быть правдой».

Но ведь стали ею!

После революции сны прекратились. «Никогда больше за все эти годы мне больше ничего страшного не снилось, лишь недавно, – сказала она задумчиво, – лишь несколько дней назад… Я была юной девушкой и шла в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге по большой галерее к высокой стеклянной двери, которая сама распахнулась, и царь Александр II, которого я так любила и который был мне как отец, подошёл ко мне с распростёртыми объятиями и воскликнул: „Ma chere, enfin, vous voila!“ („Дорогая, наконец вы здесь!“)». Она улыбнулась мне и сказала: «Вот видишь, на этот раз это был хороший сон».

Спустя день после этого разговора я уехала. Мне не суждено было больше её увидеть, так как вскоре после этого она скончалась.

Много лет спустя во время поездки в Советскую Россию я посетила её дом в Архангельском под Москвой и Юсуповский дворец в Ленинграде. Её портрет кисти Серова всё ещё висел в Михайловском дворце – Русском музее – рядом с портретом Феликса.

Одетая в струящиеся светлые одежды, слегка откинувшись на диване, она снова улыбалась мне с картины. Экскурсовод монотонно тараторил: «Здесь мы имеем дело с прототипом легкомысленной и развратной аристократки».

Через головы любопытно разинувшей рты толпы я громко сказала: «Вы совершенно ошибаетесь! Я очень хорошо знала её; она была самым очаровательным, самым добрым и самым чистым человеком, какого себе можно только представить; она была для меня как бабушка!». Слово «бабушка» никак не вязалось с очаровательным неземным обликом на портрете, и все замолкли, открыв рты.

Осенью 1938 года я, полная больших надежд, прибыла наконец в Англию и сразу же была ошеломлена и удивлена необычной английской вежливостью, терпимостью и «common sense» – здравым смыслом. Эти впечатления совпали с ощущением того, как будто бы я совершила поездку назад, в своё знакомое детство – с его английской няней и английским стилем воспитания.

Поезда, деревни, луга – всё казалось мне на несколько размеров меньше, чем на континенте. Даже зеркала и умывальники были установлены ниже, словно они были предназначены для народа, сплошь состоящего из людей маленького роста, каковыми англичане, конечно же, не являются. Это же чувство меры они соблюдают и во взаимоотношениях друг с другом, отличающихся корректностью и вежливостью. В отношении к посторонним они проявляли своего рода отчуждённое равнодушие.

Расслоение английского общества, опирающееся на такие странные начала, как школы, которые посещали, или выговор, с которым говорят по-английски, смутило меня вначале. Мне было любопытно сравнивать всё, что я слышала, с действительностью – начиная со вкуса junket (белого сыра), crumpets (сдобы к чаю), mince-pies (пирогов), блюд, которые часто упоминаются в английских книгах, но на континенте неизвестны. (Я должна признаться, что была разочарована этими особыми блюдами.)

Мой превосходный английский вызвал удивление, даже предполагали, что я выучила его за время моего короткого пребывания здесь, что, вероятно, могло произойти благодаря знаменитому русскому таланту к языкам. С другой стороны, молодые люди моего возраста казались в сравнении с девушками и юношами на континенте неопытными в непринужденном обращении друг с другом; они смотрели друг на друга или подозрительно, или с преувеличенным товариществом. С пожилыми людьми можно было сойтись намного проще.

Маленькая колония русских эмигрантов сразу же приняла меня. Их сердечность, открытое гостеприимство, как и уровень их разговоров и интересов, не соответствовали, как обычно, их скромным жизненным обстоятельствам; скуки здесь никогда не было, и иногда вечер заканчивался музыкальной импровизацией, цыганскими песнями или театральной сценкой. Даже когда они иронически шутили, они никогда не были циничными. О неприятностях говорили открыто, но им придавали не больше значения, чем изменчивой погоде. Как и в других случаях, они не противились своим ограниченным возможностям и принимали удары судьбы со смирением.

Великая княгиня Ксения Александровна, сестра последнего русского царя Николая II и двоюродная сестра короля Георга, была с ним в хороших отношениях. Она жила очень скромно в маленьком доме в Виндзорском парке. Как подругу её внуков, особенно Беби Юсуповой, меня приняли здесь сердечно. Великая княгиня была добра, робка и непритязательна; несмотря на свой маленький рост и сморщенное кошачье лицо, она излучала большое достоинство. Она обращалась к любому с одинаковой стыдливой любезностью – позволяла ли она русскому шофёру целовать ей руку или не давала дамам опускаться в глубокие, подчеркнуто почтительные придворные «révérence». Невозможно было её сразу не полюбить.

Неоднократно приглашали её на чай к королю и королеве. Однажды она рассказала нам, что королева Мэри показала ей последнее приобретение – изделие Фаберже, которым она хотела пополнить свою коллекцию; это была эмалевая табакерка, на крышке которой бриллиантами была выложена буква «К». Великая княгиня подержала её мгновение в руках, охваченная бурей воспоминаний. Её муж, великий князь Александр Михайлович, подарил ей эту табакерку к рождению их первого ребёнка. «Ах, как интересно», – сказала королева и решительно вернула табакерку на почетное место в своей коллекции.

«Но мама, – высказали своё удивление сыновья великой княгини, когда она им об этом рассказала, – она действительно не отдала её тебе?» – «Конечно, нет, – ответила великая княгиня. – Она, в конце концов, за неё заплатила и имеет право на неё. Эта вещица напомнила мне о столь многом…»

Когда я приехала в Лондон, Голицыны приняли меня с любовью, и трое их сыновей, в особенности Георгий, стали моими любезными веселыми товарищами. У них был антикварный магазин у Беркли-сквер, в котором они торговали наряду с прекрасной мебелью также иконами со множеством драгоценностей Фаберже. В полдень переднее помещение закрывали и уходили в заднее – крошечную кухню, любимое место встречи земляков, которые устраивали здесь закуски – между всеми этими красивыми предметами, похожими на те, которые раньше были украшением их жизни в России.

По воскресеньям эти встречи происходили в доме Голицыных, который находился в предместье Далвич. Часто в них принимал участие отец Гиббс, который раньше в качестве молодого учителя английского языка преподавал царевичу Алексею.

Он тоже встречался с так называемой Анастасией и был убежден, что она не является младшей дочерью царя, хотя эта несчастная действительно не помнила, кто она на самом деле, и твёрдо верила, что является одной из царских дочерей. Жильяр разделял мнение Гиббса, как и баронесса Буксгевден, которая навестила меня много лет спустя и рассказала во всех подробностях о разговоре с мнимой Анастасией.

Вокруг меня возникло множество длительных дружеских связей. Часто нас поражала невероятная необразованность англичан и бездумное отношение ко всему, что происходило на континенте. Так, меня однажды спросили: «Каковы были ваши отношения с Распутиным?» – «Как вам это пришло в голову?» – «О, я думала, что все русские княжны имели тесные отношения с Распутиным». Или: «Как волнующе быть русской!» – в то время как для нас это было тяжким бременем.

С другой стороны, например, публичные речи в университетском клубе, в Оксфорде, произносились на удивительно высоком уровне, так что трудно было себе представить, что можно было найти где-либо в другом месте столько остроумия, блеска, легкости и оригинальности, с какими обсуждались запутаннейшие вопросы. В подходящих случаях свободно и увлеченно цитировались английские и греческие стихи, так как Гомер был для них «садом сердца», подобно Пушкину для русских. Сверх этого, известная скрытая сентиментальность объясняла неестественную позу, которую они часто принимали, когда это касалось политических теорий. Свои же собственные задачи пытались они обыкновенно решать с уверенностью лунатика, в духе знаменитого «muddling through»[4].

Испанская война приближалась к концу, и наши симпатии принадлежали любой альтернативе коммунизму, чьи программы противоречили ему. Так как коммунистическая, так называемая прореспубликанская, сторона, как всегда, выступала громче, можно было подумать, что с ней соглашалась вся Англия. На самом же деле мнения были совершенно различные. Во время моих частых посещений Оксфорда, куда меня приглашали двоюродные братья или друзья, которые там учились, было принято наши взгляды на коммунизм и сатанинские стороны сталинской действительности, такие как кровавые чистки, штрафные лагеря и многие другие ужасы, встречать высокомерным презрением: «Вы необъективны!»

Спустя некоторое время мы убедились, что даже не стоит идти против этой стены, но в течение многих лет задавали себе вопрос, не этим ли мнением многих англичан можно объяснить карьеры таких как Филби, Берджес и Маклин.

Моя надежда остаться надолго в Англии вскоре была убита из-за препятствия в получении разрешения на работу, которое было необходимо. Несмотря на множество возможностей и связей, мне каждый раз приходилось, когда я устремлялась к новому месту службы – а я хотела иметь только интересную работу, связанную с языками, наукой или искусством, – убеждаться в том, что именно по этой формальной причине я не могла её получить. Это было очень угнетающе.

В начале 1938 года родители моих хороших друзей пригласили меня сопровождать их в поездке по Тунису. Они сделали это заманчивое предложение так, словно, принимая его, я доставляю им удовольствие: я должна была организовать поездку и помочь им своим знанием французского. Как раз в это пасмурное время года две недели солнца в Северной Африке представляли собой великолепную смену обстановки. Мои хозяева баловали меня во время поездки, словно я была им родной дочерью.

Должно было пройти много лет, прежде чем я вновь возвратилась в Англию.

По дороге домой я получила известие, что мой брат Александр ввиду резко развивающейся чахотки доставлен в Лозанну. Литовское правительство, которое присвоило наше состояние, согласилось до известной степени оплатить лечение и разрешить вывоз валюты. Я была единственным членом семьи, который жил тогда вне Литвы; поэтому я должна была немедленно соединиться с братом в Швейцарии.

Я поселилась в Лозанне рядом с клиникой. Последующие месяцы прошли столь печально, что я лучше не буду здесь на них останавливаться.

Наконец приехали Мисси и мама, чтобы сменить меня. Они убедили меня ехать в Берлин, расположенный гораздо ближе к Литве, где со мной была бы хорошая связь из Швейцарии.

В Берлине я встретила много друзей по далеким баден-баденским дням. Ничто, кажется, не может так укрепить дружеские связи, как воспоминание об общих детских играх. Мои друзья ввели меня в бурную, пеструю жизнь немецкой столицы. К моему удивлению, я была сразу же принята друзьями в их круг – без всяких неприятностей, которые в других местах были неизбежны для эмигрантов; и это было самым важным: мне предоставили равные с другими возможности, чтобы учиться и работать.

Между тем лечение Александра оказалось бесполезным. Его состояние ухудшалось, и он скоропостижно скончался в апреле 1939 года. Его смерть была глубокой раной для нашей дружной семьи; все другие трудности по сравнению с этой утратой казались незначительными.

Однако и эти трудности сильно возросли в течение последующих месяцев.

Часть 2. Первые годы войны

1

Берлин, июль 1939 года: казалось, мир снова был обеспечен последними заверениями западных государств, нападение наци было предотвращено. Во французском посольстве на Парижской площади, рядом со знаменитым отелем «Адлон», состоялся большой приём.

Французский посол мосье Кулондр имел обыкновение, как и его предшественник мосье Франсуа-Понсе, приглашать некоторых молодых людей, чтобы оживить официальные приёмы. Длинный ряд служебных автомобилей, украшенных четырехугольными штандартами, тянулся к подъезду, когда я подходила к лестнице, покрытой красным ковром. Гостями были дипломаты – среди них итальянский, английский, американский и голландский послы, – члены правительства и некоторые высшие партийные деятели в новых причудливых мундирах. Во время ужина моё место за столом оказалось рядом с офицером высокого ранга, генералом СС.

Легкомысленные вопросы вызывают иногда неожиданные ответы. «Вашей целью все ещё является расширение „жизненного пространства?“» – спросила я соседа невинно. «Это остаётся существенной составной частью нашей восточной политики», – получила я ответ. «Но вам нужно будет устранить с пути тридцать миллионов поляков, прежде чем вы дойдете до ста восьмидесяти миллионов русских». – «У нас есть возможности и средства, чтобы справиться с этим», – полагал бонза. «Если в живых останется лишь дюжина, посеянная ненависть переживет поколения!» – «Над этим нам не надо сегодня ломать головы», – так просто казалось ему это.

Мой сосед не соответствовал представлению о высоком хладнокровном эсэсовском типе с резкими чертами лица: его круглый череп переходил сразу же в толстую шею, которую можно было различить лишь по нескольким складкам, выступающим над жёстким воротником, как у черепахи. Очки без оправы заменяли, казалось, глаза на его губчатом, покрытом шрамами лице. С нескрываемой жадностью склонялся он над тарелкой со вкусной едой, смачно жуя, проникнутый совершенной убежденностью в своём мнении. Вероятно, он редко показывался из своего плотно закрытого со всех сторон партийного кокона, куда не просачивалось ни критическое, ни противоречивое слово, и, возможно, не понимал и не чувствовал, как чудовищны его высказывания. Однако постепенно все поняли, что наци неотвратимо претворяли теорию в практику. Кто слышал нечто подобное, того охватывал ужас за будущее!

Едва кончился ужин, я поспешила к своему другу Альберту Эльцу, который тоже присутствовал на приёме: «Я не выдержу здесь ни минуты дольше, – я сидела рядом с отвратительным типом, одержимым безумными убийственными идеями. – Давай уйдём!».

Мы покинули посольство. На противоположной стороне широкой площади перед отелем «Адлон» протянулся ряд охраны из отборных эсэсовцев. В своих белых летних мундирах, высокого роста, стояли они плечом к плечу в позе боевой готовности со стереотипными, хорошо скроенными лицами с низкими лбами под коротко остриженными волосами – похожие друг на друга, как кирпичи. Их и подбирали по одинаковому росту и внешности.

Альберт подзадорил меня: «Пойдем, посмотрим, что там происходит!» – «Это невозможно, они же нас не пропустят!» – «Так как мы одеты, пропустят. Надо только выглядеть спокойными».

И вот мы уже как можно небрежнее скользнули через вертящуюся дверь и незаметно прошли к ближайшему маленькому столику. Оглядываясь украдкой, мы обнаружили, что сидим в окружении высоких партийных деятелей рейха с жёнами, облачёнными в богатые одеяния. Мы сразу же узнали их по фотографиям из газет и еженедельных передач «Обзор за неделю». Всем подавали напитки.

Вскоре после нашего вторжения широко распахнули входную дверь – Гитлер, Геринг, Геббельс и свита вошли в зал. Эта компания коротконогих прошествовала мимо нашего столика. Как ничтожны были эти могущественные лица! Они выглядели как набитые опилками куклы, как карикатуры на самих себя – какая разница между изображениями и портретами с победоносным выражением и вызывающим взглядом, призванными вдохновлять народ! Здесь они производили впечатление ярмарочных кукол; но они излучали также внушающую ужас значительность. Восхищение, которое они вызывали у собравшихся, благоговейно, с лакейскими улыбками уставившихся на них, основывалось, вероятно, на неотразимой магии власти.

Мы сразу же после этого снова выскользнули на улицу, с облегчением вздохнув на свободе.

«Если бы мы захотели его застрелить, никто бы нам не помешал», – заметила я. «Я полагаю, что мы не похожи на тех, кто собирается совершить покушение», – ответил Альберт.

На первом же автобусе мы поехали вдоль цветущего Тиргартена и по набережной Люцов по направлению к Кайтштрассе.

Никогда больше я не видела Гитлера так близко.

2

Часто я бывала в польском посольстве, где у меня было несколько хороших друзей, как и сам посол Липски. Поляки знали, что в списке Гитлера они стоят на первом месте, подлежа нападению и порабощению, но они были полны решимости не сдаваться и уж совсем не пугались угроз. «Он же не собирается делать того, что провозглашает, – говорили они. – Он хочет только напугать весь мир, чтобы ему во всем уступали. Не может же он дойти до такого безумия – начать войну!».

Немецкая общественность реагировала с ужасом лишь при одной мысли о войне и всякий раз испускала вздох неподдельного облегчения, как только войны удавалось избежать. Это настроение успокаивало поляков. «В 1914 году, – вспоминали некоторые из них, – было по-другому, тогда весь народ был подобен легавой собаке на поводке».

Мечась от озабоченности к надежде и наоборот, поляки докладывали своему правительству о танках из картона и о громко пропагандируемых псевдоманёврах. Они были убеждены, что настойчивое сопротивление в конце концов разоблачит надувательство наци. Но всё же опытные политики сомневались, справедлива ли эта точка зрения на невинность намерений наци и не приведёт ли она скорее к ошибочным выводам, так как немецкий вермахт готовится превратиться в мощную силу гораздо быстрее, чем это хотели бы понять поляки. «Читайте „Майн кампф“, – советовали им. – Гитлера невозможно ничем удержать».

Тогда гестапо ещё не приняло к действию методы ГПУ и не обладало ещё их пробойной силой; так, ещё летом 1939 года можно было не только в посольствах, но и почти всюду открыто высказывать своё мнение.

Перед Первой мировой войной наша мама, которая всегда была готова взять под свою защиту робких или беспомощных, подружилась с двумя бледными застенчивыми немецкими девушками. Обе они проводили зиму у своих знатных родственников в довоенном Санкт-Петербурге. Моя мать ввела их в свой дружеский круг и брала с собой на светские вечера. Обе девушки не забыли то счастливое время, и одна из сестер пригласила теперь меня провести последние летние недели в её замке, расположенном во Фридланде, в Силезии, недалеко от польской границы. Позднее к нам должна была присоединиться и Мисси, находившаяся сейчас у друзей в Венеции.

Меня сердечно, как члена семьи приняли в старом, обветшалом замке. Некогда замок был увенчан башнями и окружён рвом, но позднее перестроен, расширен и, наконец, к сожалению, испорчен добавками неоготики. С 1918 года деньги исчезли, а то, что ещё оставалось, шло не на замок во Фридланде.

Над всем витала своеобразная обветшалая уютность, как дикорастущая роза-вьюнок, пышным дикарём обвивавшая всё вокруг. Постепенно обветшание придавало всему особую прелесть. Душой поместья была графиня Ольга, урождённая принцесса Альтенбургская, чья милая доброта распространялась на всё окружающее.

Её фигура, которая некогда в юности была стройной, приняла сейчас форму чайного колпака: сверху узкого, а книзу – всё более расширяющегося. Она умела смеяться над собой и всегда утверждала, что утратила свою стройность, когда перестала ездить верхом. По её курчавым красноватым волосам и приобретающему жёлтый оттенок кончику носа (из-за вечно тлеющей под ним папироски) трудно было предположить, что она когда-то была хорошенькой и похожа на свою красивую младшую дочь Лори. Однако её обаяние не увяло. Для всякого она находила приветливое слово и со всеми была одинаково ровна. Великолепная смесь наивности, естественности без фальши, хорошего настроения и любви к природе, а также, право, не немецкое невнимание к хозяйству, делали её особенно любимой молодежью.

Её супруг чувствовал себя обманутым судьбой, так как женился некогда на богатой наследнице, а теперь, после перемен 1918 года, вынужден был удовольствоваться женщиной, чьи истинные преимущества он был не способен оценить. Эту беззастенчивую сторону своего характера он искусно скрывал под маской приветливого добродушия.

Дочери Ольги были моими очаровательными подругами. Их очень разная внешность и совершенно непохожие один на другой характеры раскрывали преимущества каждой: Элла была сдержанна, красива, мягка; Лори – жизнерадостна и всегда сняла.

Их не избаловали недавние светские успехи в Берлине, истинные дети природы, они оставались такими же естественными, как раньше. Они принимали день таким, каким он был, и радовались всякому новому плану или затее.

Огромный букет слегка раздавленных красных роз показался в высокой двери в конце тёмно-серого поезда, который въезжал на перрон вокзала Оппельна и, шипя, остановился перед нами. Из-под клубов пара и роз нам улыбались раскосые зелёные глаза на медово-загорелом лице, обрамлённом выгоревшими на солнце золотыми волосами. Это очаровательное создание удивило бы и в другом месте, а в провинциальном Оппельне оно производило ошеломляющее впечатление, пассажиры и носильщики уставились на Мисси с открытыми ртами, когда мы помогали ей выйти из вагона-экспресса, прибывшего из Венеции, и собирали её чемоданы и сумки и, конечно, розы – последнее подношение какого-то поклонника.

Мы были очень рады её прибытию, так долго и часто откладываемому. Подростком Мисси со своими блеклыми волосами и нескладными, как у жеребёнка, членами выглядела как на нечеткой фотографии – все черты были неярко выражены. Но вдруг однажды – как за одну ночь – она расцвела и неожиданно превратилась в красавицу. Нежная, стройная фигура и бросающаяся в глаза противоположность между цветом волос и глаз поражали нас, братьев и сестёр, всякий раз заново. Когда мы слушали рассказы Мисси о Венеции, очень хорошо понимали, почему она не спешила с отъездом: недели, проведённые там, были, по всей видимости, сказочно прекрасными и полными поэтических знаков внимания, на которые так щедры итальянцы. Мы не могли и предполагать, что этот круговорот беззаботной радости так же скоро и так же неожиданно прекратится, как и начался. Во всяком случае, Венеция пошла Мисси на пользу.

За прошедшие месяцы в Берлине мне очень не хватало её чувства юмора и её нерушимой солидарности. По счастливой случайности мы привлекали тех же друзей, но никогда – тех же поклонников. У нас было одинаковое чувство комичного и та же антипатия к пошлому конформизму. Это свойство выражалось у Мисси в бесстрашном вызове судьбе. Она была быстра, умна и проста в общении, бескомпромиссно честна, но иногда излишне непреклонна по отношению и к себе, и к другим. Я была намного дипломатичнее и склонна избегать или смягчать трудности, вместо того чтобы с распахнутыми глазами вторгаться в них.

По этой причине мы вместе составляли хорошую пару, что помогало нам ещё в течение многих лет преодолевать многое.

Здесь, во Фридланде, мы организовывали посещения и прогулки, чтобы показать Мисси окрестности, если просто не наслаждались хорошей погодой, или помогали Ольге в огороде, а вечером катались на велосипедах.

Как мы узнали позднее, наш хозяин между тем попытался завоевать себе место в партии наци в надежде на то, что это послужит его скорейшему продвижению по службе. Во Фридланде об этом не говорили, так как Ольга никогда не спрашивала (или перестала спрашивать), что говорил или делал её муж. Поскольку мы большей частью были с ней и девочками, мы тоже не обращали ни малейшего внимания на то, как он проводил время.

Летняя жизнь в деревне была заполнена до минуты, у нас было мало возможностей для каких-либо размышлений. Тем не менее словно тень маленькой черной тучи опустилась на нас, когда в пятницу, 18 августа, на коричневой бумаге пришло предписание хозяину дома связаться с партийным центром в ближайшем окружном центре. Он был причислен к службе шпионажа абвера.

По глупости мы недооценили тогда, что принесет с собой это назначение.

«Это точно, как в 1914 году, – заметила озабоченно Ольга, когда мы вместе наблюдали на следующий день вечером планету Марс, которая выглядела больше, чем обычно, и сияла необычно красно-оранжевым светом; мы не могли припомнить, чтобы раньше видели её такой. – Это дурное предзнаменование».

Хотя радио сообщало о возрастающей напряженности с Польшей, здесь, в этой далекой провинции, расположенной так близко от польской границы, пока не было заметно никаких признаков возможных недоразумений. Тем не менее Ольга с глубокой озабоченностью призналась нам, что что-то серьёзное витает в воздухе. Хотя её муж получил разрешение приехать на выходные домой – что само по себе было успокаивающим знаком, – рано утром 22 августа, поливая цветы под нашим окном, она постучала в стекло и сообщила нам с озабоченным лицом: «К нам назначили войсковую часть для расквартирования. Они прибудут через час».

Утром они принимали участие в занятиях по защите гражданского населения, поддержанные деревенскими амазонками в тренировочных широких гаремных штанах, когда явился бургомистр с оглушительной новостью, что надо подготовиться к прибытию многочисленных войсковых частей. В доме началась суматоха: собирались матрацы и подушки, закрытые помещения открывались и проветривались. Мы сбежали вниз, чтобы помочь, и встретили уже группу офицеров, которые были нервно представлены нам Ольгой. Их машины стояли уже во дворе замка. В кратчайшее время они установили свою аппаратуру связи. Остальные были размещены в деревне. До вечера местные жители знакомили постояльцев с красотами местности – казалось, что они уже давно здесь живут.

Офицеры растаяли не так быстро. Полковник казался весьма приветливым человеком; несмотря на умное, хитрое выражение лица, его манеры были несколько чопорны. У ротмистра волосы лежали коротким густым колючим чубом, свисающим на лоб, на затылке – резко и высоко сострижены. Когда он нагибался, складывался как карманный ножик и при этом терял монокль. Двое офицеров помоложе, Бюккен и Шёне, казались симпатичными и совсем другого типа, чем вышеописанный тип военного образца 1914 года.

Беседа за обедом, которая часто прерывалась телефонными звонками, протекала невыразительно и была пустой, так как всё, что касалось передвижения войск в прошлом или будущем, сохранялось, разумеется, в строжайшей тайне. Мы сидели как на горящих углях, опасаясь, что какой-нибудь невинный вопрос наведёт военных на мысль, что Мисси и я пытаемся хитростью выудить у них какую-нибудь информацию. Вечером мы уговорили их принять участие в невинных играх, чтобы избежать возможных ловушек в беседах.

Ко всеобщему удивлению, ротмистр обнаружил неожиданный меркантильный талант и крупно выиграл в игре «Монополь». Казалось, что господа были не слишком заняты по службе – за исключением лейтенанта Шёне, который без конца ходил взад и вперед с папкой под мышкой. Позднее он присоединился к нам, хотя почти падал от сонливости. Время от времени он вздрагивал, просыпаясь, но затем снова закрывал глаза, как только этого не видели его начальники. По-видимому, ему было не положено идти спать раньше офицеров выше его по рангу, а эти были ещё свежи, как утренняя роса.

Мы подали друг другу тайные знаки и все одновременно встали, не дожидаясь, пока бедный лейтенант упадёт со стула.

Когда на следующий день мы, как обычно, катались на велосипедах по окрестностям, увидели, что все улицы были оцеплены военной техникой и грузовиками, которые незаметно, как будто крадучись, подбирались к границе. Колонна зенитных установок стояла в конце аллеи, машины были украшены цветами и ветками, а все оставшиеся на них свободные места разрисованы мелом паролями и рисунками. На одном рисунке была неумело нацарапана кровать с пышными пуховыми подушками, парящими в облаках, – сон или мечта перед предстоящим походом; на другом рисунке какой-то оптимист написал огромными буквами: «Люблин-Париж». Для них война означала приятную прогулку.

Неожиданно радио сообщило поразившую всех новость о германо-советском пакте. В одном из комментариев было сказано, что как будто французы и англичане хотели вклиниться между немцами и русскими, «чтобы разрушить их естественную склонность к взаимной дружбе». Полковник сказал позднее Ольге, что ему было стыдно за то, что нас вынудили слушать столь лживую болтовню, что было весьма порядочно с его стороны. Какой разрыв с недавно провозглашённой антикоммунистической идеологией! Опять обнаружилось, как сильно были похожи друг на друга коммунисты и наци.

Мисси и я решили вообще не говорить о политике. К нам относились хоть и не как к нежеланным иностранкам, но с налетом жалости, словно к пациентам, которым предстоит операция. Наши космополитические непредвзятые взгляды были обречены выйти из моды, так как стало ясно, что с этих пор над душами будет властвовать национализм.

Со среды, 23 августа, части начали открыто день и ночь двигаться в направлении к польской границе, но ещё не было приказа о мобилизации. Ольга, полная страха, ожидала его каждую минуту, но её дочери оставались спокойными и самонадеянно говорили, что сейчас всё точно так же, как и год назад.

И мы снова стали надеяться, что так оно и есть. Потом опять ждали со страхом. Как и прежде, не было ни малейшего намека на предвоенное воодушевление, как в 1914 году.

К вечеру офицеры пошли в сад, чтобы прочитать там строго секретную депешу. Они долго ходили взад и вперед, в то время как мы наблюдали за ними из окна и спрашивали себя: что же теперь будет? Нарастающий шум проезжавших мимо нас колонн был уже достаточным знаком того, что должно произойти. Когда наступила ночь, мы пошли к мосту и долго стояли там, загипнотизированные грохотавшими мимо нас танками. Лишь узкая полоска света от затемнённых прожекторов позволяла водителям находить путь, когда они на большой скорости и с невероятным грохотом проезжали мимо нас.

Этот бесконечный грохочущий поток произвел на нас угнетающее впечатление. Тихие и подавленные, мы пошли спать. Офицеры были разочарованы, так как надеялись провести с нами ещё один вечер.

На следующее утро, в четверг, 24 августа, приехал с визитом князь Франци Бирон. Их местность, по его рассказам, была ещё больше наводнена воинскими частями, чем наша. Их бывшие поместья Вартенберг и Лангендорф были переполнены расквартированными офицерами, но и там ещё не было мобилизации гражданского населения.

Около трех часов пополудни пришла соседка Альда Страхвиц с дочерью, подругой и приятной наружности офицером, летчиком из Вены. Они хотели убедить Ольгу разрешить нам принять участие в давно запланированном бале, который должен был состояться в субботу. Ольга колебалась и сказала, что должна подумать. Полковник уверял, смеясь, что он мог бы отправить для сопровождения и защиты некоторых из своих людей. Но, по правде говоря, нам было не до танцев.

Милый венский офицер действовал своим немецким коллегам на нервы, так как он воспринимал приближающуюся войну несерьезно и каждый день летал в Вену, чтобы совершать там покупки. Северные и южные немцы были, казалось, настроены на разную волну.

Вдруг в комнату ворвался лейтенант Бюккен и сообщил, что его люди и он должны тотчас же покинуть дом, так как поступил приказ о немедленном марше. В течение часа они сняли телефонную связь и всё упаковали; потом солдаты собрались во дворе, чтобы выслушать указания лейтенанта Шёне. Письменные приказы были затем сожжены у них на глазах, все вскочили в стоявшие наготове машины и танки и без колебаний и замешательства выехали за ворота. Мы стояли на лестнице и прощались с офицерами, которые тоже сели в свои машины и поехали, взметнув песок и гравий.

Возвратившись в дом, мы обнаружили там молодого человека, знакомого из Берлина, Тео Бальтазара, который ждал Лори. С её стороны было нехорошо не проявить ни малейшей радости от его появления в доме, но, находясь под впечатлением воинской мощи, она не знала, что ей делать с этим слабым гражданским, к тому же его чёрно-белые ботинки и розовый галстук явно не вызывали у неё восторга.

Вечером хозяин дома, который как раз только что возвратился домой, велел подать шампанское. Это выглядело как прощание, хотя никто этого не произнёс вслух. Да и невозможно было разобрать ни слова из-за шума тяжёлой артиллерии, которая проезжала сейчас по мосту перед воротами. Мы, четверо девушек и Тео, ещё раз вышли и были потрясены открывшимся нашим глазам видом: плотная колонна огромных грузовиков, пушек, танков и машин, до отказа набитых солдатами, с затемнёнными фонарями мчалась мимо нас на полной скорости, как и в предыдущую ночь. Дом дрожал от оглушающего грохота колёс по булыжной мостовой. Солдаты махали и кричали нам что-то; через минуту они уже исчезли в клубах пыли. За ними следовали новые колонны, грузовики везли доски и всякие строительные материалы. Один из грузовиков вдруг остановился; из группы усталых и грязных мужчин отделился один солдат и попросил нас бросить в почтовый ящик открытку. Она была адресована в Йену, значит, вероятно, эта часть пришла из Тюрингии.

Армия на марше – это могло означать, безусловно, только войну.

Уверения, что речь идёт лишь о маневрах, уже, видимо, не применяли, как и сказку о том, что ведутся лишь переговоры.

В пятницу, 25 августа, приехал граф Гайя Страхвиц, муж Альды, чтобы попрощаться. С просьбой о строжайшем неразглашении он рассказал Лори, что получил приказ наступать завтра в четыре часа утра. Он полагал, что, вероятно, всё очень быстро закончится, так как немецкие вооружённые силы бесконечно превосходят противника. В это мы сразу могли поверить после всего того, что сами видели за последние дни. Он очень надеялся на это, а также верил, что англичане не вмешаются. В случае если нас начнут бомбардировать – что, впрочем, он считал маловероятным, – нам следовало бежать в парк или искать убежища в каком-нибудь подвале. Когда он уходил от нас, со вздохом сказал: «Бедные поляки».

Марш частей постепенно прекратился; следующий день прошёл в напряжённой тишине. В вечерних новостях сообщили, что англичане заключили с Польшей военный пакт. Мировая война казалась неизбежной. После этого гибельного приговора нам не оставалось ничего другого, как подбодрить Ольгу.

Суббота, 26 августа, была днем ужасного ожидания. Не слышно было выстрелов, хотя мы находились так близко от границы. Каждую минуту мы ждали приказа о всеобщей мобилизации.

Между тем во Фридланде и в окрестностях появились трудно поддающиеся определению лица. Они прибыли на конфискованном транспорте; группа офицеров тут же принялась за дело – составлять из них своего рода гражданскую милицию. Некоторых разместили во дворце, и так как они не поставили собственной телефонной связи, то надеялись на то, что мы будем передавать их сообщения. Они никогда не здоровались, что возмущало Ольгу, которая уже пожаловалась в Берлин, что «сверху и снизу живут люди, которых не знаешь».

К вечеру доложили о себе трое офицеров: они пришли «из-за дам», что снова напомнило нам о бале у Альды. Один из двух товарищей, которых привёл с собой наш венский друг, носил испанский орден, которым он был награждён в гражданскую войну. Он боролся на стороне националистов в составе легиона «Кондор». К нашему удивлению, все трое, казалось, не ощущали всеобщего напряжения. Может быть, они получили свои приказы в последнюю очередь?

Было немыслимо оставить Ольгу одну при этих обстоятельствах. Весьма удрученные, господа ушли и пообещали после войны дать бал в нашу честь.

Последующие сообщения были совершенно безобидны, ходили разговоры, что всё ещё до сих пор висит в воздухе. Эти слухи дали нам новую надежду, что если до сих пор ничего не произошло, то не произойдет и вовсе.

Лори уловила в коридоре чудесный запах лаванды и установила, что запах исходит от двери с табличкой «Гесслер». Она не без основания предположила, что этот благородный аромат не мог принадлежать кому-нибудь из «милиционеров». Вскоре Ольга случайно встретилась в зале с маленьким человеком в очках, который бесцельно бродил по дворцу. Выяснилось, что это был граф Гесслер, пианист, имя которого мы знали по многочисленным афишам, расклеиваемым на тумбах для объявлений. Накануне он получил свои документы о мобилизации и, ошеломлённый, описал нам с юмором свою первую встречу с армией. Ольга и Элла слушали его с искренним пониманием. Унтер-офицеры страшно на него накричали, хотя и они, вероятно, заметили, что даже самая изощрённая казарменная муштра не сделала бы из этого «презренного интеллигента» солдата. В любую свободную минуту Гесслер прекрасно играл на расстроенном фортепиано Эллы, которое – сказать по правде – звучало, как жестяной горшок. Вскоре он узнал, что на следующее утро, в четыре часа, он должен покинуть дворец вместе с разношёрстной группой солдат, которая в последние дни расположилась у нас на главной лестнице. Обмундирование некоторых из его товарищей состояло из совершенно неподходящих друг другу частей мундира, для Гесслера же вообще не могли найти ничего подходящего. Он ужаснулся от вида белья из парусиновой ткани и утверждал, что полотенца, которыми государство снабдило армию, не годятся даже быть названными портянками и что если он будет ими долго пользоваться, то потеряет способность сыграть хотя бы ноту. Он находился в очень нервном состоянии, может быть, ещё и потому, что понял, что все его прежние ценности рушатся. И, мало того, он ещё влюбился в Эллу!

На рассвете он попрощался с нами, наряженный, как пугало, в огромных роговых очках, с кепкой тюремщика на голове. Казалось, что он шёл навстречу будущему, которое вполне соответствовало бы надписи на вратах дантевского «Ада»: «Входящие, оставьте упованья».

Ольга и я вышли на лужайку, блестящую от росы. Солнце поднялось для нового великолепного дня, розы сверкали в полном цветении, но мы чувствовали себя совершенно подавленными. Когда мы затем снова нырнули в постели, я услышала царапанье по стеклу, и лицо Гесслера, похожего на гнома, показалось сквозь решётку. «Мы едем в Тост», – прошептал он со значением и исчез. Казалось, что это последнее послание человека, которого с беспощадной жестокостью бросают навстречу судьбе ещё более ужасной, чем смерть, и никто ему не может помочь! Я написала на моём зеркале губной помадой – ничего другого не оказалось под рукой – место его назначения и смертельно усталая снова легла в постель. Вероятно, он хотел, чтобы Элла знала, куда он направлялся.

Наутро все магазины были опустошены. Запасы были или спрятаны владельцами, или раскуплены покупателями, накинувшимися на всё, что имелось, вследствие сообщений о грозящем распределении продуктов по карточкам.

Одна соседка навестила нас и перечислила, какие запасы угля, мыла и т. д. она уже сделала. Ольга до сих пор этим не занялась. Чтобы наверстать упущенное, срочно был забит поросёнок, который впоследствии подавался к обеду, приготовленный различными способами. Мисси и я не терпели свинины, но теперь с этим никто не мог больше считаться.

Большинство лошадей в окрестности были конфискованы, и было строго предписано затемнение. После короткого замешательства люди покорились и быстро повиновались.

Лори и я повезли художника Дунгерта, проведшего лето в домике на природе, а также его жену, его кошку и многочисленный багаж на вокзал Оппельна. Стало значительно меньше поездов, но он хотел непременно немедленно возвратиться в Берлин. Неподалеку от Тиловица мы проезжали мимо аэродрома, который был бутафорией. В поле стояли деревянные самолеты, построенные так, что казалось, они вот-вот готовы были взлететь. Конечно, сверху это выглядело убедительно. Настоящий аэродром находился где-нибудь поблизости.

«Быстрее! Пожалуйста, возьмите его! Что будет с ним на войне?» Толстый чёрный как смоль шотландский терьер приземлился на моих коленях. Мы сидели в нашем открытом автомобиле у края дороги, чтобы пропустить вереницу грузовиков и авиационных средств транспорта. Высокий молодой офицер люфтваффе поспешно нацарапал нам свой адрес на клочке бумаги и тут же умчался в своей машине. Ещё можно было разглядеть светлые волосы его водителя, как перья, высовывавшиеся из-под шлема, и вот они уже опять вклинились в колонну, и мы потеряли их из виду. Всё это произошло так быстро, что у нас не было времени вообразить во всех красках реакцию Ольги на это дополнительное усложнение домашнего хозяйства.

Мисси, Лори и я только что прибыли из Лангендорфа на польской границе. Лейтенант Бюккен возвратился, чтобы навестить нас, но едва он прибыл, как сломалась его машина. Гайя Страхвиц тогда же гостил во Фридланде. Высокий чин позволил ему разрешить Лори доставить молодого человека к своему полку, где его ждали на важное офицерское собрание. Мисси и я сопровождали её. Благодаря письменному приказу мы могли заправить машину её отца на военной автозаправочной станции, затем мы ехали через плотные войсковые колонны, которые всё ещё двигались в направлении к польской границе под палящим солнцем, может быть, навстречу разрушению и смерти в предстоящей войне.

Длинная аллея, которая вела от Штубендорфа до окрестностей Оппельна, превратилась в сплошную длинную конюшню: повсюду стояли лошади в упряжках с иголочки. В окружении золотой осенней листвы этот мирный пейзаж казался обманчиво благодушным и напоминал гравюры наполеоновских времён.

Куда ни кинь взгляд, не было видно ни одного гражданского лица, поэтому наше появление здесь вызвало некоторое удивление, но в присутствии провожатого в мундире никто не осмеливался на двусмысленные замечания. Мы приехали в Лангендорф как раз к началу конференции; присутствующие офицеры были в высшей степени удивлены видеть нас здесь и просияли от радостных воспоминаний о последней игре в «Монополь». Лейтенант Шёне был, как всегда, скромен, и мы были рады услышать, что его усердие было вознаграждено и он был повышен в чине до обер-лейтенанта.

Для обратной дороги нам был предоставлен мотоцикл с водителем. Водитель был вооружен до зубов и одет для солнечной погоды совершенно неподходяще: в дождевой плащ, который надувался за его стальным шлемом, как воздушный шар. Мотоциклист вёз нас назад сквозь плотные ряды воинских частей и транспорта. Мосты находились под охраной; все были в мундирах – кроме некоторых рабочих, ответственных за грузы на лошадях; на их жёлтых повязках было написано: «Немецкий вермахт». До недавнего времени это были крестьяне, которые теперь должны были взять на себя новые обязанности.

Приехав во Фридланд, Лори разразилась слезами, когда узнала, что она не застала звонка своего жениха Манфреда Шредера, который служил в качестве атташе в германском посольстве в Афинах. Они собирались пожениться весной, но теперь всё стало спешным. «Кто знает, сколько ещё…» – эта недосказанная мысль стала всеобщей. Лори намеревалась ехать в Грецию и как можно скорее выйти замуж за Манфреда, в случае если всё будет складываться к худшему.

Радость Ольги по поводу нашего благополучного возвращения омрачилась из-за новой собаки, тем более что она сразу же подверглась нападению старого ворчливого домашнего пса Цезаря. Наш шотландец был, однако, так очарователен, что Ольга быстро примирилась с его присутствием, правда, при условии, что он будет находиться в нашей комнате и в саду. Его имя Шерри и адрес мы попросили выгравировать на его ошейнике, который, впрочем, уже был украшен звёздочкой с эполет его владельца, обер-лейтенанта. Первые дни пёс становился почти безумным от волнения, когда слышал самолет, и мчался смотреть, приземлился ли он. Но шотландская порода собак – животные философского склада: уже спустя несколько дней он счастливо бегал за мной и начинал волноваться только тогда, когда мимо пробегал кролик. Ночью он спал на старом диване в моей комнате.

Однажды его хозяин навестил нас. Лори, которая хорошо разбиралась в знаках отличия, сказала, что он летчик-истребитель. Во всяком случае, на нем был испанский орден, и он тоже был в легионе «Кондор» во время гражданской войны в Испании. Его мнение о советских летчиках было такое: они хотя и храбрые, но их легко можно перехитрить. У них есть неприятная привычка уничтожать врага и тогда, когда он уже покинул на парашюте подбитый самолёт.

Когда он играл с Шерри, который от радости подпрыгивал в воздух на своих четырех толстых коротких лапах, как цирковой пони, его мрачное, задумчивое лицо светлело. Вскоре он должен был уехать.

Мы никогда его больше не видели. Он написал однажды, мы ответили, и это наше письмо вернулось назад с лапидарной надписью: «Пал в бою». Хотя мы его и мало знали, его смерть нас очень огорчила.

В среду, 30 августа, мы были озадачены странным смешением дат. Соседка получила свои документы о мобилизации (в качестве сестры милосердия), датированные понедельником, 28 августа, а на них было помечено: «Третий день мобилизации». Мы предположили, что с субботы, 26 августа, произошло принципиальное изменение, тогда, когда на рассвете должно было начаться наступление, как сказал нам Гайя. Друг Тео Бальтазара сообщил нам, что его полк как раз собирался открыть огонь согласно полученному ранее приказу, когда гонец принёс противоположный приказ. Командир полка хотел было уже расстрелять гонца как провокатора, и лишь с трудом удалось его убедить подождать до тех пор, пока станет известно всё точнее. Гайя Страхвиц подтвердил, что приказ не стрелять «поступил в некоторые части лишь за десять минут» до установленного ранее срока наступления.

Снова вспыхнула надежда: перед этим трудно было себе представить, что можно ещё остановить это быстро продвигающееся войско. Может быть, мы просто не знали, что в последнюю минуту было достигнуто какое-то соглашение? Напряжение стало почти невыносимым. Ольга стонала: «Вы ещё молоды, вы не знаете, что значит война. Безграничная скудость, нескончаемые смерти! И в конце концов никто не победит!».

Так как наши комнаты находились на нижнем этаже, мы положили в ящик письменного стола револьвер, чтобы защищаться от возможных грабителей, ведь мужчин в качестве защитников в этой части страны больше не было. Бюккен научил нас обращаться с гранатами. Гайя оставил нам несколько патронов на экстренный случай. Господа шутили, представляя, какими бы мы выглядели в случае нападения, – небольшой риск попадания в цель стоит удовольствия посмотреть на это.

Волна воинских частей обогнула нас и остановилась на границе. И вот опять всё стало тихо. Деревенские жители собирались маленькими группками и не знали, как им быть. Мы слышали, что поляки взорвали свои мосты. Постоянно мы слушали сообщения по радио. Вечером были объявлены ультимативные требования немецкого правительства; после этого Польша объявила мобилизацию.

Около часа ночи из Венеции позвонила Ирина и была очень удивлена, что так трудно до нас дозвониться. Она не знала, что днём мы были отрезаны от всякой почтовой и телефонной связи. Её голос звучал как из другого мира. Она рассказывала об интересных встречах, людях; возможность войны казалась там маленьким облачком на горизонте. Что бы ни случилось, она собиралась остаться в Италии.

Так как мы уже в течение многих недель не получали никаких известий от семьи из Ковно, то опасались, что родители страшно беспокоятся за нас.

31 августа было удручающе спокойным. Не слышно было ни звука, что казалось ещё более угрожающим, чем весь переполох накануне. С так называемого фронта пришло несколько открыток и писем: теперь вооруженные силы, кажется, действительно отправились в путь! Подавленные, мы бесцельно бродили по дому. Вечером по радио подробно сообщили об объявлении германского ультиматума, срок которого в действительности уже давно истёк.

В противоположность тому, что мы слышали со всех сторон об общем настроении в 1914 году, на этот раз вся страна была глубоко озабочена тем, что ей предстояло.

3

В пятницу, 1 сентября 1939 года, мы встали рано. Голоса из радиоприемника, настроенного на полную громкость, преследовали нас по всему дому. Во время завтрака мы слушали речь Гитлера в рейхстаге: «Объявление войны Польше…».

Вскоре выяснилось, что немецкое наступление уже началось сегодня в четыре часа утра! Итак, это всё же произошло, всё-таки ещё надеялись, что катастрофу можно было предотвратить. Теперь все чувствовали себя оглушёнными. Для меня это сообщение было подобно телеграмме о смерти моего брата Александра: мы восприняли этот неотвратимый факт, отказываясь ему верить, и были не в состоянии понять его значение в полной мере. Однако мы понимали, что сейчас, в данный момент, было совершено преступление и что цена его будет высокой.

На следующий день радио сообщило, что все польские воздушные силы были уничтожены немцами. В остальном мы не узнали ничего нового – кроме сообщения в письме мужа Ольги, что продвижение войск происходило «сверх всякого ожидания» быстро.

В воскресенье, 3 сентября, в одиннадцать часов утра Англия объявила Германии войну. Это был ужасный удар, так как каждый надеялся, что Великобритания всё-таки не вступит в войну.

Никто не мог подумать, что Гитлер воспользуется святыми для англичан выходными днями. Его молниеносные нападения на соседние государства происходили постоянно по пятницам, так как он рассчитывал на то, что английские политики проводили выходные дни за городом и теряли драгоценное время для принятия решений. Его знание британских привычек, очевидно, не выходило за рамки этого предположения.

На следующий день английские самолеты были обнаружены над Голландией: это были первые признаки недружелюбия на Западном фронте. Говорили, что самолёты были потеснены противовоздушной обороной. Во всяком случае, всё ещё не было объявления войны Францией, и итальянцы тоже держались тихо. По этой причине вновь вспыхнула слабая надежда: может быть, переговоры продолжались за кулисами? Но в четверг, 5 сентября, французы присоединились к англичанам. Спустя три дня после вторжения в Польшу немецкие войска стояли уже у Варшавы!

В воскресенье, 17 сентября, Советы перешли восточную польскую границу. Они подождали, пока немцы сделают за них грязную работу. Немецкое радио оправдывало их вторжение как необходимость защиты Западной Белоруссии. Этот бедный народ оказался теперь в огромных клещах между нацистами и коммунистами.

В тот день, когда началась война, из Афин позвонил Манфред Шредер. Он попросил Лори приехать к нему немедленно, чтобы они сразу же поженились. Ольга разразилась слезами, так как не могла решиться поехать вместе с дочерью. Лори же, напротив, была счастлива уехать и очень взволнована предстоящим замужеством. Немецкий посол в Афинах принц Эрбах и его жена-венгерка были милыми людьми и уверяли Ольгу, что они будут опекать её дочь.

Так как Лори собиралась выйти замуж за дипломата, она должна была доказать своё арийское происхождение, свою родословную и представить ещё бог знает какие документы. Когда всё уже было готово, ей сказали, что согласно новому предписанию она должна затребовать специальную выездную визу, чтобы иметь право покинуть Германию, а местный бургомистр такой визы дать ей не мог. Когда она позвонила в Берлин, то узнала, что эту печать могут поставить в Вене при пересадке.

Наконец Лори покинула нас 12 сентября в шесть часов утра. Прощание, полное слёз, – но она была счастлива своей будущей новой жизнью и выглядела сияющей.

В России в 1918 году картины, драгоценности и прочее сдавались в банковские сейфы для сохранности, где позднее легко были конфискованы обанкротившимся коммунистическим правительством. Поэтому мы дали Ольге совет забрать свои драгоценности из Берлинского банка и хранить их лучше у себя. Я предложила ей съездить за ними. Этой поездке суждено было стать первой из моих многих трудных и полных приключений поездок военного времени.

Во время долгого путешествия в столицу поезд много раз останавливался, чтобы освободить путь для длинных грузовых составов, которые были нагружены разбитыми грузовиками и раздавленными, как тонкая фольга, танками, – первые отбросы военного вторжения. Над крупными городами, такими как Бреслау и Франкфурт-на-Одере, кружили самолёты; на вокзалах толпились военные и водители поездов в красных фуражках и красивых новых голубых мундирах с красными обшлагами. Они ждали отправки в Польшу, где их должны были по отдельности распределить по вокзалам, чтобы там внедрить совершенный порядок рейха.

Наконец мы прибыли в Берлин. Уже чувствовалось, что настроение в городе изменилось, с тех пор как я уехала отсюда несколько недель назад. Зенитки были установлены на многих общественных зданиях и фабриках. Казалось, над городом опустилась серая пелена. Кроме официальных средств транспорта, военных машин и звенящих, скрипящих, грохочущих трамваев, движения было мало. Люди спешили по улицам, таща бесформенные тюки багажа.

Я остановилась в квартире Ольги, но так как окна в ней ещё не были затемнены, мне пришлось, не пользуясь светом, бродить по неосвещённым помещениям; в утешение мне, впрочем, здесь было нечто из области роскоши: вода в ванной была горячая, как кипяток. Во Фридланде из-за экономии угля и выдачи его по карточкам мы уже в течение многих недель не могли принимать горячую ванну.

Весть о том, что я опять здесь, быстро распространилась в кругу друзей и знакомых, и моё пребывание в городе было сразу же распланировано. Машины дипломатов ценились теперь высоко; их счастливые обладатели, сознавая свое неожиданное преимущество, трогательно пытались помочь другим. За мной заезжали, чтобы отвезти на ужин и потом привозили через Груневальд домой. Улицы, освещённые холодной полной луной, были тихи, покинутые, как никогда.

От завтрака я вынуждена была отказаться, поскольку мои последние продовольственные карточки кончились в день моего отъезда, а уничтожать запасы в доме я не хотела. Автобусное движение в Берлине было значительно сокращено, поэтому мне потребовался целый час, чтобы добраться на обед до отеля «Адлон». Я с облегчением вздохнула, когда сразу же нашла своих друзей, пригласивших меня сюда, так как зал был уже переполнен: я увидела многих знакомых, людей из дипломатического корпуса и правительственных кругов, сидевших вперемешку с известными артистами и элегантнейшими дамами берлинского общества, всё ещё спешащими, по-видимому, от одной вечеринки к другой. Несмотря на характерный звук многоголосья, звон тарелок и ходьбу кельнеров, атмосфера в зале показалась мне напряженной и подавленной; в большинстве разговоров звучала обеспокоенность.

Вторжение в Польшу здесь оказалось ужасным образом совсем незамеченным. Весь интерес сосредотачивался на приближающейся битве на Западе. Я чувствовала себя так, словно свалилась с Луны. Мои сверстники реагировали иначе. У меня было впечатление, что старшее поколение мыслило преимущественно цифрами и математическими выражениями, что производило на меня удручающее впечатление. Может быть, в Берлине этот способ оценки вещей был потому более ярко выражен, что надвигающиеся трудности теоретически были преодолимы и люди пытались, отодвигая проблемы в область абстрактного, продолжать прежнюю жизнь.

Мы с моей подругой Ренатой Ностиц, которая недавно вышла замуж за барона Вальдхаузена, договорились о встрече. Она выглядела очаровательно и элегантно: её каштановые волосы были подстрижены «под пажа» и обрамляли её лицо мадонны с правильными тонкими чертами и таинственной улыбкой готических дев. Её мужа спустя день после свадьбы призвали в армию, у неё оставалось мало надежды увидеться с ним в ближайшем будущем. Начальник протокольной службы убедительно объяснил ей, что война, безусловно, продлится долго, потеря в несколько тысяч убитых в Польше – ничто по сравнению с ожидаемыми потерями на Западном фронте и т. д. и т. п. При этом громадный рыжий барон выглядел столь важным, что его грохочущие утверждения получили ещё больший вес, так что бедная Рената чуть не расплакалась.

Какое счастье, что в это время мы не знали будущего! Мы не могли знать, что муж Ренаты скоро погибнет, что потери, которые предвидел барон, будут исчисляться миллионами и что страданий и горя у всех будет неисчислимо больше, чем этого мог опасаться даже самый заядлый пессимист.

Следующие часы я посвятила тому, чтобы отправить огромные чемоданы Ольги во Фридланд. Это было трудное дело: мне надо было заказать такси, найти нужное направление в тёмных вокзалах; один чемодан вдруг раскрылся, когда его взвешивали, но наконец все было уложено и отправлено, и я была свободна от заботы и ответственности. На следующее утро поехала в банк, где мне вручили большой квадратный чрезвычайно тяжёлый чёрный ящик, содержащий драгоценности Ольги. Обратная поездка была напряжённой и долгой. Я не осмеливалась ни на минуту оставить свой груз и не решалась спать. Совершенно измученная, я вышла наконец из вагона в Оппельне не там, где следовало; один приветливый солдат отнёс мои вещи к другому перрону, чтобы я могла сесть на поезд на Ламбсдорф. Элла, Мисси и обаятельный пес Шерри встречали меня, сияя от радости. Им удалось организовать машину на короткую поездку к дому, и большие чемоданы из Берлина были погружены.

Вечером после ужина Ольга распаковала свои «фамильные драгоценности», которые действительно были великолепны. Мы рассматривали их, полные восхищения, поворачивали во все стороны и обнаруживали в ящике целые слои великолепнейших украшений, многие из которых были русского происхождения. Некоторые из них были отложены в сторону – для Лори, и Ольга попросила меня нанизать на ниточку русские яички работы Фаберже, перед тем как всё было опять упаковано и пока спрятано.

Мисси и я закончили курсы Красного Креста во Фридланде вместе с женщинами и девушками из сельской местности. Учебный материал был подперчен хорошей долей расовой теории и теории наследственности. Таблицы убедительно доказывали, какие пагубные последствия неизбежны, если преступник женится на слабоумной или «асоциальной» (очень растяжимое понятие) женщине. Нежелательный результат такого союза был обозначен на схеме маленькими полосатыми чёрно-белыми фигурами, полосы обозначали раннюю смерть. Следующие фигурки изображали потомство преступников. Затем простой проектор бросал световое изображение на стену: это была пара – жирный мужчина и такая же женщина, которых сопровождал не ребёнок, а большой чёрный пудель. Этот учебный материал должен был иллюстрировать практикуемый, по-видимому, богатыми контроль за рождаемостью. Пудель выглядел таким же откормленным и на шее у него был даже бант. Но это изображение не могло ведь действительно доказать, что у толстой пары не сидело дома одиннадцать детей!

Затем показали изображение различных расовых типов: сначала идеализированный северный прототип – холодный, красивый, с жёстким, стальным голубым взглядом – соответственно официальному вкусу времени, такой, какой можно было тогда найти во всех видах изобразительного искусства; берлинцы дали таким изображениям кличку «задница со шпагой».

Романские варианты белой расы ещё признавались – как подтверждение союза с Италией. После этого на экране появились африканцы и азиаты, за которыми следовала печальная карикатура на семитский или еврейский тип, изображённый в стиле нацистской газеты «Штюрмер». Последний световой кадр показывал кривоногое безлобое чудовище с косматыми бровями, ослиными ушами, высокими скулами, косыми глазами и мрачным взглядом. Класс делал предположения: «Монгол? Убийца?». Учитель раздражённо ответил: «Нет, нет, это русский!».

Ученицы, сбитые с толку, смотрели на нас. Мы сидели в первом ряду, были выше, стройнее и с более светлыми, чем у всех в комнате, волосами; классический профиль Мисси и без того трудно было определить какой-нибудь классификацией. Неуверенно прозвучал вопрос учителя: «Вы, конечно, скандинавского происхождения?» – «Ни в коем случае, мы из поколения в поколение со всех сторон русского происхождения». Удручённое молчание.

Этот диапозитив больше не показывался. Это была наша первая встреча с преступной идеологией Розенберга и компании.

Лейтенант Бюккен проделал длинный путь из Берлина, чтобы навестить нас, и провел три дня своего восьмидневного отпуска во Фридланде. Мы опасались разочаровать его известием об отъезде Лори и её замужестве, но оказалось, что он и без того очень рад приезду, так как считает Фридланд своей второй родиной, а Ольгу, нас и наших собак – своими хорошими друзьями. Для него польский поход не был прогулкой; с глубоким состраданием говорил он об измученной стране и о спасающемся бегством населении.

«Нам придётся горько платить за это, так как мы там ничего не потеряли», – заметил он мрачно.

По-видимому, он немало выстрадал в тяжелейших сражениях, он рассказал нам, что двое его лучших друзей погибли при осаде города Кутно. Список погибших – на польской стороне он был ужасно длинен – с особой очевидностью становился трагически реальным, когда в него попадал кто-либо из друзей или знакомых.

Почта опять начала работать и принесла нам неспокойные известия о нашей семье в Ковно. По объяснимым причинам все опасались советского вторжения в Литву, которое вынудило бы семью к новой эмиграции, и даже без предупреждения. Георгию был выдан паспорт: дурной знак, так как он достиг призывного возраста, когда поездки за границу обычно запрещались. Выдача паспорта означала, что литовцы отказывались от дальнейшей ответственности за его безопасность.

Мама уже собиралась ехать с ним в Берлин, папа должен был приехать позже. Так как нам грозило карточное распределение продуктов и воздушные налеты, мы пытались убедить её переселиться в Италию, где Ирина могла бы подготовить всё для её пребывания там. Мы бы отсюда могли помогать семье.

Мама писала, что многие поляки бежали в Литву, чтобы избежать двойного нападения: с одной стороны немцев, с другой – русских. Граф Тышкевич, наш бывший сосед в Литве и друг семьи, которого родители в последние годы больше не видели, так как отношения между Польшей и Литвой были очень напряженными, добрался недавно с семьёй до Ковно. Они на лошадях бежали по горящим деревням, покинув свои галицийские имения. Граф управлял повозкой, имея в одной руке револьвер, в другой поводья, и так добрался до границы.

Радзивиллы и многие другие были доставлены в Россию. Происходило всё так, словно стрелки часов опять повернули назад, в 1918 год! Несвиж, их имение, знаменитое своей великолепной библиотекой, было разграблено. И хотя в такие времена материальные ценности имеют второстепенное значение, тем не менее было больно слышать об этом бессмысленном разрушении.

Граф Шуленбург, который всегда опекал меня и Мисси и позднее стал другом всей семьи, рассказал нам о ходе операции по освобождению Радзивиллов.

Он был тогда послом в Москве и однажды получил лаконичную телеграмму: «Интересуюсь судьбой князя Радзивилла. Рейхсмаршал Геринг».

Он спрятал бумагу в свой личный сейф и объявил министру иностранных дел Молотову, что правительство рейха требует немедленной выдачи всех членов семьи Радзивиллов. Молотов ответил, что он даже не знает, в каких лагерях они находятся, на что Шуленбург ответил: «Нет, пока они ещё не находятся там под номерами, вы сегодня это должны ещё знать».

Стремясь строго придерживаться всех договоров с Германией, чтобы не дать никакого повода к войне, советской стороной было удовлетворено и это требование; все Радзивиллы, включая и их родственников, вошедших в семью по браку, были собраны вместе и отправлены на другую сторону границы (принц Эдмунд Радзивилл находился уже на пути в Катынь, где тысячи польских офицеров ждал выстрел в затылок убийц из ГПУ). Королева Италии, которая также просила об их выдаче, позднее взяла семью под свою защиту.

После свершившегося освобождения посол получил гневный запрос из Берлина: по какому праву он заступился за польских подданных?

Шуленбург сослался на телеграмму Геринга и сухо добавил, что «в этой стране нельзя тянуть с такими вещами и что ему было также неясно, о каком Радзивилле шла речь…».

Нам он сказал: «Конечно, я знал точно, что речь шла о князе Януше, у которого Геринг был на охоте, но я трактовал эту телеграмму так широко, как это только было возможно…».

Советские солдаты заняли казармы Вильно. Они забрали кровати из больницы, скидывая больных прямо на пол. Затем они потребовали от литовцев машину скорой помощи. Испуганные литовцы не хотели иметь неприятностей с соседями и тотчас же предоставили им машину с шофёром и сестрой милосердия. Когда сестра и шофёр не возвратились, обеспокоенным литовцам было сообщено, что Советам они оба срочно нужны. На возражения литовской стороны, что водитель женат и дома у него жена и дети, пришёл ответ: он может найти в России новую жену и иметь с ней других детей.

Советские войска всё ещё контролировались комиссарами и чрезвычайно подозрительно относились к немцам.

Что касалось нас, то война разразилась в самое неподходящее время. Мы были разлучены с нашими родителями и Георгием, которые жили в Литве. Наша старшая сестра Ирина жила в Италии, все наши родственники и друзья детства были рассеяны по Франции, Англии и Соединенным Штатам Америки. Уже спустя несколько месяцев после смерти Александра мы спрашивали себя, не избежал ли он таким образом худшей участи. Годом раньше, когда над Европой распространилась волна военного психоза, мысль о том, что он прикован к санаторию в Лозанне, сводила его с ума.

Ольга не хотела отпускать нас, но ощущение того, что, оставаясь во Фридланде, живешь на периферии событий, было для нас невыносимым. Кроме того, жизнь заставляла нас зарабатывать, так как с закрытием границы мы оставались совсем без финансовой поддержки. Найти место службы было бы легче в Берлине, хотя мы не были уверены, что сможем получить в новых условиях право на работу. Нам было ясно также, что мы должны избегать всего, что нас – в Германии или за границей – могло бы компрометировать.

Ольга настояла на том, чтобы в Берлине мы жили в её квартире, где могли бы начать жизнь в столице и оглядеться. Она объяснила это так, словно этим предложением делает приятное и себе; следовало предвидеть, что необжитые помещения могли быть опечатаны.

4

Прибыв в Берлин, мы уютно обосновались в одной из комнат большой квартиры Ольги на площади Оливар. Вскоре мы переехали в три крошечные комнаты в нижнем этаже здания на Штейнплац, которое имело преимущество солидной постройки. Несколько каменных арочных перегородок могли быть надежной защитой в случае бомбардировок. (Тем не менее к концу войны здание было полностью разрушено, но к тому времени мы уже выехали из него.)

Зима 1939/40 года была отчаянно холодной. Это была первая из четырёх страшных военных зим, когда казалось, что всё сговорилось, чтобы сделать жизнь людей ещё более жалкой, чем это могла сделать лишь одна война. Система распределения продуктов по карточкам работала хорошо, и всё, что полагалось каждому, выдавалось – если даже это было лишь одно яйцо. Качество пищи резко снизилось: некоторые продукты были заменены эрзацами – остроумным изобретением военного времени. Распространенная тогда шутка гласила: «Война кончится лишь тогда, когда союзники будут есть крысиное мясо, а мы его эрзац».

Немецкую кухню и в хорошие времена не часто можно было назвать особо изобретательной или необыкновенно вкусной, а ограничения, вызванные войной, довели до исчезновения и немногие хорошие национальные блюда, а продукты, предназначенные для всеобщего употребления, стали выглядеть всё подозрительнее и иметь странный вкус. Мясо было по преимуществу конским, впрочем, многие французы без раздумий питались кониной, и, может быть, действительно отталкивающий сладковатый вкус этого мяса был лишь делом привычки. Плохо было то, что никогда нельзя было знать, какое мясо подавалось: собачье, кошачье или крысиное. Чтобы замаскировать исходный продукт, его обрабатывали и подавали в форме твёрдых серых кусков, плавающих в клейкой жиже, которая иногда меняла цвет, но никогда – вкус. Особенно отвратительным блюдом в меню был так называемый жареный рыбный биток – не рыбный, не жареный, но все же биток: кашеобразная смесь, неопределяемый вкус которой был смягчен переваренной размельченной брюквой, «кольраби по-бюргерски».

Сладкое блюдо состояло обычно из искусственно оформленного пудинга в радостных ботанических красках, который эластично катался по тарелке. Картофель и овощи скоро начали выращивать повсюду: в крошечных садах, в цветочных горшках, даже в ванне. Изобретали салат из одуванчиков и других считавшихся до сих пор непригодными для еды растений, делали шпинат из крапивы, кофе из желудей, пока наконец и жёлуди не стали дефицитом. На некоторых балконах собирали урожай табака; фрукты зимой, казалось, исчезли совсем; несмотря на дружбу с Италией, нигде нельзя было найти ни одного апельсина, а вот вино можно было получить легко – оно помогало справиться иногда с каким-нибудь вызывающим отвращение блюдом. Часто мы «спасались» в итальянской траттории, так как там – о чудо! – была отличная паста-шута[5] и овощи. Мы слышали, что в некоторых оккупированных странах было ещё хуже, но приготовление блюд должно было быть, вероятно, аппетитнее.

Текстильные изделия, которые скоро получили прозвище «немецкий лес», так как целлюлозные волокна заменили хлопок и шерсть, распределялись по определенной системе пунктов: от покупки блузки до соответствующего количества салфеток для мытья посуды. Шляпы не подпадали под распределение и предоставляли творческому духу их ещё не исчезнувших изобретателей полную свободу. Будущее представлялось на какой-то миг не столь уж безрадостным, если к чёрному платью косо над глазом можно было водрузить нечто художественно и с фантазией выполненное, украшенное вуалью и перьями.

Вечером темнота, как саван, окутывала неосвещенные улицы. Карманные фонарики, снабжённые самозарядным устройством, служили также и предупреждающим сигналом, если кто-нибудь приглушёнными шагами приближался по снегу. Несмотря на то что любое нападение или воровство строжайше наказывалось, было всё же небезопасно идти домой одной в темноте.

Немцы так легко отдаются послушанию, как другие – теплу и уюту постели. Когда настаёт безумие порядка, то любая импровизация становится преступной и любой член общества блюстителем порядка. Так, теперь при малейшем нарушении строгих предписаний какой-нибудь поднятый вверх палец уже вполне мог являть собою реальность угрозы, так как каждый мог неожиданно стать эрзац-полицейским и указывать другому на нарушение, если вдруг, например, лучик карманного фонарика был немного ярче положенного, или если ступеньки перед домом не были чисто вычищены от снега, или если выходили из очереди, или если делали это и не делали того…

Общая удручённость по поводу объявления Гитлером войны уступила место волне восторга после удачного молниеносного польского похода; этот восторг ещё более усилился из-за пассивного ожидания союзников на Западе. К тому же, добавилось чувство облегчения у тех, кто всё пережил безболезненно и не потерял никого – ни сына, ни брата, ни мужа.

В общем и целом – так думали многие – это было волнующим приключением, в котором военные операции протекали как по заказу.

С другой стороны, нападение на Польшу вызвало тревогу и опасения, которые нельзя было заглушить мыслями о долге перед Отечеством и дисциплиной. Многие пережили жестокую правду войны, ощутив её в непосредственной близости: разрушенные города, люди, заживо погребённые в подвалах, под обломками зданий, которые рушились, как карточные домики; беженцы, бегущие через горящие деревни.

Кто думал так, имел единственное желание – мира. Когда мир становился все невероятнее, многие возлагали за это ответственность точно так же на союзников, как и на Гитлера, что было неразумно…

«Германия должна проиграть в этой войне, иначе нас постигнет ещё худшая судьба, чем поражение», – говорила наша подруга Елена Бирон. Трое её братьев были в вермахте, и, хотя уже тогда некоторые выражали такое же мнение, нас всё-таки удивляло, что она утверждала это с такой настойчивостью. Елена была на несколько лет старше нас и видела вещи намного яснее, так как у неё было много друзей в Польше и она знала, что происходило за кулисами.

«Западные страны должны были удержать Гитлера ещё в прошлом году. Они так и не поняли, что наци стремились к власти не потому, что это было плохо или хорошо для страны, они просто хотели власти и мобилизовали для этого самые тёмные силы Германии, – добавила она. – Немцы склонны к тому, чтобы молиться ложным богам. Если они вдруг стали одержимы миссионерской идеей, ничто их уже не сможет удержать. Наци перепутали все понятия о добре и зле. Они пользуются тем же оружием, что и коммунисты: сначала искажение фактов, затем ругань, затем изоляция и, наконец, смерть. Генерал Бломберг был вынужден жениться на своей возлюбленной, чтобы потом из-за этого быть уволенным; генерал Фрич был сначала обличён в гомосексуализме, а затем разжалован. Теперь они распространяют ложь о евреях и поляках, завтра на очереди будет церковь, а потом все, кто стоит у них на пути, особенно люди, как мы. Геббельс уже называет нас „международной сволочью“. До тех пор пока мы не проиграем войну, это не прекратится».

Мы верили ей, но для нас было уже поздно попасть на Запад. «Повязаны одной веревочкой», – эта пословица, казалось, очень точно определяла наше будущее.

Наш статус белых русских в глазах наци становился всё более неоднозначным, но так как недавно заключенный союз с Советами по всей стране вызывал недоверие, к нам, в общем, относились дружелюбно и с пониманием.

Берлин военного времени стал для многих молодых людей из отдалённейших провинций бывшей «Священной Римской империи немецкой нации» главным притягательным местом: здесь они чувствовали себя так или иначе вновь едиными в Третьем рейхе. Тут и там ты наталкивался на австрийские, славянские, итальянские, венгерские и даже французские фамилии. Многие из них были так же, как и мы, против режима и чувствовали себя в нём потерянными. Может быть, дружба с нами давала им чувство, что они принадлежат к восточной культуре, наследниками которой были и они и которая была главной целью геббельсовских ядовитых подстрекательских речей.

Таким образом, мы повсюду встречали помощь. Внутри определённых групп царило настроение доверчивого умалчивания, которое позволяло каждому выражаться свободно, без страха доноса. Это смягчало угнетающее чувство подавленности. Кроме того, невозможно долго жить в страхе; жизнь продолжается, что бы ни случилось.

Сначала мы собирались, как Елена, работать в Красном Кресте. Это казалось нам нейтральнейшим занятием, какое можно было иметь и которое позволяло бы помогать там, где была нужда. При этом для нас не имело значения, из какой страны были эти многочисленные несчастные молодые люди, которые вооружались, чтобы убивать друг друга.

Однако было не так просто, как мы это себе представляли, получить такое место, так как мы не могли позволить себе роскошь неоплачиваемой работы. К тому же в скором времени нам предстояло поддерживать мама и Георгия, приезжающих в Рим. Всё усложнялось ещё и тем, что власти (нацисты) национализировали Международный Красный Крест и низвели организацию до привеска вермахта; это означало, что сотрудники Красного Креста мобилизовывались и назначались партией. Если бы началась война с Россией, о чём уже шли разговоры, то мы бы попали в адский круг.

Большим преимуществом для нас было то, что мы были вместе. Мы могли заменять друг друга, и, так как наши голоса звучали очень похоже, по телефону решались некоторые трудные дела.

Профессионально мы были довольно неопытны, особенно это касалось немецкого языка, но мы имели знания в стенографии и машинописи и превосходно владели несколькими иностранными языками; поэтому мы с оптимизмом начали поиск работы.

Через друга одного из наших друзей мне предложили место в информационном отделе Министерства иностранных дел. На следующий день я должна была принять это место или отказаться от него. Несмотря на осторожные попытки разузнать о содержании работы, я получила лишь уклончивые мнения по поводу. Никто не хотел компрометировать себя открытым ответом. Тут я вспомнила об одном дипломате, фон Брайски, которого недавно встретила, и он внушил мне доверие. После сложных телефонных поисков мне удалось его найти. Мы встретились поздно, после ужина в фойе отеля «Кайзерхоф», сели подальше в угол и тихо разговаривали.

Он посоветовал быть особенно осторожной, и его предостерегающие советы оказались позднее чрезвычайно полезными. Прежде всего в договоре не следовало упоминать русский язык, так как отношение Германии к Советам становилось всё более угрожающим. Кроме того, не подписывать ничего, что бы позволяло мне заглядывать в документы с грифом «Секретно» или «Строго секретно». Лишь документы с пометкой «Доверительно» неопасны. Так как всё равно всё было «доверительно», это означало немного. Затем он заверил меня, что Хааг, который мне предложил это место, надёжный человек. Однако шеф отдела, Клаттен, является ужасным типом. В этом же отделе работают несколько порядочных людей, но я должна держаться подальше от министерства, следовательно, подальше от Риббентропа.

Лишь позднее я поняла, какой хороший совет я получила, откуда мне было уже тогда знать, что на всяком месте работы в правительстве идёт скрытая борьба за власть. Тот факт, что мы, свежие и совершенно ничем не обременённые молодые русские эмигрантки попали в Берлин и лишь недавно прибыли из Франции, делал нас в глазах многих, уже бывших в заговоре против режима, намного более надежными, чем если бы это были обычные секретарши.

То же самое касалось и молодых девушек, происходивших из привилегированных классов, которые уже в силу своего воспитания казались менее склонными поддаться нацистскому жаргону или завязывать сомнительные политические знакомства.

На следующее утро контракт должен был быть подписан. Хааг составил для этого его проект. Я должна была только делать переводы, читать иностранную прессу и лишь в общих чертах докладывать об этом. Затем я впервые встретилась с пресловутым Клаттеном, руководителем отдела. Среднего роста, с покатыми плечами, он был совершенным воплощением вялого, мягкого типа. Его инфантильное розовое лицо, рыжие патлатые волосы и блёклые узкие глаза подходили к его губчатому, невыразительному рукопожатию. «Хайль Гитлер! – вопил он при каждом удобном случае. – Хайль Гитлер!».

По отношению к Хаагу он вел себя просто нахально, нагло, тот же оставался изысканно вежлив – если и с презрительным оттенком, – и с растянутым произношением и ничего не значащими выражениями типа «да, да», «итак», «а стало быть» обходил возможные подводные рифы.

Моя работа была лёгкой. Хааг, который не относился к моему отделу, часто навещал меня, чтобы посмотреть, как я справляюсь, и использовал для этого такие поводы, как, например, что он якобы хотел дать для чтения или перевода газету.

Однажды утром он осторожно закрыл за собой дверь, поднял предостерегающе палец и приблизился к моему столу. Затем показал маленький листочек бумаги, который спрятал в правой руке. «Сегодня утром в Ваш телефонный аппарат вмонтированы микрофоны», – было написано на этом листке. Я уставилась на него, разинув рот, пока он разрывал листочек на мелкие кусочки.

Когда я встретила его вскоре после этого на дипломатическом обеде, он рассказал мне, что пакет зернового кофе, который он положил в сумку электрика, позволил ему получить эту полезную информацию. Кофе имел тогда ценность золота. Даже небольшими дозами он творил чудеса. Кофе представлял собой средство обмена, наркотик и вообще помогал поднять дух.

К моему непосредственному шефу Мёльхаузену я испытывала отвращение с первого дня. У него была восточная внешность: кожа оливково-зелёного цвета, яйцеобразное лицо, на которое спадали чёрные, уже с проседью, пучки волос; в уклончивом взгляде его влажных глаз было что-то крысиное. При ходьбе он ступал плоскостопно, не сгибая колен.

Наша вынужденная совместная работа, обусловленная обстоятельствами, оказалась не слишком удачной, но мои надёжные знания языков были, очевидно, необходимы, чтобы обеспечить его собственное место. Время от времени он совершенно неожиданно уезжал за границу, чаще всего во Францию. Когда он возвращался и привозил чемоданы, наполненные контрабандными товарами, то закрывался в своей комнате и, судя по шуму, доносившемуся из неё, занимался там своей добычей.

Так как дом, где размещалось бюро, был раньше частным особняком, в нём была и ванная комната, находившаяся рядом, и часто можно было слышать, как он плескался в ещё пригодной для пользования ванне. Уголь и отопление предоставлялись за счёт государства и были поэтому в неограниченном количестве.

Но даже эти омовения, казалось, не могли улучшить его склизкую внешность. Вероятно, он чувствовал мое отвращение: «Заметно, что вы недостаточно интересуетесь своей работой. Вы живёте здесь, как птичка в золотой клетке». – «Может быть, это и клетка, но ни в коем случае не золотая», – ответила я.

5

Мама стояла на перроне вокзала, окутанная клубами пара, махая нам уже издалека зонтом и палкой, связанными вместе, которые она держала в руке, окружённая вещами, которые холмиком громоздились вокруг неё. Георгий пошёл искать носильщика, тележку или и то и другое.

Где бы ни находились мама, даже после многодневной, изматывающей поездки на твёрдых сиденьях, она сразу же создавала вокруг себя настроение довольства и доверия. Рядом с ней ты чувствовал себя защищённым, более того – увлекаемым ввысь. Она занимала окружающих до изнеможения, но никогда не наводила скуку и не лишала бодрости.

Когда наше маленькое шествие прокладывало себе путь сквозь толпы народа в направлении стоянки такси, даже мрачный вокзал, казалось, засветился. Мы были рады оказаться опять все вместе, хотя и причина этой встречи была грустная. У нас было много чего рассказать друг другу и собрать воедино все разрозненные впечатления и переживания последнего времени.

Когда советская удавка затянулась вокруг Литвы, папа решил отправить сначала маму и Георгия. Если бы обстановка обострилась, ему было бы легче действовать одному. Эта вторая эмиграция не произвела на мама никакого впечатления – рок, который повторяется, действует ошеломляюще лишь в первый раз.

Собравшись за столом в большой старомодной кухне нашей квартиры у единственного высокого затемнённого окна, мы окунулись в оживлённую беседу.

Несмотря на напряжённость дружественных отношений с Советской Россией, мама всё ещё верила в «антикоммунизм» Гитлера и считала наци партией правых. Мы пытались объяснить ей, как похожи были оба режима, так как оба они основывали свои догмы на низменнейших инстинктах человека, приукрашивая их звучными лозунгами. Мы рассказали ей о гибельных слухах в Берлине, о которых в другом месте никто ничего не слышал, и о том, как надо быть осторожным в разговорах, прежде чем начнёшь говорить, так как гестапо усердно училось у своего подобия – ГПУ.

Один свидетель рассказал нам как раз, что Сталин, в то время как Риббентроп подписывал договор с Советской Россией, попросил немецкого фотографа жестами, чтобы тот сделал общую фотографию обоих представителей каждой из двух тайных полиций. А затем он с коварной улыбкой наблюдал за исполнением своей просьбы.

После недавно перенесённого тифа Георгий стремительно вырос и похудел. Наших продовольственных карточек было недостаточно, чтобы утолить голод бурно растущего юноши, который за один раз проглатывал невероятное количество еды.

Несмотря на это, нам было грустно, что вскоре они с мама должны будут уехать, на этот раз в Италию; по пути они собирались навестить Ольгу в Силезии. Кто мог предположить, сколько продлится разлука на этот раз?

Хотя мы были семьёй неутомимых письмописателей, тем не менее даже подробные письма не могли заменить живой беседы. В письмах мы пользовались намеками и довольно прозрачными обозначениями, наивными, конечно. Так, например, «дядя Джо», «Герман», «тетя Марта» означали соответственно Сталина, Гитлера, Муссолини, а информацию о событиях мы переводили в описания погоды, например: «Мы опасаемся, что Вам надо подготовиться к наступающему холоду» (в мае!).

На случай если бы у нас возникли неприятности с гестапо, мы с Мисси решили заменять друг друга, чтобы выиграть время. Какое время, для чего и заменять до какого момента? Впрочем, додумывать до конца этот вопрос мы не осмеливались.

Как-то одна девушка, которая работала в отделе цензуры и которую я встретила на одной вечеринке, сказала мне, какое интересное письмо написала мне мама, многие неизвестные для неё до сих пор факты обогатили её знания истории. Возмущённая её бестактностью, я ответила: «Плохо уже и то, что личные письма читаются, но ещё хуже, если об этом ещё и рассказывают другим».

Однажды утром почта доставила нам сложенный лист бумаги отвратительного желтоватого цвета. Это было предписание Мисси явиться в главное представительство гестапо на улице Принца Альбрехта. И хотя этот адрес не имел ещё того ужасного звучания, которое он приобрёл после покушения 20 июля 1944 года, мы тем не менее почувствовали себя очень неуютно.

Вместо Мисси в назначенное время пошла я. Когда я вошла в большое цвета хаки прокаженного вида здание, должна была на листке бумаги пометить точное время моего прихода. Я попыталась принять совершенно равнодушный вид, но сразу же почувствовала себя низведённой до безличности номера.

По блёкло-коричневой лестнице я поднялась наверх, прошла по лабиринту переходов, в которых шаги отдавались гулким эхом и где справа и слева было много дверей, и наконец попала в клинически голую комнату ожидания. Было названо имя Мисси.

За столом безликой комнаты сидел такой же чиновник в очках. На его столе громоздились папки, перед ним лежала одна открытая, в которую он то и дело заглядывал. Я попыталась подавить трусливую льстивую улыбку и не чувствовать себя кроликом перед удавом. Беглый взгляд на стол всё прояснил: я узнала характерный заостренный почерк мама. Стало всё ясно: причиной приглашения были письма мама.

Я подробно объяснила, почему я тут вместо своей «лежащей в постели» сестры, которая не смогла прийти из-за температуры и гриппа. Последовал набор вопросов: «Кто тот?», «Кто этот?», даже: «Кто такой Герман?». (Про себя я подумала, что он мог бы и сам догадаться).

Я выдумала родственника, который жил за границей и недавно заболел, и добавила: «Моя мама имеет в виду его в своём письме, так как она держит нас постоянно в курсе его состояния здоровья». Рассердившись, он спросил: «Почему вы считаете, что мои вопросы касаются письма вашей матери?» – «Она спрашивала в последнее время, почему её письма не доходят до нас, и вот я вижу, что одно из них лежит на вашем столе. Может быть, я могу его прочитать?» – «Оно будет доставлено вам почтой», – сказал он, теряя самообладание. Это было всё. Какое облегчение!

Из Италии мама не могла понять разницу в «климате» между режимами Гитлера и Муссолини. Итальянцы, как прирождённые индивидуалисты, не так-то просто принимали все предписания; своё неприятие немецких союзников и войны они выражали так открыто, что мы, живущие под господством наци, и не могли себе этого представить.

Когда наконец наступила весна, то пахнущий свежестью утренний ветер приносил – часто после бессонных ночей – новые жизненные силы и надежду. Кусты сирени пробивались через высокие ворота, и слышны были голоса детей, идущих в школу, в то время когда мы спешили в своё бюро по каштановой аллее. Берлинские шарманщики переезжали с одного места на другое, и мелодии вальсов, раздающиеся из пёстро раскрашенного ящика, получали вознаграждение – пфенниги сыпались из всех окон.

Я часто навещала своих подруг Луизу Вельчек и Луизетту Квадт, которые работали поблизости. Их бюро, расположенное в первом этаже, находилось рядом с бюро их непосредственного шефа, дипломата Иозиаса фон Ранцау, и выходило в сад. Луиза Вельчек недавно приехала из Парижа, где её отец, немецкий посол, часто находился в раздоре с режимом, так как он никогда не боялся открыто выражать своё мнение. Старая чиновничья иерархия ещё, видимо, существовала, хотя шаг за шагом всё более вытеснялась новой.

В мелодичных голосах Вельчеков слышна была интонация иностранного языка. Изящная, нежная, как цветок, Луиза была одинаково любезна со всеми. У неё были сказочно красивые платья, и мы просили её описать нам подробно, какие вечерние туалеты носили в Париже в прошедшую зиму. При этом мы не испытывали никакой зависти: где и когда можно было бы снова увидеть когда-нибудь такие роскошные и романтические творения?

Однажды я не выдержала и сказала Ранцау: «Я не могу больше выносить этого Мёльхаузена!» – «Следует признаться, Мёльхаузен – это дело вкуса!» – засмеялся Ранцау, и в его смехе было понимание. Несколько дней спустя я была переведена в отдел Ранцау. С тактом, вежливо и с ехидным юмором он часто незаметно приходил нам на помощь.

Постепенно мы осознали двойственность и сложность механизмов взаимодействия внутри этого отдела. Здесь удалось сплотиться маленькой группе духовно близких людей, давно знавших друг друга или со времени учебы, или по дипломатической службе.

На верхнем этаже сидели Адам фон Тротт цу Зольц, Алекс Верт, носивший кличку Ценный, и Ханс Рихтер – скорее друзья, чем сотрудники. Вновь пришедшие в отдел проверялись с микроскопической тщательностью, и если они не соответствовали, то от них держались как можно дальше.

Сначала шефом этой секции был граф Адельман, дипломат в старом духе, который беспомощно противостоял уловкам и жестокости нацистской политики. Его преемником был Ранцау, который сначала казался оппортунистом, но скоро обнаружил образ мыслей, близкий своим сотрудникам. Позднее он даже проявил мужество и поддержал Тротта, что уже тогда грозило виселицей – даже если ты был с ним просто знаком.

Позднее обстановка обострилась, когда один преданный член партии быстро сменял другого на посту шефа отдела. Вероятно, партийные бонзы инстинктивно чувствовали, что здесь кое-что следовало «почистить». Удивительно, но события до 20 июля 1944 года развивались тем не менее другим образом, и было интересно наблюдать, какое цивилизующее влияние производили наши друзья своей хорошо продуманной совместной работой. Процесс напоминал рождение жемчужины, когда устрица слой за слоем обволакивает скрытое в ней тело, до тех пор пока мешающая грязная частичка не отделится полностью.

Постепенно у нас открылись глаза: вся работа, которая происходила «в информационном отделе на Курфюрстенштрассе», была далека от того, что официально предполагали.

В клубной атмосфере взаимного доверия как само собой разумеющееся использовались некоторые меры предосторожности. Телефонные аппараты, если они не были нужны в данный момент, ставились под подушки в закрытый шкаф. Беспрерывно шёл поток посетителей из других министерств для обсуждений – чаще это были одни и те же лица, которых угощали кофе и напитками. Однако все важные разговоры происходили во время коротких прогулок.

Наши начальники часто ездили в нейтральные страны и щедро дарили нам французские духи. Нам делались всевозможные поблажки, пока это не слишком бросалось в глаза. Мы тогда ещё не догадывались, что они чувствовали себя ответственными за нас и были озабочены, поскольку точно знали, что предстояло; они хотели нас пощадить, настолько, насколько и как долго это было возможно. Они шутили, когда мы опаздывали на службу: «Действительно это вы или это оптический обман?». Когда ежедневная работа заканчивалась, они отпускали нас даже раньше домой в том случае, если бомбардировки были особенно сильными.

В бюро иногда появлялись друзья, прибывшие в отпуск. Они были рады, что могут прочитать здесь правдивые международные сообщения. Чаще всего нас навещали кавалерийские офицеры, которые относились к танковым соединениям, находившимся в первых схватках на передней линии, и пережившие уже самые горячие битвы. Многие из них уже носили высокие награды за храбрость. Другие были штабными или связными офицерами и знали изнутри точку зрения своих генералов.

Наши начальники научили нас незаметно выведывать взгляды и умонастроения наших собеседников, невинно, казалось бы, болтая с ними и незаметно, как бы невзначай, задавая им время от времени выпытывающие вопросы. Тому служила также политическая шутка, которая в то время переходила шёпотом из уст в уста: «Мать Германия родила сына. Добрая фея, крестившая ребёнка, обещала исполнение трёх желаний. Эти желания были следующими: ребёнок должен прежде всего быть убеждённым наци, во-вторых, умным и, в-третьих, честным.

Злая ведьма, которую не пригласили, примчалась на метле и объявила, что, хотя она и не может отобрать этот подарок, но она позаботится о том, чтобы одновременно исполнялись лишь два желания. Так и получается, что немец – или верный наци и умный, но нечестный; или наци и честный, но неумный; или умный и честный, но не хороший наци».

Этот короткий рассказ был очень полезен, так как по реакции слушателя можно было сразу понять его умонастроение. Такой пример проверки применим ко всякому фанатизму и во всяком тоталитарном режиме.

Шаг за шагом отношения с нашими шефами переросли в доверительную дружбу. Наши шутки и рассказы смешили их и служили желанным отвлечением от их трудных и опасных дел и задач.

Гармония в нашей маленькой группе делала всё более сносным и скрашивала всё вокруг. Когда утром мы приходили на работу, швейцар должен был отметить время нашего прихода. Он был русским по происхождению, бывший цирковой клоун; его глубоко грустные маленькие глаза сверкали на загорелом помятом лице. Он нас очень любил, что объясняет, почему он всегда отмечал предписанное время прихода на работу вместо фактического.

И уборщица была солнечной натурой. Но однажды мы обнаружили, что она тихонько всхлипывает. Её единственный друг, горячо любимая ею канарейка, ночью умерла, может быть, смертельно напуганная рёвом сирены. Луиза сразу же приобрела для неё другую канарейку, и мы надеялись, что она будет чирикать так же восторженно, как и предыдущая.

Мы подружились с девушками с центральной телефонной станции, которые вызывали в нас искреннее сочувствие, – они сидели в большом здании (мы располагались в пристройке к нему), в каморках без окон и воздуха. Многие из них страдали от недоедания, недосыпания и вынуждены были каждый день приходить на работу пешком – жили они все далеко от места службы – или приезжать в переполненных трамваях.

Мы с ними менялись: на их столы мы клали французские духи, мыло, чулки или лак для ногтей, а от них получали в подарок деревенскую колбасу или цветы, но прежде всего нашим звонкам отдавалось предпочтение, и они совершались без помех и с величайшей точностью. Наша личная жизнь начиналась после работы в бюро, так что вечера тщательно планировались, чтобы свести вместе людей, которых мы хотели видеть.

Девушки нам не завидовали; общество вдруг стало бесклассовым – это достижение нацизма, которое ещё на многие годы пережило войну. Зависть была в другом: глупые завидовали теперь умным, убогие – красивым. Власть была захвачена негативной элитой убогих. Морально павшие, неудачники, посредственности боролись за места и возможность удержаться у власти любой ценой. Они пытались низвергнуть других до своего уровня и подозрительно относились к любому превосходству. От имени народа они тиранили и порабощали этот же народ. Как крысы, они тайно грызли закон и вместо законного права внедряли предписания, которыми душили людей.

В те же годы мы приобрели опыт того, как все лучшие человеческие качества могут быть сокрушены, если не хватает мужества, гражданского мужества: тогда вдруг отказывают и любовь к ближнему, и уважение, и верность, и такт, потому что вырвана основа, почва из-под ног.

Независимо мыслящие, те, кто не оглядывается на других и на их мнение, люди рыцарского нрава сплачиваются тогда инстинктивно. Сначала они надеялись, что смогут что-то изменить. Когда они поняли, что это невозможно, решение свергнуть Гитлера, несмотря на войну, стало конкретным.

Во-первых, было важно правильно оценить реакцию враждебных союзников на планы и, во-вторых, побудить их отказаться от настаивания на принципе капитуляции и не делать той же ошибки, что и Гитлер, который в России вообще не предлагал никаких условий или альтернатив, и тем самым сплачивал народ и правительство.

Это была точка зрения, которую представлял Тротт, когда ездил в Швецию или Швейцарию. Его раздражало, что союзники вели против Германии своего рода крестовый поход и не делали ни малейшей разницы между наци и не наци.

К тому времени мы ещё не догадывались о предпринимаемых им шагах, но нам было ясно, что личность Адама Тротта – не говоря о его впечатляющей внешности – выделяется среди его окружения. Он был необычайно многосторонним человеком, который всегда шёл навстречу требованиям времени и во всём искал более глубокий смысл. Лучше всего он чувствовал себя, когда говорил по-английски, так как с этим языком у него были связаны радостные, светлые воспоминания, – он учился в Англии и приобрел там много друзей. Хотя он в совершенстве владел английским языком, его мышление по своей сути осталось немецким.

Обычно он непринуждённо сидел в кресле в своем бюро, вытянув длинные ноги, и не спеша диктовал. Однако он мог неожиданно перейти в состояние полной сосредоточенности, он обладал неутомимой способностью к напряженнейшей работе. Когда он искал острые и меткие формулировки, его брови сужались, глаза темнели, лицо становилось жестче. Хотя его свободная, непринужденная манера ошибочно воспринималась многими как высокомерная, в его обществе каждый чувствовал себя всегда хорошо, как будто обязанным сделать всё наилучшим образом. В обращении с людьми он был прямолинеен; он мог очень внимательно слушать, чтобы уловить скрытые интонации собеседника. Если ему это не удавалось, он дружелюбным тоном задавал иронические вопросы.

К своему начальству он относился небрежно, никогда не боялся свободно высказать своё мнение.

Однажды Тротт пригласил меня на ужин в свой дом и сказал: «Я очень хотел бы услышать ваше мнение об одном моём друге, который тоже будет в числе приглашенных».

Нас было только четверо: его друг фон Хефтен, он сам, его молодая жена Кларита и я.

Адам, который, как всегда, был центром внимания, затронул целый ряд тем. А когда он вез меня домой, спросил: «Ну, что вы думаете о Хефтене?» – «Какое уж это имеет значение, что я о нем думаю? Он ваш старый друг, приятный и культурный человек. Что можно ещё сказать после первой встречи?» – «Я бы очень хотел знать, какое впечатление он производит, когда встречаешься с ним в первый раз».

Несколько озадаченная его настойчивостью, я наконец сказала: «Ну, хорошо, я не захотела бы воровать с ним лошадей; нас бы поймали на заборе». К моему удивлению, он был чрезвычайно поражен: «Почему вы говорите это?» – «Я не знаю точно, почему. Он не реалист, в его мыслях слишком много теории. Из-за этого он теряет связь с действительностью».

Лишь много позже я поняла, почему Адам так серьёзно воспринял мои легкомысленные слова. Он тогда как раз проверял свои мысли, следует ли посвящать Хефтена[6] ещё глубже в свои намерения. Чисто случайно мои слова оказались близки к истине.

К счастью, нам удалось наконец освободить Мисси от её пустого занятия. Она стала работать у Тротта, и их сотрудничество вскоре перешло в прочную дружбу. Через открытую дверь слышен был его небрежно-ленивый, смешливый голос, который, диктуя, дружески предупреждал: «после… „aus“, „bei“, „mit“, „nach“, „seit“, „von“, „zu“ в немецком употребляется дательный падеж!».

Много позже между Троттом и Ранцау вдруг неожиданно возникла холодность. Их больше не видели вместе. Мы пытались нащупать причину: «Вы так долго были друзьями – с университетских лет. Ничто не может разрушить такую дружбу!» – «Даже старые друзья могут иметь совершенно разные мнения по какому-нибудь важному вопросу», – возражал Тротт сухо и немного печально.

Позднее мы узнали, что группа заговорщиков пришла тогда к выводу, что Гитлер должен быть уничтожен. Ранцау не хотел в этом участвовать. Хотя он ненавидел Гитлера, его отталкивала мысль об участии в убийстве.

После своей женитьбы на Луизетте Квадт Ранцау был переведен в Румынию и, таким образом, находился далеко от Германии, когда было совершено неудавшееся покушение. Он был взят в плен советскими войсками и умер от голода в одной из тюрем ГПУ.

6

«Жёлтое дело» – под таким кодовым названием проходил поход во Францию. Поход прошёл по плану, как блестяще исполненный немецкой армией военный манёвр и несчастным образом подтвердил все притязания Гитлера. Он продолжался семь коротких недель, с 10 мая по 22 июня 1940 года. Что же осталось от линии Мажино, от славной французской армии, которую мы так часто видели в их лазурно-голубых мундирах на парадах в Сен-Жермен-ан-Ле?

Наша лояльность была чисто личной, но Франция являлась для нас действительно второй родиной, и поэтому несчастье, случившееся со страной, навело на нас глубокую печаль. Единственной утешительной мыслью могло быть то, что «молниеносный поход» стоил меньших жертв с обеих сторон.

Несколько лет до этого мы проводили лето на юге Франции недалеко от реки По. Мама пускалась тогда в длинные политические споры с нашим приветливым и словоохотливым доктором, который часто заканчивал разговор тоскливым вздохом: «Маленькая война поставила бы всё на свои места».

Оба его сына, наши друзья, пали в этой самой «маленькой войне», которая со стороны казалась прошедшей столь бескровно.

Испанский двоюродный брат моего мужа рассказал нам позднее, что он был послан тогда на испано-французскую границу, чтобы встретить немцев, и что генерал Франко намеревался задержать их настойчивые переговоры.

Этот испанец спросил немецкого офицера-танкиста: «Как вы решали задачу с заправкой горючим?» – «Это вообще было нетрудно. Мы заправлялись на всех обычных заправочных станциях и покупали еду в магазинах по пути следования. Всё напоминало скорее увеселительную прогулку».

Испанские пилоты утверждали позднее, что они с помощью поплавков легко могли бы установить свою границу от Биаррица до Ируна: розовые поплавки на немецкой стороне, оливково-коричневые – на их.

Для менее совестливых нацистских бонз стало хорошим тоном ездить за покупками в Париж. В обмен оккупированной стране оказывались сомнительные милости в виде продовольственных карточек и военных капелл на каждой деревенской площади. Распределение продуктов по карточкам во всех занятых странах было строже, чем в Германии, до тех пор пока это положение после войны круто не изменилось.

Один австрийский друг с безошибочным чутьем на людей решил, что нам надо познакомиться с Бисмарками. Однажды в воскресенье он, Мисси и я сели в поезд на Потсдам, чтобы пообедать у них.

Будучи главой правительства Потсдама, граф Готфрид фон Бисмарк вступил уже в ранние тридцатые годы в национал-социалистическую партию Германии и стал офицером высшего ранга. В то время он думал, что как Бисмарк, воспитанный и подготовленный для службы в государственном аппарате, он с помощью единомышленников сможет взять партию под контроль и побудить Гитлера устранить из своего окружения радикальные элементы.

Чтобы узаконить своё «движение», Гитлер заявлял, что он продолжает традиции Фридриха Великого и рейхсканцлера Бисмарка. Вероятно, он, скорее всего, намеревался взять для своих целей в качестве примера их агрессивные намерения. Однако основные правила их политики, которым они, будучи опытными государственными людьми, следовали (как, например, предостережение железного канцлера о том, что Германия никогда не должна воевать на двух фронтах), Гитлер пустил на ветер.

Кайзер Фридрих II являл собой уже весьма далёкую историческую личность, но имя Бисмарка имело ещё в Германии большой вес. Сначала действительно казалось, что Гитлер готов слушать советы и учиться опыту. Иностранные дипломаты, как, например, британский посол и мосье Франсуа-Понсе, представлявший Францию, были с ним на дружеской ноге; и разве он не относился с трогательным уважением к старому фельдмаршалу Гинденбургу?

Однако все эти иллюзии скоро должны были исчезнуть.

Что же касается Бисмарков, час отрезвления смогла точно определить их старшая сестра Ханна фон Бредов.

Она была очень независима, и определенные ужасающие стороны гитлеровской демагогии отталкивали её с самого начала. Её братья были не согласны с ней: «Тебе надо с ним познакомиться, чтобы составить о нём мнение. Он обладает огромным обаянием, которое должно быть употреблено на пользу нации…». Гитлер стал даже «светским», причём фон Папен играл роль поводыря. Он научил его одеваться и вести себя в обществе – галантный австрийский жест целовать дамам руку обезоруживал критику.

В 1933 году Бисмарки были приглашены на один из его приёмов. Гитлер был в окружении своих боевых соратников, фон Папен стоял рядом с ним и приветствовал гостей, которые выстроились длинной очередью.

Принц Бертольд фон Баден шёл перед Бисмарками. Хотя он испытывал отвращение к Гитлеру – из инстинкта, убеждения и традиции, – пришёл, чтобы добиться разрешения оставить на своём посту доктора Хана в качестве руководителя знаменитой школы в Залеме, которую основал его отец, принц Макс; его робкий вид был обманчив – он был решителен. Он принадлежал к той бесклассовой «аристократии тонко чувствующих, тактичных и мужественных», которые черпали свою особую силу в тесной связи со своей землей. Такие для наци были столь же непонятны, как и наци для них.

Каждый миг этого разговора был для него отвратителен, но принц Бертольд был полон решимости довести его до конца. При этом он употребил неудачным образом по отношению к Хану традиционное выражение: «Он очень предан нашему дому». Это дало Гитлеру повод, которого он только и ждал. Присутствующие стали свидетелями одного из его публичных несдержанных (или намеренных) приступов ярости: «Кажется, у каждого есть „свой“ домашний еврей! С этим должно быть покончено! Я не терплю никаких исключений!».

Принц Бертольд, белый от гнева и отвращения, попытался сначала защитить свою точку зрения, но, когда понял, что это бессмысленно, повернулся и вышел. С этого момента он предпринял всё, чтобы вывезти Хана из страны и создать ему новые возможности в Англии. Там Хан основал школу Гордонстоун.

Между тем фрау Геббельс, сюсюкая, осведомилась у Ханны фон Бредов: «Милостивая госпожа, где вы живете?» – «В Потсдаме». – «Очаровательный городок, – сказала она слащаво. – А сколько у вас детей?» – «Девять». – «Как счастлив будет слышать это наш фюрер!» – «Не для него я их родила», – ответила Ханна жёстко.

Но вот очередь дошла до её брата, князя Отто Бисмарка. Он не подал вида, что он только что слышал, и начал свою маленькую заранее подготовленную речь: «Мой фюрер. Ходят слухи, что крайние силы в партии готовят террористические нападения на определенную часть населения (евреев). По моральным соображениям и из-за неблагоприятной реакции за границей такие действия были бы чрезвычайно нежелательны!». И с бесстрашием, которого в другие моменты в нём не знали, – может быть, подстегнутый издевательским взглядом Ханны, он повторил, нервно вытирая платком пот со лба: «Чрезвычайно нежелательны!».

Какой поток ругательств обрушился на него: «Здесь, очевидно, каждый думает, что может иметь собственное мнение…» – и далее в том же духе. Бисмарки ушли домой подавленными, глубоко задумавшись. Отто бормотал про себя: «Ужасно, ужасно!».

Маска окончательно спала, когда в пресловутую «Хрустальную ночь» 1938 года – как предостерегающая зарница перед штурмом – группа молодых хулиганов, предводительствуемая частями СА в мундирах, громила и грабила «без всякого повода» еврейские магазины; тут и там к ним присоединялись некоторые зрители, что лишь доказывает, как быстро развращаются люди.

Одна моя подруга видела, как группа взломала витрину и хватала всё, что там было выставлено. Она возмущенно обратилась к первому же полицейскому: «Сделайте же что-нибудь! Зовите подкрепление!» – «Уважаемая, не смотрите туда, так же как и я. Разве вы не видите, кто всё это творит?».

Давление усиливалось постепенно. Сначала евреев заставили носить жёлтые звёзды. Это они делали почти с гордостью или же прицепляли звезды с издевкой к ошейникам своих собак. Кто был дружен с евреями, тоже носил звёзды как вызов. Люди неодобрительно качали головами, словно хотели прогнать дурной сон или дурную мысль: «Нет, это что-то отвратительное!».

Вскоре звёзды стали исчезать. Без лишнего шума грузовики увозили еврейских граждан неизвестно куда. Никто ничего не знал. «Всех собирают вместе», – вот и всё, что было слышно. Некоторые известные врачи и художники покончили с собой.

«Что всё-таки там с ними творят?» – спрашивали люди. Всплывали темные намёки, которым никто не хотел верить, до тех пор пока преследование не касалось кого-нибудь, кого знали лично.

Один эсэсовец высокого чина, когда его спросили прямо, ответил нашему иностранному другу: «Когда все граждане в стране мобилизуются для борьбы, то ведь само собой разумеется, что и политических пленных вовлекают в военную службу».

Что эта «мобилизация» означала массовое убийство, было в то время даже скептикам не ясно.

Один молодой офицер войск СС, который знал войну только по битвам на фронте, хотел в 1943 году разузнать, имеют ли основание слухи о массовых убийствах евреев. Он думал, что его мундира, его Рыцарских крестов и его удостоверения будет достаточно, чтобы посетить концентрационный лагерь в Дахау.

Его немедленно задержали: «Что вы здесь ищете?» – «Я хотел только взглянуть». – «Тогда можете сразу же здесь и остаться».

До конца войны его держали в лагере. Несмотря на трудное время, которое он там пережил, это заточение обернулось для него счастьем, так как после освобождения союзниками он был причислен к жертвам нацизма и мог беспрепятственно возвратиться к гражданской жизни.

Хотя такие названия, как Дахау, Аусшвиц и Бухенвальд часто упоминались во время войны, население не подозревало о массовых убийствах, которые там совершались, до тех пор пока некоторые не наталкивались на неопровержимые доказательства. Это был тот случай, когда немецкая армия начала своё отступление из России, и некоторые отделы застали гестапо во время их «работы».

Бисмарки знали, во всяком случае, что всякий приказ, касающийся евреев, исходил непосредственно от Гитлера и что надежды на то, что удастся предотвратить крайние тенденции в партии, навсегда обречены.

С этого часа Готфрид использовал своё высокое положение, чтобы победить Гитлера изнутри, и пытался помочь жертвам национал-социализма, как только мог[7].

Его дом в Потсдаме был центром Сопротивления, и даже одним из самых надёжных, до трагического конца.

Когда приняли в этом доме Мисси и меня, мы ещё не знали об этом. Мелани Бисмарк была австрийкой, двоюродной сестрой своего мужа, которому она была глубоко предана. Она обладала логическим, довольно трезвым, прямо картезианским, умом, видимо, унаследованным от своей французской матери, урожденной Луи-Шандьё.

Готфриду достались лучшие свойства его семьи. Высокого роста, он держался несколько внаклонку, его выразительные черты лица были похожи на черты лица его деда на портретах Ленбаха. Он говорил в отрывочной, резкойхарактерной манере Бисмарков и обладал также их иронией. Однако он сразу завоёвывал симпатии своей сдержанной искренней сердечностью.

С юных лет он воспитывался для служения Родине, в духе ответственности за судьбу Отечества. Это чувство ответственности больше всего объединяло заговорщиков, которые готовились убить Гитлера. Может быть, в противовес этой главной черте его личности и наперекор всей сопутствующей ей серьёзности, жила в нём как требование его пытливого, практического и одновременно независимого духа любовь к обществу молодых. Он интересовался их мнением, выпытывал их взгляды, задавая вопросы, касавшиеся, казалось бы, самых невинных тем.

После этого первого обеда мы потом часто приезжали к ним. Он просил привозить друзей и знакомых, что мы делали с удовольствием. Эту просьбу он подкреплял предостережением о том, чтобы хорошо взвесить степень доверия к окружающим. Он настаивал, что в настоящее время было бы слишком рискованно общаться с людьми, чей «кодекс чести» нам чужд, – в нем, по его мнению, заключалось всё. Вывод мы должны были делать сами, после того как он поговорил со вновь ему представленными; в самом деле, было достаточно нескольких слов, случайно высказанных, казалось бы, незначительного замечания, чтобы «списать» какого-нибудь молодого человека, которого мы знали лишь поверхностно. Мягкое предостережение Готфрида: «Его вам лучше больше не видеть», – было излишне. Мы были рады, если он ценил того, кто нам особенно нравился. Лишь в последующие месяцы мы по-настоящему смогли оценить значение его покровительства.

После разрушения Берлина, когда мои родители приехали ко мне в Кёнигсварт, Мелани и Готфрид приняли Мисси в Потсдаме. Построенное из камня здание правительства казалось прочным и защищённым от бомб, и Готфрид думал, что, может быть, его имя также сможет быть защитой в том случае, если вдруг Мисси попадёт в трудное положение в своём бюро.

Мелани с её французским происхождением пыталась помочь некоторым рекомендованным ей молодым французам, которые были присланы для работы в Германию.

С 1942 года до февраля 1943 года речь шла о добровольной рабочей силе, позднее их присылали сюда насильно, например, их хватали, когда они выходили из кино, театра или из вагона поезда, или просто на улице.

Одним из них был лирик Анри де Вандёвр. На наш вопрос: «Что вы здесь, собственно говоря, делаете?» он ответил: «Вы будете смеяться: я подметаю пол в немецком издательстве»[8]

7

Однажды июньским вечером 1940 года Мисси и я были приглашены на большой полуофициальный ужин. Присутствовало много послов. Это было одно из тех собраний знаменитостей, на которых во время кризиса вполголоса сообщается какая-нибудь важная новость. Так было и на сей раз. Уже через несколько минут, после того как эта весть поступила, она с быстротой ветра распространилась среди собравшихся: «Советский Союз вторгся в Литву».

Когда в 1939 году был заключен германо-советский пакт, уже можно было догадываться, что балтийские государства будут принесены в жертву. Из-за сравнительно хорошего отношения литовского правительства к моему отцу он смог отсрочить свой отъезд из Литвы до тех пор, пока не стало точно известно о вторжении Советов. Но вдруг разрушились все иллюзии, он стоял перед выбором: депортация или нечто худшее. Коммунистический паровой каток катился неуклонно и мог смести каждого.

Некоторые влиятельные люди из Министерства иностранных дел были в числе приглашённых на ужин, и через наших друзей мы обратились к ним с просьбой уведомить немецкое посольство в Ковно и взять папа под свою защиту. Ответ на эту просьбу был типичен: «Это не подходящее время для сентиментальности».

Другой знакомый, который работал в абвере у адмирала Канариса, связался непосредственно со своим начальником, и на следующее утро он сообщил нам, что они уведомили своих агентов, а те им пообещали переправить папа через границу.

Несколько дней мы с беспокойством ждали его, мучимые кошмарами Лубянки, пресловутой тюрьмы ГПУ. Наконец, резко зазвенел телефон: «С вашим отцом всё в порядке. Скоро он будет у вас». – «Откуда был звонок?» Телефонистка ответила: «Абонент не захотел больше ничего сообщать. Разговор был из государственного учреждения».

Нам не пришлось долго ждать, как папа вошёл в нашу квартиру: худой, загорелый и помолодевший, безупречно, как всегда, одетый, но свободный от всех пожиток, кроме бритвы и маленького пакета, содержимое которого составляли: одна рубашка, пара носков и античный зеленоватый стакан, который он мог держать против света и любоваться его цветом, – характерный выбор.

Он уверил нас, что так свободно ездить с таким легким багажом, и почти сожалел, что его гардероб вскоре стал всесторонне пополняться, так что ему снова понадобился шкаф и чемодан, чтобы поместить туда свои вещи.

Он рассказал, что провёл несколько дней в деревне и что, когда он приехал на вокзал в Ковно, вся площадь перед вокзалом была занята советскими танками, которые заняли также все улицы города. Было бессмысленно идти в свою квартиру, поэтому он пошёл по тропинке, ведущей к берегу Немана, чтобы сесть там на пароходик, плывущий вдоль реки. Едва маленький пароход отчалил, на пирсе появились советские солдаты, чтобы произвести проверку документов, но пароходик уже неспешно пыхтел по реке. Папа сидел на палубе и обдумывал план побега. Сначала ему показалось, что лучше возвратиться в свои бывшие владения Юрбург и Тауроген, расположенные на восточно-прусской границе поблизости от Тильзита и конфискованные в 1921 году.

Пока они так плыли, окрестности казались совершенно мирными, нигде не было видно советских солдат. К вечеру папа сошёл с парохода и дальше пошёл пешком до домика лесника, который в давно минувшие времена служил у него.

Его сразу же сердечно приняли и предложили переночевать; лесник же пошёл на разведку местности под покровом наступившей темноты, а также попытаться найти помощь. Несколько часов спустя он вернулся с двумя друзьями; вместе они разработали план. Они установили, что пограничные посты сменялись в полдень. Незадолго до пересменки они прекращали патрулирование и ждали смену. Так как они только что получили новый приказ стрелять по любой бегущей цели, было, по-видимому, самым лучшим идти медленно, как бы невзначай оказавшись здесь. Выбрали для этого подходящее место, которое плохо просматривалось.

На следующий день в условленное время оба помощника вышли вперед, залегли, распластавшись в траве, каждый на одной из сторон пограничной полосы. Легким свистом они дали знак, что постовых не видно. Лесник осторожно вёл папа в условленное место. Так, он шагнул на ничейную землю, держа перед глазами раскрытую газету, в которой были две дырочки, чтобы видеть дорогу.

Солнце стояло высоко, всё было спокойно; всё ещё делая вид, будто читает, папа прямым путём прошёл в Германию – в маленькую деревню с красными крышами, замелькавшими на горизонте.

На первой же полицейской станции его встретили со словами: «Мы вас уже ждали!» и поместили – за государственный счет – в гостиницу. Такое отношение было ему совершенно непонятно, но вскоре появились два приветливых господина, которые, казалось, были весьма обрадованы, что переход границы так легко удался. Папа вручили проездной билет до Берлина, пообещав уведомить нас о его предстоящем прибытии. Имелись в виду люди из абвера адмирала Канариса.

Папа был, собственно, очень горд тем, что совершил побег совершенно самостоятельно.

Когда он въехал в нашу квартиру, он должен был сначала привыкнуть к нашей независимости, он, право, не знал, как должен был вести себя: как строгий отец или как всё понимающий друг. Вначале он отвечал за нас на некоторые телефонные звонки словами «нет дома» и таким образом обрывал разговор. Мы объяснили ему: «У нас тоже есть своя личная жизнь, и она начинается после работы. Эти звонки важны для нас».

С этих пор он пытался во всём нам помочь. Он готовил завтрак, делал покупки и записывал бесчисленные звонки – без всяких комментариев. Его олимпийское спокойствие (которое наши друзья называли «тысячелетним азиатским спокойствием») в ночи бомбежек действовало на нас очень успокаивающе.

Совершенно случайно мы услышали, что он с гордостью сообщал своим друзьям, что живет со своими дочерьми в своего рода общине, как это делают студенты; благодаря этому он снова чувствовал себя молодым.

Вскоре он начал давать уроки французского и английского языка. Он говорил на особенно красивом русском, передающем его мысли изысканным образом – со всеми тонкостями и оттенками. В других языках он не чувствовал себя столь уверенно, несмотря на ранний «английский» период и французских гувернеров в детстве.

Мы смеялись вместе с ним, когда он с юмором рассказывал о своих уроках: «Они сидят, как воробьи на заборе, и один ужасный тип непрерывно спрашивает о грамматических правилах. Они ведь его не касаются, если он даже „How do you do“ не может сказать!». Одна ученица доверила ему тайну, что она пылает безответной страстной любовью к «одному иностранцу элегантной наружности». У него седые виски и он, «несмотря на несчастье, обрушившееся на него», обладает замечательной выдержкой. «И у него свисающее веко, – прервали мы его. – Папа, она же имеет в виду тебя: она в тебя влюблена!»

Он был весьма ошеломлен этим волнующим заключением.

За исключением бомбардировок, чувство острой опасности, которое угрожало со всех сторон, едва ли ограничивало нашу личную жизнь и наши дружеские встречи. Оглядываясь назад, на круговорот вечеринок, встреч, приёмов, это кажется просто невероятным. Может быть, в трудные и опасные времена потребность быть с другими – говорить с ними, смеяться – особенно сильна. Без сомнения, люди, жившие в деревне в сравнительной безопасности, страдали от одиночества, от недостатка известий и новостей о происходящем. Кстати, замечу: и анекдоты никогда больше не были так смешны и остроумны, как во времена гнёта наци, и мы никогда больше не испытывали того щекотливого чувства опасности, рассказывая их другому, как в те дни.

Так как мы были молоды, то воображали, что недосягаемы для смерти и катастроф, и были уверены, что с нами ничего не случится. А пока судьба тебя щадила, это означало дополнительную радость жизни, почти эйфорию.

В Берлине в то время было мало «интернациональных» молодых девушек, и поэтому на нас – наряду с некоторыми другими – был большой «спрос». После выполненной работы на службе мы прямо с места работы отправлялись на вечерние приёмы, которые если не прерывались бомбардировками (что случалось нередко), длились допоздна. Перед тем как покинуть бюро, мы освежались и переодевались в маленькой умывальной комнате. Наши шефы шутили, что приятные ароматы, которые шлейфом тянулись за нами по лестнице («Arpege» Луизы, «Je reviens» Луизетты и мой «Moment Supreme»), сообщали им о том, что в этот вечер им не придётся рассчитывать на совместную работу с нами.

Нас приглашали на обеды и ужины, на пикники, которые устраивались ещё оставшимися в Берлине посольствами: итальянским, чилийским, испанским, шведским, венгерским и швейцарским. Круг приглашённых был всё ещё разнообразен и пёстр – к нему принадлежали художники и политики, вращающиеся ещё в дипломатических кругах. Поэтому за столом часто можно было оказаться с необычным соседом.

Однажды между Луизой и мной сидел адъютант Гитлера. Французский поход только что закончился, и мы пытались, возможно, невинно задавать совершенно определённо нацеленные вопросы: «Как фюрер нашёл общий язык с Хунцигером (французским генералом, который подписал мир)?», – «Он был удивлен, как порядочно вели себя он и его коллеги, – отвечал адъютант. – На самом деле это побудило фюрера даже к тому, чтобы пересмотреть свои намерения в отношении Франции, о чём он сейчас уже жалеет. Но со временем мы это исправим». – «Что понравилось фюреру как знатоку архитектуры больше всего в Париже?» – «Опера. Он считает, что это самое красивое здание, которое он когда-либо видел. И, конечно, Эйфелева башня».

Мы не стали перекидываться многозначительными взглядами, но внутренне ощутили своего рода ужас.

Дипломаты, которых мы чаще всего встречали, были итальянцы, которые в любое время действовали освежающе благодаря своей неистребимой человечности, и полунейтральные испанцы, которые твердо стояли на том, чтобы не вводить войска Гитлера в свою страну. Многие итальянцы не одобряли союз Муссолини, который он навязал им. Они говорили об этом совершенно открыто, если не сказать, громко, и это делало вечера в итальянском посольстве особенно интересными и одновременно опасными. Хозяева могли рассчитывать на дипломатическую неприкосновенность, мы, гости – нет.

Во время одного из таких приёмов посол рассказывал – дерзко и в подробностях – об одном приёме, который Геринг давал для приблизительно пятидесяти гостей. Рейхсмаршал появился тогда в струящемся красном бархатном халате – своего рода tea-gown[9], отделанном норкой и кружевными воланами, каскадами покрывавшими широкую грудь.

Однажды мы находились с итальянским посольством на Ваннзее, когда неожиданно появился длинный ряд официальных автомобилей с полицейским эскортом. Из автомобиля вышел зять Муссолини, граф Чиано, в сопровождении кучи земляков, украшенных лентами и орденами, представлявших в своих фантастических мундирах кричаще-яркую, почти театральную, картину.

Вскоре после их появления нам удалось убежать, но лишь после того как мы бросили взгляд в полутемную гостиную, в которой Чиано и двое или трое из его кричаще-пёстрых спутников, тесно обнявшись, танцевали с легкодоступными берлинскими красавицами.

8

«Ты должна помочь мне развлечь Павла Меттерниха, – попросила Луиза. – Он здесь в отпуске на три дня, и, кроме как на Олимпиаде, ещё никогда не был в Берлине».

Он был другом детства Луизы – из того времени, когда её отец был послом в Мадриде, но она не могла освободиться.

Для нас было неудобно взять с собой ещё одного человека – предстоящие выходные были уже заняты. Но мы всё-таки встретились с Павлом Меттернихом после обеда в холле отеля «Eden», где мы всегда встречались. Несколько друзей отправились с нами на летний пикник в Кладов.

Меттерних приехал в короткий отпуск из Франции, где он стоял со своим кавалерийским полком. Он был в гражданской одежде; как обычный солдат, объяснил он нам, он должен, собственно, всегда носить мундир, но пронизывающий конский запах нельзя ничем устранить. В минуту немилости унтер-офицер приказал своим людям сбрить волосы, чтобы все имели стрижку под Гинденбурга – «ежиком». Поэтому волосы Павла, несмотря на щедрое употребление бриллиантина, поднимались щеткой вверх, когда он смеялся. Он чувствовал себя, по-видимому, хорошо среди нас, хотя был единственным новичком.

Наполовину австриец, наполовину испанец, он говорил так же, как и мы, на многих языках, исключая русский. Два года назад, во время гражданской войны в Испании, он боролся добровольцем вместе со своими двоюродными братьями и друзьями на национальной стороне. Благодаря этому опыту он казался старше своих двадцати трех лет.

Павел и я использовали оба следующих дня до последнего мгновения; в последний раз мы встретились с ним, чтобы вместе позавтракать на открытой солнечной террасе в кафе на Курфюрстен-дамм – после этого он возвратился в свой полк, а я в своё бюро.

Позже ко мне приходил постоянный поток маленьких писем, которые были нацарапаны на обрывках бумажных носовых платков, бумаге для домашнего обихода или на салфетках, иногда даже на обратной стороне военного приказа или на вырванных из школьных тетрадей листках: вермахт, испытывал, казалось, недостаток бумаги.

Его записи содержали живые описания событий, происходящих во время его стоянки в центре Франции, и сообщали среди прочего также о поездках на мотоцикле, «подметая задом улицу», когда ему надо было организовать снабжение продовольствием окружающих деревень, так как вермахт заботился в это время о снабжении сельского населения.

Когда в следующий раз он приехал в Берлин, мы уже знали, что любим друг друга и поженимся как можно скорее. Конечно, мы тогда не могли предвидеть, что нам придётся ждать этого год. Так как было очевидно, что это решение твёрдое, папа считал, что настало время, чтобы Павел обсудил дело с ним.

Хотя это следование обычаю показалось нам не совсем своевременным, мы не хотели обидеть папа. Во время разговора Павла с папа я сидела на лестнице в коридоре, держа в руках часы, готовая прервать разговор, в случае если он затянется. Но они отлично поняли друг друга. Павел позднее рассказал мне, что он получил от папа очень хороший совет: «Надо дать друг другу достаточно свободы, чтобы каждый мог развиваться по-своему, и не надо пытаться навязывать другому свою личность».

Однажды Павел сказал: «Нужно лишь взглянуть на карту, чтобы понять: война уже проиграна. Чем дольше она длится, тем хуже будет это для каждого в отдельности. Как бы она ни закончилась, мы потеряем всё, в точности как тогда твой отец».

В августе 1940 года французский поход только что закончился, тем не менее к такой трезвой оценке его побудил неподкупный взгляд на обстановку.

Прадедушке Павла, австрийскому канцлеру князю Клеменсу Лотару Меттерниху, чей портрет кисти Лоуренса украшал наши учебники по истории, удалось создать после наполеоновской эры длительный мир в Европе; как признание его заслуг австрийский кайзер подарил ему поместье Йоганнисберг на Рейне.

Меттернихи были родом с расположенной поблизости реки Мозель. Как высокопоставленные лица Священной Римской империи они шаг за шагом продвигались по направлению к Вене и поменяли наконец свои немецкие владения на поместье Пласс под Пльзенем в Чехословакии. Поместье Кёнигсварт принадлежало семье уже с XVI века.

Когда Павел понял, что, он, вероятно, потеряет свой родовой дом, он описал мне его как бы со стороны, издали, но с заметной любовью. Пласс и Йоганнисберг не имели для него такого же значения. Хотя материальные ценности значили для него столь же мало, как и для папа, он был глубоко привязан к своему имению.

Павлу было тринадцать лет, когда умер его отец. Трёх друзей семьи попросили позаботиться о владениях до его совершеннолетия: князя Клэри – о Кёнигсварте, принца Леопольда Лобковица – о Плассе (в чешской части Богемии) и графа Вальтера Бэрхема – о Йоганнисберге.

Все трое господ были выбраны очень гармонично для этого бескорыстного дела. Хотя вряд ли можно было найти три более отличающиеся друг от друга личности, их совместная работа проходила без малейших недоразумений, вероятно, благодаря баснословному обаянию моей свекрови, которая всех умиротворяла.

Мисси и я были по материнской линии дальними родственниками семьи Клэри. Когда мы прибыли в Германию, они любезно приняли нас у себя как своих «племянниц», хотя родство было отдалено целым столетием. Вся семья была нам очень дорога, и трое её сыновей стали нашими ближайшими друзьями. Во время своего отпуска они приезжали неожиданно к нам, в нашу крохотную квартирку к завтраку, прихватив по дороге хлеб, молоко и почту, разложенную на коврике у двери квартиры.

Князь Альфи Клэри – одна из обаятельнейших личностей не только своего поколения, но и целой эпохи, – выглядел блестяще, был высокообразованным, тонким человеком, хорошо разбирающимся в ходе вещей и событий.

Будучи страстным историком, занимающимся также генеалогией, он был рад нашей предстоящей женитьбе, и не только потому, что он с симпатией относился к Павлу и ко мне, но и потому, что считал наш союз «интересной исторической комбинацией».

Наконец после многих месяцев слишком коротких встреч Павлу дали отпуск, чтобы «устроить свои личные дела». Мы опасались, что это разрешение на отпуск могло бы означать: «с учётом предстоящего русского похода», но всё равно были рады, что наконец-то сможем определить день свадьбы.

Моя будущая свекровь возвратилась из Испании, где она провела несколько месяцев в своей большой семье в Санта-Круз. Павел забрал меня и Мисси в поездку в Кёнигсварт, чтобы навестить её.

До этого мы уже однажды встречались. Я думала тогда, что обед вдвоём с его матерью был бы приятнее. Мы прекрасно и оживлённо беседовали друг с другом, в то время как Павел ходил взад и вперед по улице, слишком нервный, чтобы есть. Это открыло мне, как важно было для него, чтобы мы хорошо поняли друг друга. А как могло быть иначе!

В своё время замужество моей свекрови – брак испанки с австрийцем – казалось неожиданным, так как связь между Австрией и Испанией, существовавшая несколько столетий назад, давно отошла в прошлое.

Исключая прабабушку Вальдштейн, с которой Изабель – так я её должна была называть – состояла в дальнем родстве, моя свекровь была чистокровной испанкой.

Тем не менее она ею не выглядела, так как была высокого роста, обращала на себя внимание своей красотой и поведением – она была одновременно сдержанна и уверена в себе.

Она производила впечатление женщины из романа начала века, хотя её взгляды были вполне современны. В высшей степени элегантная, она справлялась с повседневными трудностями, подчиняя себя дисциплине. Она была живым подтверждением того, что красота никогда не бывает более привлекательной, чем когда она основана на неуловимой игре света и неожиданной смене выражения. До самого преклонного возраста она сохраняла свою ослепительную внешность.

Она говорила о себе, что не допустила бы того, чтобы кто-то становился ей в тягость или наскучил.

Мне ещё предстояло узнать, что она сама никогда никому не была скучна.

Когда графиня Мелани Зичи-Феррарис, её венгерская свекровь, сделала ей одну из своих обычных сцен, истерично катаясь по полу, обвешанная семейными драгоценностями, Изабель покинула дом, свекровь и драгоценности на полу, чтобы никогда больше с ней не встретиться. Она предложила Мелани выбрать одно из поместий семьи при условии, что их пути никогда больше не должны пересекаться. Это было для бедной Мелани, вероятно, довольно горько, так как лишало её возможности устраивать сцены и наслаждаться затем примирениями. Но она обладала, по-видимому, и привлекательными чертами характера, так как в Йоганнисберге многие жители вспоминают о ней с симпатией.

Изабель дала мне совет никогда ни с кем не ссориться, так как это так «утомляет». Она сама вынуждена была много раз менять гостиницы, так как её свекровь, «утомительная» как всегда, ставила себе целью появляться там, чтобы ссориться с нею.

К удивлению юных внучатых племянников, моя всё ещё такая моложавая свекровь была дружна с матерью Уинстона Черчилля и французской императрицей Евгенией, урожденной Монтихо. Эта дружба уходила корнями в далёкое детство. К ней перешла мисс Кид, английская няня девочек Монтихо, и она ещё хорошо помнила, как она расшивала на отдельные части великолепные вышедшие из моды платья от Worth, которые высылались мисс Кид из Франции, и, сшивая всё иначе – тут рукава, там воланы, – сотворяла нечто подобающее няне.

В Вене Изабель была сенсацией. На официальных балах старый кайзер Франц-Иосиф садился часто рядом с ней, чтобы поболтать немного. «Он был самым милым», – рассказывала она нам.

Каждый находил её восхитительной, и то, что она была высокой и стройной, как тополь, в Испании считалось недостатком, а в Австрии ценилось как преимущество.

Её драгоценностями и нарядами восхищались так же, как и её совершенно естественной жизнерадостной натурой, кроме того, всех покоряла её невозмутимость – причём было заповедью: никогда не заходить слишком глубоко, никогда не показывать движения чувств. Тем не менее она была способна на сострадание – кроме как к тем, кто становился для неё обузой; это было смертным грехом, – он был потерян для неё навсегда.

Она глубоко любила своего второго мужа, Ладислава Скшынского, и так как она не могла выговорить его имя, то называла его просто Чуско. Он начал свою карьеру на государственной службе в Австрии, его первым дипломатическим постом был Санкт-Петербург, а последним – Ватикан, польский посол при Ватикане. Он следил за мировой политикой с живым участием и будил такой же интерес в Павле. Вероятно, он был тактичным и сердечным человеком, так как Павел его особенно любил; я очень сожалею, что не смогла с ним познакомиться, он умер несколькими годами раньше: в Рождество 1938 года. По крайней мере, он был избавлен от того, чтобы пережить то несчастье, которое вскоре после его смерти постигло его родину – Польшу: беспощадное уничтожение её прекрасной столицы и потерю столь многих друзей.

У моей свекрови в Большом зале в Кёнигсварте, её любимом уголке, стоял бюст Пальмерстона работы Кановы – он напоминал ей её Чуско.

Его смерть усилила её испанское неприятие «рождественских родовых обычаев». Она их избегала, укрываясь в ледяных отелях на Ривьере, но мне она посылала изумительные щедрые подарки, «…так как ты же празднуешь Рождество!».

Когда наш поезд приблизился к Эгеру, Павел обратил наше внимание – моё и Мисси – на горы, мимо которых мы проезжали: «Теперь мы увидим Кайзервальд; на другой стороне низких, поросших лесами холмов глубоко в долине расположен Кёнигсварт».

Местность вокруг Кёнигсварта – Эгерланд – раньше принадлежала Баварии, до тех пор пока задолжавший пфальцский граф не заложил её королю Богемии. Сумма долга никогда не была выплачена, и, таким образом, Эгерланд остался частью Богемии и стал принадлежать Священной Римской империи под господством Габсбургов.

С древнейших времен эта земля была населена судетскими немцами. Трудолюбивые и прилежные немцы превратили свою землю в маленький райский уголок с прекрасными городами, высокохудожественными постройками, процветающими лесным и сельским хозяйством и промышленностью.

После того как в 1918 году произошло отделение земли от Австрии, судетские немцы страдали от принудительных мер и плохого обращения с ними властей – это было следствием нового чешского национализма. В 1938 году, когда Гитлер обратился ко всем немецкоязычным меньшинствам в соседних государствах с лозунгом «домой, на родину», возникли большие волнения. Вначале нацистов встретили с симпатией – не потому, что были сторонниками нацистских проповедей, а потому, что они обещали защиту от чешских нападок. Однако слишком скоро судетским немцам суждено было узнать об их истинных целях: они служили лишь орудием, средством для последующего вторжения в Чехословакию.

И вот я впервые приехала в Кёнигсварт. На вокзале нас ждал древний угловатый ящик – автомобиль, перестроенный в своего рода газовую печь для сжигания дров, – этот агрегат дымил и пыхтел за нашими сиденьями.

Улица вела через отлогую гору. В дальние времена здесь подкарауливали разбойники, чтобы грабить медленно поднимающихся в гору путников. Поэтому последняя деревня перед подъёмом и называлась с умыслом: Будь внимательным, а деревня на другой стороне горы – Будь начеку. Между обеими деревнями ехали с пистолетами со взведенными курками.

Памятник канцлеру князю Меттерниху благодарил за то, что он расширил эту дорогу.

Мы ехали по пыльным сельским дорогам, пока не добрались до хозяйственных построек в стиле XVII века, расположенных позади широкой лужайки, окружённой группой высоких деревьев. Мы подъехали ко дворцу, который, как белая подкова, мерцал в тёмно-зелёной раме деревьев.

Изабель, моя будущая свекровь, и Мариша Борковска, её племянница по мужу, уже махали нам. Первое мгновение скованности вскоре прошло, и нас пригласили к обеду.

После обеда мы посетили маленький остров моей свекрови, расположенный посреди озера. На этот остров можно было попасть только по узкому мостику, который был закрыт с помощью специального замка и задвигающегося устройства в воротах. Никто не имел права пересекать этот мост без специального приглашения. Находясь одна на острове, Изабель радостно махала гостям, что, однако, ни в коем случае не означало, что она их приглашает прийти к ней, поэтому следовало считать особой наградой, что мы были сразу же приглашены посетить остров.

Перед отъездом Изабель подарила мне кольцо с изумрудом и бриллиантовый браслет. Она надеется, сказала она, что я буду иметь к Павлу такие же чувства, какие имела она к своему второму мужу: «Каждый раз, когда он входил, моё сердце улыбалось».

На обратном пути, когда поезд приближался к Берлину, заревели сирены. Тормоза заскрипели, поезд, словно нехотя, остановился. Бреющие полёты! Пассажиры вышли из вагонов и распластались в поле: хлеба стояли так высоко, что нельзя было разглядеть друг друга. Раздавались дурацкие шутки: «Осторожно – ты, с лысиной! Она блестит, как зеркало!»

И тем не менее мы чувствовали себя очень глупо, лежа так, распластавшись, – как мыши, полностью отданные во власть соколов. Между «птицами смерти», которые то взмывали высоко в небо, то стремительно опускались вниз, атакуя, и нами не было вообще никакой защиты – только пустое пространство. Как огромный пчелиный рой, пролетали над нами машины. Они исчезали, появлялись вновь и затем окончательно исчезли в ватных облаках, мирно тянущихся по небу над нашими головами.

Вскоре послышался грохот авиационных пушек, между самолетами засверкали огненные блики. На расстоянии около двенадцати километров образовалась огромная дымовая завеса, которая медленно окутывала мирный летний вечер и приносила запах дыма и пожара.

Даже после сигнала окончания воздушной тревоги мы не могли въехать в вокзал. Берлин казался таким близким, а поезд маневрировал взад и вперед, лишь много часов спустя мы въехали в город и добрались до своей квартиры, измученные и пыльные. Война снова схватила нас в свои объятия.

Моя свекровь и Мариша вскоре после этого решились переехать из Кёнигсварта в Йоганнисберг. В то время пока Мариша ездила туда и обратно, чтобы подготовить переезд, они расположились временно в нескольких комнатах отеля «Штейнплатц» в Берлине.

Изабель уверяла нас, что этот переезд ещё больше укрепит наши хорошие взаимоотношения, так как мы сможем часто видеться и одновременно оставаться полностью независимыми. Она была решительно настроена, чтобы между нами не было ссор, подобных тем, какие ей приходилось терпеть от её свекрови.

После смерти своего второго мужа её племянница Мариша переехала к ней. Не будучи красивой, богатой и счастливой, Мариша была полна юмора и всегда в хорошем расположении духа.

Когда умер её дядя, отчим Павла, по завещанию ей перешло его имение в Польше. Так, Мариша на короткое время, с Рождества 1938 года по сентябрь 1939 года, стала сравнительно состоятельной помещицей. Она слыла даже хорошей лыжницей, что нам казалось почти неправдоподобным, так как она никогда не следила за стройностью фигуры. Трудно было представить себе, как она мчалась вниз по склонам гор в Закопанах.

Изабель полагала присутствие племянницы необходимым: Мариша стала её близким и надежным другом.

На одной из станций между Йоганнисбергом и Берлином гестаповцы вытащили её однажды с поезда, задержали и допросили – моя свекровь была в это время чуть жива от страха. Спустя тридцать восемь часов Мариша снова появилась. Так как она знала, что её брат Генри боролся в польском Сопротивлении, она сначала была чрезвычайно напугана. Однако после сумбурного и ничего не давшего допроса выяснилось, что причиной ареста стала тайная запись их с Изабелью разговоров: их прослушивали. Мариша ожидала чего угодно, только не этого, ей предоставили запись, в которой она услышала какие-то шорохи, покашливания и затем «Отче наш…» в напевном тоне, за которым следовали ответы шёпотом. Это были голоса моей свекрови и её собственный, когда они в отеле «Штейнплатц» молились по-испански перед сном.

Лица гестаповцев вытянулись, когда она объяснила, в чём дело, так как они вообразили, что напали на след чего-то важного – по крайней мере значительного заговора.

На Маришу это неприятное происшествие не произвело, казалось, особого впечатления – она только посмеялась: «Слава Богу, они настоящие дураки!». Павел, однако, рассвирепел, когда узнал об этом допросе, и не позволил, чтобы они хотя бы на мгновение остались в гостинице.

Затем Павел постарался наладить контакты с адмиралом Канарисом, шефом немецкой контрразведки, чтобы спасти жизнь Маришиного брата. Отдаленный родственник Павла, испанский военный атташе граф Хуан Луис Рокамора, стал посредником в этом деле, так как был в хороших дружеских отношениях с адмиралом. До того как СС под руководством Гейдриха открыто ввело СД в отдел иностранных сношений и начало заниматься шпионажем в других странах, абвер был единственной организацией в Германии, которая располагала сведениями, опытом и персоналом для выполнения таких задач.

Как многие другие любящие Отечество немцы, Канарис также вначале приветствовал национальную политику Гитлера, он отвернулся от него лишь тогда, когда стало очевидным, что фюрер совершенно обдуманно готовил мировую войну.

Абверу удалось предупредить Генри о том, что гестапо хорошо было осведомлено о его активной деятельности в польском подполье. Но Генри отказался покинуть свою страну. А гестапо уже подкрадывалось к нему.

Мариша между тем находилась в Вене, где она жила с Изабель в отеле «Бристоль». Однажды утром она увидела своего брата в дверях: «Генри, как это замечательно! Значит, Павлу всё-таки удалось тебя вывезти! Но твой мундир невозможен… Тебе надо немедленно переодеться!». Он улыбнулся её словам и исчез. Позднее она узнала, что в тот час, когда она думала, что видела его, он был расстрелян.

Граф Рокамора и его жена принадлежали к числу наших лучших друзей в Берлине. Он был воплощением мужества и чести и выглядел так, словно только что сошёл с картины Эль Греко «Погребение графа Оргаса».

Рокамора был изящно сложён, имел точёные черты лица, густые чёрные волосы и глубоко грустное лицо, которое неожиданно освещалось обезоруживающей улыбкой. Его слабость к красивым женщинам ослепляла его, и если он наталкивался на какое-нибудь отцветшее, холодное, как лёд, женское существо, которое пыталось обратить на себя его внимание лишь в качестве прибавки к своей «трофейной коллекции» (таких дам в Берлине было предостаточно), его в других случаях столь верная интуиция отказывала ему. «Нежная и женственная», – вздыхал он потом.

Хотя мы были частыми гостями в его доме, лишь много позднее узнали, что происходило в нём, о чём мы даже не догадывались.

Его дружба с Канарисом началась со времён гражданской войны в Испании. Но даже эта дружба с главой немецкой контрразведки не могла полностью объяснить их взаимное доверие друг к другу. Много лет спустя в Мадриде Рокамора открыл нам истинную причину. Вскоре после вступления в Польшу Канарис попросил его о помощи. Он сказал тогда Хуану Луису, что он является третьим военным атташе, к которому он обращается: у других он натолкнулся на отказ, так как они утверждали, что не могут предпринимать ничего, не осведомляя об этом своё посольство. Рокамора уверил его, что посол Магаз его хороший друг и поймёт, если он ему позже всё объяснит.

Все военные атташе, которые ещё служили в Берлине, были приглашены в Польшу на маневры. Канарис попросил Рокамору в намеченный час подъехать к определённому месту, забрать там несколько человек с фальшивыми документами и доставить их в Берлин. Там граф должен будет их спрятать в своей квартире до тех пор, пока не получит дальнейших указаний.

Всё это было выполнено. Его польские подопечные оказались людьми, принадлежащими к национальной элите, за которой гестапо особенно охотилось. Сначала он не знал даже их имен. Один из них серьёзно заболел. С величайшей осторожностью об этом сообщили Канарису, и сразу же появился врач, внушающий доверие.

В течение последующих недель мы часто бывали в доме Рокаморы и даже не догадывались, что его задние помещения были полны беженцами. Наконец, когда были изготовлены фальшивые паспорта, маленькую группу переправили через швейцарскую границу. «О чём бы вы меня ни попросили, я сделаю всё», – пообещал ему после этого Канарис.

Различные циркуляры, безотлагательно следующие вслед всякому новому заявлению нацистов, тут же распространялись по всем министерствам и правительственным учреждениям. Эти «указания» всегда выдавали будущие намерения партии. Уже в первые годы, когда нацисты разработали свою расовую теорию, чтобы оправдать экспансионистскую политику, русские были объявлены варварами, которые неплотно населяют огромный континент, оставляя неиспользованным широкое жизненное пространство.

Когда был заключён советско-германский пакт, по радио снова можно было слышать русскую музыку, в моду вошли Толстой и Достоевский. И вот вдруг о русской культуре и истории нельзя было даже упоминать. О русских говорили исключительно как о людях низшей расы, представлявшей собой угрозу для западной культуры.

Всё это указывало на приближающуюся войну с Россией.

Павел не хотел верить, когда я ему об этом рассказывала, но слухи уже кружились по Берлину. В другие города они не проникали, так как там можно было бы легко обнаружить источник, из которого исходили столь опасные известия.

Хотя мы из-за быстрой перемены нацистской политики уже привыкли к скачкам от «сверхчеловека» к «недочеловеку», эта деклассификация могла означать, что немецкому солдату женитьба на русской будет запрещена. Ранцау посоветовал мне поэтому как можно скорее, ещё до объявления этого предписания, подать заявление о получении немецкого паспорта.

В качестве первого шага я должна была сдать своего рода расовый экзамен в так называемом расовом отделе.

Карликовый горбун (как из «Песни о Нибелунгах») повёл меня и за компанию Мисси через соответствующий отдел министерства Розенберга: это было нечто среднее между учебным заведением и антропологическим музеем. Он измерил наши черепа, затем рост, при этом ему пришлось вскарабкаться на стул, чтобы достать до соответствующей планки; цвет волос и глаз были сравнены с идеальными моделями на картах.

Одобрительно кивая, он бормотал про себя: «Скандинавские прототипы».

Мы с трудом могли подавить смех над суетней этого карликового троглодита. Разве не прозвали берлинцы Геббельса «потемневшим, съежившимся германцем»?

Тротт и Ранцау слушали наш рассказ об этом посещении с ужасом. Их совет: скорее жениться и забыть эту «злую глупость».

Несмотря на всё, нам было трудно разобраться до конца в последствиях этого преступного фарса, проводимого с таким упорством. Нацисты знали: ложь, которую часто повторяют, становится аксиомой, смертельным оружием, которое позволяло им совершать массовые убийства евреев, цыган и тех, кто классифицировался ими как «недочеловеки».

Достаточно было лишь нескольких пометок в актах, чтобы включить жертву в соответствующую категорию.

Легенда предостерегала, что в день, когда будет потревожена могила Тамерлана в Самарканде, в Восточной Европе разразится ещё большее несчастье, чем то, какое он сам когда-либо причинил. Советский антрополог, профессор Герасимов, открыл могилу 22 июня 1941 года.

В тот же день Гитлер напал на Россию. Надо было лишь вспомнить о предостережении Бисмарка насчёт войны на два фронта, чтобы предвидеть, что этот поход повлечёт за собой катастрофу для Германии и невиданные несчастья для России.

Первые бои принесли тяжёлые потери, особенно в танковых частях. Промежутки между похоронами становились всё короче, а одетые в траур члены семей воспринимались всеми как символы общей печали.

Ронни Клэри погиб в начале русского похода 28 июля 1941 года, за месяц до своего 24-летия. Он был убит в башне своего танка. Для него, как и для других, три стадии жизни – юность, зрелость и смерть – слились в одну сегодняшнюю реальность.

Для нашего поколения смерть была так близка, что она казалась нам не столь уж трагичной и несправедливой, как для родителей, остающихся со смертельными ранами потерь. Это чувство близкой смерти придавало нашей жизни сознание безвременности и свободы, что позволяло легче принимать судьбу и войну. Люди, которые в более поздние годы не прошли через этот опыт, едва ли могут понять такое чувство: ведь юность, зрелость и смерть снова приняли конкретные фазы, касающиеся каждого в отдельности по его судьбе.

Когда Ронни умер, он оставил море печали. Я сразу же поехала в Теплиц, чтобы навестить его родителей в их замке. Он находился, как и Кёнигсварт, в Северной Богемии, и когда-то здесь гостили и кайзеры, и короли, которых Меттерних созывал на конгрессы.

После смерти старшего сына, подававшего столь много надежд, семье Клэри предстояла ещё потеря младшего, который погиб в конце войны в Югославии. Маркус, средний сын, пережил долгие годы плена в России и остался жив.

9

6 сентября 1941 года в солнечный день золотой осени Павел и я обвенчались в маленькой католической церкви в Груневальде, на окраине Берлина. Здания церкви не было видно из-за высоких деревьев, окружающих её: можно было подумать, что мы находимся в деревне.

«Я бы хотела, чтобы всё было уже позади», – призналась я до этого моей подруге Марии-Пилар Ойрцабель, жене испанского дипломата, когда все мелкие трудности, связанные с любой свадьбой, горой вырастали перед нами. «Это самый счастливый день твоей жизни, – сказала она убеждённо, – позволь событиям развиваться своим чередом».

Так это и было. В последнюю минуту прибыли члены семьи из Мадрида и Рима. Отец Иоанн Шаховской, будущий православный епископ в Сан-Франциско, который тогда был нашим русским священником, тихо совершал православную службу одновременно с католической. Таким образом, мы обошли затруднение, так как мои родители не могли смириться с тем, чтобы венчание проходило только по католическому обряду.

Испанское посольство, которое считало Павла одним из своих, предоставило в наше распоряжение свой автомобиль, а граф Рокамора предложил устроить приём в его доме. Так как никто из нас не был постоянным жителем Берлина, то действительно целесообразнее было устроить празднество не в отеле, а в частном доме. Шампанское и вина были доставлены из Йоганнисберга, еда из Кёнигсварта, где моя свекровь для этого подвергла себя длительной макаронной диете, чтобы накопить побольше дичи и кур.

Списки приглашённых, составленные Павлом, Мисси и мною, оказались длинными – толпы друзей пришли к нам на свадьбу, некоторые из них прямо с Восточного фронта, куда снова должны были вернуться.

Отпуск Павла был коротким, но всё равно война временно отступила на задний план. В конце празднества настроение стало настолько весёлым, что нам было трудно уезжать. Когда мы на следующее утро прибыли в Вену, нам доложили, что нашим дорогим друзьям пришлось пережить тяжёлый воздушный налёт.

Низкие дома жёлтого цвета, с деревянными зелёно-голубыми ставнями, скрывающиеся в пышно цветущих садах, фабричные трубы и не радующие глаз рабочие кварталы говорили о близости столицы бывшей монархии Остмарк, которая была теперь низведена до провинции национал-социалистического господства.

Несмотря на это, Вена сохранила своего рода потрёпанную элегантность с опереточным налётом. Низкие здания с изящными чугунными решётками, обрамляющими окна с плотно стоящими на подоконниках горшочками с геранью, определяли картину внутренних двориков, которые своей пышно-зелёной листвой напоминали музыку Штрауса и Ланнера.

Во многих дворцах ещё частично обитали их владельцы, живя тихо, хотя, правда, парадные комнаты служили во многих из них помещениями для консульств и модных салонов.

Мы подошли к собору Св. Стефана и на фиакре поехали к Карлскирхе, где крестили Павла, и дальше – к бывшему дворцу Меттернихов, где, как утверждал канцлер, «начались Балканы».

Городской дворец графа Вильчека на Херренгассе был центром общественной жизни Вены – это происходило не из-за богатства или высокого положения его владельцев, а из-за необычайного очарования, исходившего от этой семьи. Они встречали каждого с симпатией и настоящей сердечностью. Мисси и я знали их хорошо ещё по некоторым встречам в Берлине, куда они сопровождали то одного, то другого родственника перед отправкой на фронт. Павел был и без того очень близок с ними.

Наш гостеприимный хозяин граф Гари, сверстник и друг моей свекрови, выглядел стройным, высоким и немного грустным. Казалось, что он не только принадлежит к другой эпохе, но и к другой человеческой породе! В то время как вся семья была склонна к комичному, он страдал меланхолией.

Как и многих из его поколения, его глубоко угнетало то, что он становился свидетелем жалкого процесса исчезновения монархии и превращения её в нынешнее государство-головастик, где Вена являлась большой головой, окружённой обедневшими сельскими провинциями. Многообразие народностей в бывшей Австрии отражалось в смеси различных говоров и чуждо звучащих фамилий в бывшей имперской столице.

Куда бы мы ни приехали, имя Меттерних действовало как волшебная формула, как напоминание о более счастливых днях. Тем не менее прадедушка Павла был, по-видимому, единственным значительным государственным деятелем своего времени, которому его земляки никогда не воздвигали ни одного памятника, – словно последующие правительства не могли простить ему, что он так долго преграждал им путь к власти.

Перед свадьбой я смогла приобрести себе несколько по-настоящему красивых платьев. Когда мы спрашивали в пустых магазинчиках о чем-нибудь особенном, нам доставали из тайников скрытые сокровища: шёлковый галстук или рубашки для Павла, модное платье из Парижа для меня; покупки сопровождались ностальгическими разговорами, например, ювелир Палью вспоминал, всё ещё поражённый, но не без восхищения таким неуважением к значительным ценностям, как моя свекровь подарила однажды своей невестке, тёте Тити Таксис, огромные бриллиантовые серьги, так как она нашла, что они выглядели как хрустальные капли на люстре.

Мы провели несколько дней в Деллахе на Вертерзее и в Вассерлеонбурге под Виллахом. Наша короткая медовая неделя – так как большего времени не было – была прервана телеграммой с сообщением, что сгорел большой сарай в Кёнигсварте. Мы немедленно возвратились туда, чтобы Павел мог принять необходимые меры.

Там мы встретили мою свекровь, Маришу и двоюродную сестру Павла Касси (Касильду Санта-Круз), которая была ему как родная сестра. Они все приехали сюда после нашей свадьбы и тяжёлого воздушного налёта. К концу недели приехало ещё несколько друзей. Когда последний из них уехал, Павел, у которого оставалось ещё два дня отпуска, предложил: «А как насчёт поездки в Прагу?» – «Когда?» – «Сегодня после обеда».

Это был для меня первый знак, что всю нашу совместную жизнь мы будем постоянно в поездках – больше, чем необходимо.

Из Праги мы возвратились в Берлин. Здесь нам, к нашему большому удивлению, сообщили, что давно неиспользованный отпуск Павла, полагающийся ему по закону, может быть использован им сейчас. Ему даже разрешили «по семейным обстоятельствам» поехать в Испанию. Я должна была лететь вслед за ним, но целый месяц мне пришлось бороться с тьмой трудностей и препятствий, прежде чем я смогла последовать за ним в Мадрид.

Самолёт приземлился перед длинным сараем посреди высохшей равнины. На небе не было ни облачка. После порывистого полёта над голыми склонами гор машина села на мадридский аэродром Барахас.

Павел встретил меня, и когда мы ехали в город, показывал мне с гордостью свой мир. Он много раз проводил в Испании прекрасные дни отдыха у своих многочисленных родственников и чувствовал себя здесь частью большого и дружного семейного клана, с которым имел общие корни. Его любовь к этой стране со времени гражданской войны приобрела ещё более личные и глубокие основания.

В 1941 году Мадрид был ещё уютным и непритязательным городом со множеством прохладных играющих солнечными бликами аллей. Почти до самой войны по одной из главных улиц его – Калье Алкала – в ранних сумерках гнали стада коз и овец, и там они иногда встречались с последними ночными романтиками. Vi Pecuaria (дорога, по которой гнали скот) пересекала страну с древнейших времен, не обращая внимания на города, выраставшие на её пути.

Грохочущий старомодный автомобиль с кружевными занавесками на заднем окне и переговорной трубкой, по которой можно было давать указания шоферу, проехал мимо сгоревших руин дворца герцогов Альба на Калье Принцесса и дворца графа Торено, которые напоминали о только что закончившейся войне. Когда мы ковыляли вниз по шумной Калье Сан-Бернардино, выложенной неровным булыжником, можно было подумать, что находишься в деревне, по крайней мере, в бурлящей жизнью деревне.

Вокруг фонтана продавец дынь устроил свой прилавок. Завернутый в покрывало, он орудовал около своей пылающей печки, топимой углём – так называемой бразеро, – так как утренний воздух был прохладен. Ночью он спал на холмике дынь, и если чья-нибудь воровская рука пыталась украсть из-под храпящего продавца плод, то он, теряя равновесие, скатывался с вершины холма вниз как раз в тот момент, чтобы успеть всадить как следует вору палкой.

Наконец мы доехали до нашего дома – дворца Санта-Круз, классического трехэтажного здания. Две дорические колонны украшали вход в него. Над входом возвышался балкон, который украшала высохшая пальмовая ветвь, оставшаяся здесь с последней Пасхи.

Через маленькую дверь справа входящий попадал на уложенную толстыми коврами главную лестницу, ведущую на второй этаж. На каждой площадке стояли большие фонари – farolas. Они были трофеями с военных фрегатов, которые в 1572 году под командованием дона Альваро де Базана, первого маркиза де Санта-Круз, и главнокомандующего юного адмирала дона Хуана Австрийского принимали участие в морском сражении против турков под Лепанто.

Кузина Павла Касси однажды объяснила: «Ни одна из нас не выйдет замуж в этом доме, так как какой жених отважится пройти мимо этих farolas!»

Когда в последние годы монархии король Альфонс XIII и королева приходили на обед, то на самом верху, справа, из окошка высовывались, толкаясь и перешёптываясь, все дети дома. Король знал, что они там шушукаются, и, чтобы доставить детям радость, мимоходом махал им приветливо.

Мы поднимались по одной из лестниц в свои комнаты мимо портретов Карвахалов – предков Павла по бабушкиной линии. В высоких накрахмаленных воротничках стояли они в полный рост, держа в руках пергаментные свитки, на которых гордо были написаны их должности: «Соrrео Mayor de la Indias descubiertas у рог descubrir» («Главный наместник уже открытой и ещё открываемой Индии»), Этот титул напоминал о том, что никакому конкистадору не было разрешено править от имени короля. Для этого из Испании, Madre Patria, сразу же по морю посылался королевский представитель, чтобы познакомить новые народы с отечественным законодательством.

Полной противоположностью этим строгим картинам служили пастельные изображения Тьеполо в нашей маленькой гостиной, утопающей в лучах солнца – наши комнаты выходили на открытую террасу, которая высоко свисала над большим двором и была укрыта тенью дикого винограда. Это удивительное средиземноморское изобретение – патио – создавало уединение, освежающую тень и тишину, всего лишь в нескольких шагах от кричащих детей, палящего солнца и шумной толкотни города оно превращало строгий городской дворец в уютный сельский дом.

Семья позаботилась о нас к нашему приезду, с любовью продумав каждую мелочь. Русская икона висела над нашей кроватью.

Внизу в большой гостиной собрались все, чтобы приветствовать меня: моя свекровь, её сестра, графиня дель Пуэрто, многочисленные двоюродные братья и сёстры и прежде всего бабушка Павла, которая управляла домом, похожим на пчелиный улей, – как самая милейшая из всех королев пчёл.

Это была пожилая, слегка сгорбленная дама, от которой пахло нежными ландышами, с кожей цвета слоновой кости, с прозрачными руками и белоснежными локонами, которые никогда бы не посмел взлохматить никакой порыв ветра. Несмотря на свой маленький рост, она внушала глубокое почтение. Лишь её внуки позволяли себе бурно обнимать её, причем они бормотали при этом такие же ласкательные слова, что и тогда, когда гладили своих собак.

Она осторожно «не слышала» и «не видела» того, что она не хотела слышать и видеть, подобно тому как проходила мимо луж. Громко жаловаться другим казалось ей столь же недопустимым, как заставлять ждать кого-либо, не ответить на письмо или отказать в просьбе.

Друзья говорили ей: «Как грустно для тебя, что твой любимый внук женился на православной». На это она отвечала: «C'est tout à fait la même chose» («Это совершенно то же самое»). Я была тронута, услышав это, так как, вероятно, в действительности, будучи верной опорой католической церкви, она едва ли могла так думать.

Почти столетие дворец был её домом. Когда умер её муж, она снова приняла свой собственный титул: герцогиня де Сан-Карлос. В течение многих лет она исполняла потом обязанности главной придворной дамы при дворе.

До войны четверо её детей – самая старшая, овдовевшая дочь Марикита (графиня дель Пуэрто), двое сыновей, маркиз де Санта-Круз и герцог де Миранда и, наконец, моя свекровь – все жили со своими семьями в этом же доме, удобно расположившись в просторных флигелях старого дворца.

Нас сразу же приняли в большой семейный круг. Неписаный закон гласил: никогда не появляться в личных покоях других членов семьи, кроме тех случаев, когда тебя приглашали; но все встречались всегда внизу в большой гостиной, чтобы поболтать с теми, кто там находился в данный момент.

Чаще всего мы обедали дома, и за столом никогда не было меньше чем десять человек. Если разговор заходил в какое-то нежелательное направление, то бабушка задавала какой-нибудь дружеский, миролюбивый второстепенный вопрос, на который и переходила тема разговора.

Жизнь регулировалась звоном домашнего колокольчика: он звонил один раз, если приходило письмо или сообщение, два раза, если являлся посетитель, и три – когда в дом входила его хозяйка, если даже она была только в церкви или вернулась после визита. Abuela, как называли бабушку Павла, обращала такое большое внимание на точность во времени, что её распорядок дня и в пожилом возрасте был похож на ход часового механизма, и весь дом мог определять время по колокольчику.

После обеда приходили с визитом дамы; часто это были две стареющие незамужние двоюродные сестры из Эйбара, провинции басков, одетые в чёрное с головы до пят, одна большая, другая маленькая, в чёрных соломенных шляпах и ботинках на шнурках без каблуков с высоко загнутыми носами. Много лет назад они объездили весь свет и были даже в Санкт-Петербурге, где их дядя служил испанским послом. Они говорили по-английски, как британские гвардейские офицеры, и били себя от смеха по коленям, когда рассказывали анекдоты.

При появлении любого нового человека пекинес после долгого урчания начинал оглушительно лаять, пытался ущипнуть дам за нервно-дрожащие лодыжки, а затем украдкой проглотить бутерброды с самой нижней полки столика. Это было астматическое животное, состояние здоровья которого внушало тревогу; и он точно знал, что поэтому ему многое прощается.

Как гости, так и члены семьи владели многими иностранными языками, но, конечно, они сразу же переходили на испанский, когда разговаривали друг с другом; поэтому я хотела скорее его изучить. Двоюродные братья и сёстры смеялись над предложениями, которым учила меня бабушка, как, например, «tener malas pilgas» («иметь злых блох»), – «Cela se dit de quelqu'un qui a mauvais caractère („Так говорят о ком-нибудь с холерическим темпераментом“), – объясняли они мне. – Где только ты подцепила это выражение?» – «Узнала от бабушки. Она считает, что я должна знать несколько идиоматических выражений». А на самом деле к нам с улицы через открытые окна долетали гораздо более сочные выражения.

Мы и наши младшие двоюродные братья и сёстры вели свободную личную жизнь, не связанные временем.

Ужинали мы почти всегда вне дома, но прежде отхода мы прощались и получали поощрительные комплименты: «Какое красивое платье! Как прекрасно ты выглядишь!». Это очень поднимало настроение.

Тётя Марикита вела домашнее хозяйство и мягко руководила дюжиной пожилых и старых слуг. Они находились в доме так давно, как далеко в прошлое могли уходить воспоминания, – и их родители, и родственники тоже уже служили когда-то в этом доме. Из внутреннего дворика, вдоль которого они жили, со всех сторон доносились крики, пронзительная брань, песни и глубокий храп. Каждый из слуг отличался своеобразием; особенности семьи, в которой они жили и служили, они переносили с тем же снисходительным терпением, которого со своей стороны ожидали и для себя.

Дворецкий Изидоро сидел во время гражданской войны вместе со многими друзьями семьи в тюрьме, где узники в течение многих лет делили всё, что имели. Когда теперь эти друзья приходили в гости, то на ковре у входа на лестницу происходили долгие объятия. Изидоро твердо настаивал на своём, отходя от заведённого в доме порядка, и время от времени действовал по своему усмотрению: не обращая внимания на предостережения бабушки, усаживал гостя так, как считал нужным, а не так, как хотела хозяйка. Не имело никакого смысла делать ему потом какие-либо замечания.

Не реагируя на слова, Изидоро стоял, словно окаменев.

«Почему ты не отвечаешь?» – «Не хочу нарушать мир своей души», – отвечал он.

Другой старый слуга, Бартоломео, невозмутимо входил в ванную к Касси, чтобы передать ей какое-нибудь сообщение. – «Но, Бартоломео, разве вы не видите, что я сижу в ванной – нельзя же просто так входить!» – «Я видел вас в ванной, когда вы ещё были вот такой маленькой, – при этом он руками показывал величину хлебной буханки. – И сейчас это меня не впечатляет».

Произносил эти слова и медленно покидал помещение с непоколебимым достоинством. И хотя Касси готова была лопнуть от гнева, его ничто не могло изменить.

Всегда, когда какой-нибудь член семьи возвращался из поездки, все долго и радостно приветствовали друг друга. Показывали детей и восхищались ими. Радости и заботы делили друг с другом самым естественным образом.

Становилось по-настоящему холодно, когда со стороны Сьерры – цепи гор, расположенных поблизости и покрытых снегом, дули ледяные ветры. Теплый дом превращался вдруг в ледяной ящик. Может быть, окна закрывались не так, как было нужно, или система отопления устарела. Тщательная проверка установила причину такого состояния дома и обнаружила его тайну. Оказалось, что Антонио, сторож, чьим заданием было отопление дома, вместо того чтобы заниматься этим самому, перепоручил дело одному мужчине, которого нашёл у продавца угля, живущего напротив. Этот человек пообещал позаботиться за небольшое вознаграждение, но оказался таким же ленивым, как и Антонио – или слишком занятым, – во всяком случае, он стал платить несколько песет какому-то мальчику, чтобы тот выполнял работу за него. Этот ниньо топил печи исправно, но, когда погода становилась холодной, мать не разрешала ему выходить на улицу и оставляла дома. Так и мерз весь дом, пока не потеплеет и дом снова не начнёт отапливаться.

Старый автомобиль мог заводиться только с помощью пусковой ручки, и, когда однажды тетю Марикиту и меня повезли за покупками, автомобиль забастовал, как бывало уже не раз. Элегантный, прекрасной наружности шофёр с именем, как из пьесы Шекспира, выскочил из машины, покраснев от досады. Сбросив белоснежные перчатки, он начал крутить ручку, пытаясь не замечать улюлюкающих вокруг уличных мальчишек. Вдруг непослушная ручка выскочила из нервных рук и больно ударила его по косточке ноги. Он полностью потерял самообладание, дал машине пинок и обрушил на неё громкие и выразительные проклятия. Тётушка поднесла к глазам лорнет, высунулась из окна и мягко сказала: «Леандро, избегайте неприличных выражений!».

Тетушка Марикита любила ждать и утверждала, что минуты ожидания, эти свободные мгновения в её заполненной делами жизни, – подарок, подарок ей времени, чтобы подумать, спланировать, помолиться. Вероятно, она никогда не была красивой, но она обладала миловидностью, проистекающей от большой доброты, и эта доброта сочеталась у неё с тонким чувством юмора, с которым она относилась и к себе самой. Будучи старшей, она обращалась с моей свекровью, которая была на девять лет её моложе, намного красивее, обаятельнее и капризнее, так, словно должна была её защищать. В преклонном возрасте они стали неразлучны. Мне тётя рассказывала, что её супружеская жизнь, хоть и очень короткая, была всё же очень счастливой. Её муж заверил её на смертном одре, что он никогда не изменял ей.

«Я бы никогда не спросила его об этом, но все же хорошо было узнать это», – сказала тётя Марикита.

Много лет она следила за воспитанием королевских дочерей – Беатрис и Кристины, – обе любили её как вторую мать. Её сыновья служили на флоте. Они оба были полностью под её обаянием и очень её любили. Павел, как младший среди братьев и сестёр, был общим баловнем и любимцем; тетя Марикита относилась к нему, как к собственному сыну. Также дети Санта-Круз обращались к ней со своими заботами почти с большим доверием, чем к собственным родителям.

Её дружеское и приветливое отношение ко мне не могло быть лучше, её мнение имело большой вес, и если кто-нибудь из её любимых мальчиков преступал границы дозволенного, она произносила лишь несколько слов: «Дети этого дома не делают подобного», – и выходила из комнаты. «Дитя» могло быть старше тридцати лет, но порицание действовало в полную силу.

Ключи от Туниса, символ передачи города дону Альваро де Базану, хранились на бархатной подушечке в стеклянной витрине, находящейся в гостиной, обитой тёмным красным бархатом. Над ней висел портрет предка и его личная «фарола» с адмиральского фрегата «Саркапа», как и портреты других, строго смотрящих с полотен предков, написанных Каррено, Антонио эль Моро и Клаудио Куэлло. Когда во время гражданской войны в дом ворвались грабители, эти тяжёлые, неподручные ключи оказались загадкой для них. «Конечно, – думали они, – это ключи от сундука с сокровищами». Но нигде вокруг не было никакого сундука, и они с гневом швырнули наконец всю связку в печь на кухне. Здание было передано затем соседнему университету. В помещениях громоздились книги и бумаги; затем сломали внутренние перегородки – чудо, что дом всё ещё стоял.

Ко времени нашего посещения старый дворец тщательно, медленно, комнату за комнатой снова приводили в порядок – с деньгами было туго. Мы спотыкались о сидящих на корточках женщин из Real-Fabrica, знаменитой гобеленовой мануфактуры, которая была переведена сюда из Франции Филиппом V. Они сидели и штопали дырки в великолепных старых коврах, ловкими пальцами соединяя отдельные разорванные части, и во время работы непрерывно судачили.

В гостиной Гойя, обитой красной камчатной тканью, никогда нельзя было разжечь огонь, без того чтобы из камина не вырывались клубы дыма. Чтобы установить причину этого, вскрыли наконец стену и нашли останки французского офицера наполеоновского времени в полном обмундировании с украшенной перьями треуголкой. Рабочие совершенно не удивились, так как даже после последней жестокой гражданской войны имя Наполеона оставалось синонимом разрушения и ужаса; «замуровывание» как наказание врагу и без того отвечало давней традиции в испанской истории.

В дни Жозефа Бонапарта дворец был использован под французское посольство. Когда французские части отступали, вполне вероятно, что офицер остался для охраны и затем был убит.

Во времена императрицы Марии-Терезии один из предков Санта-Круз уехал в Вену, чтобы жениться там на юной графине Вальдштейн. В одном из ящиков письменного стола нашли увлекательный дневник его друга и личного врача, в котором он во всех подробностях описывает полную приключений поездку – от похорон великой императрицы до звуков первого вальса – «невероятно быстрого танца, который движением воздуха охлаждал помещение».

Юная маркиза, по всей видимости, страдала тоской по дому: пастельные портреты её многочисленных, далеко живущих братьев и сестёр, наполняли гостиную. У стен стояли витрины с ярко раскрашенным венским фарфором.

Маленькая одряхлевшая горничная Касильда выскользнула из гладильной и развесила наши платья, как флаги, на конце длинной штанги.

Сама она выглядывала из-за складок платьев, как весёлый воробей из-за кустов, и ругалась при этом на такс, которые вились вокруг неё и соскальзывали с гладкого пола балкона.

«Esas pobres criaturas» («Эти бедные дети»), – называла она нас, хотя мы были выше её на две головы. Она знала, что такое война и что мы скоро вернёмся к тому, что нас «там, по ту сторону, ожидало». «Там, по ту сторону» было распространенным обозначением для любой полоски земли за испанской границей, от Ирана до Сибири.

Она преданно ухаживала за мной, когда меня свалил тяжелый гепатит. Чтобы хоть как-то меня развеселить, она пела народные песни и легко, как молодая девушка, исполняла для меня испанские танцы, рассказывая истории из прошлого и из детства Павла, как она брала его с собой в кино, когда он был ещё маленьким: «Он настаивал на том, чтобы иметь с собой деньги и самому платить».

В своей семье она принадлежала уже к третьему или четвертому поколению, работающему в доме, и всю свою жизнь провела во дворце Сан-Бернардино. Она рассказывала, что всегда была очень счастлива. Счастлива с Маноло, своим мужем, и счастлива любовью к семье и своим детям.

«Сколько у тебя детей?» – спросила я. «Теперь двое. Но у меня их было четырнадцать. Двенадцать умерли». – «Как ужасно! Бедная Касильда!» – «Бог давал одного и забирал другого. Одновременно у меня никогда не было больше троих. Одному мальчику, Иезусу, исполнилось девятнадцать лет, и он умер – тогда я много плакала! И вот у меня осталось двое удачливых детей, и я опять счастлива».

Когда я поднялась после болезни, то удивила семью беглым испанским. «Словно за одну ночь овладела языком», – удивлялись они. Похвала относилась, однако, по заслугам к Касильде.

Буквально клановое мышление семьи Санта-Круз выравнивалось её страстью к личной независимости, доходящей почти до мании. К собственным делам и к делам других они относились чрезвычайно терпимо, но в минуты кризиса сплочённость была непоколебимой.

До того как мы вечером куда-нибудь уходили – все вместе или каждый сам по себе, – мы собирались часто все вместе у нас, чтобы выпить немного перед выходом: сыновья тёти Марикиты – Альваро Урцайц, блестяще выглядевший в своей морской форме, и его брат Мариано, ставший вскоре морским атташе в Лондоне, и девушки Санта-Круз.

Мария Луиза Санта-Круз, моложе меня на несколько лет, была музыкальна, хрупка и немного медлительна; мы вместе ходили за покупками или гуляли с собаками недалеко от обуглившихся обломков дворца Альбы; при этом мы обсуждали её любовные дела. Она была самой красивой в семье и была похожа на мою свекровь. Выходить ли ей замуж за Питулиса Кихано? Она не могла на это решиться. Павел говорил по этому поводу: «Так как ты носишь его медали, его рубашки, его вязаные жакеты и его отличительный значок, то ты можешь с таким же успехом сейчас же выходить за него замуж!».

Её сестра Касильда, называемая Касси, была полна идей и планов, которые, однако, относились не к собственному будущему. При незаурядности её натуры, уме и обаянии было бы слишком жаль, если бы она удовлетворилась лишь скучной домашней обыденностью. В будущем она развилась и стала одной из интереснейших и любимых личностей в дипломатических кругах.

Когда мы ночью возвращались домой, с гор Сьерры доносился запах Хары – смеси лаванды и тимьяна. Для того чтобы нам открыли ворота, мы хлопали в ладоши, подзывая таким образом Флорентино, sereno – ночного сторожа. Вскоре мы слышали его веселый возглас «Voy»[10], эхом раздающийся по пустынным улицам. Укутанный в одеяла, он спешил к нам, переваливаясь с боку на бок, болтая ключами и стуча по земле длинной палкой.

Когда большая дверь открывалась, выкарабкивались безобидные чёрные жуки, кукарачи, и не спеша отправлялись в путь.

Флорентино не отказывался на сон грядущий выпить глоток вина со своими возвращающимися навеселе питомцами. Однажды ночью он свалился при этом в соседнем баре «Мингвес» на пол, не иначе как чтобы мирно проспаться там. Двоюродный брат Павла – Альваро, будучи морским офицером, оставался твёрд на ногах даже и после очень бурной ночи, он забирал шапку, палку и связку ключей Флорентино и до самого утра исполнял его обязанности ночного сторожа. Когда заходили за ним на завтрак, то обнаруживали его лежащим в постели в полном костюме ночного сторожа sereno; сонно он бормотал: «Voy».

Флорентино стал также частью нашей почти деревенской жизни; потом он ещё более сорока лет постукивал своей палкой по улице Сан-Бернардино с неизменно розово-свежим лицом и приветливой улыбкой.

Хотя Вторая мировая война была в полном разгаре и за немецкими армиями оставался след неслыханных страданий людей, здесь, в Мадриде, меня глубоко потрясли разрушения и бедность. У входа в каждый дом стояли нищие, поэтому мы всегда имели наготове в карманах мелочь, чтобы положить её в протянутые руки. Сооружалиськухни и распределялись обеды – чаще всего по личной инициативе. После первых же решительных шагов гражданской войны такие чувства, как месть, казалось, исчезли, словно пыл ненависти навсегда угас в пепелище разрухи. Но никогда больше не могло забыться, что внезапно никому нельзя больше доверять и негде найти прибежища.

Так как внешняя помощь отсутствовала, должны были пройти годы, пока могли быть устранены последствия войны и найдено новое равновесие. Страна истосковалась прежде всего по миру. Как признание Гитлеру, которого Франко считал способным на любое безумие, и как доказательство своего решительного антикоммунизма – их единственной общности – в ближайшем будущем на русский фронт должна была быть послана дивизия добровольцев.

Когда в 1936 году в Испании разразилась гражданская война, Павел без промедления переехал границу в Данчаринеа у Ирана, разыскал своих двоюродных братьев и записался добровольцем для различных поручений. Он смог стать очень полезным в разных делах: его использовали как курьера, связного, водителя или солдата на различных фронтах сражений.

Ему тогда было всего лишь девятнадцать лет. И вот он захотел показать мне места, где он бывал, – их было много, так как всегда, когда военные действия прекращались в одном месте, он пробивался к другому двоюродному брату или другу, которые нуждались в нём.

Рассказ о своих переживаниях тех лет он закончил словами: «Нельзя делать одновременно две вещи. Республиканское правительство дало каждому мужчине в руки оружие, и каждый был настолько занят тем, чтобы уложить своих личных врагов, что у него вообще не осталось никакого времени для уничтожения военного противника. Уже по одной этой причине республиканские части – кроме тренированных интернациональных бригад – в конце войны уступали национальным силам».

«Nosotros», «ellos» – «мы» и «они» – оба этих слова, печатными буквами написанные на доске, следовали за зигзагообразным ходом военной линии до Мадрида, за кровавыми столкновениями между красными и националами – как они себя сами называли – и соответственно между республиканскими правительственными войсками и националистами – как их называли за границей. Эти колышки, воткнутые позднее, окончательно разделили фронты и превратили их в братоубийственную бойню. Для многих из них лично последствия раскола Испании зависели от случая, в зависимости от того, как проходили местные восстания, успешно или нет, но для кого-то этот раскол являлся разрезом по нации, по провинциям, по общественным слоям и даже по семьям.

Для друзей Павла и многочисленных родственников по всей Испании это участие в войне на национальной стороне, которую тогда возглавлял генерал Мола, означало естественный вклад в борьбу за сохранение двух основных ценностей – религии и моральных основ.

Каждый присоединялся к этой борьбе, даже девушки, которые часто брали на себя смелые задания, летая в составе бригад Красного Креста на передовые линии. Вскоре обнаружилась нехватка в перевязочных материалах, лекарствах, носилках и транспортных средствах: всё надо было предпринять, придумать что-то, извернуться и выйти из положения победителем.

Разруха, голод и слёзы, как зараза, нависли над страной под её равнодушным солнцем, но воодушевление своей личной убежденностью позволило все же им добиться в конце концов победы, так как они верили, что защищают высшие ценности.

Ребёнком Павел играл с детьми короля, которые были лишь немного старше его, с инфантами и с дон Хуаном, будущим графом Барселоны, в королевском парке.

Он показал мне здесь на месте шаг за шагом, на какой линии мадридский фронт залёг на два года, и наступление националистов остановилось, так как прибывшие части повернули назад, чтобы освободить Алькасар в городе Толедо. Тито, который тогда боролся в составе красных интернациональных бригад, расположил свой главный штаб в здании гольф-клуба Пуэрто де Хиерро.

Холмистая местность была разворочена бомбами и выглядела как пустынная лунная поверхность, безжизненная и израненная; университетские здания, построенные королем Альфонсом XIII посреди цветущих садов, стояли теперь выжженные или разваливались.

Мы карабкались по рвам и воронкам мимо разрушенных, развороченных гранатами строений. Позиции ещё можно было узнать, хотя иногда они переходили друг в друга и вдавались в зону обороны противника. Боевая линия проходила по неровной земле, не позволяя проследить за стратегическими намерениями противника. Вероятно, она была проложена чисто произвольно, тут и там, скорее всего, личным смелым прорывом. Мы спотыкались о кучи колючей проволоки, валявшейся вокруг, о перекошенные солдатские котелки, о разбитое ружьё и простреленный шлем, покрытый пылью и землёй.

На этом фронте каждый знал каждого: здесь пал тот-то и этот, здесь собирали раненых и сносили в укрытие, здесь на рассвете предпринимался прорыв, а там, на другой стороне улицы, после ожесточенной битвы выставили караул. Это была война один на один, дом против дома – война, чьи дикие страсти поднимались из потаённейших слоёв человеческой натуры, оттуда, где вызревает брожение ненависти.

Павел боролся под Мадридом под командованием генералов Варела и Ягве в первую зиму, когда они почти завоевали столицу, и потом снова под командованием полковника О'Дуффи в ирландском легионе. Ему было очень интересно впервые взглянуть на театр военных действий с другой стороны, где стояли враги.

Во время сражений одна машина попыталась однажды вырваться из Мадрида по дороге, которая разделяла оба неприятельских лагеря. Её обстреливали с обеих сторон. В машине сидела юная девушка с длинными, развевающимися волосами. Она погибла за рулем под убийственным обстрелом. Машина стояла потом в течение двух лет, видимая всем и не тронутая никем в ничейной стране. Несмотря на множество убитых на этом участке, именно этот случай оставил у борющихся глубокий след.

Позднее машину столкнули со склона, мы видели её лишь лежащей выгоревшим обломком внизу в каменистом русле реки.

Когда гражданская война близилась к концу, Мадрид пал совершенно неожиданно, как гнилой фрукт, в руки националистов.

Было не так просто найти машину, но наконец нам это удалось, и мы поехали в Толедо. Кроме нескольких самодельных трехколесных велосипедов, чьи моторы, вероятно, раньше приводили в действие швейные машинки, здесь не было никакого другого транспорта. Улица вела прямо к горизонту, окружённая кустами, травами и дикими цветами, которые цвели вдоль дороги, сверкая красками, будто в оранжерее.

Козы искали тень под скорчившимися деревьями: отдельные облака никак не могли перехватить жаркие лучи солнца.

Местность казалась обманчиво ровной, так как одна линия горизонта сливалась с другой. В действительности же один холм следовал за другим, скупо окроплённый кажущимися неподвижными овцами, издали выглядевшими, как белые черви. Над одним из горных склонов постепенно вырисовывались резкие очертания остроконечных церковных башен, которые устремлялись в небо среди беспорядочно и тесно расположенных друг подле друга красных крыш домов.

Из ничего вдруг возник мужчина на ослике. Художнику не пришлось бы долго искать подходящий сюжет: здесь один напрашивался за другим в чрезвычайной упрощенности, будто и созданный для начинающих.

Естественная крепость, некогда столица, сердце Кастилии – Толедо, окружённый пустынеобразной местностью, является одним из немногих мест, которые никогда не смогут разочаровать благодаря своей драматической красоте и выразительности местности, видишь ли её как грозовой силуэт, как это запечатлел Эль Греко, или как фантастический ковчег, устремляющийся к пылающему ночному небу. Город всегда поражает великолепной безмерностью, несмотря на зажатость окружающей его рекой Тахо.

Прежде чем мы вступили в него через главные ворота, мы попытались проехать вдоль берега реки вне Толедо. Мост, который был переброшен через глубокую стремнину, в которой клокотали пенящиеся водные массы, был во время войны взорван. Временной заменой ему служили сейчас несколько сложенных вместе грубых досок без перил. Рабочий по строительству дорог саркастическим жестом пригласил нас проехать по нему. Колебаться было неудобно, и мы поехали, не глядя ни направо, ни налево, чувствуя себя при этом на волосок от смерти. Под нами качалась и трещала эта узкая конструкция, но вскоре мы всё же достигли другого берега целыми и невредимыми, сохранив нашу честь под издевательскими взглядами единственного свидетеля.

Высоко в заоблачную высь устремляются башни монументального собора – сегодня в нём гордо сохраняется победное знамя Лепанто, которое привёз сюда первый маркиз де Санта-Круз после битвы с турками в 1572 году в знак благодарности небесным силам.

Мощные башни Алькасара, крепости-замка, стоящего на скале и окружённого толстыми стенами со множеством башен, были взорваны во время гражданской войны, осада была осуществлена посредством минного подкопа. До сих пор ещё исходила откуда-то из его глубин, изливаясь, как лава, пыль обломков, оседавшая на окрестные постройки.

В 1936 году Павел примкнул к войскам, которые двигались на Толедо, чтобы освободить Алькасар. И вот спустя пять лет мы бродили по обломкам, которые кучами валялись тут и там, и он описывал мне историю осады крепости, которая переходила из рук в руки. Трупы убитых – он ещё видел их плавающими в бассейне – сейчас были извлечены и помещены в задвигающиеся ниши для одежды и замурованы в них. В остальном с тех пор немногое изменилось. Кучи обломков не позволяли подойти к полуобвалившемуся флигелю огромного здания, можно было лишь слегка нажать на дверь. Имена тех, кто лежали ещё там под пылью и обломками, были начертаны под крестом, нарисованным извёсткой на двери.

Всех мертвых позднее похоронили в специальной капелле восстановленного замка Алькасар.

Чтобы улучшить финансовое положение семьи, Мариша сняла у одной женщины помещение и открыла в нём магазин.

Однажды она увидела, как в квартиру вошёл небритый худой довольно мрачного вида субъект. Мужчина посидел немного в одной из личных комнат, ушёл, затем вернулся, затем опять ушел, затем опять вернулся.

«Кто это?» – спросила Мариша у хозяйки квартиры. «Мужчина, который убил трех моих сыновей. Во время войны части гарнизона в Мадриде, усиленные кадетами офицерского училища, попытались оказать сопротивление красным. В течение короткого времени они были осаждены в своей казарме Cuartel de la Montana на западной окраине города. Совсем молоденькие солдаты, в большинстве своём из Мадрида, многие ещё не достигли восемнадцати, были хладнокровно и жестоко убиты. Затем доставили родственников замученных молодых людей и показали им, какой смертью умерли их братья и сыновья».

Хозяйка квартиры, которую снимала Мариша, тоже была среди тех, кого доставили к казарме Cuartel de la Montana.

И вот пять лет спустя убийца её сыновей постучал в дверь. Он пришёл, чтобы сказать ей, что он не в силах жить со своей виной. Может быть, она сможет его простить?

«Никогда». – «Но, может быть, вы привыкнете ко мне и тогда сможете простить?» Она подумала над этой странной мыслью, поколебалась сначала, затем сказала: «Может быть… Приходите, если хотите». Он приходил и уходил, сидел в гостиной, тихо читал газету, рядом стояла чашка чая. Однажды она обратилась к нему: «Вы были правы. Я привыкла к вам и могу простить вас. Идите с Богом и никогда не приходите больше сюда». – «Gracias, Señora», – ответил он тихо и ушёл. – «Это правда, я чувствую себя намного лучше, – сказала женщина Марише. – С ненавистью жить нельзя».

Двоюродный брат Павла Альваро Урцайц находился на службе в Альхесирасе командиром небольшой флотилии скоростных катеров испанского флота. Он пригласил нас посетить его, и так как мы знали, что наше время в Испании подходит к концу, то были рады принять это приглашение и по пути посмотреть страну.

Дорога на Андалусию проходила мимо Горы ангелов вблизи Мадрида. Это было место паломничества, к которому пешком стремились добраться некоторые из оставшихся в живых в гражданской войне, чтобы дать обет. И Павел отправился туда, наверх, а я ехала потихоньку тринадцать миль за ним в машине и читала книгу, пока он меня не догнал.

Нам предстояло преодолеть ряд препятствий, когда мы ехали на юг. К ненадежности нашего мотора добавилось ещё и то, что дороги, казалось, были утыканы иголками, словно специально подготовленными к тому, чтобы вызывать повреждение шин. Дороги, сильно разрушенные в войну, приводились в порядок лишь постепенно, участок за участком. Колами вручную мужчины, казавшиеся карликами, отламывали огромные куски от гранитных блоков, что выглядело так, как будто бы кто-то зубочисткой ковыряет в огромной древней каменной глыбе. Однако из скал были извлечены довольно значительные куски и тем самым положено начало строительству туннеля. Порядка передвижения на дорогах не существовало, как уже могли убедиться некоторые из путешествующих, к своему огорчению. Несчастные случаи, последствия которых мы видели на своём пути, были тяжёлыми: остатки машин валялись, как груда смятой, использованной бумаги.

Вдруг дорога прекратилась без всякого предупредительного знака; нужно было делать объезд по иссохшему руслу реки или по каменистому полю. Если вдруг на дороге попадалась доска, укреплённая на шесте с надписью «Peligro» («Опасно»), то это уже означало угрожающую катастрофу.

При приближении к югу говор населения изменился. Испанский язык очень сильно отличается от мелодичного итальянского: в Мадриде звучание испанского глубокое и полнозвучное, слова падают, как галька на жестяную крышу. В сельской Каталонии говор имеет носовое, растянутое звучание, напоминающее утиное кряканье. На юге, в Кордове, Гранаде, Севилье или Хересе, это хриплые, гортанные звуки, которые извергаются в различных тональностях; постепенно они переходят к мягкому, размытому произношению, свойственному южноамериканцам.

Названия мест зазвучали вдруг как трубные призывы исламских воинов: Гвадалквивир, Альгамбра дель Монте, Альмуньекар.

Когда к вечеру мы приехали к месту назначения, стада овец на горных склонах выглядели в лучах заходящего солнца, как маленькие, серебристо-ватные облака, за которыми медленно подкрадывалась темнота.

Я вспомнила одну историю, которую услышала из ещё более южной местности. Лишь недавно в автобусе проезжали в другой город маркиза de L. и её мать. Из-за частых нападений пассажиры ехали в сопровождении двух охранников. В случае такого atraco[11] с молодой и красивой маркизой могло бы случиться, вероятно, нечто более худшее, чем ограбление. Один из охранников показал на свой пистолет и сказал, чтобы её успокоить: «Не беспокойтесь, сеньора маркиза. Я не допущу, чтобы вы попали живой в руки разбойников». Она попыталась возразить: «Это хорошо и прекрасно, но…». Он продолжал настаивать на своем: «Не беспокойтесь, сеньора, я ещё никогда не промахивался».

В Севилье мы жили у герцогини Мединасели, чей дом был, по преданию, построен по точному образцу летней резиденции Понтия Пилата в Иерусалиме, хозяин дворца, предок сегодняшних владельцев, построил его после своего возвращения из крестового похода. После того как мы осмотрели прекрасный город, не тронутый войной и модернизацией, нас взяли с собой друзья на реку Гвадалквивир за икрой. Министру рыболовства в правительстве последнего русского царя удалось наладить добычу икры из разведенного здесь осетра.

Однажды вечером мы поехали за город в деревню, чтобы посмотреть, как скотоводы испытывают выносливость и жизнестойкость молодых, ещё не телившихся коров, поскольку предполагается, что быки наследуют свой характер от матери. Под открытым небом, сияющим и сверкающим над нами, как оперение фламинго, на фоне темных скошенных полей на нас двигалось облакопыли, вкотором постепенно можно было различить коровье стадо. Всадники в живописной одежде гнали животных впереди себя, тыча их в бока длинными палками. Маленькие чёрные коровы то поворачивались для нападения, то валялись в пыли, то пытались бежать – их поведение так же нельзя было предвидеть, как и реакцию человека, подвергшегося такому же испытанию.

10

В начале 1942 года наш отпуск в Испании закончился. Павел должен был вернуться в Бад-Каннштатт, к месту расположения своего кавалерийского полка, чтобы закончить там курс обучения на унтер-офицеров. Затем его ожидал русский фронт. С тяжёлым сердцем покидали мы Испанию.

В Париже Павел не спускался с поезда. «Я хотел бы снова увидеть этот город лишь тогда, когда кончится война», – сказал он. Я позвонила своим родственникам и попросила их прийти на вокзал, где мы долго ходили с ними взад и вперед по перрону.

Несколько дней в Берлине промелькнули. Любой разговор с друзьями вертелся вокруг войны в России, вполголоса говорили также о чудовищной ошибке наци в оценке положения.

Когда мои родители услышали, что Ленинград, их любимый Петербург, был осаждён, они были вне себя. Павел успокаивал их, заверяя, что он не верит, что немецкие войска могут взять город, что нет у них для этого сил, так как фронт тянется бесконечно с севера на юг; кроме того, город в направлении на восток, на Ладожское озеро, оставался открытым, значит, население могло быть эвакуировано. Но Царское Село лежало как раз на линии фронта, и это означало, что снаряды уже летели на дворец. Хотя мама и папа не имели никакой надежды когда-нибудь возвратиться туда, разрушение страны и родного города глубоко возмущало их. Каждый населённый пункт, который упоминался в официальных сводках с фронта, болезненно будил в них старые воспоминания.

Эмигрировавшие русские – как мои родители, – хотя и желали всей душой искоренения коммунизма, но глубоко страдали от всего, что причиняло боль и горе стране и народу. Для них были «большевистскими» советское правительство и ГПУ, но сама страна и армия оставались «русскими». Их очень удивляло, когда не понимали эту ясную разницу.

Они были ошеломлены дилетантизмом Гитлера и его невероятным незнанием русской географии и истории, что неотвратимо должно было привести к повторению неудавшегося похода Наполеона на Москву в 1812 году. Им казалось безумием, что нацистское руководство из-за своей слепоты и упрямства, а также не желая отказываться от планов использовать Восток в качестве нового жизненного пространства для плотнонаселённой Германии, не использует шанс и политические возможности, чтобы вести войну с Россией как крестовый поход против коммунизма. Поэтому они с горьким разочарованием видели, что Гитлер предпринял завоевательный поход на уничтожение, но совсем не для уничтожения марксизма, а для порабощения русского народа.

В 1812 году Наполеон ожидал, что «нация рабов» будет радостно встречать его как освободителя. Не он ли был провозгласителем революционных лозунгов, которые золотом были вышиты на императорских знамёнах? Несмотря на это, всё русское население осталось верным своему царю и Отечеству: как и в прошлых войнах, предательства не было.

Теперь, сто тридцать лет спустя, многие русские, казалось, готовы были предпочесть господство наци коммунизму, это объясняет то обстоятельство, что вначале немецкая армия встретила в России довольно слабое сопротивление. Гитлер отказывался делать правильные выводы из первоначального краха русской обороны, когда тысячи советских солдат сдавались в плен, а часть их даже была готова сражаться на немецкой стороне.

К огорчению многих высших немецких офицеров, партия обрекла огромное количество советских пленных на голодную смерть в лагерях. Несмотря на строжайшую тайну, ходили слухи о людоедстве. По расовой теории Розенберга, русские были низведены до уровня «недочеловеков», стало быть, их вымирание было бы желательным.

По мнению моих родителей, мерзкое учреждение Розенберга, которое лишь в Берлине разместилось в тридцати зданиях, было в большей степени, чем все другие исчадия нацизма, той раковой опухолью, от которой в конце концов рухнет режим.

Сталин незадолго до войны обезглавил всё высшее командование армии и по большей части уничтожил его. Он знал, что нельзя вести войну без генералов, но талантливые полководцы становятся любимцами народа, предметом пристального его внимания, что могло представлять опасность для власти партии. Поэтому он «всем образом старался» – как нам рассказывал Шуленбург – «избежать войны».

Когда всё же произошло вторжение в Россию, то первоначальные военные неудачи и отступления вызвали замешательство в советском руководстве. Однако роковое применение бесчеловечной расовой теории Розенберга было на руку Сталину. Он на время отставил все коминтерновские интересы и мобилизовал все совершенно чуждые коммунизму идеи – любовь к отечеству и религию. Защита России стала великим патриотическим делом в традиции 1812 года.

Советское высшее командование набралось смелости объяснить Сталину, что солдаты не хотят бороться без благословения священников. До этого Сталин думал, что религия в России практически искоренена. Тут он ошибался. Странным образом мало уделяли внимания тому факту, что Россия после 25-летнего религиозного преследования всё ещё оставалась христианской страной, и Сталину пришлось заключить мир с Московской патриархией до окончания войны.

Немецкая армия называла время похода на Россию, который официально носил кодовое название план «Барбаросса» – время с 1941 по 1942 год, – «зимой мороженого мяса», до того страдали солдаты от холода.

Гитлер намеревался как можно скорее – по образцу молниеносного польского похода – разместить привыкший к победам вермахт в московских зимних квартирах, поэтому он лично приказал отозвать все заявки на зимнее обмундирование и выдал свою неподготовленную к зиме жалкую армию вечному русскому союзнику – Дедушке Морозу.

Тем временем был остановлен атакующий клин моторизованной немецкой армии под Москвой.

Войсковые части утопали в месиве грязи, мокрого снега и бездорожья и замерзали в наспех сколоченных укрытиях. Слишком поздно начали собирать на родине теплую одежду и меха – от норковых шуб до меховых накидок и ковров; часто посылки терялись в пути или выяснялось по их прибытии, что они были совершенно недостаточны. Солдаты обмораживались и должны были из-за этого представать перед военным судом; обвинение звучало так: «Самокалечение».

Уже видно было начало конца.

После продвижения немецкой армии вглубь России в лесах Катыни, недалеко от Смоленска, были обнаружены массовые захоронения тысяч польских офицеров. Жители соседних деревень пометили эти места берёзовыми крестами.

Одному молодому поляку, тогда ещё почти ребенку, удалось бежать во время их транспортировки к месту расстрела. Позднее он рассказал, как ему это удалось.

По приказу Сталина польских офицеров вывозили в пломбированных вагонах из всех советских лагерей, чтобы потом собрать всех в Катыни. Один из таких поездов остановился на маленьком вокзале где-то в глубине России.

По чистой случайности рядом с вагоном для скота, в котором везли поляков, оказалась водокачка. Мальчика, маленького и худенького, высадили через узкое забитое досками отверстие вагона, чтобы он принёс немного воды для товарищей. Под прикрытием клубов пара он наполнял каждый сосуд, который ему протягивали: бутылки, котелки, даже шапки.

В этот момент с соседнего пути отправлялся поезд в противоположном направлении и, следуя воле случая, мальчик ухватился за возможность бежать.

Вместо того чтобы вернуться к своим товарищам, он вскочил в этот поезд и шмыгнул в купе, в котором находилась только одна женщина. Поезд ускорил ход. На вопрос, откуда он пришёл, он ответил правду: сбежал с поезда смерти. Когда проверяли билеты, женщина заплатила за него и сказала кондуктору: «Мой младший двоюродный брат только что сел».

Несколько дней они ехали на юг, она делила с ним свои на редкость богатые припасы. В Ташкенте её встретил муж, одетый в форму НКВД.

Вероятно, ей до этого было не совсем ясно, чем он занимался, какую работу выполнял. Но столкнувшись сейчас с конкретным случаем, с этим мальчиком, ей стало вдруг невыносимо: она чувствовала, что здесь, по крайней мере в этом единственном случае, она должна помочь.

Закрыв за собой дверь, она рассказала мужу историю молодого поляка.

«Он пойдёт с нами», – в заключение сказала она.

Её муж энергично запротестовал: «Подумай о моей работе!» – «Он пойдёт с нами, – повторила она спокойно, – или я уйду от тебя навсегда».

Муж согласился. Они взяли поляка с собой. Днем он изучал с женщиной русский. Ночью офицер НКВД водил его гулять. Прошло несколько недель, пока для него сделали новые документы, которые позволили ему добраться до Персии, а оттуда примкнуть к своим, которые боролись в польской дивизии генерала Андерса.

Курсы унтер-офицеров, которые предстояло закончить Павлу в Бад-Каннштатте, дали ему короткую отсрочку перед предстоящей отправкой на фронт в Россию.

Мы жили в Штутгарте в привокзальной гостинице, лишь в нескольких минутах ходьбы от перрона, с которого Павел каждое утро должен был уезжать в Канштат. Под нами грохотали день и ночь поезда. Позднее это место стало притягательной целью для бомбардировщиков.

В испанской гражданской войне Павел был добровольцем. Он не был по натуре пассивным наблюдателем, скорее, он привык вмешиваться в события и ставить перед собой задачи. Когда разразилась Вторая мировая война и был объявлен приказ о мобилизации, для него не могло быть и речи об увиливании.

В интернациональных европейских семьях, которые из поколения в поколение приобрели большой опыт изменчивости судьбы, такие события воспринимались как перемена погоды; если было можно, то защищались от неё, если нет, то переносили, – даже если это стоило жизни.

Где бы они ни жили, если даже места проживания находились в разных странах, мужчины в таких семьях никогда не увиливали от участия в военных действиях. Кроме того, к тому времени в армии можно было чувствовать себя относительно защищённым от нападок партии.

Католическое воспитание Павла, его чувство меры и разумного выбора средств, породило в нём естественную неприязнь к наци, потерявшим чувство меры, постоянно прибегавшим к подлости и тактике запугивания. Он относился с подозрением ко всему, что исходило от них, хотя самые страшные зверства нацистов стали известны лишь на войне и после неё.

Поэтому свой призыв на службу в армию Павел принял совершенно спокойно. Испанская война и физическая закалка подготовили его к суровой военной жизни. Его весёлый нрав и непосредственность делали его всеобщим любимцем. Хотя жёсткая дисциплина и военная муштра в немецкой армии становились всё более невыносимыми, Павел вначале переносил это нормально.

Будильник звонил в пять часов, и Павел уже стоял посредине комнаты с полузакрытыми глазами, натягивая мундир. Затем быстро сбегал по лестнице гостиницы, мчался на перрон и попадал прямо в вагон поезда, который в 5:09 отправлялся в Бад-Каннштатт, где его, солдата кавалерийского полка № 18, известного как «Канштатские наездники», больше обламывали, чем обучали.

Моя же жизнь, наоборот, протекала в данное время тихо и без особых событий. Так как в городе было очень жарко, я спасалась в каком-нибудь бассейне, стараясь избегать те из них, в которых иногда бывал полк; или я следовала совету княгини Маргариты Хоэнлоэ, жены командира полка, греческой принцессы, которая советовала доезжать на трамвае до конечной станции и там гулять среди великолепной природы.

Князь Хоэнлоэ и его жена стали нашими хорошими друзьями. Он называл Павла своим «любимым рекрутом», но нам в то время казалось более тактичным сохранять известную дистанцию между командиром и солдатом. Так, Маргарита и я могли воспользоваться лишь несколькими минутами легкой беседы во время воздушной тревоги, когда мы вместе скрывались в подвале гостиницы, сидя на ящиках. К сожалению, она и её муж недолго пробыли в Штутгарте.

Так как я совсем недавно перенесла желтуху и всё ещё страдала от её последствий, то вынуждена была часто отдыхать, что позволяло мне много читать. «Ходить за покупками» было не надо, так как покупать было нечего.

В пять часов пополудни Павел возвращался домой, сопровождаемый очень сильным запахом конюшни; сначала он принимал горячую душистую ванну (сосновое масло можно было ещё купить), затем отдыхал. После этого жизнь можно было начинать сначала.

Я между тем использовала каждую минуту, чтобы просмотреть записи Павла в его унтер-офицерской тетради и начисто переписать их в школьную тетрадь. Так как начальство не знало его почерка, то эта тетрадь во время заключительного экзамена была ему зачтена. Товарищи, которые знали об этом, считали, что и я одновременно с Павлом заслужила звание унтер-офицера.

Вечером мы обычно шли ужинать и время от времени брали с собой кого-нибудь из друзей. Тогда были ещё вокруг Штутгарта уютные французского типа guinguettes[12], где симпатичный хозяин с гордостью предлагал своим гостям спаржу и ветчину – фирменное блюдо этой местности, – к этому ещё соленые булочки и отличное вино. Мы ели под зелёной листвой, освещённые качающимися фонарями; Павел рассказывал о событиях дня: об издевательствах фельдфебеля, о муштре, направленной на безоговорочное подчинение, – но так живописно, что трудности службы превращались в весёлые анекдоты.

«Опять один из тех», – вздыхали некоторые, когда Павел появился в полку. Под «теми» подразумевали графа Ингельхайма и троих принцев Виттгенштейнов, которые до него один за другим служили здесь. Все они были остры на язык, независимы, выросли на земле – в деревне, – поэтому физически крепки и выносливы, привыкли к грязи и вони и хорошо знали лошадей. Но самое плохое заключалось в том, что их не потрясала пушечная ругань фельдфебеля, она просто не производила на них никакого впечатления. Проблема состояла лишь в том, чтобыне ухмыляться. Они схватывали любое сочное выражение, любое красочное сравнение, чтобы затем воспроизвести его с совершенной точностью.

В конце концов они подружились со своими бывшими мучителями. Уди Виттгенштейн позднее утверждал, что увеличенная фотография, на которой он заснят переворачивающим кучу навоза, всё ещё занимает почётное место над кроватью его фельдфебеля непосредственно рядом с цветной литографией, изображающей Иисуса Христа в окружении своих овец.

Однажды фельдфебель ростом едва выше карлика выставил Павла перед всем подразделением и начал страшно на него кричать. Поток ругательств из богатого запаса проклятий на выразительном диалекте швабского сельского населения обрушился на Павла. Павел же, будучи на голову выше фельдфебеля, пытался сохранять невозмутимое выражение лица, но в конце концов не выдержал и разразился громким заразительным смехом. Лица солдат, стоящих сзади него, расплылись в улыбках. Фельдфебель поспешно оборвал брань и позвал его к себе в кабинет.

«Как вы смеете так смеяться?» – «Ну, представьте же себе эту сцену! Я большой, а мои рукава и брюки слишком короткие. Вы маленький, а ваши рукава и брюки слишком длинные. Вы стоите передо мной и орёте на уровне третьей петельки моей куртки. Разве вы не находите, что мы выглядели смешно?»

Фельдфебель ответил обезоруженно: «Все равно вы не должны были смеяться перед целым подразделением солдат».

Позднее, в России, они стали друзьями.

Хотя на службе было очень много муштры, лошади были всё же главной заботой. Их надо было чистить щёткой, кормить и выводить. Верхом ездили редко, но это не было слишком большим недостатком, поскольку лошади все без исключения были норовистыми.

Для боевых походов Павлу был выделен конь, которого звали Меттерних, так как начальство, конечно, не могло отказать себе в удовольствии слышать приказ: Меттерних на Меттерниха!

Меттерних был упрямым конем, который был способен на любой дурной выверт, какой только могло выдумать для своей защиты привыкшее к плохому обращению животное: неожиданно лягнуть, встать на дыбы, когда седлают, и сбросить всадника во время парада.

Павел, когда узнал, что они на следующий день отправятся на фронт, попытался ублажить и побаловать своего однофамильца – ведь им придётся научиться полагаться друг на друга, что бы ни случилось. Он дал животному сочного овса, помыл его, почистил щёткой и в заключение поцеловал в нос.

Годы глубокого недоверия всё-таки испортили характер коня Меттерниха. Он не понял доброго намерения и на нежность ответил тем, что укусил Павла прямо в лицо.

Ослеплённый болью и гневом, Павел схватил первые попавшиеся вилы, всё же успев проследить, чтобы замахнуться тупым концом, и сильно ударил коня по крупу. Меттерних увернулся с ловкостью циркача, так что штрафной удар пришёлся мимо. После этого происшествия между ездоком и конем установился боевой нейтралитет, который и остался единственной базой взаимопонимания между ними.

Иногда устраивались так называемые товарищеские вечеринки. Женщины помогали тогда на кухне, но мне они не разрешали даже пальцем пошевелить, что мне было неприятно, так как я не хотела оставаться в роли бесполезной декорации.

Пока Павел ещё не был офицером, мы избегали встречаться с ними, не считая тех, кто приходили к нам, чтобы вместе поужинать. Они думали, что Павел намного раньше войдет в их ряды, и один из них, который однажды наблюдал за тем, как Павел нагружал телегу навозом, спросил его, покачивая головой: «Разве у вас совсем нет честолюбия?».

Но Павел не хотел нести ответственности за дело, с которым был не согласен. С другой стороны, ему было никак не избежать того, что через два года войны его отправят в офицерскую школу; до этого его жизнь проходила между издевательством и гротеском.

Воздушные налёты на Штутгарт усилились. Когда однажды ночью, подверженные по пути частым обстрелам, мы приехали в город, увидели горы обломков. Вокзал и частично наша гостиница взлетели на воздух, и от них исходили облака дыма и пыли.

Когда мы с большим трудом, преодолевая одно препятствие за другим, вошли в разрушенный вестибюль, нам навстречу вышел директор гостиницы, милый господин Лёбле, он провёл нас в наполовину сохранившуюся часть здания и радостно объявил: «Ваша комната осталась совершенно нетронутой». В комнате всё было уже прибрано и вычищено. На столе стояли, как по волшебству доставленные сюда из сказочной страны, бутылка шампанского во льду и блюдо с устрицами – совершенно незаслуженная награда за то, что господин Лёбле считал геройским возвращением домой.

Теперь каждый день в Штутгарте означал 24-часовую отсрочку того неотвратимого момента, когда Павел должен будет отправиться в бурлящий котёл войны, в Россию. Мы могли уже посчитать на пальцах дни, когда это произойдёт, так как он уже заканчивал курс обучения в Канштате и должен был скоро поступить в офицерскую школу Крампница, чтобы получить там окончательный лоск.

Пока же Павел оставался в Штутгарте, и мы смогли в одни из выходных съездить в Йоганнисберг.

С высоты горы Йоганнисберг, возвышающейся над долиной Рейна, взгляд простирается от Майнца до Бингена над бесчисленными деревьями, которые растут на мягких склонах холмов. Виноградники дворца с древних времен пользовались мировой славой. По преданию, виноград растёт на этих склонах со времён римлян, чей пограничный вал, лимес, проходил по гребню гор Таунус за дворцовым лесом. Карл Великий жил в своей резиденции на противоположном берегу Рейна, в Пфальце, в Ингельхайме. Согласно легенде, он показал своим могущественным пальцем на гору и приказал там разводить виноград и возделывать вино, так как лишь на склонах Йоганнисберга рано таял снег.

Жители Рейнгау, области на Рейне, с севера защищённой лесами и кустарниками, на западе и юге открытые влиянию западной культуры, находившейся в течение столетий под мягким господством церкви, не знавшие насилия и жившие как «свободные», сформировали в себе собственный склад души. На это влияли гармония и мягкость пейзажа, его широта и прелесть, близкие земле заботы о винограде и вине и связанные с этими заботами и побуждающие к размышлениям символы. Это делало жителей Рейна духовно независимыми и не падкими на лозунги и ложные обещания даже во времена нацизма.

На короткое время Йоганнисберг был присужден наполеоновскому маршалу Келлерману, победителю под Вальми.

После 1815 года поместье отошло к австрийской короне. Император Франц I подарил его своему доверенному советнику и другу, канцлеру князю Меттерниху в качестве возмещения за разрушенные поместья в войне против Наполеона и в признание его заслуг по укреплению европейского мира на Венском конгрессе в 1815 году.

Император был не склонен щедро раздавать подарки, так и в этом случае он сохранил за собой «Zipferl», как это называют австрийцы, часть своего подарка в форме подати. Эта подать должна была производиться в натуре, а именно как вино, старше двенадцати лет, полученное по лотерее. Таким образом, самые благородные сорта вин поступали на императорский стол в Вену. Европейские дворы не захотели отставать и подавали на свои столы то же самое вино и этим укрепляли его хорошую репутацию.

Канцлеру это обязательство казалось лишь маленьким обложением, так как Йоганнисберг представлял собой прекрасное поместье, почти voluptoire[13], но не значительный источник доходов.

Когда в 1918 года Габсбурги вынуждены были покинуть Австрию, отец Павла подтвердил подать. Его семья была должна династии так много, что он не хотел её лишать ещё и этого последнего права.

После присоединения Австрии наци пытались присвоить подать себе: разве не они были наследниками габсбургского достояния? Павел настоял на том, чтобыэтотналог был чисто личным обязательством одной семьи по отношению к другой. Кроме того, наци хотели выбросить монахов-францисканцев из монастыря Мариенталь, который располагался на территории Павла. Это излюбленное место паломничества привлекало паломников из близких и отдалённых мест, которые вместе со священниками отправляли службу под открытым небом, под тенистыми каштановыми деревьями. Это создавало вызов режиму, который то и дело проводил антицерковные кампании. Но они не смогли приблизиться ни к подати, ни к монахам, не коснувшись сначала частной собственности.

Сделать такой шаг они ещё не решались, так как жёсткие меры наталкивались в Рейнланде всегда на особенное сопротивление, и Павел был, в конце концов, также и фронтовиком, его нельзя было так просто лишить собственности. Так, после неудавшейся попытки власти решили дождаться своего часа.

В Йоганнисберге Павла мужественно и деятельно поддерживал управляющий имением Лабонте. Он встретил нас, держа за руку свою маленькую с длинными косами дочку, которая, робея, крепко держала в руке букет цветов, предназначенный мне.

Лабонте происходил от сокольничьего, который был нанят курфюрстом, епископом Трира, из далёкого Прованса. Может быть, этим объяснялось в нём удачное сочетание французской ясности ума и чувства меры с немецкой честностью и добросовестностью.

Наши комнаты были расположены в восточном флигеле, где нас, сияя, встретила круглая, с щечками-яблочками горничная Бабетта. Выяснилось, что она, несмотря на солидный возраст, была восторженной поклонницей рейнского карнавала, в котором она сразу же приняла участие, нарядившись в мои шляпы.

Вся Рейнская долина внизу, по обеим сторонам неторопливо текущей серебристо поблескивающей реки, казалось, сливалась с цветущими фруктовыми деревьями, холмами, покрытыми облаками, и бледным весенним небом.

Высоко над великолепной панорамой, которая, не изменившись с офортов XVIII века, простиралась перед нами, мы завтракали на балконе второго этажа. Я мечтала о том дне, когда найду время, чтобы написать этот перламутровый свет, который менялся в течение дня от золотого ранним утром до желтовато-розового, когда солнце опускалось за Мышиную башню Бингена.

Обитая плюшем винтовая лестница, украшенная английскими охотничьими гобеленами, вела от наших комнат прямо вниз, в маленькую гостиную, в которой Павел и его друзья обычно танцевали, так как там был гладкий, как зеркало, пол. Ещё две широких ступени вели к залу, стены которой были покрыты бамбуком; зал открывался на террасу. Перед обедом мы сидели там на высоких экзотических стульях-корзинах с веерообразными спинками и пробовали отборные вина Йоганнисберга урожая 1933 года и Blaulack 1937 года. Цвет лака на бутылке определял качество вина.

Сада не было. Пока Павел был несовершеннолетним, сад заменили из-за экономии виноградниками. По ту сторону ворот пышно рос маленький дикий парк.

Роскошные кедры давали тень, приглашая к прохладе, в просветах их широко покачивающихся ветвей далеко видна была долина реки. Трава была скошена, живая изгородь подстрижена – большего в военное время сделать было невозможно.

Дом же находился всё ещё в совершенном порядке; красивая мебель XVIII века и мебель в стиле ампир, который канцлер особенно любил, была дополнена Паулиной Меттерних благодаря приобретениям поздних шестидесятых годов прошлого века, когда её муж был послом Австрии в Париже. Мягкие кресла разной формы и козетки[14] с цветочным горшком в центре, обтянутые полосатым немного выцветшим индийским шёлком, были, и на наш вкус, всё ещё прелестны, если убрать ненужные кисточки и украшения. Однако прежде всего притягивало удивительное местоположение дома, который, казалось, парил в облаках, пронизанный светом Рейнгау, неповторимом в меняющихся оттенках.

После полудни кучер Венделин, гордый своими безукоризненными лошадьми, повёз нас в лес. В деревне его называли лордом из-за его благородной манеры поведения и ухоженного внешнего вида. Однако слишком быстро подошло время, чтобы отвезти нас на вокзал в Рюдесхайм; подковы лошадей гулко отзывались эхом по пустынным улицам.

Когда поезд проезжал у подножия нашего холма, мы могли видеть Бабетту, которая стояла на большом балконе и махала нам на прощание белой льняной простынёй. Пассажиры, глядя на дом снизу вверх, вздыхали: «Хорошо бы там пожить!». Мы хорошо осознавали своё счастье, но в настоящую минуту находились в переполненном поезде, где стояли на шатких железных плитах «губной гармошки» между двумя вагонами. Нигде и не на что было опереться, и мы прислонились друг к другу, как наши лошади в конюшне, и дремали попеременно долгой ночью.

11

Летом 1942 года начались офицерские курсы Павла в Крампнице, пригороде Берлина. Прибыв в столицу, мы снова поселились в его прежней холостяцкой квартире под крышей Герсдорфского дома на Войршштрассе. Мисси тоже всё ещё жила там. После спокойных месяцев в Штутгарте нас снова захватил водоворот общественной жизни столицы, и мы узнали, что же в действительности происходило.

После выступления Гитлера перед рейхстагом 26 апреля 1942 года, в котором он взял на себя право решать всё единолично, не будучи связанным никаким правовым законодательством, правовое государство как таковое перестало существовать; настроение в столице становились всё хуже, моральное загнивание всё заметнее. «Divide et impera» («разделяй и властвуй»), – лозунг диктатора, правда, лишь первая ступень на пути к тоталитарному, полицейскому государству, привел сначала к тому, что вермахт, важнейшие министерства, всё и вся пронизывающая партия стали обслуживать себя собственными прессой, тайной полицией, собственными отношениями с заграницей, политическими целями и даже собственными отделами финансов и воевали между собой. Не едины были они уже потому, что у «коллег» речь шла о соперниках, которые в другом ведомстве выполняли ту же работу. Более могущественные вокруг Гитлера создавали собственные империи. Геббельс побеждал Геринга, Розенберга, Риббентропа и Гиммлера, в то время как Канарис, шеф абвера, в свою очередь вынужден был бороться со всеми.

Так, например, транспортные средства и оружие для фронта по дороге забирались службами СС или людьми Геринга для своей люфтваффе. Возникала неразбериха и полная потеря координации. Возможно, это было на руку единоличному режиму Гитлера, но одновременно это означало постепенную потерю здравого человеческого смысла, что приводило в отчаяние здравомыслящих людей.

Тем временем, несмотря на строжайшую слежку наци, собиралось всё больше «мужчин доброй воли». Это было легче организовать в столице, где приёмы, пикники и широкое поле общественной жизни представляли большие возможности для встреч. Проводились собрания, которые, видимо, были не столь невинны, как могли показаться на первый взгляд, и из которых возникали конкретные планы, приведшие к заговору 20 июля 1944 года.

Даже в офицерской школе можно было заметить критическое отношение к режиму, так как многие соединения вермахта превратились в прибежища от политического преследования.

Если партия следила за кем-нибудь и выражала ему недоверие, то у преследуемого оставался ещё один выход – попроситься на фронт. Даже в нашем бюро такое случалось много раз. Когда наш друг Ханзи Вельчек, сын посла, приехал из Мадрида, начальник отдела кадров в Министерстве иностранных дел, член партии, сказал ему, что ему лучше скрыться, вступить в вермахт, так как иначе «им займется партия».

В русле традиций кавалерийские полки набирали своих офицеров и пополнения в большинстве случаев из сельской местности, где отношения различных слоёв населения между собой в течение столетий строились на базе взаимного доверия. Офицеры чаще всего происходили из слоев, где порядочность вырастала из строгих христианских основ; эти религиозные «наставники» дольше всего сохраняли свою значимость и позволяли четче различать правду и ложь. Патриотизмом называлась ответственность перед всем народом, а не примитивная лояльность по отношению к Гитлеру, на которую так часто ссылались как на моральное оправдание явно противоречащих морали действий.

Поэтому кавалерийские полки создавали благодатную почву для заговоров против наци, так как молодые офицеры откомандировывались в качестве адъютантов к генералам или получали ключевые посты в штабах связи вермахта, где они могли наблюдать за настроениями начальства и войсковых частей.

Они должны были стать «летающими гонцами» заговорщиков.

Партия видела в армии лишь чистый инструмент власти, а в её людях – лишь пушечное мясо. Когда верховное командование выразило обеспокоенность, что вследствие всё более расширяющегося фронта поступают жалобы на особенно тяжёлые потери среди молодых офицеров, Гитлер ответил хладнокровно: «Для этого же они там и находятся!».

Чтобы скорее найти замену погибшим, ускорили курс обучения офицеров, уменьшив продолжительность обучения с шести до двух месяцев. Драконовские установки держали молодых людей в школе Крампница почти как пленных. Выходные дни отменили. Тем не менее ряд курсантов ночью тайно покидали свои казармы; их начальство было склонно этого не замечать, пока от этого не страдала служба. Они же знали, что их воспитанники предназначались для фронта, чтобы восполнить всё увеличивающиеся потери. Шансы остаться в живых были очень невелики, и наказание означало перевод в «особое подразделение», что чаще всего было равносильно смертному приговору.

Павел уезжал в соседний Берлин так часто, как только мог: вылезал из окна и садился на спрятанный велосипед, оттуда – к ближайшей остановке автобуса или прямо в столицу. В утренних сумерках мы ещё успевали быстро позавтракать, и он снова исчезал. Эти наезды повторялись так часто и всё сходило так легко, что мы забывали о риске, пока однажды один наш близкий друг, молодой Хатцфельд, не был всё-таки «застукан» и из-за многоразового ночного отсутствия переведён в «штрафной батальон».

Несколько недель спустя он погиб.

«Пора кончать с „рекламной смертью“», – ругался Геббельс. Старший сын кронпринца, внук императора Вильгельма, был убит; население Потсдама стихийно превратило его похороны в официальные.

Бывшие кавалерийские полки были почти все моторизованы и превращены в танковые соединения. Так как они наверняка боролись на самых передних линиях и чаще всего первыми подвергались атакам противника, офицеры и солдаты часто получали награды за храбрость. Но и потери здесь были соответственно высоки – объявления о смерти в Adelsblatt («Дворянском листке»), всё увеличивались. Всё время перевозили домой старших сыновей знатных фамилий, чтобы похоронить их в склепе отцовского замка. И всё чаще это становилось поводом для проявлений сочувствия местным населением, которые могли быть истолкованы и как антигитлеровские демонстрации.

Гитлер намеревался после войны отнять владения у знатных представителей дворянства и исключить всякое их влияние на общество, что, безусловно, было бы сделать намного труднее, если бы речь шла о лицах, которые почитались героями. Поэтому вышел указ, согласно которому из вермахта должны быть уволены «ненадёжные элементы». Это касалось прежде всего сыновей некогда правящих домов. Позднее это коснулось и князей «непосредственно рейха», особенно если они имели не немецких матерей или жён, что, конечно же, часто встречалось. Этот указ полушутливо называли «принц-указ». Для многих он вышел слишком поздно, чтобы успеть их спасти, но его действие оказалось прямо противоположным той цели, с какой он объявлялся. Оставшиеся в живых вернулись домой, чтобы в критический момент исполнить здесь свой долг. Они были возмущены этим притеснением, и большинство из них предпочли бы остаться на службе в вермахте, чем подвергаться дома гонениям партии.

Однажды вечером, приехав из Крампница, Павел бесцветным голосом сообщил мне, что переведён в Россию в подразделение велосипедистов.

Из-за чудовищных потерь в пехоте офицеры-кавалеристы передавались вновь созданным полкам. Шансы на выживание составляли в них не более трех недель, так как ни солдаты, ни офицеры не были обучены для такого рода ведения войны.

По непонятным причинам Павел должен был отметиться сначала в Канштате. Не говоря ему ни слова, я побежала на следующее утро в бюро к Ранцау и попросила его совета. Он походил взад-вперед по комнате, чтобы обдумать положение, потом дал мне записку для одного из его друзей в отделе кадров верховного командования вермахта на Бендлерштрассе.

Здание считалось, что касалось мер предосторожности, «самым святым». Моя решимость упала до нуля, когда я подписала документ, на котором было обозначено точное время моего входа в здание. Пока я ждала, мне стала ясна чудовищность моего плана, но отступать было уже некуда.

Спустя некоторое время я была предупредительно принята молодым человеком, который не выглядел так, словно он мог бы завидовать Павлу или желать ему зла, как это произошло позднее в случае с крейслейтером Мариенбада.

«Что я могу для вас сделать?» – спросил он предупредительно. Колеблясь, я ответила ему, что мы недавно поженились и что мой муж определён на такую службу, которая с большой степенью вероятности очень скоро сделает меня вдовой. Кроме того, это назначение ни в коей мере не соответствует его обучению и способностям. «Нельзя ли здесь что-нибудь сделать?» – спросила я.

Он удивленно посмотрел на меня и ответил: «Не знаю, ясно ли вам, что вы первая жена, которая пришла сюда, чтобы просить перевода своего мужа?» – «Я едва ли надеялась, что буду выслушана, но хотела по крайней мере попытаться это сделать», – сказала я, омраченно добавив, что, разумеется, мой муж ничего не знает о моем намерении. Тут он улыбнулся и сказал, что посмотрит документы Павла: результат я узнаю позже.

После полудня мы уехали в Канштат. Прошло несколько дней, и вот раздался телефонный звонок из другого города – к телефону попросили меня: «Ваш муж переведён связным офицером в испанскую дивизию, к моему сожалению, это тоже, правда, не гарантия жизни. Вы с этим согласны?» – «Это назначение подходит ему намного больше», – сказала я благодарно и решила не испытывать больше судьбу.

Позднее мне никак не удалось узнать, что стало с моим офицером из верховного командования вермахта, я могла лишь надеяться, что ему удалось избежать смерти во время массовых убийств после 20 июля 1944 года, когда многие распрощались с жизнью. Не было больше никого, кого бы я могла об этом спросить.

Но вот ничто больше не могло отменить тот факт, что Павлу нужно было отправляться на русский фронт. Подаренное нам короткое «время висельника» истекло, а конца войны не было видно.

Последние дни пролетели молниеносно; мы нанесли короткий визит в Кёнигсварт; затем я проводила Павла в Берлин, где мы попрощались.

На обратном пути к нашей квартире, где меня ждала Мисси, я заблудилась; лишь много позже мне стало ясно, что я не соображала, куда шла; люди и улицы растворялись, как в тумане. Была глубокая ночь, когда я наконец пришла домой.

Я возвратилась в Богемию, на этот раз одна. Официально моим заданием было вместо Павла взять на себя управление его имениями. Это было связано со многими поездками и освобождало меня от работы где-нибудь на фабрике или ещё от какой-либо подобной деятельности для фронта.

Многочасовое сидение или стояние в затемнённых поездах приводило часто к необычным разговорам, часто даже очень доверительным между совсем чужими людьми, которые никогда больше не увидят друг друга. Всякого упоминания политики, конечно, тщательно избегали.

Поезд вёз меня на юг. Напротив меня сидел солдат, который предложил мне сигареты и шоколад, а я поделила с ним свои бутерброды. Вскоре он начал рассказывать о своих военных впечатлениях и о своём ужасе, пережитом при отступлении из Франции. От Парижа до Бордо дороги были забиты колоннами беженцев, перемешанными с частями так же бегущей французской армии. Преследующие танки давили всё, что попадалось им на пути.

Он проезжал мимо одной застрявшей нагруженной сеном крестьянской телеги. Высоко наверху лежали маленькие дети, их белокурые волосы развевались на ветру. Поравнявшись с ними, он увидел, что они, все трое, были мертвы: «Три таких маленьких крошки, совсем одни в этой сутолоке. Я не смогу этого никогда забыть».

Теперь он был переведён в Польшу. Я заметила участливо: «Но ведь там должно быть ещё ужаснее». – «О, нет, – отвечал он, – французы, они, как мы, но поляки – это нечто совсем другое». Он имел в виду, что они «недочеловеки»; он, по-видимому, уже не мог думать самостоятельно и критично, полностью попав под влияние гитлеровской пропаганды.

12

Когда я вспоминаю о войне, мне кажется, как будто бы всё время была зима или мрак – распутица с мокрым, хлипким снегом, грязь и холод, куда ни глянь. Я совершала бесконечные поездки с разрушенных, туннелеобразных тёмных вокзалов, чьи решетчатые крыши зияли выбитыми стёклами. Остановившиеся или разбитые часы, никаких носильщиков, никаких тележек со съестным или предметами первой необходимости в дорогу, никаких прилавков с книгами или газетами. Даже плакаты «Kohlenklau» – изображение гномика, который с хитрой гримасой тащит свой украденный мешок с углём, – свисали, разорванные, со стен, и никто их уже давно не обновлял.

Грустные, оторванные от дома, потерявшие корни люди, толпившиеся на перронах, превратились в одну тёмную человеческую массу, которая пробиралась к своей цели сквозь лес плакатов, лозунгов и призывов, расклеенных повсюду и кричавших большими словно кровью написанными буквами: «Колеса катятся для победы!» – «Фюрер приказал – мы следуем за ним!» Въезжал поезд, и отчаявшаяся толпа пыталась взять его штурмом. Кто был внутри поезда, сидели в затемнённых переполненных купе и едва ли могли выглянуть в окно, в чёрную ночь.

Люди с вечно урчащими от голода желудками, охваченные постоянно сосущими их заботами, постепенно отупевали. Однако вдруг выплескивались гневные взрывы, как воздушные пузыри, которые, достигая поверхности, лопаются. Как же можно было спокойно смириться с фактом, что все лишения, все страдания были напрасными?

Но когда я думаю о Кёнигсварте в военные годы, в моих воспоминаниях дом сверкает на солнце. Даже зимой, когда был запорошен снегом, как и деревья, и дальние леса, дом был весь пронизан легким светом как из другого мира.

Проходили месяцы, я ждала Павла или весточки от него. Долгие часы одиночества постепенно превратили для меня молчаливый дом в живой, словно нужно было лишь понять его тихую гармонию, чтобы почувствовать его теплоту и приветливость.

Было также очень много работы. В самом доме обо всём заботился дворецкий Курт Тауберт – точно и обо всех мелочах – вместе со своей женой Лизетт, дочерью мариенбадского аптекаря, при поддержке слуг, которые случайно находились ещё в их распоряжении.

Курт был слугой отца Павла, который умер на его руках. Лизетт, будучи горничной тёти Павла, графини Марикиты дель Пуэрто, повсюду ездила с ней, когда графиня сопровождала испанскую королевскую семью.

Стоять во главе такого дома, как Кёнигсварт, было равносильно управлению дворцом, музеем и гостиницей одновременно; для Лизетт с её качествами офицера генерального штаба это была как раз подходящая задача. Она руководила железной рукой, но, так как делали всё вместе, вскоре мы стали дружественными союзниками.

Несмотря на уменьшившийся персонал, всё велось по-старому, тщательно; наши комнаты содержались так, как раньше, – насколько было возможно в годы войны.

Новая квартира для моей свекрови обставлена была так, как ей было привычно в течение многих лет, всё было сделано, чтобы здесь она чувствовала себя, как раньше, когда приезжала к нам погостить. Нужно было лишь переписать инвентарь и перевесить картины.

В изменившихся условиях мы обдумывали различнейшие случаи на будущее, чтобы быть готовыми к любому новому требованию времени: прежде всего мы позаботились о том, куда разместить беженцев из разбомблённых городов; затем были сделаны большие запасы лекарств и перевязочных материалов на тот случай, если здесь будет размещена больница для раненых, – эти запасы мы сложили в бывшей столовой для прислуги.

Официально я была заместительницей Павла во всех трёх имениях, что требовало от меня частых поездок. Я должна была держать постоянную связь с управляющими, чтобы справляться со всё увеличивающимися трудностями и помогать на местах советом и делом. Кроме как в так называемом «протекторате» Богемии и Моравии, все взрослые мужчины были военнообязанными и призваны в армию.

Вся благотворительность, или социальная помощь, была в руках чиновников, которые стремились урезать, где это только было можно, всякое влияние частных лиц. Так что даже в этом отношении надо было действовать осторожно и ограничиваться чисто личными контактами.

В то время, когда Курт обслуживал меня во время обеда, он рассказывал, что делалось в имении, о семье, о прошлом и прежде всего о Павле, которого он любил как собственного сына, о его детских проказах и о том, как сразу же исполнялось любое его желание – хотел ли он иметь пони или машину, – так как его отец ни в чем не мог ему отказать. Поэтому едва Павлу исполнилось семь лет, мать отослала его в швейцарский пансион – она опасалась, что это баловство могло испортить характер сына, но Курт добавил: «Этого бы никогда не случилось!».

Сейчас он занимался, может быть, больше, чем это было необходимо, с вещами Павла, которые он любовно содержал в идеальном порядке, вздыхая время от времени: «Только с ним ничего не случилось!».

Когда открывали большой шкаф Павла, то оттуда пахло кожей, твидом и мужскими духами «Knize 10». На школьных фотографиях были изображены весёлые группы с футбольным мячом, хоккейной шайбой, теннисными ракетками. На книжных полках возвышались спортивные трофеи, медали и кубки. Шапка с кисточкой времён испанской гражданской войны висела рядом с оленьими рогами; охота была для Павла лишь данью традиции, поэтому в его комнате не было книг, посвящённых охоте, таких как, например, «Красное сердце под зелёным жакетом», «Седьмой выстрел» или «Охотясь против ветра», книг, в которых наши богемские соседи искали утешение в неспокойные времена.

На большом туалетном столике лежали различные предметы, которыми пользовались отец и дед Павла. Их охотничью одежду из непромокаемого сукна и парчовые домашние халаты, разумеется, носили и последующие поколения.

Хотя Павел всю жизнь был окружён красивыми вещами, его личные потребности оставались по-спартански просты. Узкая тёмно-зелёная лежанка была тверда и ненова. В одном углу стоял тяжёлый дубовый стул для моления, на котором лежал детский молитвенник. Он начинался словами: «Дай мне силы принять смерть, в какой бы форме она меня ни настигла». Довольно странная молитва для маленького мальчика, но сколь значимая в те дни!

Все эти вещи в его доме раскрыли мне ту его сторону, которую я не знала, и сделали его для меня ещё ближе.

Курт сложил стопкой фотографии молодых девушек, знакомых Павла. «Не лучше ли „нам“ вклеить их в альбом?» – спросил он тактично.

Длинный ряд комнат для гостей был обставлен в стиле, который нравился в Париже, когда канцлер жил там в начале XIX века, служа посланником. Набивные английские ткани из хлопка, характерно и по-разному тикающие часы, портреты в светлых тонах или офорты на стенах усиливали их очарование. Угловая комната в конце длинного коридора, за ванными – большая, солнечная – называлась королевской.

Король Альфонс XIII, с детства друживший с моей свекровью, каждое лето ездил в Кёнигсварт, после того как вынужден был покинуть Испанию. Все в доме любили и уважали его; он был также ещё вполне способен участвовать в проказах молодежи и делать надписи губной помадой на бюстах Кановы.

Моя свекровь, однако, находила такие шутки совсем не смешными, и когда король просил: «Не сердись, Изабель», – она строго отвечала: «Вы достаточно взрослый, чтобы это не поощрять!».

Но такие весёлые мгновения он переживал лишь изредка. Незадолго до войны я видела его в Лозанне, где он своим дружеским вопросом о здоровье моего брата сразу же завоевал моё сердце. Родившись королем, так как его отец умер до его рождения, он обладал простым, естественным нравом, свойственным всей его семье. Наряду с врожденным достоинством и умением проявлять внимание к другим, он не раз доказывал своё мужество и ловкость. Казалось издевкой судьбы, что тот, кто так способен был править, вынужден был покинуть трон.

За событиями в Испании он следил со страстным интересом; конечно, в Кёнигсварт устремлялись испанские и иностранные гости, когда он находился здесь.

После неожиданной смерти дона Карлоса, который был главой семьи карлистской ветви испанской династии, здесь появилась его супруга, герцогиня Мадрида, чтобы лично передать сообщение королю Альфонсу XIII; король спустился вниз по лестнице, чтобы приветствовать её, во дворе состоялось торжественное приветствие в особенно сердечной форме, так как дон Карлос вернул все свои титулы главной линии бурбонской династии. Эта встреча, казалось, положила конец карлистскому разделению и возникшему вследствие этого раздору.

Но самое волнующее посещение состоялось в начале августа 1936 года, сразу после разразившейся гражданской войны в Испании. Генерал Мола, которого тогда причисляли к значительнейшим полководцам националистов, дал срочное задание владельцу газеты АВС Луке де Тена закупить самолеты для Испании. Оказалось, что король Альфонс был единственным человеком, который мог добиться их поставки из Италии. Когда стало известно, что он в Кёнигсварте, Лука де Тена и предприниматель Виктор Уррутиа совершили незапланированную посадку личного самолета Уррутиа недалеко от Пльзеня. Их сразу же арестовали и лишь после долгих переговоров освободили. После того как они наконец добрались до Кёнигсварта, их разговоры с королем продолжались всю ночь, так как они были первыми испанцами, которых он видел с начала войны.

Они убеждали его возвратиться с ними. Король считал время для возвращения в Испанию неподходящим и, сожалея, отклонил это их настойчивое предложение. Но он немедленно наладил связь с Римом, и самолеты уже вскоре были на пути в Испанию.

И раньше в Кёнигсварт приезжали многочисленные знаменитости, многие из Мариенбада, где были на лечении лишь в десяти километрах от Кёнигсварта.

Если сейчас мы принимали гостей, то Курт и Лизетт качали головами, так как многого не хватало для их достойного размещения; но они предпринимали всё возможное, чтобы сделать это менее ощутимым. Большую помощь они получали благодаря известному старинному обычаю, который моя свекровь называла бабским; бабы из деревни, разного возраста и занятий, приходили добровольно в дом, чтобы поработать по хозяйству. В трудные времена добавочные доходы были для них очень кстати: они получали вдоволь молока, дров для печей, а также помощь, когда речь шла о каких-нибудь «чиновничьих» делах, так как власти обходились с населением очень сурово, исключая активных членов партии.

Внимательно следил и ухаживал Курт за своими ульями и маленьким кухонным садом, в котором он даже выращивал собственный табак, кроме того, он следил за доверенной ему частью дома. Его подпольная борьба с секретарём Танхофером выражалась в обоюдных обвинениях, которые они, впрочем, облачали в вежливые формы. Эта война никогда не прекращалась. Каждый считал своим долгом защитить нас от «воровских» действий другого. На самом же деле они оба были добросовестны и почти болезненно честны: всё точно записывалось, распределялось и сдавалось.

Танхофер почти никогда не поднимался наверх, так что лестничная площадка служила невидимой границей их сфер влияния.

Подобные же драмы разыгрывались между Куртом и Лизетт, которые, впрочем, жили в большом согласии; лишь когда они должны были упаковывать вещи для нас, начинался спор: кому принадлежит чемодан? Кому наволочка? Они свирепо смотрели друг на друга и шипели нехорошие слова. Лучше всего было не вмешиваться.

Танхофер управлял делами, имея перед собой гигантское количество различных папок, уложенных аккуратными стопками, – ревностный хранитель того, что он называл «usus» (обычай) и на что он с вежливой определённостью ссылался, когда я приходила к нему с какой-нибудь новой идеей.

То, что секретарь глубочайше был предан семье, не подлежало сомнению; для него верность была источником собственного достоинства и гордости. Он хранил музей и коллекции и писал ответы на витиеватом канцелярском немецком с художественно исполненными буквами, отвечая на столь же изощренно составленные бумаги о рождениях, женитьбах и смертях в других «княжеских» домах. Вероятно, никто и никогда не заглядывал в эти архаические документы, кроме придворного секретаря, который принимал их.

Если Танхофер писал Павлу, то его письма были написаны такими же замысловатыми буквами в знак высочайшего уважения; заканчивались они обычно предложением, которое напоминало нечто подобное: «Я валяюсь в пыли, оставленной Вашим Сиятельством». Павел, смеясь, говорил, что однажды Танхофера найдут повесившимся в парке на дереве с табличкой на груди: «Из любви к господам».

Как близка к действительности была эта шутка!

Ещё раньше, когда Меттернихи в основном жили на Рейне, Кёнигсварт был тесно связан с их другими владениями; со временем это поместье стало их любимым.

Прадедушка Павла, канцлер князь Клеменс Лотар Меттерних, около 1800 года перестроил здание в полном соответствии со своим безукоризненным вкусом и превратил его в привлекательный сельский дом в стиле того времени. Со временем всё разрослось и оформилось в единое целое. Парк, казалось, сливался с домом. Всё было тщательно спланировано, но не без доли стихийности, не без ощущения случайности, непреднамеренности. Равновесие было столь совершенно, что если бы было срублено какое-нибудь дерево или перевешена картина, то оно было бы нарушено.

Дом в виде подковы окружал широкий обрамлённый цветущим кустарником двор, в центре которого – три ступеньки вверх – находился фонтан. С парадной стороны широкая ниспадающая лужайка вела к пруду. В южном флигеле находились комнаты для гостей, окна которых выходили в сад и далее – до теннисной площадки. Все так называемые парадные комнаты находились на втором этаже, по обе стороны большого Среднего зала, с широкими балконами на фасаде и на задней стороне дома. Зал, несмотря на большие размеры – статуи Кановы казались поэтому уменьшенными, – был устроен так уютно, что им часто пользовались. Огромные букеты цветов оживляли его в течение всего года.

Столовая рядом вела в церковь и в музей с большой библиотекой канцлера и его интереснейшими коллекциями. Его сын приобрёл письменный стол Александра Дюма, его неопубликованный роман, который был свернут рулоном вокруг деревянной палки. Внешняя оболочка была потом полакирована. Это представляло собой пример терпения даже в том неторопливом столетии, когда поезда ещё едва ли могли перегнать лошадь.

Последующие поколения отдавали в музей те предметы, что им не слишком нравились, а оттуда брали себе что-нибудь из мебели или ещё какие-нибудь вещи, пришедшиеся по вкусу.

На хорах в церкви висели три картины Бернхарда Штригеля. Незадолго до конца войны я решила их снять, имея целью куда-нибудь переправить, чтобы надёжно сохранить, как вдруг мой отец заметил самым неподходящим образом, что забирать предметы, посвящённые церкви, нехорошо, что это приносит несчастье. Так как я не хотела испытывать судьбу, то с сожалением повесила их снова на прежнее место.

В праздничные дни старый дворцовый священник надевал облачение, сшитое из парадного костюма канцлера, в котором тот был изображён на портрете Лоуренса.

Комната, которой мы больше всего пользовались, находилась в юго-западном углу и называлась Красной гостиной. Прелестный портрет Антуанетты Лейкам, второй жены канцлера, в рост, кисти Эндера висел над камином. Моя свекровь подарила мне шаль цвета красной киновари и пряжки от золотого пояса, которые изображены на картине. Все гостиные в одном направлении замыкались на этой гостиной, а все спальни – на моей маленькой рабочей комнате в другом. Так, дом мог всегда приспособиться к числу присутствующих в нём, и никто никогда не чувствовал себя подавленным его величиной.

В 1911 году был продан венский дворец. Вся библиотека, стенная обшивка, паркет и осветительные приборы были перевезены в Кёнигсварт, где их частично встроили в комнату рядом с угловой гостиной. Возникло очаровательное помещение, и когда мы с Павлом были одни, мы часто обедали там, сидя за маленькими столиками у камина, где в прохладные вечера горел уютный огонь. При нажатии на кнопку потаённого механизма рядом с камином открывалась потайная дверь в виде высокой книжной полки, через которую можно было попасть прямо на лестничную площадку.

Мое французское воспитание достаточно сильно настроило меня против канцлера Меттерниха. Когда я потом жила в его личных владениях среди его вещей и его коллекций, его письменного наследия, это мнение изменилось полностью.

Личность Меттерниха осталась, вероятно, для узколобых историков XIX века полностью непонятой. Они, как правило, находились под влиянием подъема идей национализма и либерализма. Он в свою очередь не придавал большого значения их оценкам, считая их преходящими, временными. Канцлер утверждал, что он родился либо слишком рано, либо слишком поздно, чтобы быть понятым ими. Всё-таки было не так легко, как думали эти люди, сохранить на европейском континенте мир почти в течение целой человеческой жизни.

Как и многие государственные деятели своего времени, Меттерних относился к важнейшим делам с кажущейся легкостью и, наоборот, посвящал делам светским – устройству бала, например, – преувеличенное внимание. Он питал глубокое недоверие к абстрактным политическим теориям и считал политическое развитие длительным процессом. Он также утверждал, что слишком часто многими политиками упускаются из виду два элементарных фактора: история и география. Его семья была родом с земель по реке Мозель, но длительная служба членов семьи – из поколения в поколение – на высоких церковных должностях и при императоре Священной Римской империи привела их к более широкому, всеобъемлющему пониманию европейской политики, чем это было свойственно обыкновенно подданным мелких княжеств.

Он испытывал отвращение к постоянно проявляющейся немецкой страсти к «ясным положениям», которая вела к катастрофическим «конечным результатам»: к бесцеремонности и беспощадности власть имущих и к презренной покорности лишённых власти. Его способность убеждать других помимо их воли порождала, вероятно, недовольство, так как он сам с гордостью говорил, что «никогда не прекращал убеждать, пока не слышал собственных слов из уст противника».

Хотя его дальновидные взгляды 1815 года в 1848 году были устаревшими, Меттерних оставался последовательным, никогда не теряя из виду свою цель: бывшую габсбургскую власть во главе германской империи заменить влиянием Австрии в Германском союзе в качестве противовеса Пруссии. Он считал это равновесие основой мира в Европе.

В отличие от некоторых его современников, которые вызывают у сегодняшних историков большое понимание, он не нарушал своей верности принципам и не брал взяток.

Его терпение и работоспособность были, по-видимому, столь же ошеломляющими, как и широта и многосторонность его интересов. В музее содержалась библиотека с тридцатью тысячами великолепно переплетённых книг, многие снабжены замечаниями, сделанными его рукой, и книги эти касаются любой из мыслимых областей знаний, включая естествознание, историю и археологию. Там находились также коллекции офортов, медалей, монет, оружия, а также различнейших редкостей – от кольца и молитвенника Марии-Антуанетты и крошечной туфельки мадам Тальони до женского волоса длиной в три метра. Императрица Мария-Луиза, вторая супруга Наполеона, после смерти своего сына, герцога Рейхштадтского, послала канцлеру некоторые памятные вещи: трость умершего, его умывальник, кольцо.

Меттерних использовал, вероятно, любую возможность для написания писем, а поскольку он любил окружать себя красивыми вещами, то письменные столы в каждой комнате были столь же разнообразны, сколь красивы. Казалось, они соответствовали любому его настроению – от дамских secretaires с тонкими витыми ножками до двустороннего письменного стола в маленькой библиотеке, за которым он и его секретарь проводили много часов в работе над докладами.

Он хотел, чтобы вокруг него всё было в порядке; в архиве находилось много записок и докладных, относящихся к малейшей подробности управления его имениями: докладная о посадке деревьев, докладная, подробно описывающая этикетки для винных бутылок. Тут же – указания по оборудованию комнат для детей и распоряжения, касающиеся составления распорядка их дня. В ящиках и шкафах я нашла забытые памятные подарки, дневники и письма. Тут было одно его письмо к жене от марта 1814 года из Дижона – с одной из станций на его пути в Париж во время преследования побеждённого Наполеона, – в котором он описывал платьице для своей дочери с «подходящими к нему штанишками», которые он как раз собирался послать с курьером домой своей трехлетней дочке Леонтине. Я обнаружила две переплетённые кожей тетради, исписанные детским почерком, принадлежащим теперь уже подросшей Леонтине. В этих записках «кучер Европы» предстает как нежный отец, который много времени проводил в обществе своих детей даже в самые решающие часы европейской истории. Его первая жена умерла, и, когда его осиротевшая маленькая дочка грустила после отъезда своей лучше подруги, он нашёл время, чтобы пойти с ней погулять и купить ей подарок.

Писатель Варнхаген сказал однажды о канцлере: «Его присутствие распространяло блаженство». Также и мы ощущали это «блаженство от его присутствия» и столетие спустя.

Пока я, читая, лежала на диване в библиотеке, теплая тишина едва нарушалась тиканьем старых часов, которые время от времени начинали бить – с предварительным гудящим вздохом, – или моя собачка Шотти поскользнётся на гладком паркете, прыгая за мухами.

За стенами дома подстерегал «Еl Coloso» – «гигант паники», как на картине Гойи, чтобы снести всё в вихре чёрного облака, но здесь, в доме, жизнь ещё на какой-то краткий миг оставалась радостной, время тихо стояло.

Можно было с наслаждением радоваться возможности спокойно подумать, побродить по просторным помещениям дома, ощутить их нежно-затхлый запах из смеси натёртых полов, пыльных старых книг в кожаных переплётах, лаванды и свежих роз.

Я с такой любовью заботилась обо всём в доме, что скоро почувствовала, что признана им и что стала частью и его прошлой и его будущей судьбы.

Телеграмма с сообщением о том, что Павел после многомесячного отсутствия приедет в отпуск, принесла мне неописуемое облегчение и положила конец состоянию вечной тревоги за него.

Так как у него, вероятно, не было бы времени приехать в Кёнигсварт, как это не раз бывало, я села в первый же поезд на Берлин.

Часто я вынуждена была часами стоять в проходе вагона; в лучшем случае я могла присесть на краешек ручного чемодана, голодная и полная страха перед возможным воздушным налётом, который задержит поездку и отнимет время и без того слишком короткого свидания. Я боялась, как в дурном сне, что мы можем застрять где-нибудь в пригороде, мне придётся бежать к ближайшей трамвайной остановке, чтобы в конце концов, добравшись до цели, узнать, что Павел, который в свою очередь искал меня, опять пропал. Так безвозвратно ушли бы и дальнейшие короткие золотые часы.

Но и много счастливых встреч было в конце таких трудных поездок, когда Павел, смеясь, заключал меня в свои объятия и говорил, что он меня только потому нашёл в тёмном вокзале, что над сырым запахом сажи, копоти, пара, людской толпы ему навстречу веял аромат моих духов «Moment Supreme».

Мы спешили тогда на Войршштрассе, быстро переодевались в нашей маленькой квартирке и шли куда-нибудь ужинать. Поздно ночью мы брели по пустынным улицам домой. Павел знал много венских песен и некоторые – из времён испанской войны. Когда он пел их своим светлым баритоном, то они звучали как обещание солнечных дней, мирной страны, где люди так же естественно поют, как и дышат.

Но слишком быстро должен был он возвращаться назад, в армию, к месту своего назначения в качестве связного офицера между немецким высшим командованием и испанской «Голубой дивизией». Дивизия располагалась в стрелковых окопах на севере, где ещё свирепствовали бои. Многие офицеры были знакомы Павлу ещё по гражданской войне в Испании. Когда я прощалась с ним и некоторыми из этих его товарищей перед их отъездом в Россию, мне казалось, что я покидаю его с его семьей по дороге к увлекательным приключениям. Мужчины смеялись и шутили с беззаботным равнодушием, хотя мы все знали, что фронт было не удержать – прорыв уже несколько месяцев назад наступил.

Мама приехала ко мне в Богемию. Воздушные налеты на крупные города усилились; ей также посоветовали держаться как можно дальше от берлинского гестапо.

«Нужно учиться правильно выбирать себе друзей!» – вспомнил однажды утром Ранцау, показывая Мисси переписанный им от руки донос на мама, сделанный мужем её подруги молодости Ольги, у которой мы жили в Силезии в начале войны. «Её прорусские взгляды, – было написано в нём, – не находятся в согласии с принципами фюрера (достаточно правдиво само по себе!)… и, таким образом, я считаю своим долгом довести это до сведения партии». Ранцау добавил: «Эту копию мы сожжём, но другая находится в руках гестапо. Если ваша мать когда-нибудь будет просить визу или её имя всплывет ещё каким-то образом, эта бумажка сразу же будет извлечена на свет». Мама была глубоко поражена; не говоря об отвратительном чувстве предательства, была уничтожена всякая надежда в недалеком будущем поехать в Париж к Георгию.

Тогда, в 1939 году, в Силезии, муж Ольги казался вялым материалистом без ясного осознания ценностей. Как хитры были всё же наци, приманивая людей, как он, к соучастию в преступлениях; они не могли уже больше вернуться назад. Он был достаточно сообразителен, чтобы понять эту взаимосвязь, которая тащила его всё глубже вниз, и потому его можно было, собственно говоря, только пожалеть.

В Кёнигсварте мама страдала от бездеятельности. Через посредничество друзей она начала переписку, которая распространилась на весь мир. Её главное усилие состояло в том, чтобы войти в контакт с известными русскими за границей, чтобы собрать для голодающих советских военнопленных продовольствие, так как они не получали никаких посылок от Красного Креста.

Ей удалось связаться – среди прочих – с родившимся в России авиаконструктором Игорем Сикорским и с его помощью организовать целый пароход продовольствия, которое должно было быть выслано из Буэнос-Айреса. Генерал фон Хазе, комендант Берлина – он стал позднее жертвой 20 июля, – попытался включиться в это, чтобы груз достиг места назначения, но наци пронюхали об этом плане и быстро сорвали его.

Однако мама не отступала и обратилась на этот раз к своему старому другу маршалу Маннергейму, будущему президенту Финляндии, который некогда был полковым товарищем её брата. Он всегда стоял за дружбу с Россией, если не с Советами. С тех пор как они напали на Финляндию, он стал невольным союзником Германии. Он немедленно принял груз в своей стране и послал мама любезное и высокочтимое ею письмо, в котором заверил, что продукты питания будут вручены советским военнопленным в Финляндии, что позднее и подтвердилось.

Однажды, прибыв в короткий отпуск с Северо-Восточного фронта, Павел сказал нам между прочим: «Эмилиано привезёт мой багаж».

Действительно, несколько дней спустя наша жизнь в Кёнигсварте обогатилась присутствием Эмилиано Царате Цаморано. Наполовину солдат, наполовину бродяга, с взлохмаченными, торчащими во все стороны волосами, он с усилием, тяжело ступал по направлению к въезду в дом, таща за собой остатки содержимого чемодана Павла, который он крест-накрест связал своей рубашкой, чтобы предотвратить полный его развал.

В конце войны в Испании его арестовали, потому что он носил с собой бомбу с часовым механизмом, с помощью которой он, по-видимому, должен был взорвать какой-то объект. Он не умел ни читать, ни писать, ни связно думать, и, возможно, что сам должен был подорваться вместе с бомбой. Он был поставлен перед щекотливым выбором: или он будет сразу же расстрелян, или примкнёт к «Голубой дивизии» в качестве «добровольца».

Он выбрал последнее, но его земляки там не знали, что с ним делать: странно, но профессия «наемного убийцы» в военное время не находит применения; выяснилось также, что Эмилиано был не в состоянии подчиняться какой-либо дисциплине.

По какой-то непонятной причине он выказал Павлу прямо-таки собачью преданность и принимал приказы только от него. Когда Павел поехал домой, его испанские товарищи сказали ему: «Возьми его с собой, нам от него никакого толку».

Размахивая помятой запиской с адресом Кёнигсварта, Царате пересаживался с грузовиков на переполненные поезда с одним и тем же объяснением: «Уступите место курьеру испанского посольства!» Удивительным образом это утверждение принималось всеми всерьез.

Для Павла он стал своего рода придворным шутом. Однажды Павел послал его в 24-часовой отпуск в Берлин. Когда Царате вернулся, он гордо показал эсэсовские кольцо и часы, на которых была гнусно выгравирована мёртвая голова, и заверил, что это прощальные подарки его подружки. Он нашёл связь с процветающим чёрным рынком, о существовании которого мы не имели никакого представления, и уверял, что на нём можно достать всё что угодно – от радиоприемников до огнестрельного оружия. То, что мы не откликнулись ни на одно из его предложений воспользоваться с его помощью этими возможностями, глубоко разочаровало его.

Когда мы ездили в лес, он сидел наверху, на козлах. Однажды Павел его спросил: «Эмилиано, если красные снова вернутся в Испанию, ты убьёшь меня?» – «Сеньор, никогда!» – «А мою жену?» Короткое колебание: «Тоже нет!» – «А кучера?» – «No lo se». («Не так уверен».)

Когда Павел вновь уехал в Россию, Царате весь день угрюмо лежал плашмя на лужайке перед домом. Ночью он попытался изнасиловать служанку. Мы отправили его снова в Испанию, где Павлу удалось вновь устроить его в войсковую часть. Некоторое время всё шло хорошо, потом его уволили как «непригодного».

В последующие годы всякий раз, когда Павел прибывал в Мадрид, на следующий день перед большими воротами дома стоял Эмилиано, словно приведённый каким-то телепатическим инстинктом, и ждал дружеского похлопывания по плечу, какой-нибудь одежды и «на чай».

Работы, однако, он не хотел.

13

С продолжением войны едва ли не каждый полуздоровый немец был призван в вермахт, но и поля должны были быть снова обработаны и засеяны, и скот накормлен и ухожен, а деревья свалены. Чтобы заменить отозванных в армию немцев, на работах использовались группы французских и русских военнопленных. Так же было и в Кёнигсварте.

Согласно строгому приказу, русских следовало на ночь запирать и охранять, для этой цели был поставлен пожилой солдат. Но мы настояли на том, чтобы к ним был приставлен человек, представляющий их интересы, который приходил бы к нам и говорил бы об их проблемах или мог бы попросить о необходимом. Мы ужаснулись, когда позднее через французских пленных узнали, что таким представителем был избран единственный среди них комиссар, к тому же жестокий человек. После того как немецкий солдат закрывал на ночь двери, этому комиссару было совершенно безразлично, что происходило среди военнопленных.

Официально нам было не разрешено одним разговаривать с русскими пленными. Поэтому мои родители или я ждали, когда солдат уходил, чтобы поговорить с ними во время их работы во дворе или в поле. Поначалу они казались робкими и испуганными. Но нам удалось заменить солдата старым добродушным дурнем, который помогал нам создать относительно нормальные условия.

Пленные стали нам доверять, когда заметили, что мы серьёзно заботимся о них, и сами, прибыв из полицейского государства, поняли, какие мы имели трудности в общении с властями; так, постепенно возникли дружеские отношения.

Один из них был в страшном лагере, куда отправляли первых советских военнопленных, где он сильно голодал; он рассказал мне, как однажды он всю ночь держал над своей головой своего мертвого брата, чтобы его не съели обезумевшие от голода товарищи.

Скотник Иван часто стоял у двери в кухню под предлогом, что он принёс молоко. Он понял, что Павел был очень щедр на шнапс, считая его медицинским средством против простуды или других недугов. Так Иван стоял и покашливал, чтоб на это обратили внимание, как только он видел нас, ухмылялся во всё своё полное, круглое лицо с носом картошкой, столь типичное для многих русских крестьян.

Шнапса было всегда достаточно.

Одного из пленных я как-то спросила: «Что я могу сделать для вас?» – «Мы живем здесь нормально, а сделать для нас ничего нельзя. Быть пленным – это грустная доля, всё остальное не так уж и важно». Другой добавил, вздыхая: «Я переживаю за жену и детей. Кто будет их кормить теперь, когда меня нет дома?» – «Сколько у вас детей?» – «Четверо, и все ещё маленькие. Если „они“ заберут и мою жену, что будет с ними?» («они» означало всегда режим Советов).

Казалось непостижимым, что Сталин не разрешал военнопленным писать и получать письма. Военнопленные других национальностей могли по крайней мере получать новости из дома.

«Когда вы уехали из России?» – спрашивали они меня. «Ах, тогда вы можете нас понять», – вздыхали они и смотрели на нас без неприязни. Мы были первыми жертвами революции, за которых они не чувствовали себя ответственными.

«Разрешат ли „они“ нам после войны возвратиться домой?» (снова имели в виду сталинский режим). «Ну конечно! Это же не ваша вина, что вы попали в плен», – отвечала я.

Но они сомневались в этом, и по праву, как это обнаружилось потом; и как же можно было тогда предположить, что после окончания войны их будут считать предателями и сотнями тысяч ссылать в страшные трудовые лагеря?

Для нас было мучительно сознавать, что мы так мало могли сделать для них, хотя вермахт со временем и вопреки энергичному противодействию партии смог добиться приличного обхождения с советскими военнопленными. В некоторых дивизиях они составляли, как было известно, почти пятнадцать процентов обслуживающего персонала за линией фронта. Были соединения из армян, азербайджанцев, грузин, северо-кавказцев, туркмен и волжских татар, не говоря о казаках, которые из-за антикоммунистических убеждений боролись под предводительством генерала Паннвица в Югославии на немецкой стороне.

Знаки на мундирах военнопленных были такие разные и создавали такую запутанную картину, что какой-нибудь из бежавших из лагеря английский офицер в полном обмундировании мирно и не бросаясь в глаза мог долго ездить по всей Германии в купе первого класса, не обращая на себя внимания.

В то время как те военнопленные, которые работали в сельском хозяйстве, жили в более или менее нормальных условиях, те из них, кто был занят на государственных предприятиях, продолжали тяжело страдать, особенно в учреждениях под управлением Шпеера.

Французы были поставлены в условия, равные с условиями для местной рабочей силы. Они не должны были удаляться дальше определённой, предписанной им черты, или возвращаться на родину, но в разрешённых границах могли свободно передвигаться, а вечерами собираться вместе. Они всегда были наилучшим образом наслышаны обо всех событиях частично благодаря подпольной системе связи, частично благодаря скрытым радиоприёмникам. Они боялись русских, которые не могли простить им их лучшее положение; действительно, часто можно было видеть, как французы вели русских на работу, посвистывая и помахивая палочкой, дерзко сдвинув шапку набекрень.

Чаще всего они были полноценной заменой отсутствующих крестьян. Общие трудности делали нас и их союзниками против всё увеличивающегося давления нацистских властей.

Один из «наших» французов по профессии оказался tapissier de son etat (обойщиком мебели), который работал для лучших парижских магазинов. Когда он обтягивал у нас кресло, то любовно гладил блестящее дерево и бормотал: «Ça fait plaisir, de voir de belles choses». («Доставляет радость смотреть на красивые вещи».)

Малыш Луи был родом из Безье. Незадолго до того, как он был привлечен к принудительным работам, он женился на броской, слишком наряженной местной красавице (так по меньшей мере выглядела она на фотографии, которую он мне показал). Она озаботила бы любого супруга, если бы даже они были и вместе. Теперь из-за своего вынужденного отсутствия бедный Малыш Луи страшно страдал от ревности и отчаяния. Он принёс мне свои письма к ней, которые я как можно скорее переправила дальше. Он бы даже охотно сбежал, но штрафы за побег, если бы его поймали, были очень суровы. Одному из его товарищей побег, однако, удался; он украл на кладбище венок, водрузил на голову цилиндр и поехал на велосипеде домой – расстояние приблизительно в две тысячи километров, – не будучи нигде задержанным, так как каждый думал, что он едет на похороны в соседнюю деревню. Конечно, такую шутку не так-то легко было повторить.

Мой двоюродный брат Джим Вяземский очень гордился тем, что стал французским кавалерийским офицером. Также это означало для него окончательное вхождение в страну, в которую он прибыл маленьким мальчиком и защищать которую он был готов с восторгом. Но никакой возможности для совершения героических поступков не представилось; во время трехнедельного похода по Франции он вместе с большей частью своего полка севернее Бове был окружён и взят в плен. Прошло какое-то время, пока мы узнали, что он доставлен в офицерский лагерь под Дрезденом.

Генерал фон Хазе достал все необходимые документы и разрешения, которые позволяли мама и мне – попеременно – его навещать. Поездка из Кёнигсварта была длинной и утомительной, так как лагерь находился в стороне от основных дорог. Но вот – последняя канава и уже можно было видеть это сооружение: два четырехугольных барака, окруженные низкими домами и маленькими садами, тесно расположенными в тени холма.

Дымили трубы. Мужчина в военных сапогах и в одной рубашке бродил вокруг с ведром, другие пололи в садочке: обманчиво мирная картина. При ближайшем рассмотрении можно было понять по их выцветшим шапкам, что это были русские и французские военнопленные, а также, что весь лагерь был заключён в двойную стальную колючую проволоку. Вооруженные посты стояли на высоких сторожевых башнях.

Я показала у входа свой паспорт, шлагбаум поднялся, и я вошла в чистенькую маленькую канцелярию. Пожилой комендант лагеря, который носил пенсне, оказался врачом.

Пока ходили за Джимом, он доверительно попросил меня объяснить моему двоюродному брату, что мягкое обращение, которое он ещё мог поддерживать в лагере, объяснялось только тем, что ещё ни один военнопленный не сбежал. Если это произойдёт, то он понесёт за это наказание и будет переведён в другой лагерь, а пойманные беглецы не будут больше подлежать военной юрисдикции (мы все знали, что это означало). Условия тогда сразу же для всех изменятся коренным образом. Джим имел некоторое влияние и привлекался также как переводчик для русских. «Последнему придется хуже всего», – добавил с сожалением комендант лагеря. Не упоминая об этом ни слова, мы оба подумали об ужасе голодных лагерей.

Наконец появился Джим! Его озабоченное худое лицо со слегка оттопыренными ушами вспыхнуло радостным удивлением, когда он увидел меня. Добрый врач предоставил нам комнату, для того чтобы мы вместе могли перекусить, – я привезла много вкусных вещей и сказала Джиму, что мы сможем погулять вне лагеря, если захотим.

Бедный Джим жаждал новостей. Я рассказала ему обо всём, что знала, но в конце концов выяснилось, что он и без меня был хорошо осведомлён, так как пленные постепенно сами смонтировали радиоприёмник, который каждую ночь они собирали заново.

Он не находил слов от радости и удивления, что я приехала к нему и что приеду ещё, но ещё больше был удивлён тому, что Павел одобрял эту поездку и послал ему шампанское и папиросы. Это дало ему первое представление о различных скрытых течениях и настроениях в Германии. Он, конечно, думал о побеге, но я постаралась изо всех сил довести до его сведения опасения лагерного коменданта. Он понял их всё равно не так, как они истолковывались мною, и подумал, что своим побегом он мог бы навредить нам, живущим в Кёнигсварте, и пообещал до поры до времени ничего не предпринимать.

Он отодвинул меня на некоторое расстояние от себя, чтобы как следует рассмотреть моё красивое платье и мою прическу: «Так одеваются сейчас женщины? Я должен рассмотреть тебя со всех сторон». Этот вопрос многое прояснил мне в его положении. Как неестественно было, что я, его двоюродная сестра, могла свободно прийти и уйти, в то время как он годы проводил здесь!

Мы закусывали привезённой мною провизией и говорили без остановки, как будто нам не хватало времени, чтобы всё обсудить. Его разорванная форма была заштопана, чисто выстирана, погоны заново пришиты, лихая французская офицерская кепка в безупречном состоянии. Во всём этом была заслуга его русских товарищей, с которыми он был в наилучших отношениях. Они называли его сначала «товарищ князь», а вскоре – «Иван Владимирович», гордые историческим значением его фамилии: Вяземский и Воронцов. Его прадедушка был знаменитым царским наместником на Кавказе, чей дворец Алупка в Крыму в прежние времена достался бы по наследству ему, Джиму.

Мы болтали, довольные, прогуливаясь по деревенской дороге, и удивлялись полнейшему равнодушию немецких солдат, когда проходили мимо них. Они продолжали маршировать мимо нас под звуки своих равномерных шагов, горланя песни.

Перед тем как уехать, я попросила Джима защитить доброго врача, если они вдруг поменяются местами. Если бы он мог знать, как долго ещё придётся ему этого ждать, он едва ли сохранял бы своё весёлое спокойствие. Он знал, что его молодые годы прошли, но поддержка, которую он мог оказать своим русским и французским товарищам, была неоценима – тогда ещё больше, чем после войны, когда он работал в международных организациях помощи. Может быть, время в плену было не таким уж напрасным, как ему казалось! В другом лагере для военнопленных сидел член французской ветви знаменитой финансовой династии барон Эли де Ротшильд. Он был взят в плен в качестве французского офицера, но все эти годы ему угрожал перевод в лагерь смерти. Чтобы как-то занять время, он учил русский у своего товарища по плену Яши Сталина.

Гитлер хотел выторговать фельдмаршала Паулюса в обмен на последнего. Сталин, однако, отказался иметь что-либо общее со своим сыном. Так как он не представлял для наци никакой обменной цены, то скоро бесследно исчез.

Ротшильд, к счастью, войну пережил.

14

Каждый раз, когда Павел приезжал домой в отпуск, мы ехали в Пласс. Это было самое большое поместье из трёх, оно было расположено недалеко от Пльзеня и куплено канцлером в начале прошлого века. Поездка туда длилась около трёх часов. Работающий на древесном газе автомобиль грохотал по улице, чихая и кашляя, с весьма скромным успехом: более тридцати километров в час из него выжать было невозможно.

Пласс лежал в широкой долине. К самобытному зданию в стиле барокко, первоначально спроектированному как цистерцианский монастырь, позднее были добавлены ещё пристройки, надстройки, так что эти маленькие добавки по обеим сторонам протяженного строения прилепились к нему, как раковины к корпусу корабля.

Тётка Павла Тити, сестра его отца, жила здесь одна в своей собственной квартире. В молодости она была одной из лучших наездниц среди ездоков на четвёрке лошадей и одной из лучших охотниц своего поколения. На фотографии она изображена катающейся на коньках в элегантном коротком платье, кокетливо бросающей соблазняющий взгляд своему кавалеру из-за высоко поднятой муфты. Тогда она, должно быть, была довольно капризна и очень стройна, но сейчас не обращала внимания на свою талию и предалась радостям стола. Это обернулось и для нас хорошей стороной, так как каждое блюдо было тщательно продумано, опробовано и усовершенствовано; от редиски до тончайшей гусиной печени – всё было продуктом собственного производства.

Кроме еды, её интересовали литературные новинки на французском и немецком, она предпочитала пикантные романы, а также книги об индийском искусстве любви (которые её разочаровывали, так как сочные подробности были переданы на греческом). Она играла также в настольный теннис с местным зубным врачом и прыгала всё ещё легко за мячом; её живые голубые глаза сверкали из-под челки прически «пони». Волосы её были ботанического оттенка. Её кокетливое поведение напоминало женщину начала века: рот бантиком, голова повернута вбок, трепещущие веки, длиннейшая нитка жемчуга… Уверенная в своём очаровании, тётя Тити, хотя была не в большой дружбе с моралью, тем не менее придерживалась её предписаний именно для других (вероятно, потому, что иначе нарушение их доставляло бы ей не столь большое удовольствие). Говоря о своих прежних обожателях, она смачно вздыхала.

У меня создалось впечатление, что она считала, что мы, молодые женщины, недостаточно используем свои возможности. Жизнь в деревне текла монотонно: немного смены впечатлений, немного скандала добавило бы остроты. Павел был, разумеется, из-за войны лишь ограниченно свободен, но меня она не могла понять. Вероятно, она думала, что я ещё слишком влюблена, чтобы смотреть на кого-то другого.

Можно было действительно получить удовольствие от её общества, но Павел опасался, что она могла просить денег или других поблажек, хорошо зная, что он слишком великодушен, чтобы ей отказать.

Моя свекровь предостерегала меня, чтобы я никогда не позволяла запереть себя в Плассе, как это случилось с ней. Она провела там несколько лет, отрезанная от мира, в то время ненавидя каждое мгновение своего бытия. Со временем главное управление имениями было переведено в Кёнигсварт; в Пласс ездили только на охоту или для коротких осмотров.

Кёнигсварт и Йоганнисберг были так соблазнительно хороши, каждый в своём роде, что Пласс остался в стороне. И всё-таки и это имение имело свою прелесть – хорошо было уединиться там, как в уютном кроличьем домике, где ничто не смущало покой души, – до тех пор, пока незадолго до окончания войны это место не превратилось в ад.

По воскресеньям Павел присоединялся к местной футбольной команде, надев трикотажный костюм абрикосового или сливового цвета, так он делал и в других своих поместьях, чтобы участвовать в соревнованиях с командами соседних деревень. Для меня приносили стул, сидя на котором я наблюдала за игрой; я должна была, однако, следить и за тем, чтобы вместе со стулом не упасть на грязную землю.

Власть нацистского режима, в городах безликая и вездесущая, в каждом из наших трех поместий ощущалась по-разному и в разной степени, как и наши взаимоотношения с населением были не везде одинаковы.

В Йоганнисберге мы были только более богатые крестьяне-виноградари в окружении мелких; наши интересы были одинаковы, мы брали на себя лишь больше ответственности. По отношению к нам не было никакой ненужной покорности. Много лет спустя нас очень тронуло, когда бургомистр в своей речи, обращённой к Павлу, сказал, что мы являемся визитной карточкой для жителей Йоганнисберга, когда они отправляются в путешествия. Во времена наци в наших взаимоотношениях с населением ничего не изменилось.

В Кёнигсварте деревенские жители и работающие в имении служащие вели себя более униженно. Они показывали привязанность к семье и горько плакали при каждом отъезде хозяев. Много делалось для каждого из них: посылали детей к лучшим врачам, строили дома, оказывали помощь, если случалось несчастье. Но когда к власти пришли наци, население обнаружило преувеличенное усердие в признании новой власти. Лишь немногим можно было теперь доверять, иногда нельзя было доверять даже тем, кто в течение многих лет находился у нас на службе.

В Плассе же, напротив, смотрели на наци как на общего врага, меру терпимости к власти предоставлялось определять нам. Никогда у нас не возникало мысли, что наши люди в Плассе будут страдать в конце войны, они ведь не имели ничего общего с режимом. Они все были чехи и из поколения в поколение связаны с семьей. И тем не менее им пришлось испытать самое худшее из того, что выпало на долю трёх поместий.

Ответственность за сохранность архива была велика. В большом капитульном зале в Плассе под высоким живописным потолком высились пронумерованные и аккуратно расставленные вдоль стен деревянные ящики. В них хранились семейные и государственные документы, как это было принято во времена канцлера.

Рихард Меттерних, его сын, старательно поработал, чтобы привести всё в порядок, пронумеровать и разложить. Со страстным интересом я рассматривала это множество ящиков, полных личных писем, в надежде, что когда-нибудь смогу их прочитать. Тут находились письма Меттерниха к Наполеону и письма Наполеона к нему, его переписка с Вильгельминой Саган, с его послами, а также со всеми видными деятелями того времени.

В завещании канцлера было записано его ясно выраженное желание, что его правнук должен быть первым человеком, который может опубликовать что-либо из его личного эпистолярного наследия, и Павел собирался сделать это после войны. Казалось также возможным после некоторых переговоров передать весь архив государственному архиву в Вене. Так, в Плассе начали готовиться к перевозке – укреплять ящики и ещё лучше закрывать их.

В разгар работ пришло злое письмо из управления в Праге с угрозой решительных мер, если мы не будем придерживаться запрещения вывоза документов, «так как архив является частью культурного наследия протектората».

Что, впрочем, не соответствовало истине.

Намного позднее мы узнали, что один нацистский чиновник в Вене донёс на нас без всяких на то оснований: ведь эти документы, конечно же, составляли часть австрийского культурного наследия. Этот человек в конце войны повесился, но ущерб, нанесённый им, был непоправим. Границы были наглухо закрыты, и документы, может быть, навсегда для Австрии потеряны.

После длительных раздумий мы пришли к другому решению. Подвал под пивоварней был вычищен, защищён от проникновения воды и подготовлен к приёму ящиков, которые тайно один за другим были принесены сюда и в тщательном порядке уложены. Были обеспечены поступление воздуха и постоянная температура; итак, вход мог быть хорошо закрыт и, как мы надеялись, спрятанный архив до поры до времени забыт.

От Пласса было недалеко до Праги, где можно было посетить врачей, сделать всевозможные покупки, заказать платье или пальто и повидаться с друзьями. Прага производила относительно мирное впечатление, казалось, она жила в ожидании исхода и конца войны и стала местом встречи живущих по соседству помещиков. Гестапо, несмотря на свою активность, здесь давало о себе знать меньше, чем где-либо.

Мы собирались вокруг бочек с солёными огурцами в расположенном в Старом Граде крохотном магазинчике, который принадлежал еврею; один знакомый спас его от преследования, объявив своим незаконным сыном. Его спасение от ужасной участи не беспокоило его в дальнейшем. Он организовал также успешно действующий чёрный рынок; через него можно было достать все мелкие товары повседневного бытового обихода. Он мог раздобыть всё: и охотничий костюм, сшитый отличным чешским портным (а чешские портные были знамениты во всей Австро-Венгерской монархии), и соленое сало, и бутылку токайского.

Другим местом, где можно было встречаться, стало ателье художника Кошута, у которого я, кстати, никогда не позировала для портрета более двух часов. (Почти 25 лет спустя, в Пражскую весну 1968 года, мы, к нашему большому удивлению, получили наполовину готовую картину. Мы как раз ещё успели заплатить автору посылки, до того как граница была снова закрыта.)

В деревне у наших богемских соседей, которые жили в красивых домах в окружении великолепных парков, имелись роскошные библиотеки. У меня было много времени для чтения, и я глотала французские романы и воспоминания – книги, многих из которых уже давно не было в продаже. На книжных полках были старые издания «Revue des Deux Mondes», в которых удивительно вычурным французским были описаны знаменитые уголовные дела во всех хитросплетениях их психологической и политической подоплёки.

Чехов на фронт не призывали, так что домашние были ещё все здесь. Как и у нас в Кёнигсварте, они принадлежали, собственно, к семье. Однажды нам рассказали, что по соседству старый верный слуга взволнованно разбудил своего господина с сообщением: «Поздравляем, господин граф. Война закончилась. Кукриль повесился. Вот здесь… написано в газете!».

На первой странице «Völkischen Beobachters» было написано большими буквами: «Черчилль запутывается в собственной петле». Слуга заплакал, когда ему объяснили, в чём дело.

15

Когда начались воздушные налёты, мы научились с этим жить. Люди шутили друг с другом, когда они приводили сонных детей в хорошо подготовленные, даже уютные подвалы. Там были детские кроватки, ширмы, лампы для чтения. Вскоре после того как все устраивались, начинался рёв моторов, и вот гремел уже залп орудий противовоздушной обороны, сопровождаемый глухими ударами бомб.

Во время дипломатических обедов или ужинов, которые всё ещё имели место, хозяин дома не прогонял гостей в подвал. Если налёт был не очень близко, можно было смотреть в окно, чтобы увидеть призрачное зарево, которое превращало всё небо в роскошный красочный калейдоскоп.

Отбить налёт было невозможно, так как нападающие самолеты волна за волной прорывались сквозь любую оборону. Горящие фосфорные осколки дождём летели на землю. Их невозможно было потушить, и брызги от них оставляли ожоги с волдырями.

Между налётами иногда возникали длинные перерывы, во время которых можно было подремать, в подсознании все время ожидая следующей атаки.

Во время бомбардировок можно было слышать, как маленькие мальчики с широко раскрытыми глазами и бледными лицами взволнованно вскрикивали: «Восемь и восемь! Десять и пять!» – они с интересом определяли – и в большинстве случаев верно – калибр снарядов. Смерть ещё не имела для них значения.

Особое впечатление производил каждый раз выход наверх после тяжёлого налёта и встреча с изменившимся миром. Поднимаясь из убежища, мы выходили на новую, искажённую, сцену. Мы делали вывод, что необъяснимым образом более всего были подвержены разрушениям угловые дома и внутренние дворы. Круглые своды рушились в самую последнюю очередь.

Бомбардировки, которые постепенно усиливались, становились причиной диковинных сцен и переживаний: женщина, упавшая с пятого этажа, благополучно приземлилась на землю, продолжая лежать в кровати, её лишь слегка присыпало пылью.

Один сбитый над Берлином американский пилот заполз в первое же попавшееся бомбоубежище и присел несколько неуверенно на край полностью занятой скамьи. «Будет ещё ужаснее», – сказал он, извиняясь, ошеломлённым берлинцам вокруг него. Затем он поделил свой «неприкосновенный запас» среди присутствующих: папиросы, шоколад, коньяк, яичный порошок, арахисовое масло, жевательную резинку – все давно забытые наслаждения.

«Царило рождественское настроение», – сообщала официальная газета о происшествии и советовала предпринять что-нибудь, чтобы прекратить такие «неподходящие ко времени братания».

Если налёт происходил в воскресенье, то церкви чаще всего были полны народа; ввиду близости смерти молитва воспринималась как реальное, непосредственное обращение к Всевышнему.

Наши многочисленные поездки становились всё опаснее, так как волна за волной новые вражеские бомбардировки обрушивались на город, сбрасывая смертельный груз точно в тот момент и над теми объектами, которые заранее были предписаны каждой эскадрилье. Бомбы часто были соединены вместе с целью увеличения их разрушительной силы; или они подвешивались к парашютам, чтобы из-за медленного спуска они не слишком глубоко уходили в землю. Они падали с воющим, лающим звуком, который нельзя было перепутать ни с чем. «Ковёр-бросок» называлось это в радиопередачах союзников.

Для нас, затравленной дичи, не было никакого средства для спасения от них, можно было только инстинктивно пригнуться под низким потолком убежища или залезть под скамейку – как будто бы это была защита! Особенно если над головами проходил трубопровод с кипящей водой и существовала опасность, что он лопнет.

Наконец после многих страшных, очень страшных и ещё более страшных воздушных налётов пришёл час, как казалось, окончательного разрушения Берлина.

Это произошло 22 ноября 1943 года. Началось всё, как обычно, только настойчивее звучали предостерегающие голоса по радио: «многочисленные эскадрильи, сотни бомбардировщиков приближаются к столице». Смертельным рёвом обрушился на нас этот налёт: один «ковёр» за другим с шумом опускался на город, свистящие попадания, связанные бомбы, беспрерывный грохот противовоздушных орудий, собственные боевые самолеты кружились в воздухе, пытаясь расстроить неприятельские эскадрильи. Скрежет и громыхание орудий сопровождались глухими угрожающими несчастьем разрывами снарядов, которые сотрясали стены дома и вздымали в подвале столбы пыли. Свет погас. Во всё пронизывающем шуме людям казалось, что их головы засунуты в ведра, по которым бьют кувалдой.

Папа и Мисси пережили эту ночь ада в Берлине, который после этого налёта перестал существовать как столица. Всё горело; ветер, вызванный бушующим пламенем, превратился в шторм, чей рёв перекрывал грохот противовоздушных орудий и взрывов. Дождь искр кружил от дома к дому. Когда волна бомбардировщиков откатила, папа и Мисси бросились на крышу дома и оттуда при помощи двух студентов, которые пришли на свои очередные вечерние уроки русского языка, начали поливать из вёдер дом; ведро за ведром подавались наверх.

Жители соседних домов делали то же самое, не обращая внимания на опасность, почерневшие от копоти, опалённые, измождённые, но в то же время окрылённые чувством, что наконец-то они борются за что-то, за что стоило бороться.

Животные тоже искали пристанища. Ядовитые змеи в Берлинском зоопарке были убиты ещё раньше; слоны не пережили эту ночь; один крокодил прошлёпал через все препятствия к прохладной Шпрее; лев заполз под первое же попавшееся укрытие, которое он нашёл недалеко от гостиницы Eden на горящей Будапештской улице. Там его увидел один из наших друзей, который вылез из рухнувшего подвала; животное жевало что-то в углу, слишком напуганное, чтобы кому-нибудь угрожать.

На следующее утро солнца не было видно из-за огромных облаков пыли, которые всё ещё поднимались из-под рухнувших домов. На дверях были мелом нацарапаны короткие сообщения: «Все остальные мертвы. Мы у бабушки. Фриц и Улла…». Люди искали друг друга, защищая нос и рот платками, чтобы можно было дышать.

Пахло дымом, вытекающим газом и смертью. Но почту доставляли исправно, если даже её и нужно было доставать из покарёженного ящика, который криво висел на разрушенной стене.

В одной из прошмыгнувших мимо закутанных фигур Мисси узнала подругу Ирену Альберт, чей дом в Тиргартене мы раньше часто посещали.

Ее мать, несмотря на мягкое увядание, была несгибаемой американкой, муж которой владел заводами под Висбаденом.

Альберты нагрузили грузовую машину и готовы были выехать из Берлина, но не знали, куда. Сообразив, Мисси предложила поехать в Кёнигсварт, так как нам, конечно же, пришлось бы принимать берлинцев, а знакомых принимать было, конечно же, приятнее.

Несколько дней спустя, без всякого багажа госпожа Альберт, Ирена, папа и Мисси втиснулись в доверху нагруженный грузовик и покинули город. Но прежде чем они оставили позади себя это поле обломков, которое когда-то было Берлином, снова заревели сирены. У них едва хватило времени найти надёжное укрытие, как снова разверзлась преисподняя.

Во время паузы, в ожидании новой волны атаки, госпожа Альберт крикнула по-английски своей дочери через весь заполненный людьми подвал: «Дорогая, мы являемся свидетелями величайшей катастрофы современного мира, я бы ни за что не хотела это пропустить!».

Мисси и папа приготовились к тому, что сейчас их вместе с Альбертами начнут линчевать, но тут раздались новые взрывы, на этот раз явившиеся хорошим громоотводом.

Волны беженцев разлились по самым отдалённым местностям.

В поисках любого пристанища переливались серые массы народа туда-сюда, как муравьи, волоча за собой свои пожитки: ни у кого не было времени ни для страха, ни для упреков. Гонимые инстинктом самосохранения, люди думали лишь о том, чтобы выжить.

Свыше трёхсот городов осели, как быстро тающие свечи; позолоченные иглы церковных башен превратились в бесформенную кучу торчащих пустых зубьев; пронизывающая всё пыль едва заволакивала их отталкивающую наготу. Железнодорожные и трамвайные пути и другие средства сообщения и связи были, однако, восстановлены в рекордное время.

Природные же силы казались добрыми и мягкими; самые страшные летние грозы действовали успокаивающе. Беззаботно спалось, несмотря на грохочущие громовые раскаты; молнии воспринимались нами как касание птичьего пера, так как птиц не надо было бояться.

В Кёнигсварте мы разместили беженцев в нижнем этаже, а тем из них, кто были с детьми, были отданы комнаты на башне. Мы пытались им помочь, но всё-таки было невозможно создать для такого множества людей нормальные условия. Мы могли предоставить им свежие овощи, яйца и молоко. Дети быстро влились в местный детский сад и деревенскую школьную жизнь. В суровом и здоровом богемском климате они расцвели; летом они могли купаться и собирать ягоды, зимой – кататься на коньках и салазках; они наслаждались всеми радостями деревенской жизни, в то время как их матери вызывали глубокое сострадание.

Эти вырванные из своих корней, обедневшие женщины, разлучённые месяцами и годами со своими мужьями, с пошатнувшимися после бессонных ночей, проведенных в бомбоубежищах, нервами часто ссорились из-за ничтожных пустяков. Вскоре моим главным занятием стало миротворчество.

Я думала, что задача Соломона была легче, чем моя!

С озлобленной настойчивостью мариенбадский крейслейтер продолжал делать все, что было в его власти, для того чтобы помешать Павлу вернуться домой, несмотря на разрешённый ему отпуск. Он пытался усложнить любым способом не только нашу жизнь, но и жизнь людей, зависящих от него. Как представитель партии, он стоял также над всеми гражданскими службами.

Однажды утром пришёл к нам лесничий, господин Добнер, и сообщил, что произошёл трагический случай: над нашими лесами рухнул самолёт, и это повлекло за собой пожары и разрушения. Оба летчика погибли. Они были родом из соседней деревни и хотели сбросить над домом матери пилота подарок ко дню её рождения. Вероятно, они слишком низко опустились или при подъёме над Кайзервальдом допустили ошибку в расчётах.

Господин Добнер привёл с собой родителей, которые попросили меня вмешаться и поговорить с крейслейтером. Он, используя любой повод для издевательства, запретил устраивать христианские похороны погибшим. Если семьи будут на этом настаивать, заявил он, то он объявит пилота виновным в падении самолёта и запретит все воинские почести.

Я была готова просить о том, что не касалось конкретно нас, и поехала в Мариенбад. Крейслейтер был взбешён, что в дело включили меня, и отказывался удовлетворить просьбу. «Почему вы делаете это? Это не принесёт вам счастья», – сказала я. В ответ на мои слова он состроил гримасу сумасшедшего, его глаза почти выскочили из орбит, лицо набухло, словно он увидел привидение – или самого себя: «Мне нечего вам сказать. Уходите! – закричал он. – Уходите прочь!».

Слава Богу, мы могли обратиться и в более высокие инстанции в вермахте, и христианские похороны были разрешены, «чтобы не вызывать беспокойства у населения», как это было сказано в разрешении, так как даже наци вели себя в этом отношении пока осторожно.

В то время когда заслуживающие сожаления беженцы проживали дни в ожидании мрачного неопределённого будущего, наша жизнь всё более напоминала прошлые времена.

В длинные перерывы между редкими отпусками Павла мы возвращались к такому образу жизни, словно календарь был повёрнут назад, в прошлое.

За границу ехать было нельзя, и, таким образом, сменяющие друг друга времена года заменяли нам наши прежние поездки.

Таяние снегов весной принесло хлюпающую распутицу, бурные ручьи, текущие вдоль зарослей белых ландышей, и усердную работу: строить и обновлять, сеять и сажать, а также частое посещение хозяйств, чтобы считать цыплят, поросят и телят.

Наступило лето, надо было убрать до осени урожай. Красные ягоды рябины предупреждали о раннем наступлении новой, суровой, зимы.

Незадолго до Рождества открывались шлюзы прудов: мы попадали в уголок брейгелевской природы, в котором ловились карпы и форель в большие сети, а потом раздавались и продавались. Более мелкую рыбу отправляли назад, как жидкое серебро, соскальзывала она в быстро наполняющиеся пруды.

Снег стирал очертания и приглушал шумные звуки, когда дети в разноцветных куртках и шапочках катались на коньках и санках или играли в снежки.

Постоянная и неизменная смена времён года, казалось – особенно в деревне, – сохраняла людям душевное здоровье и составляла противовес всё более распространяющемуся безумию.

Даже использование работающих на газе автомобилей становилось всё более ограниченным. Поэтому из сараев снова доставали старые повозки, запрягали в них лошадей и пользовались ими как главным видом транспорта.

Кучер Крист – это имя часто встречается в Эгерланде – с гордостью взял на себя старые обязанности, правда, его чёрный сюртук и круглая шляпа позеленели от времени. Несмотря на тщательную чистку сбруи и полировку кареты и сидений, всё пахло затхлостью. Пружины стали слишком мягкими, так что во время езды нас укачивало, как в уютной колыбели.

Когда я выезжала одна, то брала высокую охотничью карету. Лошади из-за недостатка настоящего корма были не слишком рослыми, но сильными и бежали быстро.

Карета ждала нас на высокой песчаной дороге, а мы искали потайное место, к которому Павла раньше часто приводил отец; там находился спрятанный в густом кустарнике маленький клокочущий источник, вода которого обнаруживала странные свойства: мыши и другие мелкие зверьки, напившись из него воды, валились замертво и лежали на краю его.

Воду исследовали и установили в ней содержания радия; Павел намеревался после войны заняться этим делом.

Зимой доставали чёрные сани, сиденья которых были обтянуты тёмно-зелёной тканью; несмотря на возраст, их красиво изогнутые полозья делали сани элегантными. Тепло укутавшись в мешок из овчины, изрядно изъеденный молью, мы быстро скользили по мягкому снегу; в свежем воздухе весело звенели бубенцы, когда лошади вздымали головами.

Чудом Павел получил длительный отпуск, «чтобы собрать урожай» и позаботиться о хозяйстве, которое ведь служило и обществу; так как сельское хозяйство приобретало большое значение, оно вселяло во всех новую жизнь.

Мисси и Зиги Вельчек, как это бывало уже не раз и раньше, приехали, чтобы составить мне компанию. Павел нашёл, что мы побледнели, похудели и выглядели подавленными. Сразу же он принял энергичные меры: перед завтраком – плавание, затем он ставил нас в ряд и заставлял делать гимнастические упражнения, они становились поводом для взрывов смеха, разумеется, самого действенного из всех лечебных средств.

Мы тоже смеялись, когда увидели вечером, как после ванны Павел удобно сидел в своем кресле, распахнувшись и вытянув руки и ноги, в то время как Курт крутился вокруг него и одевал, как куклу, при этом он сообщал ему последние новости. Эта сцена была в резком противоречии с тем Павлом, которого мы знали закаленным в спортивных тренировках в школьный период и в военные годы. Но это была уютная мирная картина. Мы не хотели им мешать.

Во время осады Ленинграда Павел нашёл в сожжённом дворце в Павловске фотоальбом, который он привёз моим родителям на тот случай, что, может быть, они знают его владельца. Словно речь шла об имуществе с потерпевшего крушение корабля, они очень внимательно его рассматривали и узнали многих, так как в альбоме были фотографии их знакомых офицеров. Они предположили, что альбом, вероятно, был собственностью одного из убитых сыновей великого князя Константина по имени Игорь, с которым они были тесно дружны. Он был убит в 1918 году вместе с сестрой царицы и многими другими членами царской семьи, которые были сброшены в шахту под Алапаевском на Урале.

Альбом удалось позднее послать его брату, великому князю Габриэлю, в Париж. Это была единственная «военная добыча», которую Павел за восемь лет войны привёз домой, предполагая, что мои родители определят, кому её можно было бы вернуть.

Узнав, что Павел дома, приехала куча друзей в гости на выходные; они часто приезжали к нам из Вены или Берлина. Во времена мрака, забот и увеличивающегося гнёта государства, который, казалось, грозил удушить всякую личность, люди хватались за любую возможность для радости и шутки – как если бы это было в последний раз.

В деревне все продукты питания были собственного производства, поэтому не было большого разнообразия, но их качество намного превосходило качество продуктов в городе.

Ранней осенью хождение за грибами было страстью Мисси. Надев непромокаемую одежду, она ползала в сопровождении Курта по лесным зарослям; лица обоих пылали фанатическим азартом. Каждую находку они с восторгом приветствовали, а мы предвкушали радость полакомиться за ужином их добычей с полным доверием к тому, что Курт непременно уж распознает ядовитые.

Мы последовали совету папа не иметь к концу войны никаких алкогольных запасов в доме, так как это могло бы стать приманкой для грабителей. Поэтому мы начали допивать запасы маленького подвальчика в Кёнигсварте; в нём хранились, впрочем, отличные вина, которые мы одно за другим попробовали; в другое время их ставили на стол только в особо торжественных случаях.

Мы уже узнали довольно многое о винах, так, например, что 1901 год был возрастной границей для Йоганнисбергского вина, кроме тех случаев, когда оно могло быть профильтровано и вновь закупорено; что красное вино сохраняется дольше, а шампанское не хранится дольше 25 лет.

Вечерами мы слушали музыку, играли в карты или в бильярд в расписанной комнате, которая вела в зал, или развлекались детскими играми.

Присутствие Ирены Альберт и её матери оказалось благословением; они был тактичными и самостоятельными гостями, которые составили приятное общество моим родителям во время длинных зимних месяцев и нашего частого отсутствия.

Ещё до того как Павел стал взрослым, от него, как сына хозяина дома, ожидали, что он займется организацией охоты для многочисленных гостей, конечно, под профессиональным руководством лесничего. Он добросовестно сопровождал Добнера по окрестностям, хотя это часто означало отказ от весёлой игры в футбол с деревенскими мальчишками. Но он так и не стал страстным охотником и ещё более охладел к охоте после войны с её страшным опытом.

С другой стороны, он не мог разочаровывать Добнера, которого он уважал и которому доверял, и поэтому – больше потому, чтобы доставить ему радость, – он пошёл в июле охотиться на косуль, а в октябре стрелял оленей.

Во время этих походов оба тихонько обсуждали планы на будущее и осматривали, как идёт естественное омоложение леса.

Обрубки старых деревьев оставляли, чтобы они служили в качестве соленых уголков. Чтобы помешать дичи кусать молодые побеги, их опрыскивали горькой жидкостью.

В один из последних дней отпуска Павел и я вышли с Добнером побродить по лесу. В глубине леса, в тщательно ухоженном питомнике, царила святая тишина. В одном из его углов у забора стоял грубо сколоченный деревянный домик со скамейкой под навесом. Над дверью были прибиты рога оленя, над крышей возвышался временный камин, сооружённый из двух ведер без дна, как на иллюстрациях к сказкам братьев Гримм. Такие домики служили защитой во время внезапных ливней или снегопадов.

Молча мы приблизились к цели. Порывы ветра кружили вихри опавших листьев, которые летали в воздухе, как невесомые золотые монеты. Единичные с красноватым оттенком канадские дубы светились среди лиственниц, как по волшебству одевшихся в янтарный наряд. Освещённый последними солнечными лучами лес, казалось, плыл.

Мы старались не наступать на валявшиеся сухие ветки, пока наконец не достигли высокого уровня леса. Затем наступило долгое ожидание и острое вслушивание. Вдоль деревьев вниз по склону спускались просеки, открывая вид на пурпурное море лапчаток.

Заходящее в голубоватой дали солнце стояло в обрамлении высоких стволов деревьев. Где-то поблизости тлели затухающие угли.

У нас щекотало в носу от едкого дыма, смешанного с ореховым запахом свежесрубленной сосны и преющих листьев.

Лес был тихим после ветреного дня. Вдали лаяла собака. Любой шелест заставлял нас встрепенуться, но чаще всего это была лишь птица, прыгающая в кустах. В поход за добычей уединённо кралась кошка.

И вдруг наш Sechzehnender[15] появился в просвете между деревьями. Он выглядел так великолепно, что Павел какое-то время колебался, прежде чем нажал на курок. Одним прыжком олень с шумом исчез в зарослях. Павел тихо ругнулся, но вот олень вновь появился. Тщательный прицел – второй выстрел был точен.

«Это принесёт несчастье», – сказал Павел мрачно и не стал радостнее, когда Добнер гордо передал ему добычу с принятым в таких случаях поздравлением: «Waidmannsheil» («Да здравствует охотник!»).

Спустя два дня Павел покинул нас, чтобы принять участие в жалком отступлении из России.

Часть 3. Победа над германией

1

Когда мои родители были в совершенном отчаянии, от того что немецкое вторжение в Россию принесло страшные разрушения и неисчислимые страдания людям, Павел попытался внушить им надежду, рассказав одну подлинную историю. Чисто физическая сила сопротивления русского народа просто невероятна, сказал он, и привел пример, как один русский солдат был взят в плен во время наступления; он был ранен в живот и, зажав обеими руками кишки, вдавил их внутрь сам и, качаясь, продвигался вперед. Полевой врач зашил ему рану, не веря до конца в то, что его пациент выживет. Но спустя несколько недель этот мужчина уже с новой силой пилил дрова, здоровый как бык.

Так и берёза, которая слывёт символом русской жизненной силы: её можно было свалить, разрезать на куски, построить из неё дома и смастерить мебель. Но когда наступала весна, из стен, стульев и балок пробивались зелёные побеги. Ничто не могло уничтожить её жажду жизни.

Несмотря на строгую цензуру, каждый знал об отчаянном положении 6-й армии, осаждавшей Сталинград. Ничто – ни бодрая военная музыка, раздающаяся по радио, ни победоносные интонации в кричащих речах Гитлера, никакой победный крик не могли заглушить агонии ещё боеспособной армии, которая была обречена Гитлером на уничтожение, так как он запретил ей отступать.

Наш друг Тедди Бер, один из последних, кому ещё удалось выйти из-под Сталинграда, рассказал нам следующее: когда окружение длилось уже третий месяц, он, капитан Бер, кавалер Рыцарского креста, незадолго до того, как они были совершенно отрезаны от всех, был послан генералом Паулюсом, главнокомандующим 6-й армии, оказавшейся в западне, в главную ставку Гитлера в Восточную Пруссию. Он вылетел вечером 2 января 1943 года на последней машине со вспомогательного аэродрома в Питомнике (последний раз этот аэродром был задействован 13 января утром; потом пользовались вспомогательным аэродромом Гумрак в течение нескольких часов в последующие три дня).

Все пассажиры в бомбардировщике НЕ-111 были тяжело ранены, так что Бер стеснялся находиться среди них целым и невредимым. После ранения в Африке он был занят в генеральном штабе. В нём созрело решение сделать всё, что было в его власти, чтобы доложить Гитлеру о действительном положении дел и побудить его к снятию осады, так как окружённые уже не верили в возможность отступления.

Посадка на короткой полосе была такой же головоломкой, как и старт в сталинградском котле; каждый думал, что наступил конец, когда самолет врезался в ограждение в конце посадочной полосы, так что осколки разлетелись по местности.

Бера сразу же доставили к фюреру, который принял его в окружении своего генерального штаба и сам же сразу начал длинную речь о положении вокруг Сталинграда перед молча слушающими генералами. Никто не возражал. Бер между тем стоял и всё ждал, чувствуя нарастающее отчаяние. Его уже хотели отпустить, не выслушав ни слова, как он быстро выкрикнул: «Я откомандирован для доклада, можно мне теперь говорить?». Кейтель погрозил поднятым пальцем, а Гитлер посмотрел на него с удивлением, но Бер выполнил то, что задумал: он изложил свой доклад со всеми подробностями. Его сообщение неоднократно прерывалось некоторыми генералами, которые пытались опровергнуть изложенное. Никто не хотел слушать и принимать к сведению эти жестокие факты.

Бер без труда понял, что его доклад вряд ли кого-либо впечатлил, и, оставив всякую надежду, желал теперь только поскорее вернуться назад, в Сталинград, чтобы разделить судьбу своих товарищей.

Когда он начал искать все возможные пути для отлета в Сталинград, то понял, что для капитана Бера всякая возможность полёта была закрыта, – по приказу генерала Шмундта, адъютанта фюрера, здесь не хотели, чтобы армия в Сталинграде узнала, что Гитлер её уже сдал.

Это обсуждение состоялось 12 января 1943 года в «Волчьем логове». На следующий день был вызван Геббельс, чтобы обсудить, как преподнести народу сообщение о предстоящем поражении.

3 февраля 6-я армия сдалась в плен.

Волна ужаса и отчаяния прокатилась по Германии. В поисках отвлечения Гитлер придумал заставить всех женщин работать для военных целей. Это должно было отвлечь население от мыслей о далёком Сталинграде. Несколько месяцев спустя стали приходить в Берлин мешки с письмами попавших в плен под Сталинградом и были выгружены в главном бюро генерала Ольбрихта на Бендлер-штрассе. Но Гитлер приказал уничтожить письма, чтобы никакие подробности о поражении не достигли родины.

Лоремари Шёнбург, которая пыталась получить какие-нибудь сведения об одном из своих пропавших под Сталинградом братьев, попросила у Ольбрихта разрешения просмотреть эти мешки. Он отказал. То, чего она не знала и что узнала лишь позже: Ольбрихт как один из заговорщиков должен был действовать осторожно и не рисковать своим высоким положением. Мешки были увезены и, как приказано фюрером, сожжены. Странным образом в то же время пришли анонимные письма из Советского Союза, которые сообщали членам семей о пленении или смерти немецких солдат.

Незадолго до нападения на Россию советский Красный Крест искал через Швецию контакты с немецкой дочерней организацией. Хотели заключить соглашение о судьбе пленных в случае войны. Гитлер немедленно запретил всякие попытки контактов. Обе организации, пытавшиеся найти минимум гуманности, несмотря на бесчеловечность схожих режимов, оказались бессильными.

Однажды ледяной зимней ночью 1943 года мы находились в Берлине, или в том, что ещё осталось от Берлина, и снова Павел и я должны были расстаться. После обеда мы пошли коротким путем к станции метро «Ноллендорф». Как чёрная пасть, зиял нам навстречу её вход в темноте широкой улицы между разрушенными домами. Развороченные деревья вздымались в блёклое небо, словно искалеченные огромным серпом от неоднократных бомбежек.

В темноте я обняла суровую армейскую шинель Павла, натолкнувшись при этом на портупею, шпагу и флягу, и вынуждена была всё же засмеяться, так как ощущение было такое, словно я обнимала магазин скобяных товаров. Но в тусклом свете его глаза смотрели серьёзно.

Северный фронт, куда он отправлялся, рухнул. Он ехал в никуда и не знал даже, где ему искать свою часть. Это было опять одно из внушающих страх, глубоко ранящих душу прощаний, может быть, навсегда; расставание, которое было тем горше, что не имелось даже морального оправдания тому, за что велась борьба.

В купе вагона во время моего возвращения в Кёнигсварт серые лица попутчиков были едва различимы в голубом свете единственной покрытой копотью лампы. Мы все выглядели так, как будто бы плыли под водой. Через щель в затемнённом окне серебром блестели в лунном свете лужи на полях. Перед наступлением утра поля были серо-белыми от росы; в утреннем тумане выступали дома и деревья; подобно плодам, сидели вороны на голых ветках тополей, росших по берегам прудов.

Перед моими окнами в Кёнигсварте по ночам качались верхушки деревьев от зимнего шторма и, казалось, сметали луну с облаков. Вокруг заснеженные леса и луга, застывшие от лютого мороза. Я думала о Павле, о том, что он там мёрзнет на жёстком сибирском ветру. Он мне рассказывал, как русские солдаты без парашютов спрыгивали с низко летящих самолетов в снег за немецкими линиями. Некоторые разбивались или получали ранения; оставшиеся в живых пробивались к партизанам, сражающимся в лесах. Полки русских женщин, одетых в такую же форму, как и мужчины, были брошены в бой и воевали с отчаянным мужеством. Мальчики и пожилые мужчины погибали в атаках десятками тысяч, они были практически безоружны: на четверых мужчин было одно ружье.

Может быть, немцы были сражены именно этим человеческим валом, но какой ценой!

Если русские так беспощадно обходились со своими людьми, что может тогда произойти с побеждённым врагом как возмездие за нападение на их страну и за зверства, которые наци творили в России за линией фронта! Живя все это время без вестей от Павла, я чувствовала, как во мне чёрной волной рос страх. Посреди ночи я попыталась связаться по телефону с одним другом, офицером связи между Министерством иностранных дел и Ставкой фюрера в Восточной Пруссии. Для экстренного случая мне дали кодовые названия всех промежуточных станций, и вот я перечисляла их все по порядку: «Эрика… Берта… Анна…». Так я пробовала пробиться на связь всю ночь. К утру я наконец соединилась с ним; дружеский, успокаивающий голос сказал: «Да, я понимаю вашу заботу…».

Моё сердце похолодело, так как это означало, что фронт, как мы и опасались, откатился назад. Мой доверенный заверил, что он будет оставаться на связи со мной.

Мисси, которая возвратилась на своё место службы в Министерстве иностранных дел, попыталась со своей стороны тоже узнать что-либо. Один офицер абвера высокого ранга, которого она встретила, принёс плохую весть: Павел ранен или тяжело болен. Более точных сведений у него не было, но он сказал при этом, что до сих пор в штабе связи никаких потерь не было.

Министерство иностранных дел было частично эвакуировано в Круммхюбель, маленькое местечко в горах южнее Дрездена. Я решила ехать туда. Кроме того что там была Мисси, там мне было бы проще получить сообщение по официальным каналам, чем одной вдали от всех ждать его бессонными ночами.

Затем последовала одна из тех ужасных поездок, когда я должна была тащить за собой весящий пуд чемодан. Чтобы избежать воздушных налётов, поезд останавливался непредсказуемо; как только раздавался отбой воздушной тревоги, ехал дальше с постоянными задержками. Бесконечное ожидание на отдалённых вокзалах можно было перенести только благодаря чашке горячей, тёмной жидкости, которая выдавалась за кофе. Иногда это представляло собой эрзац эрзаца, называемый в народе тискейдск.

В купе я сидела рядом с мальчиком невысокого роста; его лицо выглядело уже старым и помятым, но освещалось радостной, обнаруживающей блестящие зубы улыбкой. Он ехал из Кёльна и хотел провести здесь поблизости пару недель отпуска. Много лет он уже не ходил больше в школу. Он принадлежал к той возрастной группе мальчиков, которую использовали для того, чтобы откапывать засыпанных после воздушных налётов людей под разбомбленными домами и собрать то из их имущества, что ещё оставалось. Хотя отряд в основном всегда всё найденное отправлял, мальчик признался, что у них всегда было достаточно папирос или спрятанных продуктов питания, прежде всего шоколада. И то и другое он мне предложил. Свой правдивый рассказ он преподнес мне на поющем кёльнском диалекте.

«Сколько тебе лет?» – спросила я. «Пятнадцать». – «А как выглядит сейчас Кёльн?» – «От него немного осталось. Мы говорим в Кёльне: если они ещё раз прилетят бомбить, то должны уж сами привезти дома для разрушения», – ответил он не без удали. «А когда война кончится, что бы ты тогда хотел делать?» – «Я хотел бы путешествовать по всему миру».

По-настоящему немецкая мечта! Гитлер знал это стремление к просторам и использовал его, когда повёл своих солдат в убийственную пучину войны. В качестве цели поездки он предложил им весь мир; расходы несло государство. Сколь опьяняющая смесь завоевательного пыла и необузданной страсти к путешествиям, замешанная на приключениях и подогретая звучными лозунгами! Так выглядело это вначале, пока походы легко удавались. Многие тогда не предвидели, сколько придётся заплатить в конце.

Мисси встретила меня на вокзале в Круммхюбеле. Мирный, расположенный вдали от центров уголок лыжного спорта был переполнен эвакуированными чиновниками Министерства иностранных дел, которые пышно благоденствовали здесь, как серые грибы, перенесенные сюда из другого климата. Они чувствовали себя здесь как в отпуске: вдали от бомб и сверлящего взгляда гестапо, которые – и то, и другое – были в Берлине неотступно повсюду. Вскоре выяснилось, что граф фон Шуленбург, последний немецкий посол в Москве, подготовил уже для меня разрешение на поездку в Ригу, если Павла, которому, по всей видимости, было сейчас плохо, когда-нибудь доставят в рижский огромный военный госпиталь.

«Что с ним? Он ранен?» – «Трудно сказать. Известно только, что он небоеспособен. Армия отступает на всех фронтах», – добавил Шуленбург.

Спустя несколько дней мы узнали, что Павел «самым скорейшим путём» должен был быть доставлен в Ригу. Но так как фронт рухнул ещё быстрее, чем ожидалось, Шуленбург предостерёг меня от намерения ехать к нему. Раненых прежде всех других доставляли в тыл, за линию фронта, гражданскому же населению приходилось думать самостоятельно, как пробираться дальше; я бы, безусловно, где-нибудь там застряла.

Наконец мы узнали, что Павел находится в Риге и его там оставили как безнадёжного. Шуленбург пытался меня утешать. Он говорил, что ни один врач не выразился бы так, если бы это было правдой. Скорее всего, это могло означать, что он был действительно «серьёзным случаем» и поэтому был эвакуирован среди первых.

Уже когда была потеряна всякая надежда, пришло сообщение: «Меттерних вне опасности, отправка домой, как только будет готов к поездке».

Конечно, я всё ещё хотела как можно скорее добраться до него. Но мне очень советовали не делать этого, так что я начала колебаться и наконец отказалась от своего намерения. Я возвратилась в Кёнигсварт.

Спустя некоторое время почта стала приносить от Павла короткие письма, написанные неуклюжим, едва разборчивым почерком. Из дней ожидания складывались недели. Наконец я узнала, что Павел находится по дороге домой. Вопреки всем предписаниям я села в старый автомобиль, работавший на древесном газе, который, собственно, можно было использовать лишь для поездок по соседству и в Пласс, и поехала в Карлсбад, чтобы встретить его там. Игнац вёл машину медленно, поездка сопровождалась испарениями газа и оглушающим рёвом мотора.

Как бы колеблясь, вышел Павел из поезда, опираясь на палку, с пепельным лицом и выступающими голубыми жилками на висках, почти неузнаваемо исхудавший и истощенный.

Где тот загорелый атлет с легкой походкой, который попрощался со мной лишь несколько месяцев назад?

Но теперь всё остальное было неважно. Со вздохом благодарности мы опустились на жёсткое заднее сиденье грохочущего старого автомобиля, словно оно было пуховым, п вскоре находились на пути к дому, к нашему великолепному, ещё нетронутому войной Кёнигсварту.

Павел сначала вообще не мог понять, как я могла быть в курсе всего, что с ним приключилось. Неделями он был оторван от всякой связи и думал, что не только он, но и фронт был потерян.

Во время прощания в Берлине ночь была дождливой и теплой. Добираясь до фронта с многочисленными пересадками, Павел потерял весь багаж. Наконец он прибыл в свой штаб, всё ещё в тонком кожане. Так как он всё равно был на пути к фронту, офицер по имени Хельдорф поручил ему передать полковнику X, который командовал несколькими километрами дальше, ближе к фронту, чтобы он готовился к отступлению, так как подобные приказы уже поступили.

Когда Павел добрался до фронта, участок полковника уже полностью распался. Немецкие линии были во многих местах прорваны, и полковник, который не спал уже несколько ночей, не знал, что ему делать дальше. Сообщение Павла привело его в совершенную ярость. Он сразу же зарычал: «Я прикажу вас расстрелять по причине саботажа и растления боевого духа в такой момент!».

Всё-таки Павлу удалось наконец убедить его позвонить в главный штаб. Игра судьбы: там тоже был офицер по имени Хельдорф, и он утверждал, что ничего не знает об отступлении. Бушующий полковник заставил Павла сидеть на месте. Как только он найдёт время для полевого суда, сказал полковник, он «позаботится о нём».

Ночь тянулась без изменений. Павел промёрз, был изможден долгой дорогой и скоро начал верить, что этот сумасшедший действительно приведёт в исполнение свою смертельную угрозу.

На рассвете поступил приказ об отступлении. Полковник лишь сказал: «Извините!».

В поисках своего штаба связи, Павел постоянно находился под ледяным дождем с градом и пронизывающим ветром. Наконец он нашёл свою испанскую дивизию на реке Волхов, где она всё ещё сохраняла свои позиции. У него уже была высокая температура. Полевой врач, которого нашли не без труда, установил двустороннее воспаление лёгких и сделал ему укол сульфаниламида.

Место, где находился Павел, обстреливалось со всех сторон. Когда в деревню ворвались советские войска, друзья вынесли Павла, уже полностью одетого, и погрузили, завернутого в одеяла, на военный вездеход, с указанием – с любым риском постараться прорваться сквозь окружение и добраться до немецких частей. Водитель и сам был несказанно рад поводу вырваться из этого ада и, грохоча по ухабам под постоянным обстрелом километр за километром, добрался до Луги. Там Павел получил очередные уколы, которые врач сделал ему мимоходом, так как был, как и все врачи, перегружен.

Между тем к воспалению лёгких добавился ещё и двусторонний плеврит, и, так как боли были почти невыносимыми, ему сделали ещё укол морфия. Большей частью без сознания, он лежал на мешке с соломой рядом с ранеными. Определенная часть из них должна была быть отправлена на Запад, но выбор, казалось, был совершенно произвольным: одних отправляли, других нет. Может, отправляли только тех, у кого было больше шансов на выживание?

По дороге в поездах, которые ехали медленно, постоянно останавливаясь, многие умирали, лежа плотно друг возле друга на качающемся полу вагона. Один поезд сразу же следовал за другим, чтобы партизаны не успели взорвать рельсы. Но четверых вооружённых охранников на один поезд было недостаточно, чтобы обеспечить надёжную охрану. Ночью все же партизаны подкрадывались к рельсам и подкладывали мины: следовавший за этим взрыв разрывал тягостную тишину покрытой снегом местности. Пока чинили путь, оставшихся в живых переносили в другие вагоны и ехали дальше в длинно растянутой, похожей на цепочку процессии с бесконечными остановками, до тех пор пока далеко впереди, может быть, у Пскова, первый поезд всей цепочки приходил в движение и немного продвигался вперед.

Больше всего страдали солдаты, раненные в голову и в живот. Чаще всего к этому прибавлялось ещё и воспаление лёгких. По утрам умерших прошедшей ночью заворачивали в их военные покрывала и закапывали в снег рядом с путями. Дальше удаляться от поезда никто не решался.

Есть было нечего. Чтобы попить, легко раненые растапливали снег в жестянке и распределяли воду среди тех, кто не мог позаботиться о себе сам. Через много дней транспорт достиг Риги.

Врачи в большом военном госпитале в Риге установили у Павла нарыв в лёгких и нашли, что для операции он слаб. Наконец, когда любая помощь уже казалась напрасной, его положили в отдельную палату – умирать.

Офицеры испанской дивизии, которая сейчас полностью отступала, узнали, что Павел лежит в Риге. Они были откомандированы назад, в Испанию, но один из них, Мариано Кальвиньо, отстал, чтобы навестить Павла.

Он привык видеть ужасное, но осунувшееся, бородатое, с провалившимися глазами лицо своего друга, да к тому же сообщение врачей, что никакой надежды больше нет, вывели из себя и Мариано. Он схватил свою фляжку, которая была наполнена испанским коньяком, приподнял Павла одной рукой и вылил ему в горло содержимое фляжки, «чтобы ему умереть таким молодым», а остатки допил сам, «чтобы себя утешить, что приходится терять хорошего друга», как он мне позднее рассказал.

Они обменялись ещё несколькими словами, потом Мариано ушёл, твердо уверенный, что никогда больше не увидит его. Но Павел, выпив так много коньяка, начал кашлять и его стало рвать. Сестра поспешила к нему на помощь; он разом выхаркал весь гной из лёгких, температура упала с 40 градусов и выше, какой она держалась уже много дней, до ниже 36.

Врачи собрались у его постели, чтобы подивиться на него, как на медицинское чудо. Его кормили всем, что могли найти, и он начал медленно поправляться. Во время своей первой прогулки он был, однако, ещё так слаб, что вывалился из трамвая. Укол против столбняка, который ему после этого сделали, отбросил его снова назад.

Теперь мы были снова вместе и поехали в Вену, чтобы найти медицинское светило. Профессор выразил мнение, что Павел со своими ослабленными лёгкими, без сомнения, заболеет чахоткой. Он рекомендовал ему горный воздух так часто, как только можно «после войны». А пока он объявил его непригодным к фронту. Несмотря на разрушенное здоровье, мы приняли этот приговор как милость!

Однако наш нацистский крейслейтер попытался вмешаться, намереваясь помешать возвращению Павла домой, даже если бы он на его место должен был бы освободить от военной службы кого-нибудь другого. Хотя ему и не удалось отправить Павла снова на фронт, но он удержал его в решающие месяцы вдали от дома.

Вскоре мы услышали, что испанская дивизия снова возвращается на родину. Большинство поехало на поезде, прямо из Таллинна до Испании.

Незадолго до их отъезда маленький красивый город был злостно разбомблен. За день до этого в штабе появилась очень красивая девушка и в слезах умоляла испанских офицеров связи взять её с собой. Её родители погибли в прошедшую ночь, и её последняя надежда – найти своего novio (жениха), испанского офицера, который уже некоторое время назад уехал домой.

Офицеры были не очень уверены в помолвке (novio означает в Испании необязательно что-то обязывающее), но оставлять девушку они тоже не хотели. Посоветовавшись, что делать, они решили надеть на неё мундир, а на прекрасную голову красный берет «Requete» наваррцев. Затем – к большому сожалению – отрезали её длинные белокурые кудри. Наконец, они решили, что спальное купе девушка будет делить со священником – было бы тогда его делом, как соблюдать свой обет и противостоять искушению; что касалось самих офицеров штаба, то они не могли бы за себя поручиться…

В Ируне, прибыв на испанскую границу, гордые тем, что переправили своего пассажира, они обнаружили, что испанские солдаты вывезли незаконно по крайней мере двадцать девушек!

Жених был найден, и скоро зазвонили свадебные колокола, а в качестве свидетелей выступил весь штаб связи дивизии.

2

Прежде чем я упомяну о трагическом заговоре против Гитлера 20 июля 1944 года, я хотела бы особенно подчеркнуть, что речь далее пойдёт о чисто личном восприятии, поскольку мы сами соприкоснулись с этими событиями. Здесь нет намерения изобразить или толковать происшедшее от начала до конца – этим уже занимались более компетентные современники.

«Я хотела бы тебе кое-что доверить… ах, лучше не надо…» – сказала Мисси, ходя с беспокойством взад и вперед в моей комнате осенним днем 1943 года. «Сядь, наконец, и скажи всё же, в чем дело?» – «Готовят государственный заговор против Гитлера. Очевидно, для заговорщиков важно прощупать в этом отношении настроение в верхних слоях руководства вермахта. Чтобы получить такие сведения, нужно ввести на ключевые посты штабных офицеров, которым можно доверять. Есть слухи, что упомянуто и имя Павла и что собираются поговорить с ним об этом. Если будет провал, то это означает конец для всех, кто замешан в этом заговоре. Я думаю, что ты должна это знать».

Эти планы, видимо, обсуждались в тайном постоянно растущем кругу друзей.

«С кем связан этот круг?» – спросила я. «Кажется, существуют различные группы, но важным для них является необходимость привлечь на свою сторону армию.

Конечно, я знаю всё это только понаслышке – здесь слово, там намёк…»

Тут вошёл Павел, и, поколебавшись, мы всё ему рассказали. Он засмеялся: «У вас вид, как будто вам явилось привидение! Да об этом говорят уже в течение многих месяцев». – «Значит, и ты тоже об этом знаешь?» – «Ну конечно. Мы не знаем подробностей, но их пытаются разработать». – «Ты тоже в этом участвуешь?» – спросили мы его. Он ответил уклончиво: «В настоящее время нужны сведения об отношении к этому высшего руководства армии. Большего на фронте мы для заговора сделать не сможем».

Безусловно, что в начале войны, во времена военных успехов, народ никогда бы не поддержал такие намерения. Позднее мы узнали, что тем не менее и в первые годы войны одна за другой предпринимались попытки покушения на Гитлера, но ни одна из них не удалась.

Замысел участников был таков: создать своего рода теневое правительство, чтобы союзники могли иметь партнёра для переговоров с будущей Германией. Как мы сегодня знаем, советский шпион Филби имел тогда в Лондоне огромное влияние на все решения, касающиеся Германии.

Оглядываясь назад, с большой долей вероятности можно предположить, что он обрёк на провал попытки немецкого Сопротивления выторговать условия мирных переговоров во вражеском зарубежье.

С течением времени наши поездки из Берлина в Кёнигсварт становились всё более полными приключений. В один из выходных дней появилась Мисси и выглядела так, словно её протащили через мешок с углём. Их поезд попал под бомбежку, и пассажиры залезли в укрытие под вагоны. Купе Мисси находилось сразу же за локомотивом. Её белокурые волосы были все в саже, впрочем, как и лицо, а сама она – близка к слезам. Горячая ванна, шампунь и четырнадцать часов сна снова поставили её на ноги.

Перед её отъездом, мы ещё раз проехали по лесу, по поросшим мхом дорогам, при этом она рассказала Павлу и мне: «Это может произойти в любую минуту. Заговорщики больше не верят, что им удастся повести за собой страну. Союзники отвергают всё, кроме безоговорочной капитуляции, а это вынуждает многих генералов, которые до сих пор медлили, быть лояльными по отношению к Гитлеру. „Они“ сейчас в таком отчаянии, что ударят, не считаясь с последствиями, пусть даже только для того чтобы доказать, что есть ещё люди, которые не могут мириться с тем, что происходит».

Рассказ Мисси очень нас встревожил.

Генрих Виттгенштейн, ночной летчик-ас, один из наших ближайших друзей, был сбит весной 1944 года после восьмидесяти трех победных боев.

В 1943 году он получил сообщение, что Гитлер хочет вручить ему лично дубовые листья к его Рыцарскому кресту[16].

Незадолго до этого он спросил некоторых из нас, не следует ли ему использовать эту возможность и застрелить Гитлера. Мы остолбенели от ужаса, но он возразил совершенно серьезно: «Я не женат, у меня нет детей, также и не вечен. Он примет меня лично. Кто из нас сможет ещё так близко подойти к нему?».

Когда он потом целым и невредимым вернулся, не выполнив своего намерения, рассказал, что перед встречей у него отобрали пистолет. Вопреки логике он был возмущен этой унижающей мерой.

Гитлер, казалось, обладал безошибочным инстинктом на приближающуюся опасность. Эти предчувствия защищали его надежнее, чем полиция, которая никогда ничего не раскрывала. Поэтому и сейчас казалось едва ли вероятным, что удастся его убить.

Тем не менее не было другого пути свергнуть режим, прежде всего из-за клятвы верности, которой армия присягала лично Гитлеру и которая имела для неё большой вес.

Чрезвычайно большое значение, которое придавалось этой клятве верности, которую давал каждый солдат, казалось бессмысленным, если в то же время так легко сметались со стола руководством рейха заверения в верности. Для верующих христиан, для которых верность Богу была выше вынужденной клятвы верности Гитлеру, она имела, пожалуй, не такое большое значение. Тем не менее и для них она оставалась препятствием, которое сковывало силу их личной решимости, когда дело касалось конкретного действия.

Воображали ли мы это себе или действительно в то время в воздухе носилось чувство какого-то невыносимого напряжения? Мы были совершенно больны от этого, бродили бесцельно по парку, а вечерами Павел бегал взад и вперед по комнате, слишком возбуждённый и беспокойный, чтобы оставаться на месте.

«Заговорщики не знают, как делают революцию, – вслух рассуждал он. – Они слишком порядочны для этого и слишком педантичны. Они много теоретизируют. А если они попадут в затруднительное положение, то не смогут импровизировать. В своих планах они, возможно, подумали обо всём, даже о списке будущих министров, но самое важное при этом упустили из виду, а именно – как убрать с дороги Гитлера…».

В четверг, 20 июля 1944 года, как молния ударило сообщение по радио: «Совершено покушение на жизнь фюрера… целая группа бесчестных офицеров…»

Итак, покушение состоялось, но закончилось неудачей!

Кроме того, ещё сообщалось, что вечером Гитлер сам будет выступать с обращением к народу. Этим была погашена последняя искра надежды на то, что, может быть, смерть Гитлера утаили.

На какое-то время мир затих вокруг нас. Мы говорили друг с другом тихо и словно бездыханно, как будто в соседней комнате лежал покойник.

Погода оставалась великолепной, солнце сияло ярко в голубом небе – в полном противоречии с чёрными тучами в наших душах. Было нетрудно представить себе, что ждало впереди: широкая волна возмездия, которая пронесётся над всеми: над друзьями, над друзьями друзей, непосредственных участников, над духовной и моральной элитой Германии.

Потрясение моих родителей от ошеломившей их новости возрастало, по мере того как они узнавали, сколько наших знакомых было вовлечено в покушение. Больше всего их возмущало, что Мисси была втянута в опасный план. Это было, правда, неизбежным последствием солидарности с теми, кто с самого начала войны защищал нас, но родителям это казалось сейчас слишком высокой платой. Мисси всё ещё находилась в Берлине, и нам не удалось напрямую связаться с ней.

Несколько дней спустя мы получили почтовую открытку. Мы не верили своим глазам, так как знакомым почерком Альберта Эльца (конечно, без подписи) было написано по-английски: «Ужасно пропустить эту единственную возможность, но следовало ожидать, что они промахнутся». Затем следовало по-немецки для запутывания цензуры: «Теперь наша судьба прочно находится в руках Генриха Гиммлера, в то время как мы шагаем навстречу окончательной победе…».

Действительно, это послание, кажется, ускользнуло от бдительных глаз; но я прятала и сжигала сейчас кучу писем, документов, дневников и адресов.

После неудачи покушения росло напряжение, оттого что не знали, что же всё-таки произошло; и это становилось невыносимым. Когда Павел объявил, что он должен ехать в Прагу, во мне возникло недоброе подозрение, что окольными путями он едет в Берлин.

Вместо своего пистолета он взял трость с набалдашником из слоновой кости. Это выглядело как легкомысленное дополнение к его военной форме, но трость была сделана из чистой стали и лишь для маскировки покрыта плетением из вербы, она могла свалить быка. Это придавало Павлу чувство, что он небезоружен.

Прибыв в Берлин – так как это было главной целью его поездки, как я и предполагала, – он сразу же пошёл в отель «Адлон» в надежде встретить там знакомых. Не зная никаких подробностей о положении дел, он не решился навестить кого-либо дома.

В холле были убраны все ковры с каменного пола. Лишь кое-где в пустом помещении стояли маленькие круглые мраморные столики. За одним из них сидел Джоржио Чини. Один.

Джоржио приехал в Германию несколько месяцев назад, чтобы попытаться выкупить своего отца из концентрационного лагеря Дахау. Эсэсовцы арестовали промышленника и миллионера графа Чини в Северной Италии сразу же после приземления союзников в южной части страны. Джоржио выглядел великолепно, обладал обаянием и ловкостью, кроме того, был избалован богатством в то время, когда не стеснялись в полной мере наслаждаться вытекающими из этого преимуществами. Он бросил сейчас всё, чтобы поспешить на помощь своему отцу. Сначала он уединился на несколько недель, чтобы выучить сколько-нибудь годный к употреблению немецкий. Прибыв в Берлин, озабоченный состоянием здоровья отца, он предложил себя вместо него – в качестве заключённого в Дахау. Этот самоотверженный и смелый шаг был отклонён.

Между тем он раздобыл сведения о самых скрытых, внутренних связях происходящего, в том числе о нацистском разврате и о взяточничестве. Имея для этого достаточно оснований, он рассчитывал на то, что очень скоро его намерения относительно отца будут успешно претворены в жизнь, но теперь, из-за неудачи покушения, все его планы пошатнулись[17].

Павел скользнул на свободное место рядом с Джоржио, словно они здесь договорились о встрече. Они заказали себе завтрак, по тому времени не особенно роскошный, иначали одно за другим перебирать имена общих знакомых – ответы были одинаковы: «Арестован!» – «Готфрид Бисмарк?» – «Арестован!».

Хотя Павел этого и ожидал, но подтверждение взволновало его так сильно, что он уронил палку. Она с грохотом упала на каменный пол, так что другие гости повскакали со своих мест. Здесь, в холле гостиницы, где всегда было полно гестаповских шпионов, обращать на себя внимание было как раз не слишком желательно. Но двое молодых людей за завтраком, казалось, не должны были вызывать подозрение.

Потом вошёл Отто Бисмарк, изможденный и растерянный. Он подсел к Павлу и Джоржио и тихо сообщил, что, колеблясь, собирается идти к Гиммлеру, чтобы заступиться за своего брата. «Если ты не пойдешь сейчас же, то будет слишком поздно», – сказал Джоржио сухо. «Да, да, конечно. Всё это ужасно!» – сказал бедный Отто. Но он всё-таки пошёл, надо сказать, к его чести. Это было нелёгкое решение – заступиться за подозреваемого, даже если речь шла о члене собственной семьи.

«Если ты не вернёшься через час, то мы поймём, что и тебя арестовали», – были прощальные не слишком-то ободряющие слова Джоржио.

Тем не менее оставалась слабая надежда, что гестапо знало о действиях Готфрида меньше, чем мы. Гиммлера, кроме того, могло не слишком устраивать, если и в СС, к которым Готфрид принадлежал, могло бы быть расследовано и, возможно, установлено, что без его ведома некоторые из его сотрудников замешаны в заговоре или умалчивали об этом до того часа, пока не становилось ясным, какая сторона выиграла. Кроме того, имя Бисмарка всё ещё пользовалось в Германии уважением.

Как раз когда они хотели уйти, в холл вошла одна знакомая и безответственно громко воскликнула: «Павел, ты ещё жив!» От гнева он мог бы дать ей пощечину.

Потом он пошёл разыскивать Мисси. На службе, в их комнатах, было тихо, как на кладбище. Арестованы были уже Тротт и Хэфтен. Младший фон Хэфтен был сразу же расстрелян вместе с полковником графом Клаусом фон Штауфенбергом и некоторыми другими во дворе здания верховного командования вермахта на Бендлерштрассе.

Мисси уже несколько раз ходила в тюрьму, чтобы узнать новости. Ужаснувшись тому, как сильно она была вовлечена во всё, Павел уговорил её немедленно поехать с ним и уйти в подполье.

Они решили не терять времени и поехали в Потсдам, чтобы забрать её вещи. Она оставила их в так называемой правительственной служебной резиденции Готфрида, где жила в последнее время. Уже на первой остановке наземного метро она вынуждена была выйти: от волнения ей стало дурно, и Павел держал её голову, пока её рвало, полный сочувствия.

«Мужайтесь, мужайтесь, молодая», – дружелюбно посоветовал солдат, который, видимо, подумал, что они молодожены и ей по естественной причине стало плохо.

После покушения всё стало уже настолько нереальным, что непосредственный ужас медленно спадал. Кроме того, было столько повседневных забот и хлопот, что едва ли оставалось время обращать внимание на угрожающие опасности.

Наконец оба покинули зачумлённый Берлин. С неописуемым облегчением я встретила их в Кёнигсварте. В первый раз я услышала обо всех подробностях заговора и его трагическом провале.

Тротт и Штауфенберг познакомились поздно. Их согласие во всех вопросах было подкреплено непосредственной глубокой дружбой. Чувство ответственности за Отечество, столь развитое у Штауфенберга, привело его к убеждению, что смерть Гитлера была единственным выходом. Этот человек представлял собой редкое сочетание интеллектуала и практика. Его выдающиеся личностные качества и сила убеждения сделали его соединительным звеном между различными группами и разнообразными мнениями внутри заговора. К сожалению, из-за этого он взял на себя слишком много обязанностей в решающий час.

Выяснилось, что к концу он был единственным, кто был в состоянии осуществить покушение. Как блестящий офицер и шеф штаба резерва, он имел в любое время самостоятельный доступ к Гитлеру. Так получилось – вынужденным образом, – что он стал одновременно и руководителем, и исполнителем задуманного.

Уже два раза он собирался убить Гитлера, и каждый раз что-нибудь мешало.

20 июля Мисси сидела в бюро, когда пришёл Готфрид Бисмарк и посоветовал ей и Лоремари Шёнбург, своей двоюродной сестре, как можно скорее возвращаться в их с Мелани дом, в Потсдам.

Вскоре после этого они услышали, что произошло покушение на жизнь Гитлера, при котором Гитлер был убит. Обе они заплясали от радости и выбежали на улицу. По дороге они ещё крикнули швейцару, что им необходимо кое-что сделать.

В Потсдаме они узнали, что полковник граф фон Штауфенберг во время военного совещания в главной ставке Гитлера в Восточной Пруссии подложил к ногам Гитлера бомбу в портфеле. (Стрелять он не мог, так как левую руку и два пальца на правой руке потерял на войне в Африке.) Выйдя под удобным предлогом на улицу, он подождал, пока не услышал взрыв, и, взволнованный удачным исходом, не медля более ни минуты, тут же отбыл в Берлин. Его присутствие в Берлине в качестве движущей силы заговора было необходимо. Прибыв в здание верховного командования вермахта на Бендлерштрассе, он встретил там Готфрида, Тротта и многих других, которые ждали его. В шесть часов вечера должны были передать сообщение по радио о создании нового правительства: Гёрделер, бывший бургомистр Лейпцига, экономист с социалистическим уклоном, должен был стать канцлером; посол фон Хассель – министром иностранных дел, Тротт – государственным секретарем…

По непонятному упущению заговорщики не нарушили связь с главной Ставкой Гитлера, и им не удалось занять радиостанцию в Берлине.

Между тем в Берлин на танках прибыла вся офицерская школа из Крампница. Там они стояли в нерешительности против частей СС. Ещё не прозвучал ни один выстрел. Ход событий, однако, начал оборачиваться против заговорщиков, хотя Готфрид всё ещё не терял надежды, что удастся вырвать власть у наци.

Наш друг, генерал фон Хазе, также участник заговора, командующий войсками берлинского гарнизона, возложил всё своё доброе доверие на послушание своего подчиненного майора Ремера, командира гвардейского батальона, не проверив перед этим основательно его политических убеждений; ни на минуту никто бы не мог подумать, что Ремер поспешит к Геббельсу, чтобы тот подтвердил приказ фон Хазе оцепить здание правительства. И как раз это-то он и сделал!

В ответ на это Геббельс позвонил в присутствии Ремера Гитлеру и немедленно переложил военное командование в Берлине с генерала фон Хазе на майора Ремера.

Сам Геббельс оставался ещё некоторое время в неведении об исходе событий.

Позднее стало известно, что, перед тем как покинуть свой кабинет, он засунул в карман две таблетки цианистого калия.

Затем последовало официальное сообщение, что Гитлер всё же остался жив и теперь рассчитается с заговорщиками.

Что это означало, знал каждый.

На Бендлерштрассе предал своих друзей и союзников бывший оппортунист генерал Фромм, командир резерва. Он выступил против заговорщиков: граф Штауфенберг был сначала ранен, когда он бежал из своего бюро, а затем расстрелян вместе со своим адъютантом фон Хэфтеном, младшим братом шефа Мисси, а также генералом Ольбрихтом и полковником Мэрцем фон Квирнхеймом. Генерал Бек покончил с собой. Он был шефом штаба армии и в 1938 году после судетского кризиса ушёл с поста, так как был убеждён уже тогда в захватнических намерениях Гитлера.

В эту ночь Гитлер выступал по радио. Кто слушал его, был словно парализован. На рассвете танки из Крампница возвратились домой, ни разу не выстрелив.

Во Франции и в Вене передача власти в руки вермахта произошла по плану. Генерал фон Штюльпнагель, командующий немецкими войсками в Париже, был готов выступить против Гитлера. Фельдмаршал фон Клюге, верховный главнокомандующий всех немецких войск на Западе, намеревался сделать то же самое, если бы всё шло, как было запланировано. Это осторожное соображение фельдмаршала не было трусостью, скорее, – ответственностью перед своими подчинёнными. Тот факт, что даже колебание означало для Гитлера предательство, он не учёл. Когда его хотели арестовать, фон Клюге покончил с собой.

Генерал Роммель, «лиса пустынь», который последним примкнул к заговорщикам, умер в день своего ареста при странных обстоятельствах[18]. Тем не менее ему были устроены торжественные похороны. Он был слишком любим народом, чтобы его можно было просто убрать.

Как в греческой трагедии, каждый доиграл свою роль до смертельного конца.

Чтобы отвлечь нацию от этого большого кризиса, была объявлена тотальная, неограниченная война. Нацисты надеялись задушить всякое движение в подполье тем, что всё население будет занято с наивысшим напряжением сил.

Готфрид Бисмарк был арестован в два часа ночи в своём поместье недалеко от Штеттина. Приказ поступил из Берлина, но местная полиция была всё ещё внимательна и вежлива и позволила ему попрощаться со своей семьёй. Это дало ему возможность прошептать своей двоюродной сестре Лоремари последние указания: она должна вынести и спрятать обе коробки с бомбами, из которых только две были использованы для покушения на Гитлера! (Штауфенбергу помешали, когда он хотел поджечь вторую бомбу в туалете «Волчьего логова», так как кто-то вошёл; поэтому взорвалась только одна.)

Готфрида увели, но поначалу не тронули ни одного члена семьи. Лоремари выбежала через заднюю дверь, чтобы успеть на «молочный» поезд с деревенского вокзала Рейнфельд, который мог довезти её до Берлина и Потсдама. Она добралась до правительственного здания около семи часов утра и была впущена ничего не подозревающей поварихой. Она нашла оба ящика величиной с коробку из-под обуви спрятанными в подвале. Оставшиеся бомбы лежали в них, отделённые друг от друга, как «рождественские шары», как она описала это позднее. Они были тяжелы, как свинец.

Велосипеды, которыми пользовались Мисси и она, стояли ещё в коридоре. Она погрузила одну из коробок в маленькую корзину, которая была укреплена у руля, и поехала в направлении парка Сан-Суси с неопределённым намерением утопить её там в пруду. В спешке и в волнении она не обратила внимания на перекресток и столкнулась с мальчиком, развозящим хлеб и булочки на трёхколёсном велосипеде. Падая, она закрыла собой коробку, так как думала, что груз сейчас взорвется, и тогда уж пусть лучше вместе с ней.

Они разъехались, причём мальчик хотел дружески ей помочь поднять коробку. В смертельном страхе Лоремари вырвала пакет из его рук: «Спасибо, я могу сама», – воскликнула она и сделала вид, что коробка легкая, как пушинка, водружая её со всей силой мускулов назад в корзиночку. Оба извинились друг перед другом, и она поехала дальше.

С остатками мужества в величайшей спешке она поехала дальше к подножию террасы дворца Сан-Суси, ведущей к пруду. Спускаясь по лестнице, она сбросила коробку в воду, но бросила её неудачно, слишком близко к берегу, в мелководье, так что кусочек её высовывался из воды, зловеще бросаясь в глаза, как клык акулы.

Лоремари разыскала длинный сук, подвинула им коробку и утопила ее, подождав, пока та полностью не исчезла под водой. Когда она закончила своё дело и огляделась, кровь застыла у нее в жилах: на другом берегу пруда стоял мужчина, который наблюдал за ней.

Как долго он стоял там? Узнать это было невозможно.

Она снова вскочила на свой велосипед и в бешеном темпе поехала по узким улочкам Потсдама, чтобы обогнать возможных преследователей, и добралась наконец до здания правительства.

Оставалась ещё вторая коробка, но не было больше мужества вынести её оттуда. Внизу во дворе находился крошечный садик. Лоремари попыталась выкопать в нём маленькое укрытие с помощью не очень-то пригодной для этого лопаточки для угля. Был июль, земля была сухой и твёрдой, как камень. В отчаянии она позвала на помощь кухарку, и вместе они выкопали под маленьким деревом отверстие, коробка исчезла в нём, все следы были заметены и устранены. Потом она уехала, обязав кухарку молчать. Полчаса спустя гестапо вошло в здание и опечатало все бумаги Готфрида, включая его сейф. Затем они обыскали здание. Если бы коробки были найдены, ничто не могло бы спасти Готфрида. Может быть, бомбы всё ещё лежат там, где их спрятала Лоремари.

Мы были настроены решительно, чтобы держать Мисси подальше от Берлина. Между тем надо было кое-что предпринять, чтобы спасти нескольких заключенных. Было решающе важным, более того, жизненно необходимым, выяснить, когда заговорщики должны будут предстать перед судом. Для освобождения их теоретически это была единственная возможность, так как в это время их должны были перевозить из одного места в другое, и эта поездка могла служить благоприятной возможностью для спасения. Петер Биленберг, друг Адама Тротта, разработал план освобождения, но и он был вскоре арестован. Сын графа Хеллдорфса пошёл к Геббельсу, чтобы просить его о помиловании своего отца, шефа берлинской полиции. Геббельс отказался принять его и даже не затруднился сообщить молодому человеку, что его отец уже казнён.

Некоторым друзьям удалось присутствовать на заседаниях суда, причём они смело шли навстречу опасности быть арестованными, но ряды тех, кто мог помочь, всё более редели.

Жена Готфрида Бисмарка, Мелани Хойос, как и её брат и сестра, были арестованы и часами допрашивались гестапо. У Мелани произошёл выкидыш, который так её ослабил, что она потеряла сознание и при падении сломала челюсть. Позднее Хойосы рассказывали нам, что по отношению к ним глупость полиции обернулась большой помощью. Нужно было только говорить без умолку и часами пускаться в какие-нибудь ничтожные подробности. До того дня, когда очередь доходила до критических вопросов, проходило много времени и допрашивающие к этому часу уже окончательно запутывались во всём.

Мы были восхищены их мужеством и тем, что они во всём полагались на Бога, а также их способностью убедительно раскручивать бесконечные истории из своей жизни.

Лоремари познакомилась с эсэсовским офицером высокого ранга и навещала его теперь часто в его кабинете. В результате непринуждённой беседы и легкого флирта ей удалось выудить у него сведения, когда и где будут проходить заседания суда и кто и в чём будет обвиняться.

Вдруг неожиданно было проронено имя Готфрида. Лоремари от ужаса вскочила со стула, при этом уронив на пол чётки, которые она не выпускала из рук во время этой щекотливой беседы.

«У вас что-то упало!» – эсэсовский офицер успел поднять чётки раньше, чем она. Побелев, он посмотрел на неё, так как молниеносно сообразил, что не симпатия к нему привела её сюда. Напротив, для неё встреча с ним означала встречу с преемником ада. Поэтому и чётки. Неспособная что-либо ещё сказать или подумать, она взяла чётки из его рук и выбежала из комнаты, чтобы никогда больше не приходить сюда. Каждый день она ждала доноса, но, к её удивлению, он не стал мстить.

Соседи и друзья, жадные до новостей, часто приезжали к нам в Кёнигсварт. Среди них были некоторые товарищи Павла, офицеры, лечившиеся после ранений или болезней на близлежащих курортах в Карлсбаде и Мариенбаде.

Часто, поднимая их плащи, чтобы положить на стол, я нащупывала пистолеты в карманах, и сердце замирало от тревоги, так как обычно они не носили с собой никакого оружия.

Чтобы быть подготовленной, а не застигнутой врасплох, и немного выиграть время, я попросила Курта говорить каждому гостю, приезжающему на машине, что нас нет дома, а мне затем о нём сообщать; на машине могло приехать только гестапо.

Однажды мужчины беспокойно ходили взад и вперед, взволнованно говоря о своих друзьях, находящихся в опасности, и глубоко горевали, что не могут ничем им помочь.

Я в это время находилась наверху. Оттуда я могла видеть далеко весь большой двор и каждую прибывающую машину.

Как-то после полудня я буквально остолбенела от ужаса: через главные ворота во двор вкатил большой чёрный автомобиль. Очевидно, он работал ещё к тому же на бензине.

Внизу открылась входная дверь, и я смогла увидеть озабоченное лицо Курта, вежливо говорящего: «Никого нет дома…». Но из машины вышла молодая девушка в цветном летнем платье, с длинными белокурыми волосами, падающими ей на спину. Это была Рени, сестра Зиги Вельчек; она была одна. Я сбежала вниз, чтобы поздороваться с ней: «Как только ты могла нагнать на нас такого страху?».

Но она не имела никакого понятия о том, что произошло, она никогда ничего не слышала о заговоре и хотела лишь навестить свою сестру с мужем, которые жили у нас. Один хорватский друг одолжил ей свой служебный автомобиль. Её приезд снял напряжение и отвлёк мужчин на какое-то время от их забот.

Английская радиостанция называла непонятным образом имена возможных подозреваемых, которые ещё не были втянуты в круг виновных, как будто бы союзники хотели ускорить падение врагов Гитлера. Миллион рейхсмарок был обещан немецкими радиостанциями в качестве вознаграждения за сведения о том, где мог бы скрываться Гёрделер, один из руководителей заговора. Сначала мы успокоились, когда услышали, что ему удалось ускользнуть от своих преследователей, но вскоре появилась ужасная женщина, которая его предала и потребовала за это деньги.

Мы обдумывали, что можно было бы сделать, если бы кто-нибудь из наших преследуемых друзей стал искать у нас прибежища. Прежде всего можно было бы всегда сказать, что это один из моих родственников якобы спасался бегством от приближающейся Советской армии. Но что можно было бы сделать потом?

Мисси обнаружила, что она впервые с начала войны не чувствует больше страха перед воздушными налётами. До 20 июля её паника раз от раза возрастала. Вероятно, нельзя одновременно бояться двух вещей.

Одним из удивительнейших обстоятельств покушения 20 июля было то, что многие люди, среди них не только те, о которых никто никогда не говорил, знали об этом, и всё-таки полиция никогда об этом ничего не узнала. Она, казалось, блуждала в потёмках. Но в течение следующих месяцев, практически до конца войны, гестапо хватало каждого по малейшему указанию, которое только могло получить. Знака вопроса под фамилией в записной книжке было достаточно для ареста; восклицательный знак был равнозначен смертному приговору. Некоторые заговорщики, которые были особенно подозрительны гестапо, даже не пытались бежать, как будто они были парализованы сознанием того, как глубоко они замешаны в этом деле. Но многие, казалось, понимали, что их дело приобрело бы большее значение и влияние, если бы они за него погибли. С этой надеждой они потеряли всякий страх, а может быть, и всякую волю к жизни.

Многим офицерам удалось избежать смертельного возмездия из-за нахождения их на фронте, другим – благодаря тому что они не были помечены ни в каких списках. В некоторых случаях гестапо искало след небрежно, в других – наоборот, преследовало с усердием легавой собаки.

Так было в случае с преследуемым X. Вследствие очень точных поисков они установили, что его няня много лет назад вышла замуж за баварского крестьянина. Несколько гестаповцев отправились в этот глухой, заброшенный крестьянский двор, расположенный в горах, но и после тщательного обыска они не смогли никого найти. Как раз в тот момент, когда один из палачей собрался уже спускаться с чердака большого крестьянского дома, он повернулся, чтобы бросить последний пытливый взгляд на окрестности, и заметил, что из стога сена в холодном зимнем воздухе поднимается маленькое облако пара. Там скрывался преследуемый, когда его свои предупредили о прибытии полиции. Дыхание выдало его.

Граф Харденберг фон Нейхарденберг, с которым Штауфенберг и Хэфтен провели свои последние выходные, узнав, что на Гёрделера воздействовали наркотиками и он много говорил, попытался покончить самоубийством, не дожидаясь ареста. Это ни в коей мере не отвечало его убеждениям христианина и мужественного человека, но он боялся выдать других. Тяжело раненного, его доставили в концентрационный лагерь Заксенхаузен; но он чудом пережил свои ранения, как и войну.

Большинство обвиняемых, даже посол граф фон Шуленберг, наш старый друг, и фон Хассель, который был посвящен заговорщиками в создание будущего правительства, выстрадали потом участь, от которой давно избавлены обычные уголовники в цивилизованных странах: их подвесили в подвале на крюках, на которых мясники подвешивают мясные туши.

«Совершено покушение на фюрера», – заявили гестаповские чиновники, входя в бюро графа Вальтера Бэрхема в Вене, бывшего опекуна Павла. Сплетники утверждали, что он ответил в свойственной ему манере: «Я это уже давно знал!». На что они якобы ответили: «Тогда пойдёмте сразу же с нами».

На самом деле он не имел никакого понятия о заговоре и арестован был в связи со своим сильно подозреваемым шефом, полковником фон Марогна-Редвицем. Они держали его в той же гостинице «Метрополь», главной ставке венского гестапо, в которой некоторое время содержался Шушниг.

Павел был дома, в отпуске, и решил навестить Бэрхема. Он думал, что это его ободрит и развлечёт, так как Бэрхем всегда был к нему дружески расположен. Павел отправился в путь в полном военном обмундировании и пытался выглядеть так, словно это было естественнейшим из вещей – навестить друга, обвиняемого в государственной измене и находящегося в главной Ставке гестапо.

После коротких переговоров удивительно вежливый полицейский регулярной полиции, которую теперь часто против её воли сваливают в одну кучу с гестапо, провёл его на первый этаж. Там Бэрхем находился один в пустой комнате.

Их оставили наедине, но Вальтер делал ему нервные знаки ничего не говорить; сам же громко сказал, что они могут говорить совершенно открыто, – всё это из-за спрятанных микрофонов. Павел попытался узнать, что он действительно мог бы для него сделать, но Бэрхем был слишком скован, чтобы выразиться яснее.

Во всяком случае он сказал, что особенно жутко ему во время воздушных налетов, так как заключённых запирают в их комнатах и не разрешают спускаться в бомбоубежище.

Приход Павла его необычайно тронул, так что визит не был напрасен. Бэрхем стал одним из тех, которые были спасены лишь благодаря окончанию войны.

В отчаянной попытке помочь спастись бегством офицерам, подозреваемым в покушении 20 июля и заключённым в тюрьму, Урсула фон Н. доставила к крепости Кюстрин два мешка с продовольствием и гражданской одеждой. Она узнала, что один из охраняющих офицеров порядочный человек. Ей была описана его наружность. Урсула оставила мешки в гостинице и спряталась неподалеку от главного входа в тюрьму, пока не увидела, что этот офицер появился на службе. Она подошла к нему и рассказала, что помолвлена с одним из заключенных, и теперь очень хотела бы в последний раз увидеть его. Офицер ответил, что сам он предпочитает не иметь с этим ничего общего, но указал на солдата, который по счастливой случайности в эту же ночь нёс вахту у соседнего входа; его можно было бы убедить пропустить её.

Она подождала до ночи и нашла этого солдата, которого на самом деле можно было «убедить», сделав ему щедрый подарок в виде кофе и папирос. Он даже помог ей принести мешки.

Её друг не верил своим глазам, когда увидел её в крепости. После того как они обменялись новостями, другие заключённые попросили ее, не разрешит ли она им «посмотреть на неё», так как они уже много месяцев не видели ни одной женщины, тем более такой красивой. Она села на стул у открытой двери камеры, и все заключённые, проходя по коридору, задерживались немного перед ней, чтобы улыбнуться ей и поклониться.

Это положение казалось ей довольно глупым, но ей было приятно доставить им хоть немного радости. Она осталась в крепости, пока через три ночи не пришёл на дежурство тот же солдат и тайно не вывел её.

По каким-то причинам приговор большинству офицеров откладывался, и благодаря гражданской одежде, которую она принесла, им удалось спастись, когда война шла к концу.

Политическая цель заговорщиков состояла в стремлении к демократии, которая основывалась на христианстве. Непосредственным же побуждением было оказать сопротивление наци, их отрицанию человеческого достоинства и человеческих прав.

Многие из вновь назначенных высших генералов обязаны были своей карьерой Гитлеру и поэтому поворачивали свои знамёна туда, куда подует благоприятный для них ветер. Поэтому непосредственный центр заговора находился в традиционных полках, особенно в моторизованной кавалерии, чьё сопротивление режиму основывалось на христианской этике и чувстве дворянской чести. Но чем дальше продолжались аресты, тем яснее становилось, что заговор охватывал немцев всех слоёв и политических взглядов, среди них также некоторых отколовшихся членов партии. Тем не менее только военные имели доступ к Гитлеру и поэтому были в состоянии организовать государственный переворот, хотя страсть к организации и порядку и к строгому следованию деталям обрекли его на неудачу, тогда как импровизация могла бы, возможно, всё спасти.

Во времена морального кризиса приходит час, когда не остаётся ничего другого, как чётко определиться, с кем ты, без страха за последствия. После 20 июля можно было наблюдать, как под давлением преступного господства наци все неясности в этических вопросах отступили и наступила крайняя поляризация. Те, кто ещё питали последнюю надежду на договоренность с союзниками, видели, как она исчезает, и предпочитали умереть, чем дальше жить с ложью. Во время заседания суда нацистский президент народного суда Фрейслер заорал на графа Шверина: «Как вы могли поднять руку на фюрера?!». На что несчастный молодой человек нашёл ещё силы ответить: «Одни лишь эти бесчисленные убийства являются причиной тому…». После чего его заставили замолчать.

Между безумными и беспринципными нацистскими вождями и теми, кто любой ценой был готов оказывать им сопротивление, стояла большая аморфная масса, неспособная решиться на что-либо, одурманенная Гитлером и ведомая им к «тысячелетию рейха». Ей не было свойственно чувство личной ответственности, она не делала усилий подумать и из своих размышлений сделать выводы. К тому времени был достигнут час того наивысшего напряжения, когда от народа можно было требовать всё и вся; но его главным делом оставалось защитить своё земное существование – выжить вопреки всему, верить, что все жертвы и несчастья были ненапрасны.

«Уж фюрер знает, что он делает», – вот всё, что они говорили. Однако с покушением эта твёрдая убеждённость некоторых пошатнулась. Кто же нёс тогда ответственность за сокрушение их мира? Каждый, чьё имя выкрикивали достаточно громко: «Клика реакционных офицеров! Епископ Гален! Евреи! Международная сволочь!». Народ, они сами – никогда.

В первые недели после покушения 20 июля было трудно понять общественное мнение. Нас очень удивило наблюдение, что страна, собственно, как целое продолжала жить так же, как и раньше. Хотя было и не слишком много симпатий к режиму, покушение на жизнь Гитлера, казалось, едва затронуло людей. Только в Берлине бледные, голодающие, измученные жители говорили: «Воротит от всего этого!..».

И в вермахте, казалось, царило это же покорное судьбе равнодушие. Двоюродный брат Павла, граф Клеменс Кагенек, который командовал сильно сокращённым по численности танковым полком, рассказал нам, что разочарование в неудаче покушения было огромным не только среди офицеров – почти все бывшие кавалеристы, – но и среди частей, которые должны были платить за «гений» Гитлера как высшего главнокомандующего. «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца», – говорили они.

Когда воюющая армия шаг за шагом вынуждена была отступать из России, части всё время наталкивались на СС, которые чинили военные суды, осуждая в трусости отступающих земляков. Ненависть и недоверие к партии, а затем и к самому Гитлеру достигли такой степени, когда все думали, что только смерть могла бы принести конец их страданиям.

Эта точка зрения была распространена также и в воздушных войсках, которые чувствовали себя преданными Герингом. Кроме того, они располагались не так далеко от родины и лучше многих были осведомлены о положении в тылу, что не располагало к терпимости в отношении к партии.

С другой стороны, флот, прежде всего его подводные части, жил и боролся, как под стеклянным колпаком, отрезанный от всякого влияния извне и от всех угнетающих новостей. Эта обособленность, казалось, являлась причиной его нерушимой преданности режиму.

Вероятно, никогда нельзя будет выяснить: была бы смерть Гитлера столь решающим моментом для удачи переворота, как это предполагали заговорщики, развалился ли бы его режим, как карточный домик, если бы войскам удалось занять Берлин, если бы Ремер, командир берлинского гвардейского батальона, остался на их стороне или по меньшей мере повёл бы себя нейтрально?

Было ли покушение равно его цене?

После него тысячи были казнены. Двести мужчин были подвешены на мясных крюках в подвале тюрьмы Плётцензее, несказанные страдания были причинены их жёнам и детям, которые рассеялись по стране под чужими именами… За месяцы, последовавшие за событиями 20 июля, погибло больше людей, чем за все пять лет до этого в войне и крахе, в том числе гражданское население. Тем не менее это было сопротивление одиночек против зла нацистского гнета и массового истребления людей, оно оставалось в памяти на долгие годы, между тем как смерть миллионов исчезла в тумане истории.

Спустя много лет после войны я навестила во время поездки по Польше старого князя Януша Радзивилла в его крошечной квартирке в рабочем квартале Варшавы, которую ему выделили. До войны он был как в России, так и в Германии высоко уважаемой личностью и его часто называли «некоронованным королём Польши». Благодаря тогдашнему вмешательству графа фон Шуленбурга он был выпущен из московской тюрьмы на Лубянке в 1940 году, куда был заключён после занятия советскими войсками Польши. Он возвратился в свою страну, но тут же был вновь арестован гестапо; наконец он оказался в берлинской тюрьме вместе с рядом лиц, замешанных в покушении 20 июля. Об этом он мне рассказал и добавил: «До 1914 года я служил в прусской кайзеровской армии. После всего, что случилось с моей страной, я думал, что не смогу никогда протянуть руку немцу. В берлинской тюрьме я познакомился с группой людей из разных слоев, которые духовно и морально стояли на таком высоком уровне, какой я редко встречал в своё время, будучи офицером прусской гвардии. Лишь немногие из них остались в живых, но они примирили меня с Германией».

До сих пор Мисси удавалось избегать слежки гестапо. Это могло неожиданно измениться, поэтому для неё было жизненно важным покинуть Берлин. Благодаря медицинскому обследованию она получила официальное разрешение на выезд и отправилась в Круммхюбель, чтобы забрать свои документы. Бланкенхорн, один из друзей Тротта, договорился встретиться с ней на скамейке в общественном парке, так как они не виделись больше ни разу после покушения. Некоторое время они сидели молча, спиной друг к другу, и читали газеты, лишь после осмелились рассказать друг другу все новости.

Мы полагали, что Мисси в таком большом городе как Вена легче могла бы уйти от внимания полиции. К тому же тогда думали, что после войны отношение союзников к Австрии улучшится, хотя, если учесть, что Гитлер, в конце концов, был австрийцем, эта надежда могла бы оказаться необоснованным ожиданием. Без сомнения было одно: Мисси ни в коем случае не должна была оставаться в Кёнигсварте. Какую бы опасность ни принесла с собой приближающаяся Советская армия, санитарная служба в Вене казалась для данного момента наилучшим решением. Кроме того, можно было предположить, что госпитали при эвакуации имели бы предпочтение.

Зита Вреде, на приёмах у которой мы часто бывали в начале войны, работала сестрой милосердия в большом военном госпитале; она попыталась спрятать Мисси среди обслуживающего персонала. Но имя Мисси было, видимо, всё-таки занесено в список гестапо. Когда она была заявлена в списках сотрудников, пришёл приказ о том, что она немедленно должна отправиться как сестра милосердия на Восточный фронт. Фронт был, однако, на грани развала: не было даже точного указания, куда она должна была ехать, а приказ был составлен так, как будто бы она откомандировывалась в штрафной батальон.

Вне себя Зита помчалась к главному врачу, показала ему фотографию Мисси и спросила: «Что вы скажете об этой девушке?» – «Восхитительна!» – сказал доктор одобряюще. «Она обаятельна так же, как и красива! И эта девушка должна угодить в руки Советов! Господин доктор, вы обязаны что-то предпринять!» – «Но у нас здесь нет ни одного свободного места». – «Она в совершенстве печатает на машинке, посадите её в приёмное отделение, потом что-нибудь придумаем».

Вероятно, он обладал чувством юмора, поскольку взял перо и нацарапал на приказе: «Для работы в госпитале до дальнейших распоряжений незаменима». Ликуя, Зита сообщила, что её вмешательство спасло Мисси жизнь, и, вероятно, она была права, хотя место это было не мёд, так как в последующие месяцы воздушные налёты на Вену усилились самым драматическим образом.

Нам удалось ещё раз навестить Мисси.

Сначала она делила квартиру с подругой Антуанеттой Крой, муж которой боролся в Югославии. Когда налёты стали страшнее, Антуанетта сбежала в деревню, а Мисси въехала в гостиницу «Бристоль». Плохо ли, хорошо ли, а жизнь продолжалась, происходили встречи с друзьями во время обедов, или они вместе сидели в бомбоубежище. Дружба и взаимопомощь позволяли всё переносить легче.

3 марта 1945 года сгорело здание оперы, жокейский клуб в центре города был разрушен. Около трёхсот человек погибли в бомбоубежище. Оно считалось абсолютно надежным от всякого налёта и поэтому было переполнено. Когда в последующие дни разгребли обломки и добрались до жертв, то дурной запах был такой силы, что люди обходили стороной эту груду обломков.

Привязанность венцев к своему городу была настолько сильна, что воздушные налёты они воспринимали как личное оскорбление, сравнимое, пожалуй, с тем, как если бы кто-то непрошено вторгся в их спальню.

В лазарете, где работала Мисси, бомбоубежище находилось в туннеле, расположенном неподалеку от того места, куда бежала скрываться большая часть персонала и могущие ходить пациенты. Лишь благодаря счастливой случайности Мисси осталась в главном здании в ту ночь, когда в туннель было прямое попадание. Раненые, искавшие защиту под землёй, были убиты или выносились на носилках в ужасном состоянии. В центре города встречались грузовики, полные мешков с трупами из разбомблённых подвалов.

Между тем Красная армия с каждым днем всё ближе подходила к городу. Слухи об убийствах, грабежах и изнасилованиях в Будапеште были подтверждены беженцами, которые устремлялись в Вену, ставшую, однако, ловушкой.

Всё ещё не было приказа покинуть город. Мы все сходили с ума от тревоги за Мисси, особенно когда не стало телефонной связи, словно кабель и провода со всех сторон были обрезаны огромными ножницами.

Конец неумолимо приближался.

3

Из Кёнигсварта мы могли слышать далёкий лай зенитных пушек под Нюрнбергом и следующие за этим разрывы бомб. Отсвет разрывов вспыхивал в вечернем небе.

Павла неожиданно перевели в знаменитый полк всадников № 17 в Бамберге. Это был полк, в котором служил фон Штауфенберг, центр сосредоточения сил сопротивления наци. Это звучало для нас ободряюще, хотя после казни фон Штауфенберга и его товарищей там царило угнетённое настроение.

Кавалер Рыцарского креста барон Эрне фон Крамм был вновь назначен командиром полка. (Когда барон был в окружении, в России, по телефону он получил приказ: отступать запрещается. На это он кратко ответил, что приказывает и принимает приказы только на месте. После ожесточённого боя ему с большинством своих людей удалось прорвать окружение. Награда или… военный суд? Из двух возможностей выбрали одну: решили наградить его Рыцарским крестом.)

Бароны фон Крамм – патриоты-ганноверцы, ненавидящие Пруссию, и монархисты по убеждению, восемь братьев, были воспитаны во внушительном замке кучей домашних учителей, где игра в теннис и верховая езда являлись частью учебного плана. Они росли вдали от всякого чужого влияния и представляли собой приблизительно всё то, что отвергали наци. Эрне признавал только свои собственные основополагающие принципы и относился к требованиям, которые хотя бы намеком угрожали им, с величайшим презрением. Агрессивное выражение его выпирающего подбородка уравновешивалось добрыми, спокойными, доверчивыми глазами. Он обращал огромное внимание на безупречную внешность, что, кажется, особенно часто встречается у тех, кто много соприкасался с грязью и перенёс немало лишений.

Его брат Готфрид, ас игры в теннис, часто был посыльным заговорщиков в нейтральные страны. Эрне в свою очередь предложил себя как исполнителя покушения на Гитлера, на что Штауфенберг ответил ему, что сто пятьдесят человек, большей частью офицеры кавалерии, уже добровольно вызвались для исполнения задания. Как и многие другие, Эрне тоже никогда не находился так близко к Гитлеру, чтобы иметь возможность выполнить такую задачу.

Выздоравливая после ранений, все они: он сам, весь его штаб и большинство состава – были пока небоеспособны, как и Павел. Так как Павлу всё равно нельзя было вернуться домой, этот перевод, несмотря на безнадёжные обстоятельства, казался ещё относительно приятным.

Служба состояла в том, чтобы обучать рекрутов для фронта, что казалось всем нереалистичным, так как война необратимо приближалась к концу.

Павел поехал в полк, а я следом за ним. Впервые я отправилась в путь без размышлений. Зима 1944 года уже заявила о своих правах, ранние туманы клубились в низких долинах, когда лошади доставили меня в Эгер.

Поезд прибыл с существенным опозданием, но мне удалось найти место в конце вагона. Молодая, красивая девушка, одетая в грубошерстное непромокаемое пальто, медленно продвигалась сквозь заполненный народом проход вагона в мою сторону, ища, вероятно, солидарности. Она, кажется, как и я сама, была привычна к грубостям пассажиров. В самом деле, люди едва могли спокойно переносить, если видели, что кто-то выглядел так, как будто бы ему жилось ещё более или менее неплохо. Лишь тогда можно было чувствовать себя защищенным от неприятных замечаний, когда поблизости стоял кто-нибудь в мундире. Бесконечное, изматывающее изнурение было, по-видимому, виной этой ядовитой раздражительности людей, так как настоящее страдание и настоящая опасность делают добрыми и бескорыстными.

В Нюрнберге заревели сирены. Пассажиры бросились из поезда в ближайшее бомбоубежище, которое, к несчастью, находилось прямо под зданием вокзала. Оно было уже полно людей, сидеть было негде; поэтому все стояли вплотную друг к другу, в то время как грохот разрывов раздавался над нашими головами. Облака пыли поднимались к потолку, если поблизости взрывалась бомба. Дети плакали, но взрослые были чаще всего как окаменевшие и лишь слегка вздрагивали, если снаряды рвались в непосредственной близости.

После длительного перерыва прозвучал монотонный сигнал отбоя. Толпа снова вылилась на перроны и могучим потоком устремилась навстречу приближающемуся, уже битком набитому поезду.

Люди штурмовали вагоны, перелезали друг через друга, и влезали в окна. Молодого офицера с костылями, сопровождаемого своим денщиком, почти затолкали под поезд. Я искала глазами Павла, который хотел встретить меня в Нюрнберге, поэтому я сначала вообще не пыталась никуда пробиваться. Но его нигде не было видно.

Тогда я прекратила поиски и решила на следующем поезде ехать одна в Бамберг. Но тут снова заревели сирены, и мы опять должны были бежать в бомбоубежище. Обстановка ухудшилась, когда приблизилась новая волна атакующих самолётов. Эта пляска смерти длилась всю ночь: наверх – ко всё более разрушаемому вокзалу, вниз – в подвал. Павла нигде не было видно.

В пять часов утра мне удалось пробраться к начальнику вокзала. Его красная кепка была в пыли, лицо посерело, но он всё ещё оставался вежливым и деловитым.

«Есть ли где-нибудь вагон, который когда-то поедет в Бамберг?» – спросила я.

Он поручил одному из служащих проводить меня. Мы переступали через обломки и щебень, проходили по перронам, заполненным людьми. На отдаленном пути стоял отдельный вагон. Служащий открыл дверь.

«Но вы должны оставаться в вагоне, даже если опять начнется налёт», – предупредил он.

Мне было всё равно.

В ледяном вагоне, свернувшись в комочек в углу на жёсткой скамейке, я сразу же уснула и едва заметила, как некоторые другие пассажиры, последовав моему примеру, залезли в мой одинокий вагон.

Несколько часов спустя он рывком пришёл в движение, нас повезли на главный путь и – ещё рывок – прицепили к поезду. Это было сказочное чувство: мы действительно были на пути в Бамберг!

Прибыв, я оставила свой чемодан на вокзале и отправилась в гостиницу. Павел тоже только что прибыл туда, после того как напрасно проискал меня всю ночь на вокзале в Нюрнберге и пережил те же ужасы воздушных налетов, что и я. В конце концов он прекратил поиски в надежде, что я и одна найду дорогу до Бамберга. Он должен был немедленно приступить к службе. У нас едва хватило времени искупаться и немножко отдохнуть.

Целый день я проспала; вечером мы встретились с Эрне и его адъютантом господином фон Брауном. Нереальная жизнь началась. Обстановка в Бамберге была угнетающей. Каждый человек, с которым мы встречались, был связан либо родственными, либо дружескими узами с группой фон Штауфенберга. Со времени неудачного покушения их ненависть к наци, питаемая бессильной яростью из-за поражения, жгла, как гноящаяся рана. День за днем новые доносы бросали в лапы гестапо всё новые жертвы.

К штабу полка был прикомандирован нацистский руководящий офицер, чтобы шпионить за Эрне и его в высшей степени подозреваемыми кавалеристами. Он был аналогом советского комиссара и поэтому тут же получил от команды кличку «политрук». С лошадями он не умел обращаться. Эрне не мог устоять от соблазна посмеяться над ним и осрамить его, причём здесь пришлось кстати то обстоятельство, что верховая езда была по-прежнему важной составной частью военных занятий в кавалерийском полку.

В последующие дни командир часто бывал на площадке для верховой езды, где он раздавал резкие приказы и в то же время с трудом сдерживал смех, когда ненавистный нацистский офицер падал раз за разом в упражнениях по преодолению препятствий. Эрне играл при этом делано безучастно плёткой и оставался таким же неуязвимо вежливым, как и леденяще оскорбительным.

Нацистский офицер ждал своего часа, но мы надеялись, что война кончится раньше, чем он успеет отомстить.

По утрам я совершала длинные прогулки по прекрасному, нетронутому войной городу и по его окрестностям. Маленькие церкви, украшенные статуями в стиле барокко, стояли на перекрёстках дорог, но знаменитого бамбергского всадника на соборе укутали в мешки с песком и его не было видно.

По вечерам мы все встречались в нашей гостинице и выезжали куда-нибудь в очень древней коляске, предоставленной в распоряжение Эрне, чтобы скромно где-нибудь поужинать.

Новости были ужасающими, и мысли и переживания о многих друзьях были содержанием наших разговоров.

К этому времени я получила от графини Мелани Бисмарк, жены Готфрида, письмо. Она просила меня навести через обергруппенфюрера М. справки о Готфриде, который находился во Флоссенбурге, в концентрационном лагере №…, бараке №…

Письмо Мелани было контрабандой вывезено из тюрьмы, – жёны, а часто и дети подозреваемых, также находились в тюрьме по причине «родственных связей с заговорщиком».

Так как семья Хойос обнаруживала до сих пор достойное восхищения спокойствие и, вероятно, продумала каждое из своих действий, я предположила, что обергруппенфюрер М. должен был узнать, где именно находится Готфрид. В Нюрнберге я не могла до него дозвониться, но мне было сказано, что ему передадут о моём звонке.

Два дня спустя, к вечеру, когда мы уже легли отдыхать, зазвонил телефон, и дежурный гостиницы сказал озабоченным голосом: «Я вас хочу предостеречь. К вам кое-кто идёт. Его невозможно было задержать». Это звучало зловеще, но, до того как мы смогли подумать об этом, уже раздался стук в дверь. «Открывайте! Тайная полиция».

Павел и я быстро оделись, и вот он уже стоял в комнате: полноватый мужчина средних лет с маленькими изучающими глазами и неподражаемой, похожей на горшок, шляпой на голове. (Всех агентов тайной полиции, будь то наци или коммунисты, можно сразу же узнать по их бросающимся в глаза своей нелепостью шляпам.)

Как будто бы мы ещё могли усомниться в его профессии, он отогнул лацкан пиджака, чтобы показать нам свой значок. Казалось, он пришёл один.

«Вы звонили обергруппенфюреру М.?» (Это звучало скорее как утверждение.) «Да. Я действовала по поручению моей подруги графини Мелани Бисмарк». – «Знает ваш муж об этом?» – «Да. Но он не имеет с этим ничего общего», – добавила я быстро, из страха, что Павел мог бы вставить что-нибудь. «Я имею поручение от обергруппенфюрера М., который находится в главной Ставке фюрера, спросить, идёт ли речь о чём-нибудь безотлагательном. В этом случае он вернется». – «Что вы понимаете под „безотлагательным?“» – «Если он вам нужен безотлагательно», – пояснил он. Я с облегчением вздохнула. Стало быть, обергруппенфюрер был настроен дружески, как мы и надеялись. Я сказала ему, что запрос не имеет непосредственного отношения к нам, и передала ему всё точно так, как поручила это Мелани. Он пообещал вновь прийти с ответом, что вскоре потом и сделал. Ответ был такой: «У Бисмарка всё в порядке и ему можно посылать посылки». Это сообщение я передала его жене.

Несмотря на многие месяцы, проведённые Готфридом в концентрационных лагерях, где он пережил много ужасного, он чудом выжил. После войны он вернулся к своей семье. Павел и я встретили его и Мелани ещё один раз. Я хотела его спросить, кто же был в действительности этот М., но ни у кого не было желания говорить об этом ужасном времени[19].

В следующий раз мы должны были встретиться несколько лет спустя, когда Готфрид и Мелани ехали на машине из Гамбурга на юг. Незадолго до того как они должны были прибыть к нам, их машина попала в аварию и они оба погибли…

Было трудно установить, что думал директор гостиницы об этих посещениях, но здесь уже были арестованы столь многие!

Может быть, он был настроен дружески по отношению к нам? Во всяком случае он оставался таким же приветливым, как и раньше, – даже тогда, когда над головой Эрне разразилась гроза. Это произошло для всех нас слишком неожиданно.

Нацисты ввели ряд новых праздников, прежде всего затем, чтобы заменить ими христианские. Они звучали «nach Walhalla[20]» и не находили отклика в народе, особенно в католических местностях и городах, таких как Бамберг.

Как командир родного полка, Эрне должен был держать речь об одном из таких новых праздников под названием Праздник солнцестояния – вместо привычного Рождества.

Под взрывы смеха он – при содействии фон Брауна и Павла – сочинил весьма «наперчённую» речь.

Когда настал день большого праздника, все местные бонзы собрались на трибунах, полк в полном составе построился, вокруг собрались жители города и другие зрители. Эрне стоял в полукруге развевающихся знамён и начал грубым голосом, который раздавался повсюду громче, чем какой-нибудь громкоговоритель: «…Как боец фронта, я познал войну на самой передней линии…».

При этом он как бы невзначай поигрывал своим Рыцарским крестом и, глядя на своих людей, добавил: «Я вижу здесь внушительное количество фронтовых орденов…» (Выпад против присутствующих нацистов, которые просидели войну в своих канцеляриях…) «Мы собрались здесь, чтобы отметить Праздник солнцестояния, но я должен признаться, что ни я, ни какой-нибудь другой боец фронта в этих рядах никогда не слышали о таком празднике. На фронте солдат знает только прекрасный христианский Рождественский праздник, вечный символ мира и надежды всех христиан – вдохновение и утешение для солдата…».

Среди присутствующих нацистских деятелей возникло ледяное молчание. Если даже они и медленно соображали, то даже и без гремящих аплодисментов военных и гражданских слушателей стало ясно, что всё происходит не так, как они этого хотели.

Государственной машине требовалось определенное время, чтобы прийти в движение, поэтому мы уже начали думать, что эта речь останется незамеченной или забытой под давлением более важных мировых событий.

Между тем от штаба полка потребовали послать одного делегата на трехдневный политический нацистский курс в Орденсбург.

Чаще всего такие курсы проводились в средневековых крепостях, что соответствовало образу мышления партии в стиле Вотана[21].

Эрне сказал Павлу: «Как командир, я могу отказаться от приглашения; Браун уже был, значит, очередь твоя».

Так и получилось, что Павел поехал на курсы.

Курсанты сидели рядами в классной комнате, и Павел использовал возможность хоть раз основательно прочитать «Майн кампф». «Лучше запомнить, что написал Гитлер, чем слушать, что повторяет этот идиот», – думал он.

Между тем учитель преподносил слушателям, кто является злейшими врагами Германии, а именно: епископ граф фон Гален, чьи замечательные письма ходили по рукам по всей Германии, австрийский канцлер Меттерних, который представлял собой ненавистную традиционную форму правления габсбургских времен и, наконец, конечно, евреи, чьё преследование оправдывало порабощение любой беззащитной национальной группы.

С книгой на столе, раскрытой на странице с утверждением, что следует избегать войны на двух фронтах, Павел как раз помечал на карте красными чернилами и толстой линией продвижение войск союзников.

«Ваше имя!» – зарычал раздражённый учитель. – «Меттерних». (Еще с большим удовольствием Павел бы добавил, если мог: «наполовину еврей».)

У нас хватило ещё как раз времени устроить в Кёнигсварте рождественский ужин с моими родителями и Эрне. Стол накрыли на кухне за красной обтянутой бархатом ширмой, так как столовую невозможно было натопить. Эта была вынужденная мера, которая дала повод для смешанных чувств, но ничто не могло заглушить радости в этот вечер.

Павел и Эрне возвратились потом в Бамберг без меня: мне нужно было срочно поехать к врачу в Прагу, где единственно ещё работали врачи. Это должна была быть лишь краткая разлука, так как поездка в Прагу длилась обычно четыре часа.

Когда я лежала на диване в больнице и ждала врача, вдруг заревела сирена и сразу же ударила бомба. Двери и рамы соскакивали с петель, стекла летели на середину комнаты, рассыпаясь вокруг меня на мелкие кусочки. Я бросилась, хватая обувь и сумку, в коридор, который уже был тоже полон обломков и осколков стекла. Сёстры выносили из палат только что прооперированных. Я подавила в себе желание бежать – что хотели сделать мои ноги помимо моей воли – и помогла отнести людей в подвал. Бомбоубежище наполнялось перевязанными ранеными и больными: в госпиталь было прямое попадание. Я думаю, что, несмотря на частую воздушную тревогу, это был единственный раз, когда Прагу бомбили.

Три ночи, проведённых мною в гостинице «Алкрон», я находилась в бомбоубежище, и каждый раз я сидела на ящике рядом с известным венским актером Нейгебауэром. Он рассказывал мне интереснейшие истории о своём полном приключений, но весёлом возвращении из русского плена после Первой мировой войны, где он был попеременно няней, поваром и бог знает ещё кем во время своего долгого пути через Сибирь. В настоящее время он играл полицейского инспектора в одной детективной пьесе и считал психологически верным, что его герой относится к убийце по-отцовски – понимающе. Однажды к нему подошёл гестаповец высокого ранга и сказал ему с признательностью: «Это хорошая идея – так изобразить полицейского. Я собираюсь сам использовать ваш опыт». – «Вы можете себе представить, – сказал Нейгебауэр, – у „них“ всё идёт в дело. Я никогда не буду больше играть эту роль!».

4

Когда я возвратилась в Кёнигсварт, позвонил Павел. Весь штаб в Бамберге был расформирован. Он находился с фон Брауном на пути в Людвигслуст в Мекленбурге, а Эрне был переведён в Югославию.

Как раз тогда, когда они уезжали из Бамберга, начался сильнейший воздушный налёт. Павел залез под мраморный стол на привокзальной площади, и когда он посмел оттуда высунуться, то ему показалось, что вокзал исчез, дома вокруг словно сдули, а поезд с военным снаряжением, стоящий на запасном пути, взорвался и горел убийственным фейерверком.

Встав на ноги, Павел и оставшиеся с ним солдаты побежали к обломкам зданий, чтобы помочь раскопать людей. Павел перебросил через плечо маленькое тельце ребёнка без сознания. Он ещё не вышел из развалин, как детские кулачки забили по его спине, и он услышал голосок: «Господин лейтенант, господин лейтенант, это были большие бомбы?» – «Самые большие», – ответил он, ставя малыша на ноги и отряхивая с него пыль. «Там лежит ещё мой брат». Действительно, между двумя большими каменными обломками был зажат, лёжа, как в гробу, второй ребёнок. Они быстро освободили его, и оба мальчика, взявшись за руки, быстро побежали искать свою мать, которая пошла в город за покупками.

Но теперь Павлу надо было попытаться пробиться в Людвигслуст – опасное намерение, так как это место было далеко на севере. Конец войны был уже близок: русские продвигались намного быстрее, чем непонятно почему неспешные союзники на Западе. Если бы Павел попал в советский плен, было бы важно знать, для того чтобы ему помочь, какое армейское соединение взяло его.

Я решила ехать вслед за ним. Чтобы проститься со мной, во двор, где уже меня ждали лошади, пришли мои родители. Для них было трудно оставаться здесь, в тылу, бездеятельно, в то время как мы подвергали себя опасностям, где бы ни находились.

Руки папа дрожали, когда он повесил мне на шею свою иконку с ангелом-хранителем, которую он всегда носил с собой, но оба они, он и мама, как всегда, скрывали свои глубочайшие чувства. Весной 1945 года время неслось со смертельной скоростью, и казалось сомнительным, что Павел или я когда-нибудь снова возвратимся в Кёнигсварт.

С опозданием на одну тысячу пятьсот семьдесят одну минуту, медленно вырисовываясь в утреннем тумане, пыхтя и кряхтя, поезд «Нюрнберг-Берлин» прибывал на вокзал города Эгер: «Внимание! Внимание! Всем отойти от перрона!» Бурлящая человеческая толпа, в большинстве дети и женщины, кинулась навстречу поезду, чтобы как-то занять место. Закутанные в последнюю теплую одежду, которая у них ещё оставалась, они бежали, стеснённые в движении коробками или набитыми чемоданами, которые часто были перевязаны только верёвками. Непричёсанные, грязные, отчаявшиеся, они грубо ругались.

Был шестой год войны, который они выносили на своих плечах. Среди них не было ни одного, кто бы не потерял брата, мужа или жениха, часто ребенка и почти всегда всё, что они когда-то имели.

У них остались только эти несчастные узлы, которые они повсюду таскали с собой.

Это был третий, четвертый или, может быть, шестой поезд, в который они пытались сесть или влезть, – в какой-нибудь поезд в направлении на север. У них были причины, вынуждавшие их к этой поездке: например, вывезти ребёнка из разбомблённого города; встретить члена семьи, приехавшего с фронта в отпуск; забрать что-то важное или спасти что-либо ещё оставшееся из имущества от самого последнего удара. Некоторые пытались пробраться к себе на родину с намерением «быть дома, где я родился», – как будто бы родные стены могли их лучше защитить.

Многих день и ночь глодала мысль, что уже в течение недель и месяцев они не получают известий с фронта. Если были бы дома, то возвратившийся домой солдат знал бы по крайней мере, где находятся его родственники. У многих едва ли оставались ещё силы на что-либо другое, кроме как на боевой инстинкт самосохранения.

И вот наконец столь желанный поезд остановился в клубах пара. Громкий свисток и: «Отступить – на-а-а-а-зад!».

Глубокий вздох, потом по толпе на перроне прошёл ропот, но все было уже, как всегда, переполнено, а тут толпились ещё сотни и сотни, которые тоже хотели ехать.

«Вот, бери её чемодан. Пойдемте с нами, мы сейчас найдём места. Не в пассажирском вагоне, а в заднем – в вагоне для скота», – меня вовлекли в середину толкающейся, пробивающейся сквозь толпу группы очень молоденьких парней, которые были одеты в непонятные разномастные военные формы. Ясные, чёткие приказы исходили от немного более старшего унтер-офицера: «Пять спереди, пять сзади, берите её в середину!».

В миг они подняли меня в вагон. Мы были в поезде, а он уже пришёл в движение. Постепенно мы устроились. Я сидела на своём поставленном поперек чемодане, прислонившись к стене вагона. Мои спутники растянулись на соломе.

«Вагон для скота гораздо надёжнее при воздушных налетах. Он сделан из стали, в нём нет окон, только сдвигающаяся дверь», – объяснил мне главный. «Значит, хорошо защищает от бомб?» – «Нет, от пулеметов. Для лётчиков союзных войск обстрел поездов является спортом». – «Куда же вы едете?» – спросила я. Унтер-офицер объяснил мне, что его подразделение состоит из мальчишек, которые в качестве наказания за какой-нибудь проступок, обычно за неразрешённое удаление от расположения своей части, переводились сюда, и вот, их отправляют теперь на самую переднюю линию фронта. «Мне отдан приказ: доставить этих парней в Берлин, сунуть им в руки противотанковые гранаты и бросить их против русских, которые наступают на Берлин. Ребята ещё никогда не видели неприятеля. У них нет ни малейшей воинской выучки. Это убийство детей, чистое убийство!», – эти открытые слова сразу же сделали нас друзьями.

Несколько часов спустя резко заскрипели тормоза, все полетели друг на друга. Мы отодвинули дверь и увидели вокруг нас поля. Уже раздавался поблизости вой сирен, грохот орудий и глухие удары взрывающихся бомб.

Некоторые пассажиры вышли из поезда, но большинство осталось на своих местах из страха потерять их; они слишком устали, чтобы ещё раз начинать за них борьбу.

Потом мы покатились дальше в направлении на город Хоф.

«Всем выходить», – раздалась команда. Вокзал был словно по колено срезан и дымился в серой пелене, а здания и предметы горели в исчезающем дневном свете.

После короткого разговора с дежурным по вокзалу, мундир которого был покрыт пылью, но сам он ещё в форменной красной фуражке, мой новый друг взял дело в свои руки: «Всем выйти! Ты понесешь её чемодан. Кругом – марш!». Я топала за ними в направлении сильно разрушенной гостиницы. Одна боковая пристройка была ещё цела. Мальчики помогли мне устроиться, принесли воды и плоское эмалированное блюдо. Они помылись и побрились – хотя, собственно, ещё едва ли что было сбривать, – сдвинули вместе несколько столов и достали из своих вещевых мешков съестные припасы. Перед жестяными тарелками они выставили фотографии своих подруг. Я приняла также участие в трапезе, выставив на общий стол ветчину и драгоценное свиное сало. Никто не разговаривал, было слышно только, как все жуют. Потом позади стола составили вместе четыре стула, на которые я могла лечь, чтобы отдохнуть. Остальные растянулись на полу. Был поставлен будильник, и вскоре раздался громкий храп. В те дни все научились сразу же засыпать – в любом положении и в любое время.

Но вот раздался пронзительный звонок будильника. Мы встали, встречая серое утро.

Пути за ночь были восстановлены, мы снова забрались в свой вагон для скота и тряслись в нём дальше, три дня и три ночи, преодолевая расстояние, которое обычно поезд проезжает за шесть или восемь часов. Наконец мы прибыли в Берлин, на вокзал Анхальт.

Как изменился город! Когда я видела Берлин в последний раз, были разрушены почти все кварталы. Но теперь вообще больше ничего не осталось. Вместо домов – пустота, воздух и свет. Огромные пространства казались съёжившимися. Скелеты домов, тянувшиеся на многие квадратные километры, были взорваны в целях безопасности, и бывшие улицы стали горами обломков и пепла. «Лунный пейзаж» – называли это люди. Но не было времени думать о домах и городах: вся забота была о людях.

Мы вышли из поезда и растворились в толпе ожидающих. Куда отправлялись теперь мои попутчики? Мы расстались с большой сердечностью и с мыслью, что никогда больше не увидимся. Вокруг нас тоже происходило какое-то всеобщее прощание, хотя люди уезжали из этого безутешного, разрушенного города в другой.

Я совсем сникла, когда осталась одна на перроне, сидя на своём чемодане и обдумывая следующие шаги.

«Что вы здесь делаете?», – наклонившись надо мной, стоял барон Юкскюлль, знакомый по дипломатическим приёмам из того, другого Берлина: волосы, тронутые сединой, монокль в глазу, в высшей степени элегантный в своей штабной форме. «Я и сама точно не знаю». – «Пойдёмте, я помогу вам».

Его водитель – у него был ещё и водитель! – взял мой чемодан, и мы поехали к гостинице «Адлон», от которой остался лишь один этаж, окружённый стеной. Внушительный швейцар всё ещё был в своей роскошной форме, хоть она и была запятнана и тут и там заштопана. Казалось, он стоял здесь, на своем посту, несмотря на все воздушные налёты, и исчез бы только вместе с окончательным разрушением гостиницы.

Чётко и по-деловому барон Юкскюлль сказал мне: «Пока вы умываетесь и завтракаете, я сообщу вашему мужу в Людвигслуст о вашем прибытии, так чтобы он мог вас встретить. Затем я посажу вас в поезд на Людвигслуст».

В умывальной комнате вода текла тоненькой струйкой в лопнувшую раковину. Мыло, сухое и полное песка, было серо-жёлтого цвета. Интересно было бы узнать: из чего оно сделано? Ходили слухи, что для изготовления мыла использовался человеческий жир. Трудно было в это поверить, но нацисты были на всё способны!

Зеркало было надтреснуто. Я причесалась, и, когда увидела своё лицо в зеркале, переутомлённое и серое, это меня встряхнуло, и я попробовала взбодриться. Возвратясь в неосвещённый зал гостиницы, я села за столик, и дежурный принёс мне чашку слабо заваренного чая, подогретого им в маленькой мисочке. Это был, собственно, не чай, и он был не очень теплым, но человек так старался сделать для меня что-то приятное – он даже положил мне на тарелку сухарик, который от сухости уже совсем раскрошился.

Пока я сидела и ждала, вспоминала, как иначе здесь всё выглядело совсем недавно, – но мне казалось, что с тех пор прошла целая эпоха, а не каких-то шесть лет. Вестибюль сверкал тогда позолоченным мрамором и безвкусным великолепием, когда июльской ночью 1939 года Альберт Эльц и я появились здесь после ужина во французском посольстве и руководство могущественной партии гордо прошествовало мимо нас: Гитлер, Геринг, Геббельс и другие бонзы. А те ряды высоких роботоподобных эсэсовцев: сколько из них лежат теперь закопанными под русским снегом?!

После тех дней 1939 года большой зал «Адлона» был обычно наполнен суетой самовлюбленных партийных деятелей, которые были опьянены властью и безумием создать «тысячелетний рейх». Но несмотря на их присутствие здесь и присутствие гестапо, этот зал был удобным местом встреч и для людей, настроенных иначе, – так, и Павел, и Джоржио Чини сидели здесь вместе после неудачного покушения 20 июля, около восьми месяцев назад. Даже и это, казалось, произошло за несколько десятилетий до сегодняшнего. Зал с тех пор ещё более пострадал: окна были закрыты картоном или деревом, штукатурка отлетела, через щели струилась пыль, а всё здание неумолимо приближалось к полному разрушению.

Гостиница «Бристоль» находилась немного дальше вниз по Унтерден-Линден. Хотя она тоже давно была разрушена, но всё, что от неё осталось, было убрано совсем недавно. Все сгоревшие кучи обломков были проверены, и то, что в них найдено – из железа или дерева, – было рассортировано. Во время этой работы совершенно случайно наткнулись на сейф, который был встроен в стену комнаты, занимаемой Гёрделером. Как бургомистр Кёнигсберга, а затем и Лейпцига (и как один из руководителей заговора), он обычно останавливался в гостинице «Бристоль». Гестапо вскрыло сейф и обнаружило много слегка опалённых бумаг, среди них большое количество списков с именами!

Число казнённых по делу 20 июля не имело конца. Всё увеличивающееся количество злодеяний эсэсовцев порождало уже своевольную тиранию, напоминающую обезумевшую машину. Казалось несбыточной мечтой, что когда-нибудь можно будет жить при правительстве, которое основывалось бы в своих действиях на десяти заповедях. Молва шла, что Гитлер приказывал снимать на кинопленку предсмертные муки своих жертв, чтобы потом, глядя на них, наслаждаться. Говорят, что при этих просмотрах некоторые из присутствующих офицеров находили в себе мужество встать и уйти.

Барон фон Юкскюлль скоро вернулся. Он сделал все необходимое, чтобы связаться с полком Павла, и мы сразу поехали на вокзал Лертер, чтобы попытаться найти поезд, отправляющийся на север. Миф, поддерживаемый правительством, о том, что в заговоре против Гитлера была замешана только небольшая группа офицеров, позволял, кажется, тем из них, кто имел высокие чины, передвигаться довольно открыто и свободно – до тех пор пока они не попадали под подозрение.

Мы ехали к вокзалу по пустынным улицам мимо куч обломков и руин, возвышавшихся, как огромные сталагмиты. Сутолоки и неразберихи здесь было ещё больше, чем где-нибудь. Поезд, на котором я должна была ехать, уже прибыл, он был с одной стороны насквозь продырявлен автоматными очередями вражеских лётчиков, совершающих бреющие полеты. Из вагонов выносили на носилках окровавленных раненых. На бешеной скорости подъезжали к вокзалу одна за другой машины скорой помощи с ревущими сиренами. Мимо нас пробегали люди с лицами, полными страха. Купе, особенно сильно залитые кровью, окатывали водой из ведер.

«Вам нельзя садиться в этот поезд», – с ужасом проговорил барон Юкскюлль. Но я подумала: даже союзникам покажется, вероятно, расточительным обстреливать во второй раз тот же самый участок пути за столь короткий промежуток времени, поэтому, скорее всего, именно этот поезд надежнее, чем какой-нибудь другой.

Мы отыскали в конце состава относительно исправный пустой вагон. Я взобралась в него, и поезд почти тотчас же отправился. Впервые за всю войну я сидела одна в купе.

Людвигслуст. Вокзал выглядел как рухнувший карточный дом, тут и там дымились кучи досок; казалось, что этой ночью здесь произошла катастрофа. Среди обломков и руин выделялась высокая фигура.

В жёлтом шёлковом шейном платке с рисунком из голов лошадей, который придавал его тесно прилегающей кавалерийской шинели что-то невоенное, беззаботно среди развалин стоял Павел, словно пришелец с другой планеты.

Какой счастливый миг! Всё было забыто, на какое-то время мы считали себя неуязвимыми.

Офицеры были размещены в мрачной гостинице в центре этого разрушенного маленького городка. Он казался таким побитым, как боксер, перед тем как упасть на землю, но чудом стоявший ещё на своих некрепких ногах. Сквозь тонкие стены можно было слышать всех и каждого – всё, что происходило во всех помещениях в одно и то же время.

После ужина мы сидели в прокуренной задней комнате и играли с несколькими друзьями Павла в карты.

Мы постоянно производили мысленный отбор среди окружающих. Здесь слово, там замечание – и уже знал, кому можно доверять, а кому нет. Кто молчал о заговоре 20 июля, кто отпускал в его адрес презрительное замечание – этого было достаточно, чтобы понять, с кем имеешь дело.

Сообщения о том, что действительно происходило, поступали со всех сторон: их приносили с собой беженцы, рассказывали сами очевидцы, новости передавались друг другу, как электрические искры. Никакая цензура не могла их удержать. Мы узнали, что под Данцигом, где отступающая армия пыталась защитить эвакуируемое население от нашествия противника, бушевали смертельные бои. Отвратительная погода увеличила страдания. Резкий переход от жестокого холода к оттепели в одну ночь привёл к тому, что тысячи людей, которые бежали от русских с помощью всевозможных средств передвижения вдоль побережья Балтийского моря, попали в ледовые трещины и утонули.

Пароход, который перевозил беженцев – бывший туристический, – недалеко от Данцига был потоплен советской подводной лодкой. Он потонул с тысячами людей на борту, по большей части женщинами и детьми.

Советская армия продвигалась быстрыми шагами; уже Штеттин был окружён и получил поэтому от пропаганды гордое имя крепость, что ни в коей мере не соответствовало тому, что город был бы способен держать оборону.

Лётчики союзников летали сотнями через Людвигслуст громить Берлин.

Постоянно сирены взывали в убежища, но укрытия были и без того переполнены и ненадежны.

Вдруг пришло пугающее сообщение, что Павел должен быть переведён в Штеттин, находившийся почти в полном окружении. Это означало, что он определённо попадёт в руки Советов, если вообще останется в живых при взятии города. После стольких разлук, из которых каждая могла быть прощанием навечно, эта казалась особенно ужасной. «Я его никогда больше не увижу», – проносилось в моём сознании, слова стучали, как удар молотка.

Командующего генерала в Штеттине звали Хёрнляйн, нацист, как я узнала к своему ужасу. Я умоляла Павла по возможности не быть с ним в хороших отношениях, чтобы у Хёрнляйна не появилось соблазна взять его в свой штаб.

Павел пошёл, а я стояла у окна и долго смотрела ему вслед, глядя, как он все дальше и дальше удалялся.

Убитая, замёрзшая и голодная, я пыталась проспать время. Ночью товарищи Павла клали маленькие пакетики с хлебом и колбасой на коврик у моей двери. Они знали, что мы не получаем никаких продуктов питания, так как мы, люди из деревни, должны были кормить себя сами; если даже мы и находились на расстоянии сотен километров от дома и хозяйства, это оставалось всё равно так. Это означало: никакого масла, никаких яиц, ни хлебных, ни мясных карточек. Чем можно было питаться? Самое большее – можно было съесть в ресторане отвратительную смесь под названием «Grutze» – своего рода корм для кур или свиней, единственное доступное блюдо в меню. Но люди вокруг меня свирепо шипели, когда я оставляла нетронутой эту еду. Здесь, в Людвигслусте, ко мне и без того придирались, отпускали грубые замечания, даже если я была и без всякой косметики, без маникюра, то всё-равно вызывала чувство раздражения и зависти у толпы.

Мною овладело отчаяние, которое подавляло всякую инициативу. В последующие дни у меня едва хватало сил вставать и одеваться – по меньшей мере только затем, чтобы снова, измученной, лечь в постель.

Но однажды в мою дверь постучали. Я лежала, свернувшись калачиком, одетая, под пуховым одеялом, чтобы согреться.

В комнату вошли три незнакомых молодых женщины. Это были Тёра Мекленбург, её сестра и её невестка. Кто-то позвонил им откуда-то, чтобы сообщить, что мы находимся в Людвигслусте, и просил узнать, всё ли у нас в порядке.

Они сразу же взяли меня с собой, чтобы я жила у них в их огромном мекленбургском замке на окраине города. Какие там были толстые, прочные стены, а вокруг великолепные леса для прогулок! На случай если бы случилось невероятное и Павел бы возвратился сюда, мы оставили для него везде записки о моём месте пребывания: в полку, у наших товарищей и в захудалой, ветхой гостинице.

Я решилась переждать конец войны здесь, на севере. Доброта и сердечное гостеприимство моих новых друзей облегчили мне это и смягчили мою подспудную, вечно грызущую меня тревогу о Павле.

Жестокая зима медленно отступала. Мы часто лежали на крыше, греясь на солнце, под защитой огромных дымовых труб, и наблюдали за самолетами союзников, которые ежедневно пролетали над нами в направлении на Берлин, который теперь уже бомбили ежедневно. Пролетая, они освещали небо, которое выглядело от этого, как поражённое оспой.

Я совершала длинные прогулки со старым великим герцогом Мекленбургским, чья русская мать, великая княгиня Анастасия Михайловна, была подругой юности моей бабушки Вяземской. Он рассказывал мне истории русской старины, но казался близоруким в отношении способов действия нацистов в настоящем.

К этому надо, правда, добавить, что его предки ещё никогда не были вынуждены жить при разбойничьем правительстве или служить ему. Для него Гитлер был законно выбранным, и так как кайзера больше не было, то следовало служить той власти, которая сейчас существовала. Родовое чувство ответственности предписывало ему также «быть при сём». Что к власти пришли преступники, они, кажется, так никогда и не поняли; так, в доме не допускалось ни прослушивания запрещённых радиостанций союзников, ни критики политики или правительства: «Отечество в опасности, и каждый должен был постоять за него».

Великая герцогиня была урождённой принцессой Ганноверской; она говорила, как и многие в её семье, спотыкаясь и проглатывая звуки из-за смущения и искреннего стремления быть учтивой. Она была воспитана в Гмундене в Австрии и любила рассказывать о горах, на которые она часто поднималась. При ходьбе она выставляла ноги, как утка, – ставя одну ногу вправо, другую влево, как в пятую балетную позицию или в старомодном стиле альпинистов.

На рассвете по дворцовой площади проходили части иностранных новобранцев. Молодыми весёлыми голосами они пели странно звучащие, похожие на мелодию чардаша, зажигательные и не по-военному звучащие песни их далеких отечеств – Венгрии и Румынии: «Huszan ezred, Huszan ezred, jaj de sok van…».

Они были призваны в армию, как и многие другие молодые люди из занятых областей, чтобы защищать чуждое им дело бесконечно далеко от дома. Найдут ли они когда-нибудь свой путь назад?

Дни проходили, и моя надежда на возвращение Павла исчезала. Больная от заботы и тревоги, я начала потихоньку обдумывать, кого бы мне найти, чтобы узнать что-либо о нём, в случае если он взят в Штеттине русскими и попал к ним в плен.

Может быть, можно было бы что-нибудь узнать через дружественные связи с союзниками в период первой победной суматохи – так, как когда-то Шуленбургу удалось освободить Радзивиллов?

Но я слишком хорошо понимала, сколь тщетна была бы тогда надежда найти Павла живым.

Однажды утром, когда я высунулась из окна, передо мной предстало удивительное зрелище: прямо подо мной, возле главного входа, был привязан конь, словно в конюшне. Стройная фигура в офицерской форме нагнулась, чтобы завязать ремень крепким узлом, затем перебросила стремена через седло, потянулась, и офицер посмотрел наверх…

Сердце моё остановилось, я боялась верить своим глазам, мне казалось, что я во сие. Голос пропал, и я лишь просипела: «Павел?».

Он засмеялся и помахал мне, как будто бы это была самая нормальная вещь на свете, что он вот так стоит тут, точь-в-точь как будто вовремя пришёл к завтраку с утренней поверки.

Одним махом я сбежала по лестнице. Вся герцогская семья была как раз на пути в столовую. Павла нужно было представить. Затем мы сели в противоположные углы длинного стола.

Они, конечно, радовались за меня, но тот факт, что он чудом вернулся из Штеттина, едва ли обсуждался; это было для них лишь незначительным происшествием в связи с общим провалом на фронте.

Для них мир изменился не вдруг.

Павел же, как я и опасалась этого, имел наилучшие отношения с нацистским командиром в Штеттине, который спросил его однажды: «Вы же владелец замка Йоганнисберг? Так давайте же попробуем найти в этом городе пару бутылок вашего вина!». Это удалось, и они пили вместе до глубокой ночи. Под конец они говорили совершенно открыто об уже потерянной войне.

«Почему же мы продолжаем воевать?» – спросил Павел. «Для меня слишком поздно перестраиваться, – просто ответил генерал Хёрнляйн. – Я обязан своей карьерой фюреру. Для вас это нечто другое. Почему вы должны умереть именно здесь? Я завтра же вас отошлю. Всё равно, – добавил он сухо, – я едва ли могу позволить себе роскошь иметь в своём штабе князя Меттерниха». Этим он намекал на чистку в армии, которая до сих пор была в полном разгаре с 20 июля прошлого года.

Позднее мы узнали, к нашему облегчению, что этому порядочному человеку удалось пробиться с боями на Запад.

Павел тоже переехал во дворец и каждое утро являлся в свой полк, расположенный в Людвигслусте, так как из-за своих больных лёгких он всё ещё был небоеспособен. Наступила Пасха; герцог подарил мне русское пасхальное яйцо из золота и эмали, которое принадлежало его матери. При этом он сказал: «Носите его и вспоминайте меня в более счастливые дни».

Замок находился на окраине слегка разрушенного города и с одной стороны был отгорожен высокими деревьями, которые только начали зеленеть. На другой стороне перед входом в него простиралась широкая площадь, где раньше, вероятно, проходили парады войск в миниатюре. Сейчас же по площади устремлялся неизвестно куда нескончаемый поток жалких беженцев из Померании и Восточной Пруссии. Деревенские повозки и телеги, запряжённые отощавшими лошадьми, с трудом тащили набитые доверху последними домашними пожитками грузы, а также стариков и детей, сидящих на них ещё сверху; управляли ими женщины, чьи мужья боролись ещё на фронте, или погибли, или пропали без вести.

Когда жители Людвигслуста видели этот печальный поток, тянувшийся мимо дверей их домов, им казалось немыслимым, что подобная судьба могла бы быть уготована и им и что совсем через немного дней и они должны будут покинуть свои уютные дома и отправиться в неизвестное.

Мы пробовали убедить наших хозяев переправить семейные ценности на Запад, пока это ещё было возможно, так как окончательный провал фронта был уже необратим.

«Но Берлин ведь, очевидно, отойдет в руки западных союзников», – протестовали они шепотом: даже сейчас они не осмеливались громко сомневаться в окончательной победе. Они жили так далеко от реальности, оставались такими доброверами. Сообщения о концентрационных лагерях, казалось, никогда не доходили до них.

У нас снова появилась надежда, когда колонны белых автомашин из Швеции со знаками Красного Креста, или «белые мыши», как их называли, появились на дворцовой площади. Сначала они пришли на помощь только жителям скандинавских стран, узникам концентрационных лагерей, но мы утешали себя мыслью, что скоро они смогут помогать и другим. Это был, во всяком случае, первый знак помощи извне.

Аннемари Бисмарк, шведская жена Отто, появилась здесь однажды с одной из этих машин и оставила машину прямо у главного входа. Аннемари была похожа на нарцисс и очаровала всех своим шведским акцентом. Она опустилась в низком reverence перед нашими хозяевами и рассказала потом совершенно без прикрас и по-деловому о положении дел в лагерях…

Ужас в глазах слушателей. Эта неожиданная неотвратимая встреча со страшной действительностью, надеялись мы, встряхнёт наших хозяев и заставит их принять быстрые решения, касающиеся их самих. Но, казалось, они даже не почувствовали, в каком мы были напряжении, готовые немедленно уехать.

Однажды утром мы оба проснулись с температурой и распухшим горлом.

Приглашённый врач в спешке установил у нас дифтерию и сделал нам довольно неприятные уколы. Павел поднялся с трудом, чтобы сказать в полку, что он болен.

Через час он уже вернулся, держа в руках совершенно неожиданный документ: приказом Гитлера он был уволен из армии.

С этого момента, несмотря на температуру и физическую слабость, мы забыли о нашей болезни. Истолкованный как унижение, этот приказ был воспринят нами исключительно как божественный подарок. Он являлся дополнением к «принц-указу» Гитлера, мерой против того, что Геббельс называл «рекламной смертью». Он вышел недостаточно рано, чтобы избавить Павла от русского фронта, но ещё своевременно, чтобы сохранить его от плена.

Чтобы приказ вступил в действие, он должен был быть утверждён местной военной комендатурой, которая находилась в окружённом городе Эгер, недалеко от Кёнигсварта.

Времени было очень мало, так как Советы приближались с востока, союзники с запада, а нам нужно было, чтобы попасть домой, пересечь всю Германию с севера на юг.

Не обращая внимания на высокую температуру, я вскочила с кровати и моментально уложила наши немногочисленные вещи. Мы не решались обнять наших хозяев из-за боязни заразить их, но мы помахали им на прощание с глубокой благодарностью и высказали им ещё раз наши предостережения – уезжать, пока это ещё было возможно.

Наши предостережения были напрасными. Когда Советы вошли в город, они разграбили дворец, а среднего сына хозяев, который остался с ними, они отправили в трудовой лагерь на три года.

Не глядя на расписание, мы сели в первый же поезд, который шёл от Людвигслуста в Берлин. Как всегда, над нашими головами раздавался рёв самолетов, но мы были одержимы лишь одной мыслью: мы едем домой.

В Берлине поезд проверил воинский патруль, – искали дезертиров. Они не могли обнаружить в нашем приказе ничего подозрительного, но зато вдруг объявили, что мне, как гражданскому лицу, нельзя ехать вместе с солдатами; поэтому мы вынуждены были расстаться, хотя все поезда были одинаково переполнены военными и гражданскими; видимо, нельзя было только ехать вместе.

Последний совет Павла был таким: «Жди меня в Праге. Я приеду вслед за тобой ночным поездом».

Итак, я поехала опять одна, как всегда, в поезде набитом пассажирами, которые почти сидели друг на друге.

Проходили бесконечные часы, мы медленно, рывками ехали на юг с постоянными остановками, часто в сопровождении рёва сирен, который доносился до нас с недалекого расстояния.

Вдруг во всём поезде воцарилась мёртвая тишина: мы въехали в Дрезден.

Каждый слышал, что Дрезден недавно жестоко разрушен. Со скоростью черепахи поезд полз по совершенно разрушенному городу, казалось бы, сметённому с лица земли. Все сгрудились у окон и с ужасом, молча, с лицами, мокрыми от слёз, смотрели на мертвый Дрезден. Ни одного дома не осталось в этом великолепном городе, в этой несравненной европейской жемчужине – ничего, кроме бесформенных огромных холмов из земли, обломков, руин или трупов!

Тут и там уходили в свинцовое небо стальные остовы бывших церквей – всё, что осталось от церковных башен, придававших ранее такой неповторимый облик городу.

В час воздушного налёта в Дрездене на пути с востока находились тысячи беженцев; сейчас не было видно ни одной живой души; повсюду возвышались подозрительно выглядевшие кучи: что это было? Повозки, лошади, трупы?

Понадобилось приблизительно полчаса, чтобы медленно проехать мимо этой картины апокалипсиса: казалось, не было здесь ничего целого, кроме рельсов, по которым мы ехали. Вероятно, налёты имели своей целью прежде всего разрушить транспорт, средства связи. Исход войны был уже всё равно предрешён. Какой же смысл могли иметь тогда эти налёты, если они даже не могли нарушить железнодорожное сообщение?

Не слышно было ни слова, ни смеха, когда мы поехали дальше в направлении на Прагу. Свинцовая, гнетущая усталость охватила всех нас.

В Праге мне удалось остановиться в гостинице «Алкрон», как раньше. Казалось, что это было последнее место, где можно было получить горячую ванну. Я сняла только жакет и юбку и полуодетая опустилась в горячую воду, так как всё, что на мне было, казалось мне невыносимо грязным. Потом я бросилась в постель, но была настолько переутомлена, что пролежала всю ночь в полубессознательном состоянии и лишь с благодарностью ощущала прохладную гладкость льняных простынь.

Когда наступило утро, я попыталась дозвониться до Мисси в Вену, так как очень беспокоилась за неё и не знала, удастся ли ей покинуть город раньше, чем придут Советы. Было известно, что налёты на Вену в последнее время усилились, и, хотя Мисси не страдала отсутствием мужества, многочисленные бомбардировки в Берлине сильно расстроили её нервы.

Если бы только она раньше выехала из Вены! Но какое-то необъяснимое чувство удержало её. Хотя мы все страстно ждали конца войны, в нас возникла своего рода жажда, даже страсть отправляться в места наивысшей опасности, жить на волосок от неё, так что мысль о том, что находишься далеко от главных событий, где-то в безопасности, стала почти невыносимой. Вероятно, военнопленные страдали больше всего от этого чувства оторванности от мира. «Разговоры с Веной невозможны», – сказал в трубке равнодушный голос. Я прекратила звонить и снова помчалась на вокзал. Хотя поезда и прибывали с севера, но среди пассажиров не было видно Павла. Часами я ждала прибывающие поезда, так как передвижение по железной дороге должно было скоро прекратиться – приближались части Красной армии. Потом пришёл последний поезд, который отправлялся в Вену. Я попросила одного из пассажиров передать Мисси весточку от меня.

Наконец появился Павел, который с трудом прокладывал себе путь через толпы людей, слишком измученный, чтобы разговаривать. Но горячая ванна и обманчиво мирная атмосфера города на какое-то время взбодрили нас. В ресторанах, в трамваях, на улицах листали русские словари: плохой знак, так как на Западе люди листали английские. Несмотря на это, здесь, в Праге, не было ещё никаких недружественных проявлений, хотя Павел, как и раньше, носил кавалерийский военный мундир. Местные жители, правда, посматривали на него, но тут же отводили взгляды в знак того, что их путь в будущее будет иным, чем наш. Кроме этого, не чувствовалось никакой раздражительности.

Становилось лишь страшно думать о беспощадном пробуждении этой страны.

5

На вокзале в Пльзене нас встретил автомобиль, работавший на древесном газе; он довёз нас до находившегося в 30 километрах отсюда Пласса, где Павел дал последние распоряжения нашим людям. Мы хотели им сказать, что прежде всего они должны поехать в Кёнигсварт, чтобы помочь там служащим из Эгерланда.

Жители обоих поместий хорошо знали друг друга по прежним совместным делам. Мы опасались, что в немецкоязычной местности, в Судетах, после конца войны могут произойти некоторые изменения, в то время как наши чешские служащие, которые из поколения в поколение служили в доме и никогда не имели ничего общего с наци, могли бы, может быть, помочь сейчас другим.

Из Пласса мы поехали в Кёнигсварт и увидели, что мои родители не уехали в Баден-Баден, как мы надеялись. Хотя они были бы там в безопасности, они не могли на это решиться из страха потерять с нами связь. Прежде всего Павел занялся своими увольнительными документами, чтобы снова стать гражданским.

Мы застали наш дом занятым подразделением СС с их необычным имуществом, состоявшим из гор багажа – в основном награбленное добро – и огромного количества военного снаряжения и оружия. Удивительным образом наши комнаты остались нетронутыми, зато на лужайке перед домом они выставили пушку, а во дворе – гаубицу.

Я попыталась поговорить с их командиром: «Дом полон беженцев, всё женщины и дети; его защита невозможна, но если вы оставите свои орудия там, где они сейчас, то дом будет определённо разрушен». Его лаконичный ответ звучал так: «Другие тоже потеряли свои дома, теперь ваша очередь».

Было лучше для Павла не связываться с этими людьми, так как повлиять на них было невозможно.

Ночью они вломились в домашнюю церковь и украли свечи. В течение дня ходили в поисках белых флагов, которые люди подготовили у себя в домах для сдачи. Там, где эсэсовцы находили белый флаг, они тут же на месте расстреливали хозяина дома. Вооруженные до зубов, они вели себя, как во вражеской стране.

Американцы под командованием генерала Паттона до Эгера ещё не дошли. Но гром орудий мы могли ясно слышать, а ночами разрывы снарядов освещали небо, как роскошный, но жуткий фейерверк. Павел и я все время выходили в парк, пытаясь определить, насколько приблизилась армия. Но нет! Они оставались там, где они были, все на том же отдалении от нас, хотя нигде больше не было никакого сопротивления.

Советы же продвигались быстро и занимали один город за другим. Об обороне не было больше и речи, казалось, что её и не планировали. Ходили слухи о зверствах в Карлсбаде, об изнасилованиях и разграбленных домах. Мы отправили мама с Альбертами в Мариенбад в надежде, что в объявленном открытым городе ей будет надежнее, но потом решили всё-таки забрать её оттуда.

Следуя совету папа, мы отправили последние запасы вина, которые ещё оставались в доме, в Мариенбад, на станцию железной дороги. Мы думали, что когда всё как-нибудь устроится, мы сможем всегда забрать эти запасы и привезти назад, в противном случае навредить они там не могли.

Приближалась русская Пасха, она была намного позже, чем католическая. Маленькая церковь в Мариенбаде выглядела, как позолоченная игрушка. Мне, как всегда, посчастливилось: где бы я ни находилась, всегда поблизости можно было найти русскую церковь. Раненые русские солдаты из армии Власова[22] организовали хор, их мощное пение наполняло церковь. Мерцающий свет свечей, отражавшийся в иконах, пыл, с которым они пели, одухотворял их молодые крестьянские лица.

Казалось непостижимым видеть их здесь поющими, чистыми и дисциплинированными, благоговейно склонившими головы, когда в это же время их земляки затопили Восточную и Среднюю Европу потоками разбоев, смертей и разрушений. Они все были ещё очень молоды и чаще всего тяжело ранены, некоторые с ампутированными конечностями, многие из них сидели в инвалидных колясках, другие опирались на костыли, палки или на плечо товарища. Они пели ангельски даже самые трудные пасхальные песнопения. После тридцатилетней антирелигиозной борьбы они ещё превосходно знали церковную службу. Белобородый священник, старый, сухой и дрожащий, окутанный облаком ладана, вел службу и кланялся перед алтарём.

Во время исповеди я испытала настоящее облегчение, когда смогла наконец вслух высказать: «Я всё больше боюсь день ото дня, и больше всего боюсь того, что нам ещё предстоит пережить. Отчаяние – это грех, но я больше не верю, что всё повернётся к лучшему. И этот страх стал ещё больше с 20 июля… Прежде всего я тревожусь за других, за тех, кого я люблю, и за тех, кто нам близок».

Священник не возражал мне, погладил по голове и сказал, когда я преклонила колени: «Мы будем вместе молиться. Мы должны постоянно, в каждый миг, быть готовы умереть; а также, что ещё хуже, чем смерть, должны уметь безропотно смотреть, если происходит страшное с самыми дорогими для нас людьми».

Если мы переживём это ужасное время, думала я, то в будущем мы будем каждый новый год принимать как подарок Бога.

Постепенно глубокие, громовые православные песнопения и молитвы вернули мне надежду и энергию.

Мы понимали, что с одной стороны к нам приближались американцы, а с другой – Советы. Возможности уйти, выхода для нас не было. Кёнигсварт был зажат между обеими армиями, а мы могли лишь молиться, чтобы американцы, которые двигались так безнадежно медленно, дошли до нас раньше.

Это время ожидания, которое мы вынуждены были проводить под одной крышей с СС, тянулось много дней.

Кроме самых близких друзей, нельзя было больше почти никому доверять. Одним из наших служащих, с которым мы до самого конца могли говорить открыто, был Лабонте, управляющий в Йоганнисберге. Но даже тайком от Курта, осторожно заперев все двери, мы слушали ночь за ночью строго запрещённые зарубежные радиостанции.

Наконец 30 апреля объявили о смерти Гитлера. «Славное поражение» было достигнуто, но как бесславно оно выглядело в действительности! Всемогущий фюрер и его возлюбленная отравились или застрелились, чтобы улизнуть от ответственности за неисчислимые, тщательно спланированные преступления. Их трупы были затем политы бензином и сожжены. Геббельс с женой умертвили всех своих невинных детей и последовали трусливому примеру Гитлера.

После того как был разожжен огонь во всем мире, главные действующие лица сотворенного зла ушли, предоставив самой себе опустошённую, растерзанную Германию.

Между тем Советы добили Берлин железным кулаком. Мы слышали, что отчаявшиеся жители, гонимые, как крысы, пытались скрыться в развалинах и в подземельях метро. Но бомбы разорвали главные водопроводные трубы, и переполненные подземные туннели были затоплены, и опять погибли тысячи людей.

Изнасилования и убийства приняли апокалипсические размеры.

Для моих родителей эта варварская лютость была непонятна: в 1815 году, когда русская армия вошла в Париж и расположилась на Елисейских Полях, любопытные жители беспрепятственно ходили между казачьими палатками. Конечно, случались и тогда отдельные злоупотребления, но никогда в прежних войнах не доходило до такого размаха безнаказанной жестокости.

Мы, как и прежде, были глубоко обеспокоены судьбой Вены, которая 13 апреля попала в руки русских. Многие из наших друзей, должно быть, оказались под властью Советов, среди них и Мисси. Мы были как на горячих углях и пытались получить точные сведения.

Как же выглядело всё на Западе?

7 марта американцы перешли Рейн у Ремагена. Это означало, что Йоганнисберг и люди там были в более надёжном положении, чем если бы главный удар фронта проходил через Майнц. Раз американцы прорвали фронт, то можно было предположить, что положение населения там было не столь уж плохим. Так, оказалось, что совет Павла – не эвакуироваться, – данный Лабонте, был правильным.

Одной из наших главных забот было спасти из всех ценных музейных коллекций в Кёнигсварте всё, что возможно, если война должна была разразиться над нами. Уничтожить собственное прошлое нам казалось неблагодарным делом. Как опекунов редких ценностей, нас охватило парализующее чувство недостаточности того, что мы могли сделать, так как мы хорошо понимали, что любое решение было бы, видимо, половинчатым.

Потом мы спрятали книгу для гостей, которая хранилась в доме поколениями и в которую были занесены многие компрометирующие имена, как, например, имена тех, кто был замешан в заговоре против Гитлера, об участии в котором никому не хотелось быть упомянутым.

Лишь сейчас, когда наш образ жизни находился под угрозой, мы поняли, какой источник внутренней силы представляло собой продолжение того, что досталось нам из глубин времени вопреки всем обстоятельствам, сохранение этого прошлого и защита культурной традиции от неумолимого гнёта нашего уравнивающего всех без разбора времени.

Одна из беженок, которые уже более двух лет жили у нас на нижнем этаже, дом которой, как и её маленький магазин в Гамбурге, был разрушен, пооткровенничала как-то со мной за несколько недель до конца войны. Она была матерью двух маленьких детей и уже в течение многих месяцев не слышала ничего о своём муже с русского фронта. Её пятнадцатилетняя дочь находилась в молодёжном лагере в Восточной Пруссии: «Она там счастлива, там нет никаких воздушных налётов, но я так долго о ней ничего не слышала… Это такая долгая поездка, и, может быть, ей не разрешат уехать… Я напишу и спрошу».

Неоднократно я пыталась её убедить оставить всё и забрать своего ребёнка. Я не смогла ей сказать, что война уже закончилась и что надо очень спешить. Она была неспособна принять какое-либо решение: привыкшая послушно выполнять приказы, она не знала, что делать, когда их больше не поступало. Теперь было уже слишком поздно. Она была больна от горя. Если бы она раньше послушалась меня! Сомневаясь в собственных словах, я пыталась её утешить: «Может быть, молодёжный лагерь эвакуировали, ещё до того как туда вошли Советы».

Две молодые украинки появились у меня однажды утром: они слышали, что я русская, и прошли долгий путь пешком, чтобы найти меня. Обе они были приведены в Германию отступающей немецкой армией и в пути выполняли различную работу. Они были родом из одной деревни, пухлые и краснощёкие, с голубыми глазами и белокурыми косами. Они преданно смотрели на меня…

«Как я могу вам помочь?» – «Мы хотели лишь поговорить с вами», – сказали они просто. Я дала им поесть и денег и добавила: «Мы, наверное, скоро тоже вынуждены будем уйти отсюда».

Не веря своим глазам, они осматривались в красивой комнате. Я не могла их оставить у себя, пока действовали ещё местные власти и дом был занят эсэсовцами.

Позднее я глубоко сожалела, что не сделала для девушек большего. Если бы я видела хоть какую-нибудь возможность спрятать их, они, может быть, могли бы бежать с нами, но я не смею и вообразить, что стало бы с ними, если бы они попали в руки своих земляков.

Когда после войны я работала в Красном Кресте, то воспоминание об этих девушках подстёгивало меня всегда и как только можно больше помогать беженцам и беззащитным.

Эсэсовцы исчезли неожиданно ночью – в южном направлении. Мы проснулись утром и обнаружили, что дом был пуст. Они взяли с собой пушку, а также наших лучших рабочих лошадей, которых запрягли для перевозки орудия. Так как русские пленные узнали, какую опасность представляет собой оставленная гаубица, они утащили её со двора и бросили в канаву.

Полная ожидания тишина опустилась над Кёнигсвартом. Но ненадолго, так как вдруг раздался мощный взрыв! Курт бросился посмотреть, вырванный из своего обычного спокойного состояния: «Это пушка, – закричал он, – СС стреляет по нам!». Русские и французские военнопленные бежали в панике в парк, где под холмом была канава, вырытая осколком, служившая нам холодильником. Так как во дворце не было подвала, мы отправились вниз и встали под круглые своды коридора, поскольку такие своды при прямом попадании обрушиваются в последнюю очередь.

Снова глухой удар и взрыв, на этот раз слева от дома. Курт, ветеран войны 1914 года, сказал успокаивающе: «Теперь будет ещё последний выстрел. У них было только три гранаты, я сам сосчитал!».

В «Руководстве по стрельбе», которое осталось у Павла со времён его обучения на курсах для унтер-офицеров, было написано буквально следующее: «Один выстрел справа, один слева, а последний в цель». Так что теперь мы были на очереди.

Он раздался без задержки с громким рёвом. Но, к счастью, они прицелились слишком высоко и попали лишь в главную дымовую трубу, которая высокой дугой отлетела, как комета, оставляя за собой обломки кирпича. Некоторое время спустя примчался во двор один из наших французов, ведя с собой наших добрых лошадей, счастливый, что отвоевал их: «Я же не мог им оставить моих животных». Мы узнали лишь сейчас, что эсэсовцы прихватили и его с собой.

К вечеру по аллее маршировала довольно потрепанная часть лётчиков в выцветших и помятых мундирах. С изысканной вежливостью командир попросил пристанища, и они заняли помещения, в которых только что были эсэсовцы, а также расположились во дворе.

Но с какой разницей к своим предшественникам! После того как офицеры убедились, что их люди хорошо устроились, они как следует почистились и навестили нас. Это были всё лётчики-асы со множеством наград – с Рыцарскими крестами и даже с так называемым «шпинатом с прибором» – дубовым венком со щитами.

У них не было больше ни капли очищенного спирта для самолётов, и они уже несколько дней шли пешком. Теперь им предстояло, по-видимому, стать арьергардом отступающих эсэсовских войск.

Всё, что у нас ещё было из еды, мы разделили с ними, даже молниеносно исчезающий коньяк «Наполеон», так что к концу это был весёлый вечер. На следующее утро они должны были идти дальше, так как вдруг начали продвижение американцы.

«До свидания! После войны мы встретимся, может быть, на ярмарке в Чикаго», – крикнул нам капитан граф Швейниц, прощаясь; он говорил шутливо, что они не обучены ничему другому, кроме как искусству высокого полёта. Они оставили нам два маленьких трактора, которые заботливо спрятали под сеном в большом сарае – на тот случай, если нам придётся бежать без оглядки. Эсэсовцы же, наоборот, украли ещё на прощание наш испанский посольский автомобиль, который мы все эти годы берегли и хранили на крайний случай.

Из неизвестного направления прибыл на вокзал в Мариенбад одинокий вагон, полностью заполненный новорождёнными младенцами, запелёнатыми и лежащими в своих колыбельках. Они лежали плотно друг к другу и отличались один от другого только маленькими ленточками с номерами, повязанными вокруг их крохотных запястий.

Другой – отсутствующий сейчас – вагон, в котором, вероятно, был обслуживающий персонал, был или разгромлен, или просто отцеплен.

Младенцев быстро доставили в военный госпиталь, но имена их родителей установить было уже невозможно. Многие умерли, ещё до того как им смогли прийти на помощь.

Какое призрачное уродство времени, этот детский вагон, – впечатляющий символ преходящности всего земного!

Мы бегали по дому и по двору, чтобы ещё успеть дать последние указания. Потом над всем опустилась невероятная тишина, и всё замерло.

Измученные, мы наконец легли спать.

6

На восходе солнца раздался стук в дверь нашей спальни. Это был Курт. «Ваше сиятельство, американцы в парке», – приветливо объявил он, словно докладывал о госте.

Мы вскочили с постелей, на ходу оделись и выбежали.

«На какой стороне дома?» – крикнул Павел. «Они уже во дворе».

Мы побежали по коридору и осторожно выглянули через закрытые ставни углового окна флигеля, в котором мы жили.

Было великолепное, благоухающее весеннее утро; роса испарялась в первых солнечных лучах, мир выглядел свежеумытым и сияющим. Во дворе стоял рододендрон, за мощными, стойкими ветвями которого тянулась дорожка вокруг дворца. Мы находились как раз в том углу, где эта дорожка сворачивала к главному фасаду. Прямо под нами ко входу подползал длинный ряд американских солдат, один за другим, все тяжеловооружённые. Оружие на изготове, в защитных военных формах, шлемы обтянуты сетками, в которые засунуты листья и ветки, вполуприсядку, равномерным шагом они подкрадывались по узкой дорожке вдоль флигеля. Мы предостерегли беженцев, которые находились внизу, не открывать ни окна, ни двери, пока всё не кончится. Но любопытство было сильнее.

Напротив нашего углового окна, на противоположной стороне средней части дома большая двойная дверь вела в музейный флигель. Сантиметр за сантиметром она медленно, скрипя, открывалась; в открытую щелку, осторожно выглядывая, высовывались друг над другом детские головы. Самые маленькие, сосущие большой палец, стояли совсем внизу; над ними, вытягивая шеи, дети побольше; светлые косы, голубоглазые, в передничках в клетку, в кожаных штанишках – все они давили на большую дверь, пока она не раскрылась.

Когда ползущие солдаты заученными бесшумными прыжками, готовые к любым неожиданностям, завернули за угол, чтобы предпринять решительный маневр, они увидели вдруг пирамиду детей с широко открытыми ртами. Какое отрезвление!

Громкий стук в большую входную дверь донесся к нам наверх. Курт вежливо открыл, в то время как мы ждали наверху на лестнице, и воинская часть, всё ещё разодетая как растения, ведомая офицером, вошла в нижний зал. Они прошли мимо Курта, а также мимо нас.

Несколько секунд – и дом нам больше не принадлежал.

Мы прошли с ними по комнатам, открывали двери, отвечали на вопросы и объясняли расположение комнат и всю топографию дворца. Вскоре мы были с ними почти на дружеской ноге и вместе обсуждали возможности их размещения. Они заняли свободные гостевые комнаты на верхнем этаже, в которых только что жили лётчики, оставили в наше распоряжение все остальные помещения и даже согласились, что уборные надо выкопать за теннисной площадкой, вне видимости.

Их тон был корректным и вежливым. Они сразу развили большую активность и уже вскоре усердно, как пчёлы, кружили во дворе и в парке.

Они были чрезвычайно удивлены той степенью чувства облегчения, какое возникло у населения от их присутствия. Советские русские были для них союзниками и хорошими друзьями, и поэтому они не могли ни понять волны паники, вызванной сообщениями об изнасилованиях и убийствах в Карлсбаде и других городах, ни верить сообщениям об этом, пока наконец, столкнувшись с фактами, не вынуждены были сами в этом убедиться.

Когда вокруг нас рухнула структура национал-социалистического государства, нам выпала роль посредников между нашим населением и новыми властями, так как сразу же со всех сторон к нам стали обращаться с просьбами и различными вопросами.

Американцы были удивлены нашими дружескими отношениями с французскими и русскими военнопленными, которые были выделены для работы во дворе и на полях.

«Вы используете здесь рабский труд», – сказал мне язвительно офицер, когда я пришла к нему за новыми указаниями для военнопленных. «Люди попросили меня говорить с вами от их имени», – возразила я холодно.

Ни один американец не владел ни единым словом какого-нибудь другого языка, кроме своего собственного, так что им не оставалось ничего другого, как принять меня в роли посредника.

Французы и русские окружили меня с недоверием и страхом. Я предостерегла русских обязательно следовать указаниям американцев и сказала, что передам их просьбы командирам. Мы опасались, что русские пленные взбунтуются, если их своевременно не удержать. В других местах они уже убежали грабить и нападать на население, чтобы заслужить прощение у приближающейся Советской армии.

У французов же было одно желание: как можно скорее попасть домой, но только не через Россию; среди них ходили слухи, что они должны быть эвакуированы через Одессу. Почему именно через Одессу, не понимал никто.

К своему ошеломлению, они теперь узнали, что их возвращение в ближайшее время не было предусмотрено: не было ни приказов, касающихся этого, ни планов их возвращения на родину.

Я попросила разрешения привезти в Кёнигсварт мама из Мариенбада, папа каждый день ходил туда пешком по десять километров. Мне сразу же выдали пропуск. Впервые мы увидели магический листок, на котором большими буквами стояло: «ТО WHOM IT MAY CONCERN» – («Кому бы это ни было предъявлено»). С этой минуты это была действительно волшебная формула «Сезам, откройся», которая сыграла огромную роль в нашей жизни.

После обеда, надев свою потертую ливрею, кучер выехал, чтобы отвезти меня. Он выбрал большое открытое ландо, и так, в скромном великолепии, мы покатили. Присутствующие американцы выстроились в парке и во дворе, а также по обе стороны дворца, чтобы сфотографировать этот выезд. Они лежали, распластавшись, на земле, становились на колени, балансировали у фонтана, усердно щёлкали затворами фотоаппаратов и восхищенно восклицали: «Как в Голливуде!».

Мы взяли эту довольно обветшавшую коляску как единственный вид транспорта, служивший нам для любых целей, но нам никогда бы не пришло в голову рассматривать её как предмет роскоши.

Мой шотландский терьер, навострив уши, сопровождал меня – мягкий и теплый. Это была, пожалуй, первая спокойная минута, какой не было у меня уже давно, – короткое время, чтобы собраться с мыслями и разобраться во многом.

Как после тяжёлой болезни, я чувствовала себя немного оглушенной, голова слегка кружилась.

Может быть, самое плохое было уже позади, так как американцы остановились здесь, а русская армия, казалось, задержалась, пусть даже и в непосредственной близости. Дом был спасен, и никто не потерпел ущерба. Днем Победы в Европе – V. Е. Day – называли американцы день немецкой капитуляции, но что означал этот день для нас? Ответ на этот вопрос был труден.

Это было также время, в которое женщины должны были действовать одни, так как союзники с самого начала подозревали каждого мужчину. Лишь женщины могли справиться с противоречивыми указаниями новой власти, а также взять на себя решение бесконечных трудных задач, в то время как мужчины должны были оставаться в тылу. Из-за этой смены ролей было нарушено основное равновесие и созданы неблагоприятные условия для обеих сторон.

С 20 июля большая часть наших друзей была или арестована, или находилась в бегах от власти. Вскоре и мы были бы тоже на очереди. К концу войны мы были окружены врагами, куда ни глянь. Сидя в карете за спиной кучера, я пала духом от охватившей меня грусти, чувства облегчения и физической слабости: мне казалось, что всё, что было позади, и то, что ещё предстояло, было больше, чем я могла вынести.

За одну ночь, как по волшебству, наступила весна. Лёгкие, как пух, ветви лиственниц окутывали леса нежно-зелёной пыльцой, клейкие почки каштанов лопались и высовывали первые сморщенные листочки, как пальчики младенцев из толстых варежек; в кустах деловито чирикали птицы.

Последняя страшная военная зима была окончательно сброшена, и я постепенно приходила в себя, в то время как коляска грохотала по глубоким канавам и рытвинам, которые мороз оставил, как шрамы. Потом колеса утопали в мягких влажных подушках мха и сосновых иголках. Мы вынырнули из высокого леса и поехали по лугам, которые зеленели под сухими травяными кочками, и лошади, выехав на песчаную дорогу на Мариенбад, пустились рысцой.

Город был наводнён американскими солдатами, которые с удивлением глядели на карету, когда мы проезжали мимо них на пути к американской комендатуре. Нам не надо было спрашивать, где она находится, так как цветные вывески (как на народном празднике) вели нас прямо туда.

Командующего офицера звали капитан Маллин. Вежливо, но твердо я попросила его о беседе и потом беспокойно ждала, пока он смог меня принять.

Это было то же самое помещение, в котором я год назад посетила крейслейтера, когда лётчики потерпели аварию над нашим лесом и разбились там. Этот человек повесился несколько дней назад в нашем лесу.

Дверь открылась: «Капитан Маллин примет вас». За столом сидел моложавый любезный совершенно не военного вида человек: «Вы русская? Не знаете ли вы случайно Долли Оболенскую?».

Она и я действительно были дружны, когда нам было по двенадцать лет. Потом нас разделила Атлантика и война.

Мне показалось, будто бы Долли протянула мне руку помощи.

Официальная беседа скоро перешла в дружеский разговор, затрагивавший многие темы, а также множество «почему?» и «зачем?», касающиеся войны, которые каждому американцу казались такими непостижимыми. Затем мы обсудили специфические трудности этой особой, вызывающей споры, области и наконец наше личное положение.

Он дал мне пропуск, с которым я без задержки могла ходить и ездить между Кёнигсвартом и Мариенбадом. Но не для Павла! Ни один мужчина в возрасте, годном для воинской службы, не имел права свободно передвигаться; на языке союзников это называлось: «Заморожен там, где он находится».

«На какой срок?» – спросила я.

Тут он доверил мне тайну: только что он встречался с советскими представителями недалеко от Мариенбада, чтобы окончательно обсудить и определить границы занятых областей.

«Где находится сейчас русская армия?» – «В десяти километрах от города». Я застыла от страха. «Приходите завтра, – пригласил он меня, – тогда я вам совершенно открыто всё скажу. У меня есть друзья – русские эмигранты, из белых, и я очень хорошо понимаю, что для вас означает близость Советов. Я не солдат, собственно, а адвокат. Я так много принял уже на свою голову, что не могу себе позволить дальнейшего превышения своих полномочий».

Затем я поехала дальше, чтобы забрать из гостиницы мама. Она была разговорчива и взволнована, а я оставалась задумчива и растеряна. Хотя она и была глубоко озабочена всеми нами и обладала несгибаемым мужеством, но после всего, что пережила, она была менее обременена материальными соображениями, чем я в моём тогдашнем положении под давлением обстоятельств.

Кёнигсварт простирался перед нами посреди полян, лесов и мирных лугов с пасущимися коровами – чуждое обрамление для находящихся там американских солдат. Повсюду висели вывески «OFF-LIMITS» («Запретная зона»).

На каждом углу стояли военные посты; они, собственно, не стояли, а полусидели на своих шлемах в форме ночных горшков и были окружены кучей детей, которых они щедро одаривали сладостями или жевательной резинкой. Другие солдаты везли через поля огромные количества белоснежного хлеба, распространяя вкусные запахи. Офицеры, одетые с иголочки, в отглаженных розовых рубашках и болотного цвета военных мундирах, давали небрежно указания. Отрывочно-военный тон им не подходил, они его и не употребляли; тем не менее царила образцовая дисциплина. Армия Паттона находилась в наилучшей форме, после того как пересекла Европу.

Если бы только они пришли немного раньше и заняли Берлин и Прагу! Вероятно, их задержал какой-то тайный договор? Мы чувствовали себя обманутыми.

А тут ещё эти дурные новости капитана Маллина! Я это сообщила лишь Павлу, чтобы не нервировать никого дома, так как в Кёнигсварте как раз только что начали снова нормально жить и улыбаться.

Совершенно неожиданно мы стали целью туризма американской армии, и нас постоянно навещали офицеры и солдаты, которые хотели осмотреть дом и музей. Один огромный техасец с удивлением осмотрел собрание оружия и воскликнул: «Эти мечи и ножи пролили много крови!». При этом он, казалось, забыл, насколько больше крови пролилось в этой войне с помощью совсем другого оружия!

Последовали бурные дни. У нас не оставалось ни единой минуты покоя для размышлений или для того, чтобы просто присесть. Ирена Альберт, которая бежала со своей матерью в Мариенбад, тоже приехала навестить нас и была счастлива находиться среди своих boys, как она называла американцев. Её лояльность была очевидна, и она, конечно, хотела принять участие в их празднике Победы в Европе – в их V. Е. Day. Американские офицеры пригласили сердечно даже нас, но Павел вежливо отказался и вместо этого послал им шампанского.

Я пошла к нашим беженкам и предостерегла их, чтобы они запирали двери, так как предстояла солдатская попойка и тогда мало ли что могло случиться.

После ужина к нам заглянули американские офицеры. Они просто хотели с нами поболтать и пытались кое-что уяснить для себя: «Почему сначала такая ожесточённая борьба, а потом эта дружественная встреча?», «Почему ненависть к евреям?», «Как могло население ничего не знать о концентрационных лагерях?». Вопросы, вопросы.

Прошло много времени после их ухода, когда по дому раздались крики и затем звуки быстрых шагов.

Курт ворвался в комнату. «Они взломали двери к женщинам», – прохрипел он.

Я сбежала вниз к маленькой двери, которой пользовались только мы, открыла её и побежала в направлении шума. В комнате стояла женщина, прижатая к стене огромного роста американским солдатом. Его позу никак нельзя было истолковать иначе: брюки были расстёгнуты, и он был без памяти пьян. В комнату вошли плачущие дети и дрожащие женщины. Испуганная, но полная гнева, я схватила его со всей силой за плечо и закричала: «Как вы смеете врываться сюда! Убирайтесь отсюда прочь!». Он повернулся, посмотрел на меня стеклянными глазами, стоя на неуверенных ногах: «Всё в порядке, мэм, я уйду. Я не хотел ничего плохого, я уйду». И он действительно ушёл!

Его такое неожиданное отступление ошеломило нас, но было приятно узнать, что американец даже в состоянии опьянения слушается резкого тона женщины, чего было бы нелегко добиться от любой другой нации.

«Кто открыл дверь?» – спросила я. Конечно, та самая женщина, к которой он потом пристал.

На следующий день я опять поехала в Мариенбад. Капитан Маллин сказал мне, что русские через три дня возьмут здесь всё в свои руки, а чехам будет поручена охрана границы. Ошеломленная, я спросила: «А ваши части?» – «Мы покидаем эту местность. И мой вам совет: уезжайте, пока ещё можно, и не в этом кабриолете, этот buggy, он слишком бросается в глаза. Я выдам вам пропуска для всех членов семьи, кроме вашего мужа. Мне необязательно знать, что он здесь, но он должен уйти отсюда! Русские будут считать преступниками всех офицеров северной армии из-за блокады Ленинграда и всех офицеров 6-й армии – из-за Сталинграда. Его бумаги об увольнении из армии, сколь бы действительными они ни были для нас, для них, вероятно, не будут значить ровным счетом ничего!».

Имелась ли для Павла вообще какая-нибудь другая возможность? Капитан Маллин подумал ещё немного и сделал такое предложение: «Я бы мог перебросить его, одетого в военную форму, через границу в Нюрнберг. Там должен состояться суд над военными преступниками. Он будет, возможно, взят под стражу, но ведь для него будет нетрудно доказать, что он невиновен. Я с полной уверенностью могу вам сказать, что смогу переправить его через границу».

Пока я обдумывала это предложение, которое хотела бы ещё взвесить вместе с Павлом, я спросила Маллина, не разрешит ли он и людям Власова бежать?

«Как я могу распознать их?» – «Я пошлю к вам русского священника, он знает их всех», – настаивала я, лихорадочно обдумывая, кого бы я могла ещё назвать.

Он выявил готовность переправить через границу и раненых из мариенбадского госпиталя, прежде всего офицеров, которые находились в большей опасности, чем рядовые, и спешнее всего заняться беженками с вокзала.

Маллин сдержал свои обещания, но он не мог знать, что власовцы будут собраны вместе и переданы в руки Советов в Линце. Вместе с казачьими дивизиями и тысячами других они были все без разбора жестоко уничтожены. Тогда нельзя было ещё предугадать, что всех русских военнопленных ждала та же участь, что и немецких офицеров, а именно: пять, десять или двадцать лет принудительных работ в сибирских лагерях.

Новость, которую я принесла в Кёнигсварт, разорвалась, как бомба. Папа, который теперь уже в третий раз оказался перед возможностью изгнания, не потерял и на сей раз своего стоического спокойствия. Он успокоил меня, сказав просто: «Факты надо принимать такими, как они есть. Никогда не надо цепляться за материальные ценности. Нужно уметь сразу же расстаться со своим имуществом».

От Павла, который, как всегда, в критических ситуациях оказывался просто неоценимым, исходили краткие ясные указания. Ещё было не решено, поедет ли он с нами или последует второму, «более надежному», предложению капитана Маллина, которое ему во всяком случае не грозило русским пленом.

Французы слышали, что мы готовимся уехать, и дали нам знать, что они охотно поехали бы с нами, так как даже для них было бы слишком опасно уходить одним. На некоторых из их товарищей уже напали по пути домой возвращающиеся на родину остарбайтеры (восточные рабочие) и убили их.

Я спустилась вниз, чтобы поговорить с Таубертами и организовать их отъезд, однако, натолкнулась на отказ и истерическое бушевание. Они показали мне капсулы с цианистым калием (вероятно, полученные от их несчастного зятя, аптекаря), которые они хотели немедленно проглотить. Я совсем потеряла голову, выбежала из комнаты, чтобы позвать Павла, который ужасно рассвирепел, – таким я видела его очень редко. Я слышала, как гремел его голос: «Если я могу всё оставить, вы можете сделать это тоже. У меня нет ни желания, ни времени хоронить вас здесь. Вы соберёте сейчас свои вещи и покинете Кёнигсварт в семь часов утра с лошадью и повозкой. Мы поговорим ещё, когда все вместе встретимся снова в Йоганнисберге».

Как ягнята, послушались они его, и об этой мелодраме никогда больше не упоминалось.

До нашего отъезда оставалось уже немного времени, а у нас было ещё столько дел! Нужно было дать последние указания. Группе из семи французов необходимо было отобрать для похода самых сильных рабочих лошадей, а остальных оставить для других наших людей.

Потом они должны были выехать в лес с главной повозкой, где они ждали бы нас утром в начале восьмого. Раньше мы не могли выехать из-за комендантского часа, curfew.

Из еды мы взяли с собой хлеб и сало, а также корм для лошадей и в качестве «неприкосновенного запаса» несколько последних бутылок коньяка «Наполеон», спрятанных в ведре. Мы раздали всем разные суммы денег и взяли для себя последние тысячные банкноты из сейфа.

«Сколько багажа мы можем взять с собой еще?» – спросила я Павла. «Каждый может взять с собой только один чемодан, – ответил он твердо. – Возможно, что и его нам придётся бросить по дороге».

Я подумала с грустью о втором, в который я упаковала самые красивые свои вещи, но уже не оставалось времени для сортировки.

Павел и папа спрятали пистолеты. Я свои драгоценности затолкнула в кожаный мешочек, который привязала под блузой, которую обнаружила в ящике шкафа, где хранилась одежда в стиле «сафари», предназначенная для охоты в Африке. Как, казалось, это было далеко… Теперь мы сами были добычей!..

Что я должна была надеть? Серую фланелевую юбку и офицерские сапоги Павла, которые в прошлом году были переделаны на меня; кроме того, я взяла с собой тёмно-синий тренировочный костюм. Ночью он может пригодиться в дороге.

Свои вечерние платья я без сожаления оставила в шкафу – когда ещё я могла бы их носить? Но я почувствовала укол в сердце, когда взглянула вдоль книжных полок: на них стояли многие мои любимцы. Я вспомнила в этот момент о том, как русский поэт Пушкин, умирая, указал на свои книги и вздохнул: «Прощайте, мои друзья».

Я взяла лишь дневник Леонтины, маленькой дочери канцлера, который я как раз читала, а также английский роман, чтобы заполнить чтением многие часы пути, предстоящие нам.

Что можно спасти из такого дома, как Кёнигсварт, наполненного прекраснейшими и драгоценными вещами и предметами, какими редко полон иной музей? Если к тому же его покидают пешком, даже не зная наверняка, перейдут ли живыми и невредимыми через границу! Как хорошо я понимала сейчас такую же растерянность моих родителей, когда они в свою очередь были вынуждены бежать из России.

Самым необходимым и важным были продукты питания, потом одежда и, наконец, красивые вещи, которые ничего больше не значили в этом ввергнутом в хаос мире. Позднее о них вздохнешь в обратной последовательности.

Музей в северном флигеле находился всё ещё в совершенном порядке. Мы думали, что если не станем трогать его коллекции и оставим их в таком же порядке, то и преемники отнесутся с уважением к их неприкосновенности. Но я колебалась, взглянув на трости для прогулок, которые имели ручки, украшенные драгоценностями. Среди них были те, которые принадлежали Наполеону и его сыну герцогу Рейхштадтскому, несчастному Орленку, другие – Александру Дюма и Меттерниху.

«Мы возьмем с собой то, что сможем нести, – настаивал Павел. – Трости останутся на своём месте». Также мы оставили и собрание монет, и великолепные камеи; нам казалось варварством взять из хорошо подобранной коллекции в витрине одну или две. Я взяла лишь кольцо королевы Марии-Антуанетты из наследства князя Кауница, а также часы Меттерниха. Павел подарил мне черное кольцо с эмалью с надписью из бриллиантов: «Je te benis» («Я благословляю тебя»), – может быть, оно принесёт нам счастье.

Глубоко надеясь, что обе удивительные библиотеки дома не будут разрушены или разграблены, я сунула ещё в свою сумочку через плечо – старый иллюстрированный манускрипт. Он был снабжён рукописными миниатюрами, а внутри него было письмо Меттерниха, написанное его элегантным, летящим почерком. В нём он описывал полные приключений поездки во время наполеоновских войн: как его доставили из горящего Кобленца вверх по Рейну в Майнц, чтобы потом вместе с другими ценными вещами отправить дальше в открытой коляске, под обстрелом неприятеля, пока всё наконец не прибыло в Кёнигсварт. Теперь он совершал эту поездку – может быть, с тем же удачным концом – в обратном направлении, на этот раз завёрнутый в линолеум, спрятанный под соломой в повозке.

Но утешало то, что канцлер понял бы наши проблемы, ведь мы были жертвами того же самого зла, против которого он тогда так ожесточенно боролся.

К вечеру пришли в гости несколько американских генералов. В сравнении со своими немецкими противниками они были удивительно молоды, но в остальном ни в чём не отличались от них: корректные, вежливые, хорошие специалисты своего дела, и всё же невероятно наивные.

У нас было немного времени, чтобы разрушить их иллюзии насчёт «дяди Джо Сталина», однако сообщения о том, что происходит за русским фронтом, заставили их кое о чем задуматься. За семь дней до этого, 5 мая, чешские «красногвардейцы» (кто бы это мог быть?) распространяли листовки с призывом «Смерть всем немцам!». Когда же существовала ещё опасность для них, они вели себя тихо, как мыши…

Мы знали, как легко можно было ложно истолковать всё, что мы рассказывали этим американцам. Но было всё же чрезвычайно важно, чтобы они поняли, какая бездна человеческого страдания разверзалась под их невинными ногами благодаря их незнанию обстоятельств. Мы попытались объяснить им – ничего не преувеличивая, чтобы они не считали наше мнение предвзятым, – сложное и поставленное под угрозу положение нашего края. В лёгкой беседе, словно невзначай касаясь этих тем, мы старались поговорить об этих проблемах, хотя на самом деле нас сжигало желание раскрыть им полную правду, и как можно скорее.

Одновременно нас грызло чувство ответственности – перед нашим намеченным бегством нужно было сделать ещё необходимые распоряжения, и многочисленные, связанные с этим заботы, мучали и угнетали нас.

Для этих офицеров, как и для их солдат, мы были не чем иным, как туристическим впечатлением в конце длинной поездки, в то время как для нас этот короткий перерыв мог означать начало конца: внутренне мы мучительно расходились.

Несмотря на это, мы добились много полезного, когда проводили военных по дому, посвятив этому несколько часов драгоценного времени: женщины-беженки, которые жили в нижнем этаже со своими детьми, должны были быть немедленно эвакуированы в свои, пусть и разрушенные, родные города Западной Германии. Что касалось Кёнигсварта, то дворец должен быть снабжен табличками с надписью «OFF-LIMITS» («ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА») и освобожден от любого заселения и поставлен под охрану, как музейная ценность. Он должен был также оставаться под американским присмотром так долго, сколько это было возможно. И хотя мы в отношении этого намерения сильно сомневались, оставалась все же надежда, что и Советы, может быть, отнесутся с пониманием к этим мерам, в том случае, если они придут сюда.

Наступила ночь, а Павел не решился, какой из двух возможностей побега он воспользуется. Если он выберет вариант с Нюрнбергом, то надо было достать его мундир, хотя даже мысль об этом ему была противна. Электричества не было уже в течение многих дней. Вооруженные свечами и спичками, мы отправились в другой конец дома к шкафу, в котором был спрятан мундир.

Маленькая, невидимая дверь ввела нас в царство Курта. На высоких полках, которые доставали до потолка, в огромных обитых мягкой тканью шкафах, которые позади стола занимали всю длину столовой, из поколения в поколение хранилось серебро. Не используемые уже в течение многих лет парадные столовые приборы позолоченной бронзы стояли на длинных столах у стены. Тут были большие зеркала в бронзовых рамах, а также фигуры и светильники из знаменитого банкетного сервиза «Thomire» – подарка города Брюсселя канцлеру в 1815 году.

Здесь и лежал кавалерийский мундир, спрятанный на верхней полке. Когда мы начали доставать его при слабом свете свечи, он выскользнул из рук и упал, ударив по зеркалу ремнём и шпагой. Зеркало раскололось с шумом на тысячи мелких кусочков, как взорвавшаяся звезда. Свеча потухла.

Судьба решила за нас: из этой затеи могло произойти только несчастье! Мы поискали спички и зажгли свет. Мундир отправился назад на полку, так высоко, как мы могли только достать. Не было больше ни минуты времени, чтобы убирать осколки, но мы получили ответ на нашу дилемму. Павел ехал с нами!

При каждом шаге по спящему дому мы чувствовали: это последний раз. Мы покидали сумеречный и такой приветливый дом с его великолепными запахами, с его тайнами, его интимным теплом. Никогда больше не вернёмся мы сюда! И хотя мы были внутренне опустошены и измучены, нам надо было ещё столько сделать, так ужасно много обдумать. Прежде всего мы должны были помочь подготовиться к побегу нашим людям.

Держа в руках свечу, чтобы освещать мою пишущую машинку, Павел диктовал одно за другим указания для каждого: для Добнера, лесничего, для Пфраймера, шофера, для четы Тауберт, для управляющего Хюбнера, а также для многих других. В дополнение, чтобы помочь им в пути, мы приложили каждому рекомендации – это были пропуска, подобные американскому пропуску, который помог мне беспрепятственно ездить между Кёнигсвартом и Мариенбадом.

Я напечатала наши пропуска на той же бумаге из школьной тетради, которую использовали и американцы: «ТО WHOM IT MAY CONCERN» («КОМУ БЫ ЭТО НИ БЫЛО ПРЕДЪЯВЛЕНО»). «Господин такой-то находился в течение… лет у меня на службе. Я ручаюсь за него и его семью и прошу каждого пропустить их без препятствий из Кёнигсварта в моё поместье Йоганнисберг на Рейне. Подписано: князь Меттерних».

К пропускам мы приложили большую печать Венского конгресса, которой так часто пользовался канцлер.

Несмотря на грустную минуту, мы не могли не рассмеяться: мы были уверены, что прадед одобрил бы то, как мы применили эту печать!

Наконец мы нырнули в наши кровати, хотя спать нам оставалось лишь несколько часов. Но я долго не могла успокоиться, мучимая страшными картинами: вдруг Павел или папа попадут в руки Советов? Действовали ли мы вообще правильно? Это была такая огромная ответственность – бросать на произвол судьбы дом и наших людей. Но они не будут находиться и приблизительно в такой опасности, как папа и Павел; я не могла забыть убийства после русской революции, которые продолжались и по сей день.

Тогда в России многие поняли, что они защищали духовные ценности и преданность, которые они и их предшественники ценили больше, чем саму жизнь, этим самым они защищали своё право на эту жизнь. Мои родители чувствовали это, тем более что они всё-таки бежали в третий раз. Но наше положение, однако, было совсем иным.

Нас же, словно приливом, относило то туда, то сюда. Если бы нас взяли в плен, то это было бы следствием нашей привязанности к Кёнигсварту, значит, к вещам, а не к принципам. Силам же, действующим над нашими головами, мы не были обязаны ни верой, ни жертвами. Наконец я всё-таки заснула, и мне приснился сон: вокруг нас непроходимые кустарники, и кажется, что никогда не удастся перейти границу. Но вдруг, когда мы в отчаянии искали какое-нибудь отверстие, чтобы пролезть через него, в этом живом заграждении открылась просека, ровно и чисто прорубленная, ветви ежевики аккуратно подвязаны, как снопы пшеницы после убранного урожая, и перед нами открылась длинная песчаная золотая дорога, огороженная частоколом; за частоколом не видно было никого.

Так, я проснулась бодрой, с решимостью идти навстречу всему, что могло нам встретиться в пути, и пошла будить мама и всех остальных.

Папа провёл всю ночь, охраняя нас, – никто из нас не знал, что вышел приказ, по которому все мужчины должны быть зарегистрированы, и он боялся, что они могут прийти, чтобы забрать Павла. Он не хотел беспокоить нас этой новостью до наступления утра.

Через высокую открытую балконную дверь в комнату мама светило утреннее солнце. Когда-то я сама в ней жила, когда в первый раз приехала в Кёнигсварт с Павлом и Мисси. Розового цвета английские хлопчатобумажные занавески с белым рисунком, розовые кресла и диван, тёмно-розовый ковёр с пятнами, оставленными избалованными, невоспитанными собаками, печь, облицованная белым кафелем, и неожиданно вспыхивающая в лучах солнца кровать из жёлтой меди делали её одной из самых красивых гостевых комнат.

«Смотри, упала картина», – сказала мама, обращая моё внимание на гравюрный портрет английского государственного деятеля XIX века, который свалился со стены. Осколки покрыли пол.

Лизетт рассказала как-то мне, что если в доме падала со стены картина, то это означало смерть кого-нибудь из членов семьи, даже если эта смерть случилась и за границей. Она воспринимала это падение как выражение сочувствия дома. После этого я раз за разом перевесила все картины в каждой комнате на новые шнуры и новые крючки. Кроме того, все картины были дополнительно укреплены непосредственно под потолком на покрашенном в белый цвет железном шесте, который мог выдержать любой груз. На таких шестах висели все картины во всех комнатах. В то время, когда Павел находился в России, а Мисси в Берлине, я не хотела иметь дело с такими предзнаменованиями.

Шнур разбившейся картины выскользнул из кольца: его узел развязался.

Случай заставил моё сердце сжаться. Но, может быть, старый дом лишь печалился, видя, как семья уходит, прожив здесь столетия.

Мама, которая ещё лежала в постели, сказала: «Вам придётся уходить без меня, я уже всё обдумала. Я останусь здесь и буду сторожить дом».

Я побежала к Павлу: «Мама не хочет ехать с нами».

Павел сел на край её постели, опустил с плеча свою сумку и сказал очень спокойно: «Тогда и я останусь здесь. Я не хочу оставлять здесь свою тёщу, чтобы спасти дом!»

Проникновенно, со всей силой убеждения, на которую я была только способна, я попыталась её переубедить. Я понимала, почему она хотела это сделать, – она желала лишь добра. Но не было никакого другого выхода: «Мама, мы должны быть через полчаса готовы. Ни один дом не стоит того, чтобы папа и Павел были повешены у его главного входа. Без тебя они не уйдут…».

Наконец она начала одеваться, в то время как я пошла захватить ещё последние вещи.

Перед тем как покинуть комнаты, мы тщательно застелили нашу большую кровать; мы не хотели быть первыми, кто уничтожал Кёнигсварт.

Пусть другие этим займутся. Не мы!

Часть 4. Конец и новое начало

1

Мы покинули дом через маленькую боковую дверь, слева от двора. Как раз в то время, когда мы её закрывали, пробило семь часов, конец комендантского часа. Я долго ещё хранила ключ от дома – до тех пор пока он не потерял всякое значение для нас и одним лишним ключом стало больше.

Мы пошли, разделившись, к парку, чтобы встретиться у статуи Дианы. Когда я подошла к этому месту, Павел уже ждал меня, наполовину спрятанный кустами сирени. Мы бросили последний взгляд на дворец, который выглядывал к нам своей белизной из-за грустно повисших веток ивы над нашими головами.

Мы держались левого берега озера; таинственное голубое мерцание отражалось в прибрежных водах: ирисы цвели в этом году рано.

Летний домик моей свекрови на острове, наше убежище от надоедливых туристов, стоял нетронутым, так и заманивая к себе; утки мирно плавали вдоль берега. Вот начинался крутой подъём к гребню, к открытой построенной из дерева маленькой часовне Св. Антония с её трогательно-наивными изображениями святых, которые немного косо висели над входом. Среди прочего они изображали ребёнка, спасённого от морской пучины и пожара, всадника, остановленного от падения со скалы, крестьянина, защищённого от удара молнии в сильную грозу – опасность всегда исходила от какой-то природной катастрофы, но никогда от зла, причинённого человеку человеком. Какие изображения повесили бы мы, если бы когда-нибудь возвратились сюда!

Дорога вела дальше, опять в сторону, к песчаному пруду, в котором мы любили плавать. Вода в нем, питаемая живым источником, оставалась всегда кристально чистой.

Когда мы добрались до шоссе, там уже были ожидавшие нас мама и папа. Они выбрали другой путь, чтобы остаться незамеченными. Чуть дальше, защищенные ветками большого раскидистого дерева, нас поджидали наши французы. Они со страхом поглядывали в нашу сторону. Мы не были уверены, что найдём их на условленном месте: кто же кому мог сегодня доверять? Но наши союзники в трудную минуту стояли здесь – маленькая, сплочённая, надежная группа. Они укрепили на повозке французский флаг, сшитый из красных, белых и голубых полос. Всё было подготовлено.

Они поприветствовали нас серьёзно, приложив руки к головным уборам, сочувствуя нам и понимая, что означало для нас это бегство: «Доброе утро, господин князь, доброе утро, госпожа княгиня», – подчеркивая этим обращением, что в наших взаимоотношениях ничего не изменилось.

«Доброе утро, Луи, доброе утро, Рене», – и все отправились. Сначала мы шли пешком также и потому, чтобы стряхнуть с себя нервное напряжение, молча. Было прекрасное утро, щекочуще-свежее, но быстро теплеющее солнце испаряло росу с полей и кустов. Пока мы так шагали, я почувствовала, как страх постепенно отступал, словно это был приступ лихорадки. Сейчас, когда побег, которого я так боялась, стал действительностью, он превратился в приключение. Всё-таки мы уже не сидели, зажатые в ловушке, инициатива теперь принадлежала нам; прежде всего мы были все вместе. Во времена утрат всякая собственность теряет своё значение. Боль расставания и безвозвратность потерь скажутся позже.

Павлу было тяжелее. Я знала, что он будет долго избегать упоминания о Кёнигсварте.

Чтобы переключить свои мысли, я обратилась к второстепенному: вот заяц, при малейшей опасности готовый в ту же секунду пуститься в бегство; вот цветущие ландыши в низине у ручья; а вот сверкнувшие, как белый снег, анемоны под нежно-зелёными буками леса, в который мы въезжали.

Вокруг, куда ни глянь, никого не было видно. Мы хотели оставаться в наших собственных лесах как можно дольше. Павел знал здесь каждый уголок: во время судетского кризиса 1938 года он жил здесь в палатках со своими людьми.

Лошади стойко тянули, и повозка медленно, со скрипом шла в гору. Когда дорога пошла опять вниз, Рене тут же отпустил железные тормоза, и бодрые лошади пустились лёгкой рысью. Он говорил с ними на местном диалекте. Во Франции, объяснил он нам, они употребляют другие слова. Я думала, что лошади вообще реагируют лишь на тон голоса, но нет. «Они понимают тот язык, на котором ты к ним обращаешься», – пояснил он. «Mes bêtes» (мои животные), – с любовью добавил он.

На обочине дороги стояли аккуратно сложенные, чётко пронумерованные поленницы дров. Добнер пробормотал: «Сначала надо брать лиственничные поленья, пока до них не добрались жуки».

Неожиданно Шерри, мой шотландский терьер, резко натянул поводок, и мы вздрогнули. Послышались шелест, треск веток и топот копыт: это перебежали дорогу олени, чтобы поспешно исчезнуть в лесу. Ложная тревога. Мы облегченно вздохнули. Около полудня мы перешли границу. Ребёнком Павел ставил здесь ноги по обе стороны маркировки и гордо кричал: «Смотрите, я стою одновременно в двух странах: в Чехословакии и в Германии».

Он пошёл теперь вперед – Луи сопровождал его, – чтобы разведать обстановку. Мы ждали его знака, в то время как лошади медовой масти отмахивались хвостами от мух.

До сих пор никаких пограничников!

Все шло хорошо. Без всяких помех мы перешагнули в Баварию.

Вскоре мы узнали, что лишь несколько часов спустя после нашего перехода границы здесь появились вооруженные чешские солдаты, чтобы перекрыть все дороги; они заняли пограничную полосу, расставив посты на расстоянии выстрела друг от друга.

Луи забрался на холм, чтобы рассмотреть окрестности. Товарищи дразнили его: «Может быть, ты видишь оттуда сверху собор Безье?». Это был его родной город, далеко на юге Франции.

Наши спутники чувствовали теперь себя лучше: напряжение спало. Страх тоже прошёл. Но нам предстояло ещё проделать путь в шестьсот километров, до того как мы достигнем Йоганнисберга.

Павел прочертил наш маршрут по довоенному атласу, который назывался «Европа-тур». Нам казалось правильным обходить города, поскольку там можно было натолкнуться на американские посты и контрольные пункты.

Капитан Маллин сказал мне, что Тюрингия или Франкония отойдут к Советам в обмен на то, что союзникам было разрешено войти в Берлин (как будто бы они не могли войти туда без разрешения Советов). Конечно, местное население вовремя ни о чём предупреждено не было, и это несмотря на убийства гражданского населения в Восточной Пруссии и Силезии, где женщины и девушки были изнасилованы и замучены до смерти, маленькие дети, как кролики, безжалостно убиты, а мужчины расстреляны или угнаны в Россию.

Маллин не знал точно, о какой из этих двух областей шла речь, но при нашей ограниченной скорости лучше было быть как можно бдительнее. Так как всё, о чём он предупреждал, сбывалось – хотя эта новая уступка казалась нам непостижимым безумием, – мы верили ему бесспорно и решили следовать по разделяющей на карте эти области линии.

Листая атлас, я наткнулась на такое замечание, напечатанное мелкими буквами: «Если Вы едете по Албании, то рекомендуем взять с собой путеводитель…». Счастливые дни – и всего лишь семь лет назад! Куда можно было ехать сегодня вообще – ещё к тому же одному или даже с путеводителем – и оставаться в безопасности?..

Наша длинная плоская повозка на толстых резиновых колесах хорошо пружинила, сено для лошадей укрывало наш скромный багаж. Рене ловко раскинул старую плюшевую накидку на сиденье, и мы удобно устроились, конечно, только до тех пор пока лошадям не надо было тащить повозку в гору. На дне коляски, у нас в ногах, стояло ведро, в нём были спрятаны последние бутылки коньяка, которые весело бренчали, когда мы ехали под гору. Сзади нас возвышалась повозка, высокая, как гора, её борта были грубо сколочены и увешаны нашими сумками и папками. Светлая кожа мама не переносила солнца, поэтому на открытой местности она раскрывала для защиты от его лучей свой зонтик сливового цвета. Постепенно все вместе мы выглядели как семья на отдыхе.

Рене в перерывах между пением отрывков из песен с нерифмованным текстом, которые он чуть слышно бормотал про себя, рассказал мне, что его земляки чувствовали себя в Кёнигсварте вместе с русскими пленными не очень-то уютно. Когда война шла к концу, советские пленные выбрали старшим того же самого человека, которого они выбирали своим представителем несколько лет тому назад. Выяснилось, что это был политрук, перед которым они все дрожали. Сначала он угрожал нашим друзьям, что когда придёт время, то он уж точно знает, как он поступит с ними. Тот факт, что французов на ночь не запирали, и то, что они могли свободно передвигаться в определённых границах, вызывал много ревности. Я спросила, почему же они раньше не рассказывали нам о своих опасениях. Может быть, нам удалось бы освободить и других военнопленных от угроз этого человека. «Русские никогда не признавались в своем страхе. Им всё равно нельзя было доверять, они были слишком запуганы», – ответил Рене.

Мы шли, осторожно избегая главных дорог, так как американцы находились в движении и могли нас задержать, если бы мы с ними встретились. Снова мы заехали в лес; солнце светило сквозь ещё не очень густые деревья, птицы шелестели в кустах, вдали кричала кукушка. Было невероятно мирно, так что наша настороженность постепенно куда-то исчезла, даже трескавшие ветки не пугали нас больше. Не были ли мы вообще уже в американской зоне?

Но вдруг мы увидели, что нас окружают какие-то фигуры, спешащие к нам со всех сторон из-за кустов. Они были в полосатых одеждах и вооружены. Павел и папа схватились за свои пистолеты, а мы все немного сгрудились.

На ломаном немецком, выставляя впереди себя обрезы, они спросили: «Кто?» – «Все французы», – ответили робко наши спутники. «Он?» – стоящие у обочины целились в Павла, который бросался в глаза своим ростом. – «Француз, – повторили они боязливо. – Все французы! Франция! Мы возвращаемся назад во Францию. У нас ничего нет».

И они вывернули свои карманы, чтобы придать своим словам больший вес. «Vive la France!» («Да здравствует Франция!») – закричал один из полосатых и опустил своё ружье. Другие, поколебавшись, последовали его примеру и дали нам дорогу. Они стояли и смотрели нам вслед, словно ещё не решили окончательно, отпускать ли нас, или всё же напасть.

Наши друзья повторяли постоянно с удивлением: «Вы слышали? Они кричали: да здравствует Франция! Ah, да, mais alors…[23] Да, всё же, они были, собственно говоря, разумны!».

Пока повозка, скрипя и кряхтя, ехала дальше по песчаной дороге, а мы ещё настороженнее выглядывали направо и налево, нам снова встретились фигуры с наголо остриженными волосами. Прячась в гуще кустарников, они ползли от одного куста к другому, едва прикрываемые молодой листвой. Вероятно, они шли из концентрационных лагерей и пытались пробиться на восток. Но так как в лагерях политические заключенные содержались вместе с уголовными, то среди них могли находиться и убийцы.

Наши французы рассказали нам, что на некоторых из их товарищей, шедших домой, напали разбойники, отобрали обручальные кольца и их жалкую одежду. Двое из жертв, попытавшихся сопротивляться, были тут же убиты.

«Они знали в лагерях только насилие и ужас, поэтому в такие времена лучше не ходить одному», – предупредили французы.

Мы выехали из леса на открытую местность. Дорога вела прямо к расположенной вдали деревне, теснившейся вокруг церкви, которая, как наседка, возвышалась над кругом черепичных крыш.

Незадолго до въезда в деревню мы услышали треск военных мотоциклов, а затем появились и сами военные. Мы приближались к первому американскому контрольному пункту. Павел залез в повозку и сел рядом с французами, чтобы не выглядеть слишком высоким. Уткнувшись в солому, он сделал вид, будто спит. Жующий резинку постовой небрежно проверил наши документы. В них значились только мои родители и я. Он вертелся по сторонам, пока из маленькой будки на обочине дороги не появился офицер и не показал на Павла.

Наш эскорт, который, как и Павел, не имел никаких документов, громко повторил: «Все французы».

Мы не просили их говорить это, но не было смысла возражать.

«Куда вы едете?» – спросила охрана. Я назвала следующий населённый пункт, он, кажется, согласился с этим. Только мы сами себе не могли поверить, что собрались пересечь всю Германию. Офицер исчез в будке с нашими паспортами. Пока мы там стояли, Павел открыл глаза и спросил по-английски: «Чего мы ещё ждем?».

Он получил от меня предостерегающий толчок, но жующий резинку солдат, стоящий рядом, не обращал на нас ни малейшего внимания. Для него мы были частью местности. Но вот наши документы пришли назад, аккуратно проштампованные. Нас отпустили движением руки и сухим указанием не нарушать curfew. Как и прежде, мы должны были находиться на улице только с семи утра до семи вечера.

К вечеру стало прохладно, и наступило время подумать о ночлеге. Отчим Павла, поляк, бывший послом в Риме, имел обыкновение повторять, что из всех международных организаций самой надежной является католическая церковь. Это подтвердилось и сейчас, когда мы, доехав до ближайшей деревни, подъехали прямо к зданию церкви, чтобы спросить священника. Павел пошёл в соседний дом и поговорил с ним, вскоре после этого нас отправили к самому богатому крестьянскому подворью. Священник пришёл даже сам, чтобы попросить хозяйку принять нас и сварить для нас горячего супа. Павел пообещал заплатить за всё. Нашлось даже небольшое помещение в задней части дома для мама.

Рене поставил лошадей в конюшню и дал им сена. Мы были в течение всего дня слишком неспокойными, слишком нервными, чтобы думать о еде. Теперь мы почувствовали настоящий голод, сев вместе с хозяйкой и её детьми за деревянный чисто накрытый стол. Суп был очень вкусный; сыр и великолепный хрустящий хлеб дополнили еду. Было даже пиво!

Наша хозяйка была плотная добропорядочная женщина с сильными, грубыми от работы руками. По-видимому, она вела хозяйство с помощью своей старшей дочери и одной старой женщины, которая, хромая, вошла в комнату с ведром пенящегося парного молока. Её муж вот уже несколько месяцев как был объявлен пропавшим без вести. «Её» французы, которые помогали ей, уже возвратились на родину. «Хорошие, надежные люди», – сказала она. К нам она отнеслась с полной симпатией: «Вы бежали? Просто так? И у вас тоже было хозяйство! И коровы, конечно! Сколько? И вам пришлось их тоже оставить? Нет, это ужас!..». Оставленные животные поразили её больше, чем что-либо другое. В каждом жизненном положении, видимо, существует своя мера вещей: для неё это были коровы! Я вспомнила – кто-то однажды рассказывал, – как чья-то жена измеряла свои расходы исключительно по стоимости баночки крема фирмы «Элизабет Арден» (брак долго не продлился). Измерять богатство коровами для сельского жителя было вполне логичным, и когда наша хозяйка качала головой из-за чудовищности этого события – потери скота, мы тоже начали менять наши понятия о благосостоянии и думать приблизительно так же: каким состоятельным должен быть человек, у которого имелось три коровы!

После обильного обеда мы все пошли в большой сарай, находившийся на некотором расстоянии от дома. Там был стог сухого душистого сена. Павел, папа, собака и я легли в один угол, наши французы – в другой. Мы расстелили дорожные одеяла и устроили себе уютные спальные места. Я надела свой тренировочный костюм, закрывшись для переодевания одеялом, накинутым на плечи. Этот тренировочный костюм, доставшийся мне из запасов Красного Креста, был хорош тем, что плотно облегал запястья рук и голени, и я надеялась, что это защитит меня во время сна от всяких ползающих насекомых. Свою блузку цвета хаки и фланелевую юбку я повесила на деревянный выступ. Мои переодевания были похожи на переодевание на каком-нибудь многолюдном морском пляже. Мужчины ослабили лишь свои галстуки и повалились там, где стояли.

Слишком усталые, чтобы ещё о чем-нибудь думать, мы погрузились в глубокий сон; собака лежала, прижавшись к нам.

На следующее утро, на рассвете, закричали петухи. Мы с трудом поднялись; наши спутники зевали, потягивались и почесывались… Но скоро они начали шутить. Они же привыкли вставать с восходом солнца.

День обещал быть опять ясным и безоблачным, хотя мы – наши колени были влажными от мокрой травы – ещё мёрзли в утренней прохладе, когда шли к дому через поле. К счастью, длинная зима кончилась, она оказалась такой жестокой для тысяч восточных беженцев, которые умирали в пути от холода, они слишком поздно отправились в путь, чтобы избежать встречи с приближающейся Советской армией.

Мама относилась ко всему по-спортивному, она организовала маленький тазик с горячей водой и мылась вместе со мной в продуваемом со всех сторон сарайчике. Мы разработали при этом весьма своеобразную технику мытья – экономную, но освежающую.

Мужчины занимались тем же: умывались под ледяной струей из шланга во дворе, брызгались и смеялись.

Хозяйка между тем приготовила нам завтрак: в огромной посудине ячменный кофе, парное молоко, свежее масло и даже мед стояли на столе – нас ждало праздничное застолье. В городах такого изобилия не было уже в течение многих лет.

Потом Павел долго обсуждал с Рене дальнейший путь. «Сколько километров в день мы можем проезжать?» – спросил он. «Около сорока, и то это только какое-то время, потом лошадям нужен будет отдых».

Пробило семь часов, когда мы отправились в путь. Павел шагал впереди, взяв с собой кого-нибудь из французов. Шерри семенил за ним, не отходя ни на шаг.

Наш бедный Малыш Луи опять расстраивался из-за своей жены, с которой он прожил в своём далеком Безье лишь несколько недель после свадьбы. В который раз он показал мне фотографию этой пышной красавицы. «Ничего страшного, если она тебя надула, найдешь другую. Мужчины в наше время очень ценятся», – утешали его товарищи.

Альберт был родом из Рокфора, родины всемирно известного сыра. Он вёл с Павлом длинную беседу о различных качествах и технологии производства этого сыра. Продукт выдерживается, как и вино, в подвале, и далее Альберт описал каждую ступень изготовления сыра в специальных выражениях. Значит, существует и сырный жаргон, подумала я.

Мой особый друг, обойщик мебели из Парижа, вздыхал с полным сочувствием, шагая рядом с повозкой. «Эти красивые вещи во дворце, о которых мы с вами так заботились, неужели они всё уничтожат?» – спрашивал он, качая головой при мысли о подобном варварстве, жалея также о своей работе в доме.

Папа из-за напряжения и волнений предыдущего дня, несмотря на ночной отдых, выглядел бледным, он был белым как мел. Его сердце было не совсем в порядке; наше сегодняшнее положение напоминало ему бегство из России и Литвы. Чтобы развеселить его немного, мы подшучивали над его долей: «Такой вид путешествия, кажется, стал для тебя не только привычкой, но и манией!».

На самом же деле мы оставались грустными и подавленными. Понадобится ещё время, прежде чем мы сможем сбросить с себя это угнетающее чувство изгнания.

Поднявшись по дороге в гору, мы оказались вдруг перед трактором, полным мужчин и женщин в трудно поддающейся определению одежде. На некоторых из них были полосатые костюмы с номерами на спине. Они сидели и лежали на горах багажа: кроме чемоданов и сумок, из этой кучи торчала швейная машина и лампа. Люди поставили трактор поперек улицы и остановились, чтобы перегородить дорогу. Потом они начали приветствовать нас по-коммунистически, поднимая вверх кулаки. Когда мы подъехали ближе, они увидели французский флаг, что побудило их отвести трактор в сторону, не обременяя нас больше.

Может быть, нас было слишком много, но на миг наше сердце сжалось. Эти люди составляли лишь авангард той волны, которая устремлялась на восток. Вероятно, многие из них были родом из восточно-европейских стран и находились теперь на пути домой. Русские, находившиеся среди них, не знали, во всяком случае, что дома для них не будет милости, даже если они и против своей воли были угнаны на работу в Германию. Так называемые «капо», которые в лагерях насаждали террор, имели вескую причину уйти от возмездия, так что при таких встречах было невозможно заранее знать, с кем имеешь дело.

Чем дальше мы ехали, тем чаще встречали мы такие группы, идущие на восток. Некоторые из них были совершенно пьяны даже рано утром и размахивали, улюлюкая, своими бутылками шнапса. Но увидев французский флаг, они оставляли нас в покое. Наши французы приободрились из-за такого внимания к их флагу, так как это внушало им чувство, что они снова стали уважаемыми гражданами.

В лесах мы неоднократно обнаруживали отдельных личностей, которые крались по чащобе, словно охотились за нами, – неприятное чувство. Мы держались тогда все вместе и лишь на открытой местности. Было невозможно увеличить скорость, хотя мы готовы были уже сами толкать нашу повозку, только бы скорее добраться до надёжного места отдыха.

Солнце становилось все жарче; мы наконец разглядели группу деревьев в открытом поле. Извилистая тропинка привела нас к желаемой тени, здесь мы растянулись под деревьями на продолжительный отдых.

Вечером опять благодаря деревенскому священнику мы устроились почти удобно: папа и мама – в чистой комнате, Павел, я и французы – на сеновале. С сеновала открывался вид на прилегающие поля, сюда проникало также много света и воздуха.

Мы были тронуты скромностью, вежливостью и вниманием наших спутников, так как они ни на минуту не отошли от своего дружески-уважительного тона, несмотря на радикальное изменение наших судеб. Каждое утро они приходили к Павлу, чтобы выслушать его указания. Во время еды и сна они незаметно удалялись. Со временем к ним возвратилась их жизнерадостность – они ведь были на пути домой! – и их шутки становились смелее, но тогда, когда оказывалась поблизости я, рассказчик тут же получал толчок в бок с предостерегающим взглядом в мою сторону: «Осторожно! Мадам!». И они снова держали себя в узде, в то время как я делала вид, что ничего не слышала, ценя их такт так же, как и шутку.

Однажды неожиданно мы натолкнулись на до сих пор пустынной лесной дороге на волну беженцев, направлявшихся на запад. Сначала тут и там были видны доверху нагруженные повозки, потом поток пеших: молодые женщины, толкающие детские коляски с младенцами, маленькие дети, сидящие на руках; ручные коляски, велосипеды, тянущие маленькие тележки, нагруженные багажом; среди них то и дело попадались перевязанные и хромающие солдаты, иногда опирающиеся на костыли, как будто они были вытряхнуты из больниц, как кубики из коробки. Некоторые немного отдыхали на нашей повозке, когда мы ехали рядом с ними. Один молодой парень с окровавленной повязкой выглядел таким жалким, что казалось, сейчас потеряет сознание. Глоток коньяка приободрил его; он рассказал нам, что Советы заняли Тюрингию, тысячи жителей этой земли были без предупреждения просто захвачены в плен. Беженцы, которых мы здесь видели, жили вблизи границы и успели убежать из своих домов с тем, что имели на себе. Каждый, кто ещё как-то мог идти, даже тяжело раненые, собрались с силами и ушли. «Как-нибудь образуется», – говорили они с надеждой.

Но они тоже слышали о массовых убийствах в Восточной Пруссии и Силезии, и молодой солдат рассказал нам, что трупы там плыли по рекам, как брёвна.

После этих рассказов о занятии русскими немецких земель мы немедленно изменили направление, повернули на юг, и ускорили продвижение. Для сегодняшнего отдыха уже не было больше времени.

Я с тоской вспомнила о сверкающем велосипеде, который спрятала в большом платяном шкафу Павла, – из страха, что он мог бы вызвать у кого-нибудь зависть. Но теперь, когда мы шли и шли, я почувствовала, как мне его не хватает, словно меня – моих ног – лишили крыльев Меркурия. Но Павел образумил меня: «Что только стали бы мы делать с одним велосипедом?» – «Я бы хотела ещё фотоаппарат, кисти и краски и пишущую машинку…» – вздохнула я. «Все это ты снова получишь», – сказал он успокаивающе.

Вскоре наш темп снова замедлился. Сотни раздавленных, перевернутых или брошенных машин тут и там – даже на самых отдалённых лесных дорогах – преграждали путь, рассеянные, как трупы огромных жуков в дурном сне. Встречавшиеся поселения были разрушены, но в разной степени: некоторые участки сельской местности остались почти нетронутыми, а где-нибудь совсем рядом видно было полное разрушение и опустошение от разрывов бомб или артиллерийских снарядов. Мы пересекли железнодорожные пути, которые проходили, виляя, по густому еловому лесу. Тихо и заброшенно стоял там товарный состав. Когда мы подошли поближе, то увидели, что рельсы под ним во многих местах были взорваны. Вдоль всего поезда, даже выступая за раздавленные вагоны, лежала на них огромная ракета, – такая, каких мы раньше ещё никогда не видели. Местами это чудовище было разворочено и развалено на множество кусков, его серебристые части поблёскивали в полдневном солнце сквозь стволы деревьев. Покоясь на бесчисленном количестве колёс, оно походило на побитого в борьбе дракона. Был ли это экземпляр давно обещанного «чудодейственного оружия»?

На подходе к очередной деревне мы увидели на деревьях странные болтающиеся фигуры. Пугала для птиц? Повешенные? Эсэсовцы, не колеблясь, осуществляли таким образом свои смертные приговоры, если находили у кого-нибудь белый флаг. Мы не подходили так близко, чтобы лучше разглядеть эти загадочные предметы. Деревенька лежала совершенно покинутая и разрушенная – за исключением некоторых труб, которые, как обрубки поваленных деревьев, высились из обломков, словно обвиняя всех нас во всём происшедшем.

Мы достигли протестантской части Франконии. Деревням не хватало характерной черты – в центре не было церкви с башней, как восклицательный знак.

В поисках ночлега на грядущую ночь мы впервые натолкнулись на резкого, грубого парня, который отказывался что-нибудь продать или приютить нас. Павел сказал ему сухо: «Эти люди уже не военнопленные, они сами могли бы взять всё, что хотят. Будьте рады, что вас ещё просят о разрешении и хотят заплатить».

Мы просили своих французов ничего «не организовывать», но что поделаешь: однажды Луи притащил жирного задушенного гуся. Павел неодобрительно поднял брови… «Но, господин князь, мы его только чуть-чуть прижали к уличной канаве, он нисколько не страдал…».

Как они наслаждались, когда смогли поджарить его на открытом огне во время следующего привала!

Недалеко от Поммерсфельдена, великолепного дворца графа Шёнборна в стиле барокко, мы услышали, что в нём разместился генерал Паттон. Поэтому мы отказались от намерения навестить хозяина дома и сделали большой крюк в южном направлении.

Весна здесь чувствовалась намного сильнее. Цветущие кустарники и деревья прикрывали, смягчая, зазубренные очертания разрушенных зданий. Туристическая страсть мама проснулась при виде некоторых уцелевших городков: «Посмотри, какой очаровательный фонтан, какие красивые церкви! Если бы у нас только было время осмотреть их!» – «Мама, – предостерегла я её. – Павел взорвется, если ты это ему предложишь».

Мы больше не избегали главных дорог, но постоянно вынуждены были останавливаться, чтобы пропускать колонны американских частей: моторизованные дивизии с огромными танками, бесконечные очереди джипов, грузовиков, доверху нагруженных солдатами. Последние, казалось, не делали пешком ни шага, даже улицу они пересекали на машине. Их молодые лица были гладкими и свежими, их мундиры безупречны, на своих новых машинах они, казалось, как на параде, пересекли всю Европу в поисках невидимого врага, гордые провозвестники свободы.

Земля, на которую они вступали, ждала их почти благодарно, покорно, чтобы быть занятой наконец этой мощью Запада.

Победители проезжали мимо, не обращая на нас внимания, но если им приходилось останавливаться, то сразу же возникал человеческий контакт. Они предлагали целые упаковки папирос в обмен на нашего шотландца, который действительно выглядел неотразимо со своей четырехугольной чёрной мордочкой, острыми ушами и вечно нюхающим носом; он вставал на задние лапки и поднимал переднюю для весьма несвоевременного нацистского приветствия.

Час за часом солнце припекало всё немилосерднее, и вдруг я неожиданно для всех упала с повозки. Это был глубокий обморок: солнечный удар! Меня отнесли в поле, раскинувшееся неподалёку, повозка последовала за мной, и все терпеливо ждали в тени живой изгороди из кустов шиповника, пока я не вынырнула из глубин без сознания, мама выудила из своей сумочки последнюю таблетку пирамидона, и постепенно острые иголки перестали сверлить мне виски.

Мы завернули на ближайший крестьянский двор, так как уже начинался комендантский час. Хозяева не знали, как им разместить так много людей, но в конце концов принесли матрацы и все смогли лечь спать.

Когда на следующее утро мы уезжали, я с благодарностью приняла от хозяев двора старую крестьянскую соломенную шляпу, чтобы защитить свою гудящую голову от солнца.

Чем плотнее была населена местность, тем труднее становилось найти ночлег и еду, так как все возможности были уже использованы беженцами из разрушенных городов. Поэтому наша поездка постепенно стала выглядеть как поездка в гости, так как с этих пор мы стали искать прибежища у своих друзей, если их дома находились недалеко от нашего пути на запад. Уверенность в том, что мы будем гостеприимно приняты, вознаграждала нас за неизбежные окольные дороги. К замку Лангенбург – следующему месту нашего пристанища, мы подъезжали с растущим чувством тревожной неизвестности, так как не знали, был ли этот дворец занят американцами или разрушен.

«Этот проклятый сарай, если даже в Америке такого и нет…» – ругался сильно подвыпивший американский военный, потрясая кулаком, когда военная полиция выгружала его из дворцового двора мимо таблички с надписью «OFF-LIMITS» («Запретная зона»).

На самом же деле Лангенбург называется замком с полным правом – особенно если учесть, что более мелкие немецкие дворцы и поместья слишком часто именуют себя замками. Лангенбург – это полностью сохранившаяся крепость времен Средневековья, со рвами, заполненными водой, и зубчатыми стенами; в прошлые века она господствовала здесь над всей местностью, ещё и сегодня называемой «Хоенлоэр Ланд». Расположенный высоко на горном хребте замок сообщался с местностью лишь через выдвижной мост. Сейчас этот мост, живописный и не тронутый войной, был набит американскими частями.

Мы были сердечно приняты хозяином замка, бывшим в своё время командиром Павла в Канштате. Его жена Маргарита, замечательная личность, относилась ко всем взлетам и падениям собственной и нашей судьбы легко и со здоровым юмором. Хозяин замка был несколько месяцев тому назад по той же причине, что и Павел, уволен из вермахта. Один его шурин пал на фронте, другой, принц Бертольд фон Баден, тяжело ранен. Брат Маргариты, принц Филипп, служил в британском флоте, и родственники из-за границы начали налаживать с ними связь.

Нашлась комната для мама и папа. Павел и я расположились в гардеробной хозяина, а наши спутники получили удобные места во дворцовых помещениях. Здесь мы могли остаться на несколько дней и дать отдых лошадям.

Состояние моего здоровья было ещё не вполне нормальным, но защищённость и покой, а также первая теплая ванна в течение всего пути и первые чистые льняные простыни, с тех пор как мы покинули Кёнигсварт, и прежде всего родственное по духу и приятное общество наших хозяев быстро поставили меня на ноги.

Сейчас мы могли подумать, как отправить моих родителей в Баден-Баден, так как уже год назад я заказала для них комнаты по соседству с городом. К счастью, приехал как раз знакомый хозяев, будущий изобретатель и изготовитель клея «UHU» – продукта, который превратил его начинание в фирму с мировым именем и принёс ему позднее богатство. Он ехал как раз в Баден-Баден на грузовике через Лангенбург и пообещал доставить папа и мама скорейшим путем к месту назначения.

Это было непростое прощание, так как после всех перенесённых опасностей мы шли навстречу неизвестному будущему; но я успокоила обоих, что наше расставание ненадолго. Как только я встану на ноги в Йоганнисберге, я приеду к ним и там мы посмотрим, что делать дальше.

Когда однажды утром я пошла гулять с Маргаритой и её близнецами, она вдруг отпустила детскую коляску и побежала к джипу, чтобы броситься в объятия американского офицера, сидевшего за рулём. Это был друг юности Павел Чавчавадзе, который приехал, чтобы разузнать, как живётся ей и Фридель. Такое искреннее, открытое, сердечное приветствие повергло в изумление всех присутствующих, как американцев, так и местных: они стояли разинув рты.

Наполовину русский, наполовину грузин, с бурным кавказским темпераментом, Чавчавадзе полностью завладел вечерней беседой. Военные песни, остроумные подражания, цыганские песни так и сыпались из него. Потом вдруг он впал в глубокую задумчивость, которая так неожиданно овладевает русскими и так же быстро проходит. Быстрая смена детской весёлости и задумчивость мудреца вводили, вероятно, в заблуждение его слушателей.

Для меня эта встреча была такой, словно я встретила брата.

Только оккупационные власти обладали нормальными возможностями связи, для нас же в течение месяцев не было ни телефона, ни почты. Новости передавались из уст в уста, как в стародавние времена, и у каждого было что рассказать о невероятных приключениях и событиях.

Так и мы принесли с собой новости о последних событиях в нашей местности, а сами, в свою очередь, жадно интересовались тем, как здесь, на Западе, люди пережили конец войны. С продолжением пути мы не слишком спешили, помня испанскую пословицу: «Лучше жить с тем, что есть, чем искать лучшего, которого ещё никто не знает».

Но наши французы сидели рядком на перилах моста, как вороны на шесте, и постоянно торопили: «Когда поедем дальше?». Подстегиваемые этим vox populi (гласом народа), мы не могли уже больше тянуть. Хозяин дал нам письмо к своему служащему в Вейкерсхайме, где находился замок XVI века в стиле ренессанс, расположенный на окраине одноименного городка.

Мы прибыли туда вечером в семь часов, как раз перед началом действия комендантского часа. Огромное здание было похоже скорее на музей, чем на господский дом. В предвоенное время (и вскоре после этого снова) его посещали многочисленные группы туристов, которые в тапочках скользили мимо открытых дверей, чтобы бросить взгляд в комнаты, отгороженные толстым красным шнуром. В замке содержалось внушительное собрание рыцарских доспехов, оружия, фарфора и мебели времени их изготовления. Рыцарский зал с его фантастическими фресками и стенами в жизнерадостных красках вкупе с оленями величиной с натуральных, которые возвышались на колоннах из искусственного мрамора, походил на монументальный торт к детскому дню рождения.

Парадная кровать на втором этаже была застелена мягкими, как шёлк, простынями, на них – высоко взбитые подушки с белыми кружевными воланами. Но артиллерийский снаряд выбил часть стены, и сейчас здесь зияла огромная дыра; пыль и осколки были убраны самым тщательным образом. Погода была теплая. Лежа в большой кровати под обтянутым бархатом изогнутым балдахином, мы могли смотреть из-под выцветших, карминно-красных шёлковых занавесок над нею на освещенные луной поля.

Французы спали на матрацах в Оружейном зале. Находясь под сильным впечатлением от окружающего, они осмеливались говорить лишь шёпотом, словно боясь призвать духов отдаленных хоенлоэских предков.

На следующий день мы поехали дальше – в Броннбах к Лёвенштейнам, которые были нашими соседями в Богемии, а здесь жили в своём летнем поместье.

Княгиня Каролина Лёвенштейн, итальянка по крови, была благодарна за легкую беседу в эти чрезвычайно серьезные времена – в Кёнигсварте она часто навещала меня. Когда я увидела её год назад в Броннбахе, уже наступило полнейшее затишье в общественной жизни. Виной этому было отсутствие всяких средств транспорта; чтобы выйти из этого положения, мы пользовались лёвенштейновской пивной повозкой, чтобы навещать далеко живущих соседей, которые часто были более чем удивлены, когда видели нас въезжающими с бренчащими бутылками. Действительно, мы поставляли пивные ящики в лежащие на нашем пути пивные. Князь Карл был слегка шокирован, когда узнал об этом.

Наши судьбы с тех пор не слишком изменились к лучшему. Каролина выбежала нам навстречу, чтобы поздороваться, окруженная шестью прелестными детьми. Она давно уже не слышала ничего о своём муже и была от этого вне себя от горя и тревоги; его последнее письмо было из Кёнигсберга, пожалуй, одного из самых дурных мест, чтобы встретить там конец войны. Раздираемая отчаянным ожиданием известий, она считала сообщения оттуда единственно важными. Это дало мне благодарно понять, каким счастьем было для меня иметь рядом с собой Павла, и какое чудо было для него избежать этого дьявольского котла.

Броннбах – аббатство с далеко простирающимися постройками. Как и всё кругом, оно было набито беженцами из разрушенных городов. Поэтому было нелегко найти для нас место, но как-то это устроилось, и после вечернего супа девушки спели для нас и сыграли на гармонике. Единственный сынок должен был прокладывать себе путь сквозь «лес» из пяти сестёр, одна красивее другой.

Мы отправились дальше, снабжённые рекомендательным письмом для следующего места пристанища, и были рады услышать, что вскоре после нашего отъезда Карл совершенно неожиданно возвратился в Броннбах.

На пути вдоль Майна мы проезжали мимо другого лёвенштейновского дворца – Клейнхойбаха. Было грустно видеть, как он запустел: почти во всех окнах отсутствовали стёкла, а над красивым в стиле барокко светло-жёлтого цвета фасадом кружились, медленно извиваясь, как чёрные черви, клубы сажи и копоти.

Каролина рассказала нам, что паркетные полы во дворце сожгли вместо дров. С большими трудностями, вопреки нацистам, ей удалось вывезти некоторые самые красивые предметы мебели, прежде чем и они были бы отданы на сжигание.

Обрушился проливной дождь, когда мы ехали вдоль Майна. Это была первая непогода за всё время нашего путешествия. Мы залезли под грубый брезент, вода стекала по нашим спинам, и всё стало мокрым и липким. Когда мы прибыли вечером к соседке Каролины с её рекомендательным письмом, то представляли собой действительно жалкую группу. Без этого письма она, вероятно, в самом деле не решилась бы пустить нас к себе в дом.

Спрыгивая с повозки, Павел зацепил за торчащий крюк свои единственные брюки – с катастрофическими последствиями. Наша хозяйка подарила ему брюки своего павшего на войне мужа, хотя это для неё было нелегко.

С этого момента не было для нас больше никаких дворцов и замков, даже никаких сараев. Население этой перенаселённой местности на нижнем Майне было измучено воздушными налётами и тревогой об отсутствующих мужчинах; оно было раздражено всё растущими требованиями беженцев, поселённых в их домах, убитых разрушением своих домов и, сверх всего прочего, сильно изголодавшихся. Нас нигде больше охотно не принимали. Сельское население надеялось, что с окончанием войны оно будет наконец освобождено от беженцев; наше прибытие сюда, однако, было знаком того, что сюда прибудет ещё больший поток изгнанных с востока.

Хотя многочисленные дороги, по которым шли беженцы, и во время войны всегда проходили через их деревни, тем не менее люди не предполагали, что всё население Судетской области и Северной Богемии будет изгнано со своей родины и вытолкнуто на запад.

То обстоятельство, что это было последствием роковой перетасовки народов, которое Гитлер предпринял как знак германского превосходства, не могло смягчить навязанной им доли.

Но по отношению к французам не чувствовалось никакой неприязни. Они так хорошо во всем заменяли отсутствующих немецких мужчин, что всякие национальные предрассудки исчезли как с одной, так и с другой стороны; наши спутники употребляли выражение «boches»[24] только по отношению к определенному типу немцев, а не по отношению ко всем немцам, как таковым.

В сельской местности французские военнопленные работали в условиях относительной свободы и стали таким образом союзниками населения против всё более растущего давления нацистской партии. В восточных областях они часто брали под свою защиту от властей своих хозяев; они везли женщин и детей на тракторах и повозках за сотни километров на запад, чтобы помочь им уйти от Советов. Можно было лишь надеяться, что это новое взаимопонимание положит конец длившемуся столетия соперничеству и ненависти между двумя соседними народами.

Вечером мы ждали, найдёт ли Павел какую-нибудь возможность ночлега. Этих возможностей становилось все меньше. Мы доехали до жалкой деревеньки недалеко от Лангена, которая, слава Богу, находилась уже не так далеко от Йоганнисберга. Открытое поле или сеновал в сарае я бы предпочла всему другому – наш ночлег был уж очень неудобен, – на следующее утро мы чувствовали себя неотдохнувшими, с тупыми, тяжёлыми головами.

День был необычайно жарким. Не было никакого тенистого уголка в открытой местности, никакого источника, никакого колодца, чтобы найти где-нибудь немного воды. Когда мы шли по песчаной дороге, обнаружили, что по её сторонам растут вишни. Павел встал на повозку, «Жан Маре из Бретани» забрался ему на плечи, и свежие сочные вишни посыпались на нас как манна небесная, чтобыутолить жажду.

На последнем участке прямой сельской дороги нас обогнала маленькая вокзальная тележка с ручным багажом, какую мы ещё никогда не видели в таком отдалении от перрона.

Этот «государственный» транспорт был доверху нагружен узлами, а спереди на площадке стоял мужчина, который ногой нажимал на педаль. Мы обменялись приветливыми улыбками.

«Этот едет издалека», – иронично заметили наши французские друзья.

Следуя указаниям Маргариты Хоенлоэ, мы вскоре свернули влево, и нас принял лес.

Когда мы выехали сквозь деревья на дорогу, перед нами было знакомое «OFF-LIMITS». «Замок Вольфсгартен. Вход запрещён» – значилось на табличке.

Мы свернули в извилистую аллею прохладного тенистого парка, и перед нами выросла красная кирпичная стена, окружающая сад и двор.

2

Вольфсгартен, расположенный недалеко от резиденции в Дармштадте, был раньше летним и охотничьим дворцом правящих великих герцогов фон Гессен. Нынешний владелец дворца принц Людвиг, младший сын свергнутого в 1918 году последнего германского кайзера, женился на англичанке Маргарет Геддис, называемой своими друзьями Пег. Гитлеровский «принц-указ», благодаря которому он был также уволен из вермахта, вероятно, спас ему жизнь.

Город Дармштадт и гессенский дворец в его центре вместе с ценными собраниями произведений искусства был незадолго до конца войны полностью уничтожен. С тех пор семья жила в Вольфсгартене, спрятанном в густых лесах, вдали от главных дорог. Этот сельский дворец был построен в «человеческих» размерах, поэтому был уютным и отличался гармонией и элегантностью.

Бывшие каретные сараи – сегодняшние гаражи – обрамляли четырехугольный сад. В одном конце двора находился так называемый Большой дом, маленький дворец XVIII века. Два ряда одноэтажных красных зданий из песчаника с голубоватыми мерцающими шиферными крышами по обе стороны вели к большому сараю с часовой башней и голубятней – всё это заключало в себя четырехугольную лужайку. Посреди лужайки находился фонтан, окружённый цветущими розами, лужайка была нарезана на части по образцу «hors d'оeuvres» (закуски) и окаймляла подстриженные деревья; в их тени гордо ходили белые голуби.

Когда мы, усталые, делали последние шаги, почувствовали запах свежескошенной травы, роз и мира.

Генрих фон Гессен, племянник принца Людвига, художник, писал в это время символическую картину Вольфсгартена: цветущий остров плывёт по ледяной поверхности реки на фоне пустынного зимнего пейзажа, окружённый горящими городами и дымящимися развалинами.

Мы сами казались символом опустошения, переселения народов, вторжения и пепла, посланцами другого мира, который начинался сразу же за решетками дворцовой ограды. Мы принесли с собой также первые новости с востока.

Наше появление вызвало маленькую сенсацию, о которой ещё много лет спустя вспоминали: «Это было как в фильме о Диком Западе».

Вероятно, мы являли собой редкую картину: похудевшие, загорелые, с выгоревшими на солнце волосами, одетые как для тропической экспедиции; наша французская группа окружала повозку на резиновых колесах, на которой высилась куча сена и соломы, скрывая ведро с последней бутылкой коньяка. Наши тягловые лошади рыжей масти были хорошо вычищены и накормлены, их пышные светлые хвосты размеренно покачивались из стороны в сторону, когда Рене гордо подъехал к подъезду.

Нас приняли здесь самым сердечным образом и сразу же передали любовной и энергичной заботе нашей хозяйки Пег.

Но чувствовалась также и подспудная грусть за небрежной красотой Вольфсгартена. В ноябре 1938 года принц Людвиг (Лу) потерял всю свою семью, когда самолет, на котором они летели в Англию, попал в туман недалеко от Остенде и задел фабричную трубу. При этом погибли его лучший друг барон Ридезель, мать, любимый старший брат Дон со своей очаровательной женой Сесиль, греческой принцессой, и оба их маленьких сына – все летели на его, Людвига, свадьбу.

Возвратившись в Вольфсгартен, Лу и Пег удочерили третьего ребёнка его брата, маленькую Иоганну, но спустя два года она умерла от менингита, – как будто бы семья позвала её к себе…

Павел, человек дела, обладающий юмором и интуицией, напомнил Лу о его брате Доне, его, хотя и совсем другом, но дополняющем его «я». Часами оба ходили по парку, углубленные в беседу, им было о чём поговорить – столько мыслей накопилось, и хотелось многое понять и осмыслить.

Вольфсгартен был также родовым гнездом последней русской императрицы Александры Фёдоровны и её сестры Елизаветы Фёдоровны, которые были убиты во время русской революции.

Хотя далёкое прошлое, казалось, пронизывало сегодняшний Вольфсгартен своей поэзией и грустью, здесь всё же царил дух, навеянный проблемами современности.

Война была трагедией для Пег, как и для всех нас. Но, несмотря на её английскую национальность – или как раз благодаря ей, – она была принята с дружеским расположением и симпатией не только в семью мужа, наполовину состоявшую из иностранных родственников, но и в его немецкий круг друзей и товарищей.

Никому не отказывали в помощи в этом доме.

Спустя много лет мы чувствовали себя снова в связи с Западом. Ежедневно оттуда приходили новости или приезжали посетители; последние приезжали прежде всего из Англии по поручению братьев Пег и королевских братьев и сестёр Лу, они прибывали в Вольфсгартен непрерывным потоком. Этот процесс установления нормальных отношений был нарушен неожиданными злоупотреблениями в вопросах денацификации.

Крики о помощи пришли из Кронберга, где американцы заняли ночью дворец особенно дерзким образом, как это им вообще-то было несвойственно. Вся семья – старая графиня фон Гессен, сестра последнего кайзера и внучка королевы Виктории, её невестка Софья, греческая принцесса (Тини), с пятью своими детьми и четырьмя племянниками были без предупреждения выставлены на улицу и вынуждены искать ночлег в совершенно переполненном беженцами маленьком городе.

В конце концов Тини удалось устроить всех. Сама она нашла прибежище в садовом павильоне, в котором стоял маленький диван. Она прикрыла дверь спинкой стула, которую задвинула за дверную ручку. Посреди ночи её разбудил шорох приближающихся шагов; всхлипывающая фигура бросилась к её двери. Это был её племянник, шестнадцатилетний Генрих, который только что услышал по радио ужасное сообщение о том, что его мать, итальянская принцесса Мафалда, погибла в Бухенвальде при трагических обстоятельствах. Они потеряли с ней всякую связь уже много месяцев назад.

На следующее утро Тини прибыла с другими детьми в Вольфсгартен. Она пошла со своим племянником Морицем, которому было восемнадцать лет, к старшему дежурному американской воинской части, чтобы узнать подробности о смерти своей невестки.

Взбалмошный дежурный закричал на Морица: «Вы проклятые нацисты!» Тини прервала его: «Как вы смеете говорить так! Разве вы не понимаете, что это его мать погибла в нацистском концентрационном лагере!»

Не зная, что сейчас делать с Морицем, Лу решил устроить его на время на сельскохозяйственные работы расположенного поблизости поместья Кранихштейн, где тяжёлая физическая работа помогла бы ему, может быть, пережить трагическую смерть матери.

Следующим гостем в Вольфсгартене был маленький курчавый мальчик в костюме, который недостаточно скрывал его среди окружающей природы. Он шёл вверх по дороге ко дворцу, устало таща за собой рюкзак. Выяснилось, что он был сыном командира Лу, павшего на фронте. Вся его семья пропала без вести на Востоке. Лишь смутно он помнил имя Лу, которое часто произносил отец. Нацисты вооружили его и других подростков такого же возраста оружием и отправили сражаться с советскими танками. Он видел всякие ужасы, пока ему не удалось вырваться на Запад. Ему было, наверное, около пятнадцати лет, но он казался моложе, если не брать в расчёт его всезнающий взгляд. Для него быстро была найдена кровать, и вскоре он стал частью Вольфсгартена, как и все мы. Возникли сомнения, должен ли он есть с нами, или с детьми. Соломоново решение было: обедать с детьми, а ужинать с нами, чтобы он находился в обеих возрастных группах.

Он молча сидел среди нас, но постепенно пугливый, неподвижный взгляд его исчез, и вскоре мы услышали, как он смеётся. Впоследствии удалось узнать, что некоторые члены его семьи бежали на Запад, и он смог присоединиться к ним.

Несколько дней спустя вверх по аллее протарахтел трактор. К нему были прицеплены две повозки, беспорядочно нагруженные доверху пожитками. Собаки, несколько лошадей и дети шли рядом. За рулём сидела энергичного вида женщина. Её муж пропал без вести в России; она одна проделала с детьми длинный путь от своего поместья в Восточной Пруссии до этого места.

Никому здесь не отказывали, не отказали и ей, хотя казалось, что у неё не было никакой особой причины искать пристанище именно в этой части Западной Германии. Она хотела уехать в Америку и думала, что через американскую зону это сделать легче. Она надеялась, что наш хозяин поможет ей в этом, что он, конечно, и сделал.

Её старшему сыну было едва пятнадцать, он был очень тих, невероятно вынослив в работе, но туп. Его звали редким именем Мальте, вызывающим ассоциации с поэзией Рильке. Мы спрашивали себя, был ли он сильно испуган, или неспособен мыслить. Его мать была такой же трудолюбивой и так же лишена всякого юмора – мы рядом с ней казались себе увядшими фиалками, даже деятельная Пег.

Когда беженцы прибывали один за другим, Пег как по волшебству превращала хаос в порядок – все это с хорошим настроением и твёрдой рукой. Порядок заключался в разумном распределении обязанностей и включал всех нас в разные виды деятельности: чистку картофеля, приготовление варенья или пропалывание грядок; однако в жаркие часы дня мы сбегали с наших рабочих мест. Её недовольство этим быстро улетучивалось, дружеское прощение и брызжущий юмор сглаживали всё.

Кто-то вздохнул: «Надеюсь, будет хороший урожай!» На что Павел воскликнул: «Ах, если бы были бесконечные поля сочных, хорошо прожаренных Chateaubriands!» (мясное блюдо).

Двоюродная сестра хозяина дома, Тини, чей муж принц Кристоф фон Гессен был убит два года назад, была душой всего общества. Воспитанная во Франции, она, так же как и я, усвоила внушительное количество разных знаний, как это делали все, кто сдавал экзамен на бакалавра. Мы выяснили, что это, хотя и создаёт тот плодородный слой, который позволяет быстро всему расти и развиваться, к жестким фактам действительности, с которыми нам пришлось столкнуться, подготовило нас очень мало.

Наши одинаково приобретённые знания остались своего рода тайным языком между нами двумя, и в этом мы находили большое удовлетворение.

Все источники доходов гессенской семьи почти иссякли, в то время как их обязательства возрастали в обратной пропорции. Вдруг появились два господина по поручению американской картинной галереи, чтобы сделать предложение о покупке всемирно известной «Мадонны» Гольбейна за астрономическую сумму. Картина находилась в течение столетий во владении семьи.

Картина была перевезена сюда, на Запад, из одного гессенского поместья в Силезии, с целью уберечь её от наступающей Советской армии. Она чудом уцелела от уничтожения, но по дороге попала под артиллерийский обстрел. В Вольфсгартене её задвинули под кровать Пег и все время доставали, чтобы полюбоваться. Незадолго до конца войны, когда поблизости разрывались снаряды, обитатели дворца бросились в бомбоубежище. В темноте Пег споткнулась о картину, которая лежала посреди комнаты, и подумала, что, возможно, она, наступив на картину, прорвала острым каблуком ткань полотна. Но когда снова появился свет, Пег с бесконечным облегчением увидела, что прорвана только упаковка. «Мадонна» осталась цела.

Когда американцы поняли, что Лу не клюнул на их удочку, трансатлантические покупатели предложили сумму в валюте: «Представьте себе, что вы можете сделать с такими деньгами», – уговаривали они его. Лу, который мрачнел тем больше, чем выше становилась называемая сумма, вдруг переменился в лице и сказал, просияв: «Теперь я знаю, что бы я сделал с деньгами!» Посетители смотрели на него с радостным ожиданием. «Я бы купил на них „Мадонну“ Гольбейна». (Позднее картину одолжили в Швейцарию в обмен на бесплатные каникулы берлинских детей. Сегодня эта картина составляет гордость восстановленного музея дармштадтского дворца.)

Тини и мне показалось, что наступило время позаботиться о наших платьях, так как наш гардероб сократился до минимума. Мы нашли два велосипеда в относительно хорошем состоянии и отправились на них во Франкфурт, который находился приблизительно в тридцати километрах от Вольфсгартена. Тини вспомнила об одной портнихе, и мы с оптимизмом поехали к ней.

Хотя мы уже и привыкли к разрушениям и опустошениям, но Франкфурт производил особенно угнетающее впечатление: ни один дом не был выше одного этажа – лишь зияющие развалины. Горячий ветер раздувал щебень, пыль и обрывки бумаг. Портниху найти мы не смогли, её дом представлял собой груду обломков.

Купить что-нибудь поесть было невозможно, не было ничего; а когда разразилась сильная летняя гроза, мы не смогли найти никакого укрытия. Нам не оставалось ничего другого, как быстрее возвращаться домой, и так мы поехали, огорченные, под проливным дождем по автотрассе назад.

Колонны военного транспорта, заполненные чёрными военными, проезжали мимо нас. Солдаты кричали и махали нам и предлагали подарки. Один улыбающийся водитель-негр пытался соблазнить нас кожаной сумкой и парой обуви.

Постепенно гроза утихала; промокшие до нитки, мы выехали на дорогу на Вольфсгартен, где могли наконец ехать рядом.

С глубоким отвращением Тини заметила, имея в виду этот ужасный день и все страшные события последних лет, вспоминая «Потерянный рай» Мильтона: «Третий рейх одарил нас адом дураков!». Этим она охарактеризовала безумие прошлых лет, которое и сейчас ещё не прошло, и этой характеристикой попала прямо в точку.

Много лет спустя мы с Павлом проделали в сверкающей машине Porsche тот же самый путь в Вольфсгартен.

Толпа людей стояла вдоль дороги, которая была оцеплена вежливыми полицейскими. Когда перед въездом во дворец мы показали свой пропуск, они приветливо поздоровались и указали нам на знакомые ворота.

Сегодня здесь давали обед в честь английской королевы и её супруга, которые находились с официальным визитом в Германии. У ворот закончились все протокольные церемонии.

Мы собрались, как часто и раньше, в красивом Большом зале, а потом перешли в Красную гостиную, обтянутую испанской кожей. Там состоялся обед. Стол был украшен целым лесом ландышей, которые сияли в свете свечей. Хозяин дворца со свойственным ему тонким вкусом решил, что как бы ни были хороши его серебро и фарфор, королеву они поразить не смогут, и предпочел поэтому почтить очаровательную женщину скромными весенними цветами.

Какая разница, думала я, с нашей дождливой велосипедной поездкой во Франкфурт в 1945 году!

Мы узнали, что в Кронберге взломали сейф и украли все семейные драгоценности ландграфа фон Гессена. Новые обитатели дворца разрезали также на мелкие куски ковры, чтобы покрыть ими свои спальни…

Брат Пег, английский офицер, однажды по рассеянности засунул свой пистолет в ящик комода, между рубашками, в гардеробной Лу. Он хотел спрятать его в месте, недосягаемом для детей. Но скоро уехал, забыв об этом.

На следующий день без всякого предупреждения появился джип американской военной полиции, чтобы арестовать Лу, – по ошибке, как это уже случалось раньше. Пег побежала в его гардеробную, чтобы взять для него бельё, и до смерти испугалась, когда нашла в ящике с бельём пистолет: за незаконное хранение оружия – к тому же оружия союзников – грозил смертный приговор. Она быстро закрыла ящик и облегченно вздохнула, когда американцы уехали, не обыскав дом.

Мы так надеялись, что войска союзников наконец-то защитят нас от беззакония, царившего при нацистском режиме, – тем более поражал нас новый произвол. Огромное количество военнопленных, оказавшихся в руках союзников, затрудняло их попытку отличать наци от не наци. Многое часто зависело от доброй воли того или другого гражданского или военного лица – мы это сами испытали на себе в случае с капитаном Маллином в Мариенбаде.

Дни в Вольфсгартене летели один за другим. И хотя физически мы чувствовали себя ещё довольно слабо, французы начинали снова проявлять нетерпение – подошло время, отправиться в последнюю часть пути, в Йоганнисберг.

Мы медленно покидали парк Вольфсгартена, тихо ступая по его извилистой дорожке, и вскоре вступили на длинную прямую дорогу, ведущую в Мёрфельден.

То, что мы должны были покинуть Вольфсгартен, напоминало нам о том, что наш собственный мир слетел с нас, как осенние листья, – в головокружительной потере домов, чемоданов, одежды, ценных вещей. В один миг собственность оказалась такой же неважной и незначительной, какой она бывает на пороге смерти.

Не имело никакого смысла горевать о потерях. Наши заботы были направлены на другое: мы сильно волновались из-за Мисси и беспокоились о многих наших друзьях, да и сами мы, наконец, шли навстречу совершенно неизвестному будущему.

Тем не менее, когда мы в это прохладное прозрачное июньское утро покидали Вольфсгартен, мы остро сознавали, как прекрасно было жить, быть вместе, шагать в хорошую погоду и иметь друзей, которые скрасили нам, по крайней мере, последнюю часть нашего путешествия.

На обочине дороги лежал пакет с надписью «CARE»[25].

Мы остановились, чтобы рассмотреть его поближе.

В первый раз мы видели такой пакет; вероятно, он упал с грузовика. Когда мы его вскрыли, обнаружили яичный порошок, молотый кофе, шоколад, сыр, печенье – все вкусные, давно забытые лакомства; это было как неожиданный рождественский подарок. Мы пробовали одно, другое и поделили все с нашими французскими друзьями. (Позднее мы слышали, что пакеты «CARE» были великодушно подарены союзниками голодающему гражданскому населению Европы.)

Все мосты были взорваны, поэтому мы пересекли реку Майн на ветхом баркасе, который служил и как паром, но на котором лошади и повозка едва могли поместиться, даже стоя поперек. Стоя спиной к воде, совсем у края, Павел держал головы лошадей, в то время как французы, как гроздья винограда, висели на повозке, чтобы не дать ей скатиться. Мы медленно оттолкнулись от берега, но на середине реки попали в полосу сильного течения, которое закружило наше судёнышко со всё возрастающей скоростью: баркас начал крениться на сторону. Лошади потеряли равновесие, сделав шаг вперед, при этом Павел чуть не упал за борт. Французы балансировали по всей палубе, старательно уберегая лошадей от волнения и испуга. Постепенно Павел снова добился равновесия. Мы с облегчениемвздохнули, когда наш баркас достиг правого берега Майна. Теперь наступил самый решающий момент – удастся ли вывезти лошадей и повозку на берег без твердого причала? Под тяжестью груза доски погрязли в иле, но в конце концов мы всё-таки вышли на крутой берег.

Пустынная дорога на Бибрих на всём протяжении была изранена и испещрена дырами от разорвавшихся снарядов, словно растоптана динозаврами. Вдоль дороги тёмной дымкой стелилась копоть; гарь и сажа покрывали чёрным слоем лежащий в руинах город и сникшую зелень. Солнце пекло немилосердно, нигде не было ни уголка тени, горячий асфальт плавился и горел под ногами. К полудню мы решили отдохнуть под жидким кустом сирени, который храбро цвел на пути между сожженными фабриками «Kalle» и «Albert».

Когда мы повернули затем к Рейну, благодарные, что смогли покинуть разрушенный Бибрих, навстречу подул прохладный бриз; деревни, тянущиеся, как венок, вдоль изгиба реки, выглядели ветхими и тронутыми разрушением, но были ещё целыми. Последним населенным пунктом на пути был Винкель. Затем дорога круто вела наверх – в Йоганнисберг.

В вечерних сумерках мы поднялись на гору. Последние лучи заходящего солнца пронизывали остов разрушенного дворца, который вырисовывался на пылающем горизонте, как вырезанный ножницами силуэт. Пустые проёмы окон вспыхивали красным и золотым, словно там происходил таинственный праздник, на какой-то миг вводя в заблуждение и отвлекая от реального ужаса разрушения.

Мы обогнули дом, принадлежащий семье Мумм, переполненный неряшливо выглядевшими американскими солдатами. Совершенно иные, чем те, с которыми мы встречались до этого, они выглядели дикой ордой. Их машины стояли перед входом в полном беспорядке, на улице валялась разбитая посуда, тут и там были разбросаны части разломанной мебели.

Когда мы завернули в аллею, которая вела к нашему дому, погас последний луч уходящего дневного света, и Йоганнисберг, как призрак, возвышался перед нами, тёмный, тихий и безжизненный.

3

Дворец Йоганнисберг был уничтожен 13 августа 1942 года. Я была одна в Кёнигсварте, когда пришла лаконичная телеграмма от управляющего Лабонте. В ней было следующее: «Дворец и хозяйственные здания полностью разрушены воздушным налётом, люди не погибли».

После этого пришла ещё одна телеграмма от моей свекрови: «Мы здоровы, у Мумм».

Вскоре после этого позвонил Павел. Ему дали однодневный отпуск для осмотра нанесенного ущерба. Когда он прибыл на вокзал в Рюдесхейм, не было даже никакой тележки, чтобы отвезти его с вокзала домой. Так, он пошёл пешком, поднимаясь в гору по виноградникам, покрытым дымом и пылью. Навстречу ему летели куски покрывал, сшитых из лисьих шкурок, и только потом он увидел скелет дома. Вскоре он услышал, как разразилась катастрофа.

Несмотря на сигнал полной тревоги, предупреждавший о воздушном налёте на Майнц, и на рев сирен от деревни к деревне, никто не рассчитывал, что бомбардировщики завернут к знаменитому Йоганнисбергу. Но когда так называемые «рождественские елки», медленно спускаясь, начали сверху ярко освещать всю гору, служанка фройляйн Аллингер бросилась в восточный флигель, чтобы разбудить мою свекровь и её племянницу Маришу: было общеизвестно, что это «великолепие» предвещает скорый воздушный налёт.

Моя свекровь схватила свои лежащие приготовленными на ночном столике драгоценности и собаку таксу. Потом она побежала с Маришей через Бальный зал на втором этаже к лестнице: за ними слышны были уже взрывы бомб в их комнатах. Они добежали до киоска, находившегося в западном углу террасы, но заведующий подвалом уже открыл большую дверь и давал им знак бежать скорее туда. Поднимая полы спальных халатов, так как вокруг них уже потрескивал град фосфорных искр, они прибежали к нему. Из дымовой завесы со всех сторон появлялись, шатаясь, люди, чтобы найти здесь укрытие от рвущихся вокруг бомб: уже весь комплекс зданий находился в бушующем море огня и рвущихся вокруг бомб.

В подвале с высокими сводами погас свет. От мощных взрывов с пола поднимались клубы пыли, и возник шум, словно сверху проезжали скоростные поезда. Людям показалось, что прошла вечность, пока они смогли вновь выйти на поверхность. Когда нижний этаж пылал ярким пламенем, приехали пожарные машины из близлежащих деревень, так как и для них Йоганнисберг был вывеской местности. Люди бегали наперегонки и пытались спасти всё, что можно было спасти из горящих зданий: снимали со стен картины, серебро, фарфор, бельё и передавали из окон. Для выноса мебели времени не хватило: огонь уже нельзя было погасить.

Когда наступило утро, остались только стены в густом дыму. К счастью, наши люди в самом начале налёта взломали дверь, ведущую к военнопленным.

Орудия труда и машины сгорели, все коровы погибли. Венделин, кучер, успел вывести лошадей из конюшни, вскочил на своего любимого Лиса и поскакал, увлекая всех остальных в диком галопе, под обстрелом дюжины летевших на бреющем полёте машин. Целым и невредимым добрался он до открытого поля.

В расположенной приблизительно в шести километрах отсюда больнице Рюдесхейма врач подозвал к себе девушку из Йоганнисберга: «Если вы хотите попрощаться со своей родиной, подойдите к окну». К своему ужасу, она увидела, что весь Йоганнисберг пылал, как факел. Огромные клубы дыма поднимались в небо.

В Бингене, на другом берегу Рейна, жители сбежали вниз к берегу реки и плакали, глядя на горящую гору, пламя пожара с которой освещало всю местность.

В этот миг уничтожения дворец, казалось, ещё раз подтвердил свое название Символ Рейнгау. Как уже не раз на протяжении его бурной истории, судьба Йоганнисберг а была снова тесно связана с судьбой города Майнца, об одновременном разрушении которого говорил противоестественный «закат солнца» на противоположном берегу реки.

Моя свекровь и Мариша ушли на следующий день к соседям в виллу Мумм, красивый дом в стиле ампир, который был расположен совсем рядом с нашим парком. На следующее утро появился деревенский сапожник с обувью, которая была у него в починке; тем самым он помог дамам в их нужде, так как хорошую обувь достать тогда было очень трудно. Больше всего моя свекровь горевала о своих фотографиях, и я попыталась потом собрать для неё их как можно больше, при этом мне очень помог фотограф в Кёнигсварте.

Затем обе уехали в Испанию, чтобы возвратиться в Германию лишь после войны.

Намного позднее стали просеивать обломки и щебень в восточной части дворца и обнаружили некоторые золотые и серебряные вещи, которые потом переработали; даже фарфоровая собака осталась цела. Я чувствовала себя при этих поисках, как люди, которые спустя столетия рылись в пепле жилищ обитателей древней Помпеи.

Вскоре после воздушного налёта на Йоганнисберг я находилась в Вене и навестила профессора Зрбика, известного автора добросовестной биографии Меттерниха. Я хотела узнать у него, какие из архивов могли сгореть в доме. Дневники третьей жены канцлера, Мелани, урождённой графини Зичи-Феррари, которые хотели мне отправить для спасения от воздушных налётов, сгорели во дворце. Реакция Зрбика на мою страшную новость была краткой: «Йоганнисберг разрушен? Какое легкомыслие!»

Он рассматривал происшедшее с точки зрения мировой истории.

Когда 5 июня 1945 года мы въехали в опустошённый двор, со всех сторон прибежали люди, чтобы приветствовать нас. «Наконец-то вы здесь», – восклицали они радостно.

Курт, Лизетт и Танхофер на повозке, запряжённой лошадью Ирмой, проделали сюда длинный путь из Кёнигсварта. Дочь Тауберта Ильзе, несмотря на больное бедро, прошла пешком со своим младенцем, лежащим в детской коляске, все шестьсот километров.

С тех пор как они, собрав последние силы, преодолели последний подъём на гору Йоганнисберг и прибыли сюда, все ждали нашего приезда.

И вот мы услышали от них, что пропуска, которые мы выдали им тогда в Кёнигсварте в последнюю ночь перед побегом в подражание американским, действовали как чудо: они прошли через все контрольные пункты американской армии и ни разу нигде не были задержаны: «Герб канцлера внушал большое уважение», – сказали они гордо.

Из-за того что сам дворец был разрушен, нас освободили от размещения американских воинских частей в восстановленных зданиях. Благодаря энергичному вмешательству нашего управляющего Лабонте население Рейнгау не было выброшено на улицу, как это хотели сделать наци незадолго до того, как немецкий фронт был прорван у моста Ремаген. На противоположном берегу Рейна эсэсовцы повесили без суда и следствия бургомистра Ингельхейма, так как он попытался воспрепятствовать бессмысленному приказу об эвакуации; кто вел себя так мужественно, подвергал себя высочайшему риску.

Вскоре мы смогли устроить так, чтобы наши французские спутники были доставлены на родину на грузовиках. Хотя все были этому рады, прощались мы в подавленном настроении, так как знали, что больше не встретимся.

Но много лет спустя один наш друг проходил лечение в Бретани в институте талассотерапии[26], которым руководил бывший ас велосипедного спорта Бобэ. «Вы знаете князя Меттерниха?» – спросил с удивлением его массажист, продолжая его массировать. Выяснилось, что он был тогда в числе наших французских спутников и вспоминал онашемсовместном путешествии с легкой грустью.

Между тем мы устроились в восстановленных «кавалерийских» зданиях, расположенных при въезде во дворец. Измученные донельзя, мы не могли делать в ближайшие недели ничего другого, как только спать. Тут-то вдруг мы почувствовали, что, заболев в Лудвигслусте дифтерией и получив в спешке против неё прививку и перенеся несколько дней подряд высокую температуру на ногах, мы дальше не заботились о нашем здоровье. На самом же деле оно было нехорошим; легкое Павла болело при малейшем напряжении, и должны были пройти годы, пока мы окончательно пришли в себя, восстановив свои силы и набрав вес.

С большими трудностями я нашла детский ящик с красками и рисовала маленькие картины о нашем путешествии. Первую часть своего военного дневника я отправила в своё время моей матери в Италию. Вторая часть была утеряна в последнее бурное время, некоторые другие исчезли в результате воздушных налётов или по дороге, последние остались в Кёнигсварте. В обмен на вино я смогла получить несколько школьных тетрадей и карандаш, и в длинные летние дни я постаралась многое записать из того, что мы пережили. Так как архив в Богемии остался целым, мне казалось, что настало время продолжить семейную хронику.

Как выброшенные на берег после кораблекрушения, мы оказались на разрушенном куске земли, который по крайней мере нам принадлежал. На этом разрушенном и обедневшем куске земли было столько работы, и было здесь столько людей, о которых надо было позаботиться, что мы скоро и здесь почувствовали себя дома.

4

К счастью, Мисси удалось вместе с несколькими друзьями сесть в один из последних поездов, которые покидали осаждённый город. Она была прикреплена к госпиталю в Гмундене на Траунзее. Мы решили поэтому поехать в Австрию, чтобы забрать её оттуда, как только нашлось бы какое-нибудь транспортное средство. Она в то же самое время решила искать нас в Германии. Когда осенью после многочисленных приключений она приехала в Йоганнисберг, мы уже ехали ей навстречу. Немецко-австрийская граница, которую мы пересекли с большими трудностями, была наглухо закрыта на неизвестный срок, и ни она, ни мы не могли вернуться назад.

Это было снова большим разочарованием.

Пока Мисси отдыхала в Йоганнисберге от всех происшествий своего путешествия, она встретила там своего будущего мужа.

Наконец-то мы получили известие от Ирины из Рима, и узнали, что Георгий провёл последние месяцы войны в Париже, где передача города произошла не без опасности для него. Вскоре я смогла также навестить своих родителей в Эберштейнбурге около Баден-Бадена, где они были устроены неплохо, но почти голодали.

Постепенно прибывали небольшими группами наши люди из Кёнигсварта. Некоторым из них можно было найти работу в Йоганнисберге, другим где-нибудь вблизи. Последним прибыл лесничий Добнер со своей женой-чешкой и восемнадцатилетним сыном. Второй сын пропал без вести под Кёнигсбергом; бедная фрау Добнер всякий раз плакала, когда упоминалось его имя. К её большой боли за сына добавилось ещё горе из-за высылки с родины. Хоть и без всяких средств Добнер был рад быть снова у нас и тут же принялся со свойственным ему спокойным трудолюбием за работу – начал приводить в порядок небольшой лес Йоганнисберга. Я же, вооружившись большим ведром с белой краской, помечала те деревья в парке, которые должны были быть повалены, и обсуждала с ним, как проложить просеки с просторным видом на Рейн. Парк был в совершенном запустении, полон разрушенных машин и обломков – наполовину джунгли, наполовину свалка.

Добнер сообщил нам, что мы покинули Кёнигсварт как раз вовремя – ещё несколько минут, и было бы, может быть, уже поздно, так как сразу же после нашего ухода пришли два сомнительно выглядевших чешских партийных деятеля и спросили нас. Дисциплинированная и вежливая американская воинская часть, которая сначала поставила дворец под свою охрану, вскоре была заменена другими американцами, которые использовали дом как увеселительный центр. Девушки из деревни надевали платья – мои и Мисси, и увезли домой полные чемоданы вещей. «Было жалко смотреть, какой грех они совершили, хозяйничая в прекрасном дворце», – добавил Добнер.

Происходило массовое изгнание местного населения со своих мест. Свыше четырех миллионов судетских немцев были изгнаны из Богемии, лишь с восемью фунтами багажа на одно лицо. Они оставляли здесь дома, деревни и города, которые своим трудом построили много веков назад и в которых столетиями жили. Как бы тяжело ни ударила их судьба, позднее они были почти рады, что ушли из этого дьявольского котла.

Мы надеялись, что наши люди в чешском Плассе придут на помощь нашим в Кёнигсварте. Они не могли этого сделать, так как дело приняло совершенно неожиданный оборот. Советские солдаты, ожидаемые и встреченные как освободители, предались там оргии грабежа: вся дворцовая мебель, бумаги и книги были выброшены из окон. Лишь архива они не нашли. Несколько лет после этого события один молодой житель деревни вспомнил, что в его детстве под пивоварней был перестроен подвал для хранения в нём особых ценностей. Это укрытие взломали и нашли в нём весь архив – большие ящики, уложенные наилучшим образом, точь-в-точь так, как мы их оставили. Документы были доставлены чешскими властями в Пльзень и переданы в государственный архив в Праге, где они перешли под ответственность добросовестных сотрудников.

За частями Советской армии следовали из соседнего Пльзеня в Пласс чешские «красногвардейцы», о которых раньше никто никогда ничего не слышал. Они убили управляющего имением, а также пивовара, хотя те оба были чехами, не имевшими никогда никаких отношений с нацистами. С семьями убитых обошлись самым бесстыдным образом, выдворив их потом через границу в Германию – страну, которая была им чужой, была для них «рейхом» и ни в коем случае не их родиной. Один из последних оставшихся в живых братьев Лоремари Шёнбург (пятеро других погибли на фронте) находился с тяжёлым ранением в военном госпитале в Праге. Он и его товарищи спустя несколько недель после окончания войны были убиты теми же «красногвардейцами» в их госпитальных кроватях.

«Eichkatzlschweif» и «Spinnradlspule»[27] – два безобидных, но на венском диалекте труднопроизносимых слова, нацарапанные на клочке бумаги, должны были решать судьбы – жизнь или смерть – многих тысяч военнопленных, которых Советская армия взяла в Чехословакии. Двое заключённых из Оттакринга (рабочего квартала Вены), только что выпущенных наступающими русскими из тюрьмы, безобразничали за шатким столом, который был поставлен на краю болотистого огороженного колючей проволокой поля, служившего временным лагерем для военнопленных. По обеим сторонам от них сидели два офицера ГПУ, которые неподвижно и холодно следили за действиями их так называемых «социально близких» друзей. Когда военнопленные проходили мимо стола, они должны были произнести эти два слова. Австрийские солдаты, которые без труда могли произнести их на венском диалекте, могли ехать домой. Офицеры получали три года штрафных лагерей в южной части России, где многие, кто ещё не закалился в условиях болотной лихорадки, умирали от малярии. Но для немцев не было никакого прощения, а вылавливали их потому, что они не могли правильно произнести этих двух фатальных слов. Самозваные судьи, потягивая пиво, били себя по ляжкам от радости, если обнаруживали налёт баварского диалекта. Венграм, итальянцам, эльзасцам и румынам была уготована та же участь – вместе с немцами их посылали на медленную смерть в сибирские лагеря.

Вследствие тайного сговора между западными союзниками и Сталиным раненых власовских солдат, которых американский капитан Маллин эвакуировал из Мариенбада, а также всех других, которых можно было разыскать в западных зонах, выдали советским властям.

Целые казачьи станицы, которые оставались с 1918 года непримиримыми противниками коммунистаческого режима и поэтому были готовы бороться против него на немецкой стороне, если и не против собственной страны, то хотя бы в Югославии, теперь союзники возвращали насильно в Россию – вместе с жёнами, детьми и священниками, вместе со случайно схваченными белоэмигрантами, которые с 1918 года жили за границей. Многие покончили жизнь самоубийством, бросаясь из поезда или перерезая себе вены оконным стеклом, так как они знали, что по прибытии их уничтожат или сошлют в лагерь смерти.

Было отрезвляюще видеть, как даже англо-саксонское уважение к жизни и достоинству каждого в отдельности отбрасывалось в сторону, если речь шла о национальных интересах. Отчаяние и массовые самоубийства умышленно не замечались. Генерал Паннвиц, командир казаков, решил добровольно разделить судьбу своих людей и поехал с ними в Россию, где его повесили. Правящий князь фон Лихтенштейн был единственным среди самостоятельных глав правительств Запада, кто отказался вступить в этот бесчеловечный сговор, хотя сам лично он был подвержен русскому противодействию в своих владениях в советской зоне и в Вене. Ни один русский не был выдан из его страны.

Многие сотни из них уехали в Южную Америку, небольшое число пожелало возвратиться на родину, и о них никто больше не услышал ни единого слова.

Бывший опекун Павла князь Альфонс Клэри и его жена, урожденная графиня Эльц из Эльтвилле в Рейнгау, после их изгнания из Теплица на северо-востоке Чехословакии, спустя несколько недель после того, как мы пересекли границу, добрались до Запада и были приняты их двоюродным братом князем Левенштейном в Броннбахе на Таубере.

Вскоре они навестили и нас в Йоганнисберге. Я знала, что они покинули свою родину пешком и попыталась найти для них одежду, но когда увидела Альфи, стройного и в высшей степени элегантного, как всегда, в безукоризненно сидящем английском костюме, в отполированных до блеска ботинках от Lobb, я не могла осмелиться предложить ему поношенные вещи, если даже и костюм, который он носил, был его единственным.

Обрадованные бесконечно, что увидели их, мы были также жадно заинтересованы новостями из Богемии, так как узнали, что многие соседи не успели бежать и что один разбушевавшийся советский солдат на скорую руку застрелил графа Прейзинга. Графиня и их маленький сын смогли спастись, выпрыгнув из окна и убежав в сад.

Что касается самих Клэри, то, когда русские уводили их, они смогли сунуть в руку одному незнакомому, стоявшему рядом французскому военнопленному маленькую сумочку из свиной кожи, содержащую семейные драгоценности и поспешно нацарапанный адрес. Они не успели даже спросить имени француза – их сразу же толкнули дальше.

«Представь себе, он отправил её моей сестре, графине Байе-Латур, в Брюссель и даже не назвал своего имени». – «А что произошло с вами?» – спросила я Альфи. «Вначале, когда пришли русские, было не очень приятно. Они были грубы, особенно когда нас взяли, когда они пытались утащить к себе девушку из арестованных и Лиди встала между ними, чтобы защитить ее. Пьяный солдат ударил ее, и кровь текла по лицу. Но она так закричала на него, что он отступил, прежде чем я смог вмешаться». – «Я была в ярости, и это подействовало!» – подтвердила Лиди.

Лиди, с её орлиным профилем, серо-стальными волосами, высоким лбом над большими глубоко посаженными голубыми глазами, обладала непоколебимой стойкостью, отличающей её род, который в течение столетий из враждующих друг с другом, окопавшихся в своём сказочном замке на реке Мозель рыцарей превратился в просвещённых магнатов Священной Римской империи.

«Но потом, – добавил Альфи, – произошло чудо: Лиди и девушка выпрыгнули из маленького окошка, как Нижинский в балете „Призрак розы“. В одно мгновение они исчезли как по волшебству, а солдаты ошеломленно уставились в четырехугольный проем окна, в то время как вдали быстро убегали две маленькие фигурки». – «А что было потом?» – спросили мы. «Потом нам пришлось целыми днями идти пешком при прекрасной погоде, хотя, пожалуй, даже слишком теплой. Потом наши надсмотрщики заставили нас работать на полях, что Лиди, собственно говоря, не слишком-то озаботило, так как там они оставляли её в покое; но я по натуре никогда не был садовником и был склонен к тому, чтобы вытаскивать из земли не те травы, что надобно. Есть нечего было, и вечером мы рылись в помойных ведрах». – «Но Альфи! – воскликнула я в ужасе, – что же там можно было найти?».

Я вспомнила о его маленькой серебряной записной книжечке, лежавшей рядом с его тарелкой в Теплице, в которой он незаметно во время еды записывал замечания для кухарки.

Его все ещё красивое лицо осветилось улыбкой, когда он быстро сказал: «О, нет, моя дорогая, это было не так уж плохо. Часто там можно было найти очень вкусные маленькие кусочки капусты». Лиди добавила с ухмылкой: «Я, собственно говоря, никогда не чувствовала себя так хорошо, как тогда!»

Мы ими очень гордились!

Никогда не уменьшающийся поток посетителей в Йоганнисберг становился всё более пёстрым, когда ко мне начали приходить родственники во всевозможных мундирах союзных войск, чтобы удостовериться, живы ли мы ещё.

Первым, кто появился, был мой двоюродный брат Джим Вяземский; он приехал прямо из лагеря для военнопленных под Дрезденом, где мама и я его часто навещали. Он спас симпатичного коменданта лагеря от приближающейся Советской армии, взяв его, недолго размышляя, с собой на Запад. Окружённый друзьями, начищенный до блеска, в своём новом мундире французской армии, он располагал джипом и другим военным имуществом, от которого был так рад избавиться Павел. Он сиял, хотя был ещё и очень худ, и бледен, счастливый своей новой ролью освободителя после пяти лет нетерпеливого ожидания. Вскоре он должен был жениться на Клэр Мориак, дочери писателя. По настоятельной просьбе некоторых советских офицеров высокого чина, которые были вместе с ним в плену, его назначили связным офицером между французами и русскими в Берлине. Бывшие товарищи по плену вначале часто навещали его и его молодую жену. Но потом они исчезли один за другим, не попрощавшись. К своему ужасу, Джим узнал, что тирания Сталина не пощадила даже и собственных героев войны.

Прошло несколько дней, и однажды утром Курт прошептал мне: «Внизу американские адмиралы, которые утверждают, что они дяди госпожи княгини». Ничто не могло поколебать его безукоризненного стиля.

Посетителями оказались мой отдалённый родственник, дядя, князь Сергей Щербатов-Строганов, в мундире американского морского офицера, сопровождаемый двумя американскими адмиралами. Он приехал не только увериться в нашем благополучии, а прежде всего чтобы рассказать о Крымской конференции, которая состоялась четыре месяца назад, в феврале, и на которой он присутствовал.

В Ялте он оказался неожиданно в том же самом дворце Воронцовых в Алупке, где мы детьми играли с нашими двоюродными братьями и сёстрами. Ему тогда было около двадцати лет и он хорошо помнил, как держал нас, малышей, на спинах каменных львов, украшавших широкую лестницу, спускающуюся к морю, чтобы мама могла сфотографировать нас. Спустя четверть века он стоял в знакомых комнатах за стулом представителя американских военно-морских сил и смотрел через стол на Сталина.

Недостающую мебель в спешке принесли, и всё было приведено в порядок для английской делегации. Дворец казался обжитым, он выглядел почти таким, каким остался в воспоминаниях, что в князе будило чувство, будто он является призраком самого себя.

Возможно, на том же самом шёлковом зелёном диване, на котором я, будучи ребёнком, много раз спала, сидели великие деятели мира. Конференция проходила в бывшей царской вилле в Ливадии; в Воронцовском дворце проводились некоторые второстепенные беседы и приемы.

«Как Рузвельт ладил со Сталиным?» – спросили мы. «Он был им словно загипнотизирован. Он хотел привлечь его на свою сторону и поэтому уступал ему во всём. Европа была поделена, как разрезают пирог. Трое великих играли, бросая спички на карту. Это было жутко. Советы были в высшей степени удивлены, что уступили им так много, – они приготовились к жёстким торгам, а тут получили всё ни за что». – «Почему Паттон не взял Берлин?» – торопила я его своими вопросами. «Потому что в Ялте было решено, что первыми туда войдут Советы». – «Зачем же было тогда отдавать им и Тюрингию?» – «В обмен на то, что западным союзникам можно было войти в Берлин». Это звучало так, как будто бы несведущие, безответственные дети играли в кости, причём при каждом броске миллионы людей со связанными руками отдавались во власть советскому коммунизму, лишь чтобы поддержать хорошее настроение Дядюшки Джо.

«А Черчилль? Он-то знал ведь, что означает такой сговор?» – Щербатов ответил: «В той обстановке его голос не имел больше никакого веса. Кроме того, атмосфера и ход конференции были предопределены и подвержены скрытым „влияниям“, как это бывает только на высочайших встречах. Выдача Советам Польши и Восточной и Средней Европы была ценой согласия между союзниками».

Вскоре после этого разговора я натолкнулась в наших окрестностях на английского офицера-лётчика высокого чина, который задумчиво ворошил палочкой мусор в руинах, оставшихся от дворца.

«Кто это сделал?» – спросил он, очертив взмахом палочки круг. – «Ваши!» – «Когда?» – «13 августа 1942 года. В ту же ночь, когда был разрушен Майнц». – «Тогда это, должно быть, была военная цель». Я сухо ответила: «Если мою свекровь вы рассматриваете как военную цель, то тогда вы правы. Но сейчас бессмысленно говорить о том, что произошло; я могу лишь надеяться, что этот налёт вам дорого обошёлся».

Мы холодно расстались; но, к нашему удивлению, он ещё не раз приходил сюда, чтобы побольше узнать об этом налёте.

Выяснилось, что он сам приказал совершать эти налёты на Майнц, и сейчас он утверждал, что Йоганнисберг никогда не включался в цели. Казалось, он решил основательно и со всем тщанием расследовать этот случай, но мы сказали ему, что сейчас это уже никому не нужно. Может быть, командир эскадрильи хотел на следующий день пойти на вечеринку, или ему предстояла женитьба, и вот именно в ту ночь он должен был лететь на задание, рискуя быть сбитым над Майнцем. В качестве безопасной цели он, возможно, выбрал Йоганнисберг.

Последние месяцы войны принесли, казалось, больше потерь, чем все предыдущие годы. Списки убитых и пропавших без вести становились бесконечными. Тем больше радовались возвращению каждого.

Когда штаб кавалерийского полка в Бамберге был распущен и Павел находился в пути на Людвигслуст в Мекленбурге, его командир Эрне фон Крамм был откомандирован в ту кавалерийскую часть в Венгрии, в которую переводились в качестве наказания все командиры.

Фронта как такового уже практически не было. Когда война закончилась, эта часть хотела сдаться в плен англичанам, которые к этому времени достигли австрийской границы. Однако их должны были сдать Советской армии на другой стороне границы. Эрне удалось убедить своего главнокомандующего в том, чтобы тот не уступал, и он посоветовал ему пригрозить англичанам нападением, если они не впустят их часть в свою зону. Англичане решили, что перед ними сумасшедшие; у них давно прошла охота сражаться и они уступили; 50 000 человек в полном боевом оснащении перешли через их линии. Затем они сдали тяжелое вооружение.

В пути состоялось даже несколько дружеских соревнований по concours hippiques[28]. Немцы отправились потом в Пфорцхейм, куда им и следовало прибыть. Город уже потерял всякую надежду увидеть когда-нибудь своих мужчин, и обезумел от радости: при возвращении домой их забросали цветами, когда они вошли в город, шагая за своим оркестром – начищенные, свежие, как на параде. Американцы выскочили на улицы и при виде их были несколько ошеломлены: «Who won the war?» («Кто выиграл войну?») – восклицали они с юмором.

Затем их разоружили, как они об этом и договорились с англичанами. Американские офицеры попытались склонить Эрне к тому, чтобы он отдал им свой Рыцарский крест – на память, как сувенир. «Souvenir, also for me»[29], – сказал Эрне гордо, и они разрешили оставить ему свою награду. Он поехал домой в собственной машине с несколькими друзьями из Восточной Германии, у которых не было больше родины, и позаботился о месте службы для каждого из них.

Павел не хотел думать о потере Кёнигсварта, но после этого он инстинктивно избегал основательно пускать корни в какой-нибудь стране. Потеря домашнего очага нанесла ему все же более глубокую рану, чем хотелось ему признать.

Я со своей стороны ещё часто вспоминала Кёнигсварт; мне казалось, что я снова ходила по его комнатам и слышала особый скрип каждой двери, так же как и раньше, когда я в полном отчаянии с тяжелым чувством понимала, что, как бы я ни старалась, всё это будет напрасно.

Лизетт часто приходила ко мне, чтобы поплакать у меня на плече, – она и Курт горевали о потере своего имущества, особенно пуховых перин, которые в течение многих лет наполнялись пухом собственных гусей. Они чувствовали себя без этих согревающих предметов совершенно беззащитными. Но прежде всего они оплакивали свои напрасные заботы о прекрасном доме.

С преданной тщательностью они принялись теперь штопать, чистить и гладить единственные фланелевые брюки Павла, его рубашку, галстук, а также мою юбку и блузку в стиле сафари. Соседка подарила мне кретоновые занавески, и так я стала обладательницей летнего платья.

Главной заботой были продукты питания; как можно было добыть их из земли? На цветочных грядках выращивался картофель и овощи, а лошади и повозка из Кёнигсварта использовались в работах на виноградниках.

Для украшательства не было пока ни времени, ни средств. Жители деревни гуляли по площади перед развалинами дворца и катали свои детские коляски мимо разбитых ваз.

«Когда-то это был рай», – тоскливо вздыхал старый садовник, выкапывая картошку под палящим солнцем на участке земли, прилегающей к церкви. «И он им снова будет», – возразила я ему твердо, но он, не веря, покачал головой.

Прежде всего надо было помочь обедневшим деревенским жителям.

Общественные кухни как из-под земли появлялись в каждом населенном месте, и мы так же пытались поставлять нашей кухне молоко и овощи. Однако по воскресеньям в церкви каждый раз то один, то другой падал без сознания от голода. Его тогда выносили, чтобы пришёл в себя на свежем воздухе – всё это казалось почти нормальным.

Планы по восстановлению дворца были пока отложены, так как в самую первую очередь надо было найти пристанище для всех служащих, а также привести в порядок двор и служебные помещения. Снова нам выпала роль посредников между нашими соседями и властями; снова обращались к нам местные жители за помощью и советом. Со временем они назовут нас своей «визитной карточкой».

С другой стороны, и всё окружающее нас население активно и заинтересованно участвовало во всех наших делах.

Чтобы осуществить деловой обмен опытом, поскольку отсутствовала всякая информационная связь, и чтобы как можно скорее собрать виноградарей округа и обсудить вопросы виноделия на местном, региональном и национальном уровне, было создано общество, которое со временем стало известно как «Йоганнисбергская критика вина».

Вскоре после этого сотрудники получили долевое участие в прибылях имения от виноделия.

В Йоганнисберге служил священник с чрезвычайно оригинальным характером. Было счастьем, что этот человек действовал от имени Бога, так как иначе его деятельность была бы подобна гауляйтерской. Неукротимая энергия побуждала его восстановить разрушенную церковь, которая одновременно была и деревенской. Но его нрав был чрезвычайно своевольным. Он захотел перенести фундамент новой церкви на его первоначальный уровень и начал выкапывать останки монахов, похороненных под каменными плитами храма. Споткнувшись близ церкви о беспорядочную кучу черепов, костей и скелетов, Павел гневно закричал: «Что подумают американцы, если всё здесь будет выглядеть, как в Бухенвальде! Я требую, чтобы вы немедленно захоронили останки, и притом по-христиански». – «Если они ещё до сих пор не на небесах, то всё равно уж больше туда не попадут», – несокрушимо ответил он. Но всё-таки покорился.

Потом с удивительной находчивостью он достал многочисленные списки католических церквей в Англии и Соединенных Штатах и бомбардировал их почтовыми открытками с просьбами прислать по пять марок. В открытке содержался также намёк и на то, что и большая сумма могла бы не помешать.

«В конце концов, это были „ваши“ люди, разрушившие наши церкви. Не то чтобы я хотел особенно подчеркнуть это обстоятельство, но я просто упоминаю об этом», – говорил он.

Если пять марок не приходили, то он сам посылал эту сумму по тому адресу, откуда пожертвование не пришло, с замечанием, что он глубоко сожалеет, что таким образом узнал об их бедности и о том, что они не могут помочь.

«Это должно их встряхнуть», – говорил он лукаво. И мы много помогли восстановлению, но благодаря своему усердию и личной инициативе священник действительно постепенно собрал внушительную сумму денег и смог оплатить строительство, и через короткое время церковь была восстановлена в прежнем великолепии.

Однажды в доме одного состоятельного текстильного фабриканта между картинами Пикассо и Мондриана со временем повесили обыкновенную тряпку, какая впитывает грязь и пыль, поместив её в золотую раму. Фабрикант сам рассказал мне, как эта тряпка стала основой его богатства.

После окончания войны он возвратился из России домой пешком. Когда проходил мимо неисчислимых гор щебня, обломков и пыли, его осенило, что немецкая хозяйка будет прежде всего испытывать нужду в том, чем убрать всю эту грязь. С помощью полу сломанной машины, которая временно была поставлена в сарай рядом с разрушенной фабрикой, он и его семья работали день и ночь над осуществлением своей идеи. Поток хорошо впитывающих грязь тряпок излился над страной. Домашние хозяйки героически принялись за дело. Преданные в своей слепой вере Гитлером и вынужденные одни принимать все жизненно важные решения, так как их мужья в большинстве случаев погибли на фронте, они, вооружённые этими тряпками, были охвачены первородным инстинктом восстановить центр семьи – везде, где бы они ни находились. Вместо шума моторов и автомобильных гудков в деревнях можно было слышать лишь стук вёдер, звук скребков и щёток. Эта оргия наведения повсюду порядка и чистоты доходила в некоторых случаях до крайности, как будто этим им хотелось бы смыть последний стыд унизительного увлечения, в данном случае – Гитлером. Не случайно пришёл он к власти благодаря большому числу голосов, отданных за него женщинами.

После развала каждый человек чувствовал настоятельную потребность в простых, близких земле занятиях: помогать голодающим, выхаживать больных, обрабатывать землю, сажать, строить. Этим самым закладывались основы новой жизни. То, что можно было починить, чинилось, возводились новые стены, производился всевозможный обмен всего на всё, заказывалась необходимая простая мебель у деревенского столяра. Эти занятия постепенно становились игрой творчества и изобретательности.

Незадолго до конца войны мы отправили из Кёнигсварта в Баден-Баден груз, состоящий из мебели и картин. Радио союзников сообщило ещё во времена военных действий, что этот курорт предназначен для верховного командования французской армии; можно было поэтому предположить, что он не будет подвергаться бомбардировкам.

Первый транспорт прибыл в Баден-Баден без всяких происшествий, но как только о грузе пронюхал мариенбадский крейслейтер, последовал запрет на перевозку наших вещей: этой мерой «мы проявляли сомнение в конечной победе» – так обосновывал он свой запрет.

Внезапно французские власти объявили, что все предметы французского происхождения должны быть возвращены Франции. До определённого срока давалась ещё возможность доказать, что вещи, о которых шла речь, находились во владении на законном основании. В нашем же случае сделать это было бы невозможно, так как все архивы и документы, подтверждающие это правовое владение, находились в Чехословакии. Многие из наших вещей были действительно французского происхождения – купленные канцлером Меттернихом в то время, когда он был посланником Наполеона, или являлись памятными подарками городов Парижа и Брюсселя после заключения мира в 1815 году. Понять эти взаимосвязи и причины для чиновников, которые росчерком пера определяли судьбы вещей и права собственности на них, было вне их способности. Мы освободили их от принятия этих трудных решений и взялись за дело сами.

Как это всегда бывает при хозяйственном и административном провале, из хаоса возникает и расцветает чёрный рынок. За щедрое вознаграждение вином несколько сомнительных личностей вызвались перевезти наши вещи под прикрытием безлунной ночи из Баден-Бадена через границу зоны. Они попытались, однако, обмануть нас и исчезли вместе со всем грузом.

Спустя несколько недель нам удалось выйти на их след через одного из их коллег, который был австрийцем. Его мучала совесть, что он обманул земляка. Он рассказал нам, что главарь этой группы сидит сейчас в тюрьме во Франкфурте. Я нашла его там и, разговаривая с ним через решетку, попыталась ему объяснить, что его сегодняшнее и без того сложное положение ещё более ухудшится, если он немедленно не вернет нам все вещи, и к тому же по условленной цене. Сознавая тяжесть своего положения и понимая его безвыходность, он уступил, и, таким образом, наш груз наконец-то прибыл в целости и сохранности в Йоганнисберг.

Ирма, лошадь вороной масти из Кёнигсварта, запряжённая в повозку, восстановленную из частей, хранившихся в сарае Йоганнисберга, служила нам главным транспортным средством. Но Ирма никогда не могла привыкнуть к грохоту проезжающих мимо американских танковых дивизий. Я держала поводья, а Павел изо всех сил держал лошадь за трензель и этим препятствовал ей вставать на дыбы, так мы и держали ее, пока проезжали мимо нас грохочущие чудовища.

Хотя не было никакого движения гражданского транспорта и никакой дорожной полиции, немецкие эрзац-полицейские под присмотром полиции союзников пытались наводить порядок. Однажды мы были задержаны на перекрестке одним из таких добровольных блюстителей порядка: «Вы должны немедленно…» – фразу он не смог закончить. «Я не должен больше ничего!» – закричал Павел гневно, давая выход годами подавляемым чувствам. Мы поехали дальше, а эрзац-жандарм, озадаченный, остался стоять на обочине дороги.

Прошли слухи, что оккупационные власти хотят не только запретить музыку и оперы Вагнера, но и серьёзно обдумывают, не превратить ли Германию в сельскохозяйственную зону, что было бы равносильно намерению заставить рыбу гулять по земле. Более разумное решение, однако, возобладало, и эти, как и другие подобные, идеи были навсегда оставлены.

В своё время Меттерних независимо от того, выигрывались или проигрывались войны, делал основой своей политики восстановление и сохранение Франции. Дело было не только в его симпатии к этой стране: он ясно видел, что Европа без Франции никогда не достигнет жизнеспособного равновесия сил. Кажется, что в истории все время наступает определенная симметрия событий, как и сейчас, когда союзники стояли перед опустошительной реальностью полного разрушения Германии, они вынуждены были думать об устранении создавшегося вакуума. Американцы были первыми, кто отказались от намеченного намерения. Как проявляя личную инициативу, так и оказывая официальную помощь, они изо всех сил начали работать над тем, чтобы помочь поверженному противнику встать на ноги.

Французам не хотелось идти по стопам американцев, и, кроме того, они не собирались раздавать подарки, но их знание европейских взаимоотношений между соседями побудило их постепенно к тому, чтобы в занятых ими областях поддерживать по меньшей мере хорошие личные отношения, особенно при общении на высшем уровне, поставив взаимоотношения на дружественную основу.

Англичане же, напротив, долгие годы не могли забыть тот страх, который был вызван у них тяжёлыми воздушными налётами немцев, ещё худшие последствия своих собственных налетов они рассматривали с холодным равнодушием. Их беспощадная «политика демонтажа», которая должна была парализовать немецкую промышленность, принесла, как известно, ущерб и им самим, так как каждая немецкая фабрика и каждое предприятие должно было быть создано заново и оборудовано новейшей техникой с новейшей технологией, что позволило немецкой экономике за короткий срок значительно обогнать своих старомодных соперников.

С другой стороны, что могло свидетельствовать больше о честности, беспристрастности и великодушии, как не надпись, которую я увидела позднее в церкви оксфордского университета: «Немецким студентам этого „колледжа“, которые возвратились домой, чтобы сражаться и умирать за свое Отечество».

Шаг за шагом нормализовывались отношения между английскими оккупационными властями и населением, хотя процесс этот шёл гораздо медленнее, чем в американской зоне, которая в этом отношении считалась своего рода раем.

В трех западных зонах был сделан – может быть, непреднамеренно – перерыв для творческого начала. В советской же зоне продолжалось насаждение идеологического насилия с другими признаками, парализующими это начало. Завоеватели обеднели сами, и поэтому и без того уже опустошённые немецкие земли были начисто обобраны, и то же беспредельное запустение, которое всегда сопровождало их господство, как заразный гриб, распространилось на всё и вся.

Рейн, бывший некогда жизненной артерией Запада, продолжал своё течение – как уже не раз в прошлые столетия после войн и переворотов – многие месяцы без всякого речного транспорта, мимо взорванных мостов, выгоревших городов и целого ряда средневековых крепостей. Они были построены на расстоянии видимости друг от друга, чтобы предупреждать о приближающемся неприятеле во времена, когда размах катастроф был по меньшей мере соизмерим с человеческими возможностями.

Всё ещё не было ни почты, ни телефона, ни машин, ни поездов. Не было также ни денег, ни товаров в магазинах. Несмотря на это, или как раз поэтому, люди чувствовали себя свободными от тирании вещей. В одно мгновение всё, что имели, было сведено к нулю, и все начали в равной степени всё сначала с одинакового уровня. Это не могло оставаться так надолго. После длительной паузы, во время которой надо было глубоко вздохнуть перед новым разбегом, снова стала ясной разница в неодинаковых способностях, разной степени энергичности и природных талантах людей.

Так как в результате происшествий военного времени люди часто переселялись на жительство в сельскую местность и культурных центров больше не существовало, получилось так, что в той или другой деревне жил какой-нибудь известный художник или известный врач, писатель или музыкант. Они сидели в своих деревнях, потеряв всё, имея много времени, свободные от всяких обязательств. Это состояние способствовало оживлённому обмену мыслями и расцвету талантов в каждой области. Писались книги, возникали пьесы и рождались театры в самых невероятных местах, домашние концерты собирали всемирно известных артистов в самых отдалённых сельских домах.

Считаясь в определённой степени с оккупационными властями, каждый тем не менее чувствовал себя свободным и говорил, делал или не делал то, что считал нужным.

Постепенно прекрасное лето перешло в золотую осень. Сельское население старалось убрать урожай. Весной нельзя было обработать ни поля, ни виноградники; не было ни машин, ни прессов. Тем не менее в Йоганнисберг не удалось заготовить 80 бочек лучшего вина и поставить их на выдержку в погреб. Йоганнисбергское вино урожая 1945 года должно было со временем стать таким же памятным, как и год, в который оно созрело.

Мы вздыхали при одной мысли о том, что ещё предстояло сделать, чтобы Йоганнисберг снова стал жизнеспособным. Лишь позже мы поняли, как счастливы должны мы были быть, что могли принадлежать к тем, кто строил, а не к тем, кто разрушал.

Что касалось лично нас, то казалось, что быстрый переход от блестящих жизненных условий и широкого поля деятельности к лишениям и ограничениям в наше время столь неминуем, что эта перемена могла быть и не слишком страшной. Несмотря на наше измождение, мы чувствовали неописуемое облегчение, оттого что наконец-то освободились от лжи, предательства и террора. Было ощущение, словно нацисты распространяли вокруг себя смертельную заразу, и лишь теперь можно было вновь смотреть с надеждой в будущее.

Это чувство освобождения вселяло в меня надежду и на новое будущее для России. Может быть, и мои земляки найдут однажды тот же путь к выздоровлению и будут излечены от этой смертельной заразы.

Часть 5. Поездка в австрию. Осень 1945 года

За определенное количество вина мы обменяли одну из двух машин, всю войну простоявших в сарае Вольфсгартена. Это был голубой Opel Super Six Cabriolet выпуска 1938 года, внутри обтянутый серой кожей. Ещё одна порция вина, картофеля и фруктов – и мы получили детали для мотора и шины к автомобилю, а также все необходимые документы. С багажом не было никакой проблемы, так как всё наше имущество умещалось в одном чемодане. Обладать снова автомобилем казалось нам вершиной счастья, символом свободы.

Наконец-то мы могли отправиться в Австрию, чтобы найти Мисси и привести в порядок наши документы.

Мы намеревались возвратиться через несколько недель, но прошло два года, прежде чем мы вновь увидели Йоганнисберг.

Уже вскоре после Висбадена нас остановил дорожный контроль. Американские солдаты отправляли взмахом руки одну за другой целую вереницу машин с автострады. Водители толпились в служебном помещении прилегающей деревни. Они выглядели беспокойными и виноватыми, так как большинство из них использовало бензин американской армии. Но честно говоря: кто мог чувствовать себя вне подозрений, если постоянно менялись предписания и анкеты? Мы были готовы ко всевозможным гонениям – от ареста до отнятия машины. Дежурный офицер, к которому мы обратились по-английски, снизошёл лишь до такого объяснения: «Становитесь в ряд с другими. Украдена корова!». Павел побледнел от гнева, и его прорвало: «Чтобы сразу внести ясность: от меня можно многого ожидать, но коров я не краду!».

Он вернулся к машине, вывел её из ряда и рванул на полной скорости, в то время как полицейские, обомлев, смотрели ему вслед, потеряв дар речи.

Мы избегали основных дорог, так как по ним ездили машины оккупационных властей. Наше положение оставалось щекотливым, мы не были уверены в правомочности наших водительских прав, и становилось не по себе, когда мы думали о сырном запахе американского бензина в нашем баке, который всё же из осторожности был профильтрован через древесный уголь, чтобы устранить его розовый цвет.

И все же ничто не могло отнять у нас хорошего настроения – ведь мы остались чудом живы и окрепли за месяцы покоя и тишины. Прекрасное лето постепенно превращалось в золотую осень, и в первый раз за много лет мы ехали для удовольствия, совершенно захваченные скоростью нашего продвижения по пустынным дорогам.

Шесть месяцев назад – целая вечность – мы доверили одному товарищу Павла в Бамберге несколько чемоданов – он возвращался к себе домой в Аммерзее. В них были упакованы великолепно исполненные интерьеры, которые были посвящены второй жене канцлера в 1826 году – мы извлекли их из рамок, они висели в моей спальне в Кёнигсварте, кроме того, некоторые ценные предметы и несколько платьев. Мы надеялись, что сможем сейчас по пути забрать эти чемоданы, так как надвигалась зима. Но нас ожидало привычное разочарование: вещи уже не находились у друга Павла, они пропали или были украдены по дороге.

Мы объехали Мюнхен, который, несмотря на чудовищное разрушение, был переполнен американскими воинскими частями, и Гармиш, ставший теперь центром отдыха американской армии. О приближении этого «рая» возвещали таблички: «Boy, it's coming to you!» («Парень, это ждет тебя!»). Когда мы проехали этот город, то другая табличка провожала нас сочувствующим комментарием: «Brother, you've had it!» («Брат, ты имел всё это!»).

В Аммерзее мы нашли друзей, которые, как и мы, надеялись на въезд в Австрию. Мы остались на несколько дней у них, чтобы разведать, в каком месте лучше всего было пересечь границу. Официально она была для местных жителей герметично закрыта. Однажды утром мы всё же пустились в путь, чтобы попытать своё счастье, и окольным путем добрались до малоизвестной автострады на Зальцбург. Мирные запахи сена, навоза и осенних костров оживляли эту нетронутую деревенскую дорогу, в то время как мы приближались ко всё более высоким горам.

На австрийской границе один служащий пытался уговорить Павла подписать документ, в котором бы Павел раз и навсегда выразил своё решение, где он остается жить: на немецкой или австрийской стороне. В любом случае, подписав этот документ, он бы тем самым отказался от любого владения в соседнем государстве и от права туда возвратиться. Чтобы избежать такого вынужденного принятия решения, мы попытались пересечь границу в двух других местах; но наш пограничник уже предупредил своих коллег; они нас нигде не пропустили.

Наступила ночь. Не было никакой возможности найти комнату, так как каждый квадратный метр жилья был занят или оккупационными войсками, или беженцами. Невозможно было найти и никакой еды, но этого мы ожидали. В поисках пристанища наша машина взбиралась, кашляя, то на одну гору, то на другую. Вскоре стало так темно, что не видно было даже собственной руки. Наконец, высоко в горах – на пастбище – Павел открыл дверь большого тёмного покосившегося дощатого сарая. Мы втолкнули в него машину, расстелили на сене одеяло и свернулись калачиком на ночь. Шерри, наш постоянный спутник, лег, греясь, рядом с нами.

Ни один звук не нарушал прекрасную, полную свежести тишину, кроме звона колокольчиков пасущихся коров и блеяния овец далеко внизу.

Утром мы вернулись к так называемой цивилизации в долину, чтобы, разочаровавшись, отказаться от нашего намерения. Наше тяжёлое настроение рассеялось, когда мы обнаружили по дороге маленькое ледяное прозрачное озеро, в котором отражались фарфорово-голубое небо и венок тёмных елей, обрамляющих берег озера. Мы с благодарностью скользнули в его воды – в эту отражённую картину окружающей природы и неба.

Прибыв в Аммерзее, мы встретили там находящегося в гостях у наших знакомых американского генерала, который рассказал нам, что на следующий день он едет в Линц и что если мы присоединимся к нему, то беспрепятственно минуем границу. Наши друзья получили даже настоящий пропуск для машины. Сделав далекий объезд, мы прибыли в Браунау – место рождения Гитлера, – последний уголок, который мы бы хотели осмотреть как туристы. Генерал, который ехал к расположенной там дивизии, показал на нас. «Все эти люди со мной», – сказал он небрежно. Это подействовало как волшебство: американские постовые поприветствовали нас, и мы уже были по другую сторону границы, в Австрии.

Первой целью нашей поездки был Штробль, так как мы слышали, что Мисси там. Как и везде, здесь тоже все было переполнено беженцами (среди них много друзей), на этот раз из Вены. Вскоре мы получили более чем разочаровывающее известие: Мисси отправилась в направлении на Йоганнисберг, чтобы пробиться к нам. В качестве сестры милосердия она сопровождала поезд возвращающихся домой детей. Вероятно, она пересекла границу как раз тогда, когда мы ехали сюда. Её бегство из Вены от Советской армии, как нам рассказали, было более чем полным приключений. Поскольку у нас не было никаких документов, мы не могли просто так развернуться и поехать назад, но в сравнении с несчастьем, которое постигло стольких людей вокруг нас, мне было стыдно на что-нибудь жаловаться.

Хотя одно из самых больших зданий было отчасти занято американскими офицерами высшего состава, для нас освободили одну комнату. Завтракали мы внизу у наших хозяев. Наше положение было сомнительным: без документов мы не могли получить никаких продовольственных карточек. Только картофель можно было покупать свободно, но и его в достаточном количестве не было. Вечером Павел нашёл в поле несколько оставшихся неубранными картофелин, мы испекли их на огне и выпили слабого чая. У нас не было ни сахара, ни молока, ни масла. Каждый «гость» за общим столом ел свою еду, а мы пытались не замечать американских вкусностей, которые были разложены перед нами, и небрежно-вежливо отказывались, если предлагалась какая-нибудь крошка.

Санкт-Мартин был расположен недалеко. Туда были эвакуированы белые жеребцы Испанской школы верховой езды, а кобылицы и жеребята находились в Хостау, в Чехословакии. Было лишь известно, что руководитель школы, полковник Подхайский, человек больших способностей и невероятной энергии, убедил генерала Паттона посетить Санкт-Мартин. В честь генерала было устроено представление, которое его восхитило. Когда же генерал услышал, что школа верховой езды приговорена, если в неё не будут возвращены кобылицы и жеребцы, он послал несколько танков через границу и заставил всю конюшню доставить сначала в Шварценберг в Баварии, несмотря на гневные протесты чехов, которые, впрочем, едва ли были в состоянии убедительно протестовать. Оттуда лошади прибыли в Австрию, куда им и положено было прибыть. Этот жест вызвал в Австрии волну искренней симпатии к американцам.

Много лет спустя нас посетил в Йоганнисберге тот самый капитан Маллин, который был командиром в Мариенбаде, когда мы покидали Кёнигсварт. Он рассказал нам о своей службе в Северной Баварии, где он командовал после отъезда из Мариенбада. Он рассказал, что, по-видимому, снискал там к себе неприязнь местных крестьян. Когда он покинул Чехословакию, ему дали под ответственность 15 000 немецких военнопленных. Американские боевые войска не располагали излишками продовольствия; ему казалось поэтому невозможным прокормить такую массу людей. Наконец, он выискал среди них несколько выглядевших энергичными, украшенных наградами немецких офицеров, дал в их распоряжение два джипа, добавил к этому несколько пропусков «кому бы это ни было предъявлено» и отпустил их на все четыре стороны, посоветовав прежде всего забыть, что они когда-либо видели его. Они объехали всё вокруг и вскоре обнаружили, что местные крестьяне сделали себе внушительные запасы: «Окорока висят у них в сараях так густо, как кукурузные початки».

Нужды военнопленных были удовлетворены, до того как через три недели прибыло американское продовольствие, в достаточном количестве. «Но не нужно было ждать трех недель, пока 15 000 человек чуть не умерли от голода», – добавил сухо Маллин.

Однажды, когда я вернулась с прогулки, пройдя мимо лодочного сарая и резного деревянного балкона, с которого, будто вода, струились ветви петуний, я нашла Павла лежащим на своей кровати, бледного как мел. Шотландец лежал на коврике рядом с ним и выглядел таким жалким, как только может выглядеть собака, которая уже в течение многих месяцев не получала хорошей косточки. Было совершенно ясно, что мы немедленно должны принять срочные меры, чтобы наконец привести в порядок наши документы, а это могло произойти только в Зальцбурге. Когда на следующее утро мы проезжали по бывшим местам отдыха, которые сейчас были переполнены беженцами, мы пытались заглушить в себе волны голода, накатывавшие на нас.

Во всяком случае, это была всё же радость – приехать в Зальцбург. Крепость, дворцы в стиле барокко, церкви у подножия Мёнхберга с протекающей тут же рекой Зальцах, и вся розовая и жёлтая мозаика города казались едва тронутыми войной. Бомбардировки пощадили город; может быть, знаменитые фестивали будили у союзников дружеские воспоминания. Всё: Моцарт, Гофмансталь и беззаботное австрийское гостеприимство – сыграло в этом свою роль, вызвало жалость.

Город кишел американцами, но на этот раз нам нужны были австрийские документы, и поэтому я, вооружившись терпением и выдержкой, обращалась в одну инстанцию за другой, пока наконец не встретила пожилого статского советника, который занимал хотя и не слишком высокое служебное положение, но в таких делах, как наше, мог принимать важные решения. Его кабинет выглядел уютно, как комната, в которой много и терпеливо работают с бумагами и документами: вокруг были книги, стояло потрепанное кожаное кресло, под зелёной лампой – пухлые папки, нагромождённые одна на другую. Он сам, тихий, вежливый, обходительный, с пенсне на носу и с белыми подстриженными усами, был полным воплощением «К. и К.»[30] – того типа чиновника, который был так хорошо известен до Первой мировой войны. Государственным чиновникам, подобным ему, долго удавалось держать империю целостной.

«Князь Меттерних желает жить в Австрии? Ну, разумеется!» – сказал он и, как по волшебству, выдал всё: продуктовые карточки, разрешение на жительство, австрийские удостоверения личности. Затем последовал испытующий вопрос: «У вас есть машина?». Я, колеблясь, призналась, что есть. «Тогда вам нужны номера и бензин. Для начала возьмите вот это. Но мы сделаем запрос на дополнительную выдачу вам бензина, так как князь Меттерних захочет, конечно, поехать в Вену!» Я встретилапереодетую фею из сказки, и вопрос о нашем существовании, или, скорее, о праве на существование, был решён.

Павел ждал меня на улице. Но теперь на нас обрушилась новая неприятность: было невозможно найти в Зальцбурге место для ночлега – квартиры всех знакомых были забиты до отказа. В большой лагерь для беженцев на окраине города мы идти не хотели, так как многие наши знакомые были задержаны там, до тех пор пока не смогут доказать, откуда они прибыли и что делали во время войны. Так, например, считалось страшным преступлением перед офицером разведслужбы бороться в добровольческих казачьих отрядах в Югославии, как поступили многие австрийцы. Мы напрасно пытались заступиться за одного нашего друга, которого власти сочли за профессионального шпиона: он владел, кроме английского, французского и немецкого, тремя балканскими языками. Запутанность национальностей в бывшей Австро-Венгрии создавала трудности даже для по-доброму настроенных офицеров разведки, к тому же многие из чиновников SIS сами были эмигрантами, которые охотно отдавались чувству мести по отношению к оставшимся дома.

Наконец мы скромно поставили нашу машину во дворе дома Клэри, которые находились в отдалённом родстве с «нашими» Клэри. Было бы намного лучше устроиться под крышей, но мы не хотели никого обременять просьбой о месте, которого и так не было. Поэтому мы попытались устроиться на ночь на заднем сиденье машины, но приближалась осень, и стало холодно – даже теплая шерсть Шерри не согревала, – мы промёрзли всю ночь. Наутро нас обнаружили Клэри и пригласили на завтрак. Мунди, их сын, выздоравливал после ранения: во Франции их часть сдалась англичанам. Так как англичане должны были продвигаться дальше, они поставили своих пленных к стенке и расстреляли, а Мунди остался в живых. (Мы почувствовали облегчение, когда узнали, что такие безобразия время от времени случались и на стороне союзников, если даже и не по высочайшему приказу, как при Гитлере.)

Потом мы снова возвратились в Штробль и – слава Богу! – почувствовали себя вновь независимыми.

Главная дорога от деревни к деревне вывела нас к месту радостной встречи, подобной появлению Корсики в Средиземном море. Когда мы прибыли, нас приветствовали Геза и Али П., которые приехали сюда в поисках нас. Они бежали из Хорватии через Будапешт и жили на вилле недалеко от Гмундена, где они оставили двоих своих сыновей. Мы решили объединиться и делить всё, что у нас было, пока наконец не приедем в Вену и не начнём новую жизнь.

Павел и я попробовали поместиться в маленькой спальне под островерхой крышей их крошечного домика, расположенного высоко на холме над Траунзее, с которого открывался широкий обзор от Гмундена до Эбензее.

На дверях, согласно обычаю, было написано мелом «19 С. М. В. 45» – в честь трех волхвов, о которых не забыли, несмотря на страшное последнее Рождество.

С видимым удовольствием Геза окунулся в водоворот противоречащих друг другу предписаний и возможностей чёрного рынка и связанных с этим головоломных ходов. Они с Павлом объездили все ближние и дальние окрестности в поисках необходимых продуктов, пользуясь при этом слухами беженцев из Хорватии и Венгрии, земляками Гезы. Али была одной из веселых и музыкальных сестёр семьи Вильчек из Вены. Мы с ней заботились о доме и детях, навещали соседей и принимали нескончаемый поток гостей, которые иногда ночевали, улегшись на полу рядами в гостиной. Мы соревновались в умении гладить рубашки нашим мужьям – обе были в этом деле неопытны. Постепенно мы приобрели некоторую одежду в местном стиле: тирольские платья с серебряными пуговицами и к ним белые гольфы, а для мужчин тирольские костюмы из кожи. Я мастерила кукол-негритят для маленьких мальчиков, и животных, которых не видел ещё ни один зоологический сад, а Али штопала одежду. Лишь когда мужей не было дома, мы позволяли себе роскошь пожаловаться друг другу об утрате наших домашних очагов. По очереди мы описывали одну за другой комнаты, свои оставленные в доме свадебные подарки, а также цветы и деревья, которые мы посадили ещё в прошлом году. После того как мы перечислили всё по разу, чувствовали некоторое душевное облегчение; мужчины же, наоборот, не хотели больше касаться прошлого.

Часто можно было слышать, как вдали бушуют бездомные беженцы, и однажды ночью вокруг дома раздались выстрелы; подозрительный шум и звуки шагов стали слышны все ближе – Али и я были одни. Мы немедленно погасили везде свет и позвонили в первый же находящийся поблизости в Гмундене американский офицерский клуб, попросив о помощи. Али вспоминала позже, как я в смятении поспешно прошептала: «Стой здесь, в мёртвом углу, тогда им будет не прицелиться в тебя». Подумать только – «мертвый угол»: наш телефон находился рядом со стеклянной входной дверью – Али хохотала от души. Благодаренье Богу, наш зов, несмотря ни на что, был услышан, и вскоре подкатил джип с военными.

Павел и Геза поехали в Зальцбург, чтобы купить там у сомнительной личности по имени Циферер целого телёнка. Сам Циферер считал себя честным деловым человеком, пытающимся выжить в условиях разрушенного хозяйства. Он был бы весьма обижен, если бы его назвали нечестным, хотя он был посвящен во все уловки чёрного рынка. Долговязый, с пышными чёрными усами, разросшимися у него под носом, он жил с малопривлекательной женой или подругой. В любое время, когда бы к нему ни пришли, она лежала с ним в кровати полностью одетая – то ли из-за холода, то ли по другим причинам. Неизбежное вмешательство в личную жизнь Циферера было, конечно, не каждому по вкусу, но не оставалось ничего другого, так как его спальня была, по-видимому, его неприступной крепостью: запасы хранились здесь, и все расчеты производились возле его огромной помятой кровати.

Телёнок был заказан для Павла и Тезы и даже уже забит, так как оба отказывались сделать это сами. Они оба ушли рано, чтобы забрать телятину.

Вдруг раздался стук в дверь, и двое мужчин – один большой, другой маленький – вошли в нашу гостиную. Они отвернули лацканы своих пальто. «Полиция», – представились они.

Это слово вызывало в нас беспокойство, хотя и не такой страх, как ещё совсем недавно. Мы попытались выглядеть как можно более непринужденными, предложили им сесть, выпить рюмку шнапса, и спросили, чему мы обязаны их посещением. «Мы ищем преступника по имени Меттерних», – сказал один. После многозначительной паузы тот, который был постарше, добавил: «Мы знаем, что это не ваш муж. (Это было приятно слышать!..) Но нам хотелось бы узнать некоторые подробности и попросить вас не выходить сегодня из дома, так как повсюду в округе и в Верхней Австрии будут закрыты все проезды, чтобы поймать преступника. Мы хотели бы избежать любого недоразумения и не перепутать его ни с кем». Я нашла фотографии Павла и его паспорт. Он рассмотрел всё с интересом: «Удивительное сходство. И те же даты: родился в 1917 году в Вене». Я глубоко вздохнула. «Какого роста ваш муж?» – «Метр девяносто один». – «А вот это уже проясняет многое. Наш меньше: его рост метр семьдесят один».

Мы очень надеялись, что Павел и Геза обойдут все контрольные посты. Но, прежде чем полицейским уйти, мы расспросили их поподробнее о «преступнике».

По-видимому, это был солдат, который к концу войны находился со своей частью в Пльзене. Когда недалеко от Кёнигсварта он бежал через границу, услышал, наверное, что и мы бежали. С этих пор он шёл за нами следом и на всём своём пути воровал, обманывал и брал взаймы деньги. Видимо, он всегда бродил поблизости от нас – и в Йоганнисберге тоже. Когда мы поехали в Австрию, он последовал за нами. Здесь он опять выдал себя за Павла, получил даже своего рода пенсию от местного управления и вновь начал многообещающую карьеру вора и обманщика. Он подделал штамп военной комендатуры и был даже вооружен.

Мы сами жили на грани нарушения законов и предписаний, причём мы знали по себе, какое действие производило в Австрии имя Меттерниха. В самом деле, известные имена имеют особую привлекательность для обманщиков. Например, Гессенов так же преследовали ложные родственники. В Лондоне был ложный Вяземский, а семья моей матери узнала, к своему удивлению, что в Советской России была агентка ГПУ, которая называла себя княжной Вяземской.

Мы ещё сравнительно хорошо отделались, так как двойнику Павла вовремя была подставлена подножка; тем не менее было тревожно узнать, как легко использовали в своих интересах преступники эти неуправляемые и почти беззаконные времена.

К нашему облегчению, Павел и Геза вскоре возвратились и притащили телёнка. Они добирались объездными дорогами и не встретили на пути ни одного контрольного пункта. С помощью топора, пилы и ножей и с полным незнанием анатомии животного они принялись за работу в подвале, в то время как мы пытались занять гостей и оживлённой беседой перекрыть шум, доносящийся из подвала. Лишь несколько посвященных могли заглянуть вниз через лестничную площадку, и при виде картины, представшей перед ними, не смогли удержаться от хохота. Мы просили сделать шницели и côtes de veau[31], но в конце концов получили огромное количество разрубленного мяса, которое годилось только на гуляш.

«Ни одного единственного шницеля», – вздыхали мы, но вскоре это обернулось преимуществом, так как известие о том, что у нас еды больше чем достаточно, распространилось со скоростью ветра, и наши венгерские, чешские, югославские и австрийские друзья были уже на пороге своих квартир, чтобы поспешить к нам на обед; было намного легче держать на огне кастрюлю с гуляшом, чем выдумывать меню.

Даже Шерри наконец-то вновь приобрёл округлую форму и блестящую шерсть хорошо откормленного шотландца.

В маленьком театре Гмундена инсценировались первоклассные пьесы, ставившиеся бежавшими актерами Бургтеатра; артисты жили по соседству, вокруг озера. Когда мы подружились с некоторыми из них, узнали, что и они – как и мой друг Нойгебауэр из Праги – страдали от преследований нацистов.

Владелец одного из лучших дворцов на Аммерзее, барон Н., держал открытым дом для многих венгерских беженцев. Хотя и подавленные бегством и неожиданной бедностью – у многих поношенность одежды переходила все границы, – они принесли с собой веселье будапештской ночной жизни. Где-то нашли цыганскую музыку и прослушивали её «с эмигрантским выражением лица», как они сами выражались; в ней отражались тоска и сентиментальная восторженность. Полные обаяния, но неспособные думать прагматически, по-рыцарски непрактичные, венгры делили самым щедрым образом свой последний кусок хлеба со своими земляками, но после ужина официанту, например, в качестве чаевых оставляли последние запонки, которые они носили. Как и испанцам, этот широкий жест – geste gratuit – в данный момент казался им важнее, чем мысль о завтрашнем дне. Тем не менее обоюдная поддержка друг друга очень помогала им выжить в чужом, а подчас и враждебном мире.

Какими же разными были все прежние чиновники К. и. К! И тем не менее все они находили своё место в гибкой структуре монархии. Австрийцы, живущие в центре Европы, по традиции и складу натуры терпимы, любезны, всегда готовы к переговорам и соглашениям – кроме непонятным образом исключенного из этого правила 1914 года, приведшего их к катастрофе.

Они могли терпеливо ждать, пока не придёт время для тех или иных преобразований и, может быть, именно из-за своей недостаточной пылкости и являлись хранителями мира в Европе.

Возникшие националистические течения исказили картину той предупредительности, с которой Австрия обходилась с невероятно многообразными возможностями столкновений между народами, объединёнными в монархию. Терпение, чувство такта и спокойствие – «Турки ведь тоже ушли…» – пришлись им очень кстати в переговорах с русскими, которых они незаметно и шаг за шагом начинали обуздывать.

Ужас, который вызвало вторжение Советской армии, прошёл. С врожденной способностью к дипломатии австрийцам удалось решительно взяться за своих победителей – были ли они пьяными или трезвыми. И хотя иногда всё ещё случались грабежи и насилие, такие неожиданные назначения, как герцога фон Хоенберга бургомистром Амштеттена, приносили известную степень успокоения. (Он был сыном убитого в 1914 году в Сараево эрцгерцога Франца Фердинанда и совсем недавно освобождён из концентрационного лагеря.)

Когда мы отправились в Вену, нас предупредили, что советские пограничники, если у них будет плохое настроение или если они будут пьяными, могут – смотря по их настроению – разорвать или не вернуть документы. Поэтому мы спрятали наши драгоценные удостоверения личности, а также разрешение на владение машиной и оставили для предъявления только их фотокопии. Погода изменилась: стало очень холодно, и Али и я мерзли, несмотря на несколько слоев надетых друг на друга кофт, прислонившись к спинке заднего сиденья необогреваемой машины; Шерри втиснулся между нами. Мы старались выглядеть как можно незаметнее; когда мы приближались к русскому пограничному посту в Энее, Али нервно прошептала нашим мужчинам: «Если дело дойдет до самого плохого, пожалуйста, не смотрите!». Возражения, как правило, вели к немедленному применению силы и расстрелу. Собственно говоря, на пограничном пункте, где ежедневно проезжало множество машин союзников, нас вряд ли ожидало «самое плохое», но всё-таки мы все были из подозрительных мест: из Югославии, Чехословакии, я родилась в России, а Павел там сражался. У нас не было оснований чувствовать себя слишком уверенно.

Мужчин грубо позвали и повели к маленькой деревянной хате на краю дороги. Вооружённый солдат обошёл вокруг машины, заглянул в мутные стёкла, широко улыбнувшись при виде Шерри. «Пассажир!» – сказал он приветливо.

После долгого ожидания вернулись наконец Павел и Геза в сопровождении кричащего, размахивающего руками русского солдата. Я тихо переводила: «Он хотел бы знать, какова скорость автомобиля!». Мы решили, что лучше не показывать, что я говорю по-русски, так как это вызвало бы или чрезмерную радость, или подозрение. Во всяком случае, было не лишним понимать, что они говорят, так как даже невиннейший вопрос, высказанный в такой грубой форме, слышался так, словно кого-то хотят немедленно поставить к стенке. Обыкновенный солдат всегда проявлял детское восхищение любым механическим предметом – от игрушечной шкатулки и часов до автомобиля – и был всегда готов под ничтожным предлогом освободить кого-нибудь от такого предмета. С другой стороны, их можно было легко отвлечь дружеским предложением шнапса или сигарет.

Наши друзья часто обращались ко мне с просьбой объяснить им поведение русских солдат, но я сама была так же удивлена их поведением, как и другие, так как знала моих бывших земляков не в массе. Советские военнопленные, молодые мужчины, которые пели в церкви Мариенбада, обе украинские девушки, которые, узнав, что я русская, проделали много километров пешком, чтобы повидаться со мной, казаки, которые были так любимы своими австрийскими офицерами – это были всё сердечные, простые, близкие земле люди, негрубые и нежестокие. Но вот мы впервые встретились с типом «массового человека».

Кто породил этот примитивный совершенно непредсказуемый тип неандертальца – армия или пороки войны?

Веллингтон сказал однажды, что не существует плохих солдат, есть лишь плохие офицеры. Сталин незадолго до войны ликвидировал в армии большое количество высших офицеров, если сюда же отнести потери в последней войне, то можно понять, что произошёл упадок дисциплины и морального руководства. Было невозможно заранее угадать, какой оборот примет общение с русскими. Всякая встреча с советским солдатом была равнозначна укрощению потенциально опасного, но в принципе незлого дикого медведя. Если они были пьяны, то рекомендовалось обходить их дальней стороной.

Один американский офицер, который когда-то был австрийцем, ехал в элегантном автомобиле, держа путь в Вену. Вскоре он заметил, что за ним следует советская военная машина. Он прибавил скорость, потому что не хотел останавливаться на этой пустынной дороге, которая проходила посредине советской оккупационной зоны. Машина следовала за ним по пятам, в то время как водитель делал дикие знаки, чтобы заставить его остановиться. Уже доехав до центра города, нашему другу пришлось задержаться на перекрёстке. Советский офицер обогнал его и, выскочив, размахивая бутылкой водки, предложил выпить за восхитительную гонку!

Когда мы, в свою очередь, поехали в столицу, нам повезло: впереди нас ехала американская военная машина, за которой мы и держались весь путь по печальной и безжизненной зимней местности, где горизонт перед нами сходился со свинцовым небом. Меттерних сказал, что Балканы начинаются в саду за его домом. Тогда казалось, что они начинаются в Энее.

Наконец, мы доехали до разрушенного, разграбленного города и направились сразу же во дворец Вильчеков на Херренгассе, недалеко от Хофбурга.

Большая входная дверь была открыта старым швейцаром, который при виде Али просиял и тут же поспешно закрыл за нами дверь на засов. Наша машина стояла надёжно во дворе. Из всего здания в распоряжении семьи было лишь несколько помещений, и дядя Али, граф Кари, который оставался в городе во время всей осады, жил здесь один. Он потеснился, и мы заняли комнаты, ранее бывшие детскими. Так как ночью температура опускалась ниже нуля, спать лучше было полностью одетыми. Отопления не было, кроме маленькой печки в ванной и ещё одной – на кухне, ставшей вскоре центром общественной жизни. Благодаря нескольким бутылкам вина из ревностно хранимых в семейном подвале остатков, которые Али удалось выпросить у швейцара, эти кухонные встречи стали веселее. Брат Али получил почти смертельный выстрел в шею; это ранение оградило его по крайней мере от необходимости возвращаться снова на фронт в последние месяцы войны. Он намеревался сейчас наладить связь с находящимся недалеко от Вены разрушенным поместьем. Его деверь, Фердинанд Траун, вскоре присоединился к нам на Херренгассе. Он пытался обеспечить существование себе и жене с шестью детьми, которые пережидали конец войны в скучной безопасности где-то на вершине горы.

Известие, что мы приехали, быстро распространилось среди друзей и знакомых. Очень скоро мы были с ними в контакте; все они пытались вновь как-то обосноваться в сутолоке Вены 1945 года. К ним относились художники и музыканты, такие как Герберт фон Караян, которые во время войны не имели другого выбора, кроме как работать по своей специальности, поэтому должны были развлекать воинские части. Теперь их считали «скомпрометированными». Союзники были, однако, настроены по отношению к населению намного дружественнее, чем в Германии, так как их политика по отношению к Австрии проводилась под лозунгом «освобождение».

Вена была разделена на четыре оккупационные зоны: русскую, американскую, английскую и французскую, в то время как центр, «внутренний город», остался общей областью и был занят всеми четырьмя державами, из которых одна каждый месяц была руководящей. Джип военной полиции, в котором символически сидели один русский, один американец, один англичанин и один француз, постоянно колесил по городу. Так же были распределены крупные гостиницы: «Гранд Отель» и «Империал» принадлежали Советам, «Бристоль» – американцам и «Захер» – англичанам. Французам не досталось ничего.

Было ещё слишком рано отправляться в окрестности города, которые находились полностью под властью Советов, хотя некоторые друзья время от времени пытались это сделать, чтобы раздобыть продукты питания или посмотреть, что в округе пережило вторжение («освобождение», как это называлось официально). Наконец мы узнали из первых уст, что произошло во время и после осады столицы.

Мы сами часто ездили во время войны в Вену, где пережили несколько воздушных налётов союзников.

Одна бомба попала в подвал дворца Лихтенштейн за Бургтеатром и убила всех, кто там искал убежища. Маленькая дочь Константина Лихтенштейна, которая ещё незадолго до этого сидела на коленях матери, побежала ему навстречу, когда он разговаривал с отцом, стоя в сводчатом проходе. Они единственные, кто остался в живых.

Некоторое время спустя на крышу того же самого здания рухнул самолёт союзников, при этом главная лестница в стиле барокко и двор очень сильно пострадали. Пилот зацепился за водосточную трубу; хотя к нему сразу же поспешили на помощь, было уже поздно.

Каждый, кто хоть раз входил в такой горящий дом, чтобы спасать людей или вещи, говорил потом, что первый миг инстинктивного страха очень быстро преодолевается странной, притягательной силой опасности, непреодолимым желанием проверить себя: насколько далеко ты способен пойти вперед. Тем не менее было жутко вскрывать чужие ящики письменного стола или шкафов, пусть даже и с намерением спасти имущество других.

Налёты становились всё опустошительнее, разрушали всё без разбору: больницы, здания, находящиеся под охраной как культурные памятники, церкви, причём сотни людей попадали в ловушку, прячась в бомбоубежищах, как это было, например, в случае с жокейским клубом в центре города.

Венские катакомбы представляют собой, как известно, огромный подземный лабиринт, который уже во время осады города турками в XVI–XVII веках оказался чрезвычайно полезным. За время войны разные ходы были вновь соединены друг с другом и использовались как бомбоубежище, так что люди могли перебегать из одного горящего дома в другой, ещё не тронутый.

Здесь, под сводами, хранили также запасы. Когда советские солдаты ворвались в город, они нашли в катакомбах огромные винные склады. Без малейших затруднений они могли пройти из подвалов в дома и в большинстве случаев, без памяти пьяные, нападали на женщин. Было невозможно сопротивляться им.

Население было вне себя от страха и или бежало, или пряталось, если не было жесточайшим образом вынуждаемо покориться.

Происходило всё очень просто: первых двух или трех женщин, оказавших сопротивление, расстреливали, чтобы «освободить путь». Девушки натирали себе лица крапивой или спасались бегством в самые невероятные места. Владелица магазина зонтиков рассказала мне, что она и её дочь в течение 48 часов скрывались на полу телефонной будки. Вскоре все узнали, что опасности подвержены женщины всех возрастов, так как советские солдаты суеверно верили, что старухи приносят защиту от пуль.

Наряду со страшными событиями было, конечно, и множество смешного: правая рука Вильчеков, фрау Херцингер, женщина с характером, рассказала со смаком, как один «паренёк» попытался притронуться к ней, она же начала отгонять его скалкой, громко и пронзительно крича: «Подойди-ка! Подойди! Постыдись, ты мог бы быть моим сыном». «Паренек» поспешно отступил.

Группа наших друзей была задержана во дворце, буквально взята под ружье. Один русский приказал немолодой уже девушке с пухлым лицом выйти с ним. Другие ждали, дрожа, её возвращения, молясь, чтобы она пережила это испытание, пока вдруг не открылась дверь и не вошла «сияющая красавица». На настойчивые вопросы друзей она ответила между прочим: «Он рассказывал мне лишь о своей родине». Этим объяснением они и вынуждены были довольствоваться.

Спустя несколько дней заработала система самозащиты населения. Венские женщины набрались мужества и начали бороться с нападениями пьяных солдат с помощью душераздирающих криков, перекликаясь одна с другой, как в игре «испорченный телефон»: русскому стоило только появиться, и какая-нибудь из женщин начинала пронзительно кричать, – за ней начинал кричать весь дом; следующий дом подхватывал этот крик, потом следующий и так далее, пока не приезжал наряд военной полиции.

Знаменитый гинеколог профессор Кнаус, который из Праги переехал в Вену, рассказал мне, что после этой первой волны изнасилований, клиники и больницы Вены открыли свои двери в обход всем предписаниям и пригласили на обследование всех женщин, имевших для этого основания – анонимно и бесплатно. Это была жалкая картина: бесконечные очереди, женщины всех сословий, некоторые в ужасном состоянии. «По крайней мере тогда не было мужчин в городе, – добавил он, – не так, как в Будапеште…».

Многие пожилые люди умирали от голода или от заброшенности, если у них не было никого, кто бы о них позаботился. Трагическая смерть нашего друга, посла графа Менсдорфа, не была исключением.

Некоторых людей хватали просто на улице и привлекали к принудительным работам или даже отправляли в Сибирь: невозможно было предусмотреть, кого схватят. Дежурный патруль задерживал какого-нибудь человека, и было уже не уйти. Плачущие женщины бежали рядом и предлагали драгоценности и шнапс, чтобы выкупить на свободу своего мужа или сына. Часто молодой солдат действительно отпускал свою жертву, но лишь затем чтобы на следующем углу схватить другого прохожего, чтобы выполнить намеченный план.

Для среднего советского солдата и даже многих офицеров самые простые санитарные сооружения были, очевидно, чужды. В унитазе охлаждалось масло или туда грудой накладывались осколки стекла, словно из отверстия грозила опасность. Вместо этого обнаруживали маленькие, завернутые в газетную бумагу пакеты, сложенные в шкафах и обнаруживаемые лишь по запаху.

Несмотря на это, считалось тяжёлым оскорблением назвать кого-то из них «некультурным».

В деревне «разрушение» или «пощада» было делом чистого случая.

Один из предков графа Кламса заслужил высокие русские ордена, которые были выставлены в стеклянной витрине для обозрения. Он показал их советскому офицеру, который первым вошел в дом. За этим немедленно последовал приказ не допустить никакого грабежа; к нему самому и ко всему, что ему принадлежало, отнеслись с величайшим уважением.

В другом доме советские солдаты с большим трудом вытащили на крышу холодильник и рояль и сбросили их вниз, на террасу, довольные звуками разбивающихся предметов. Затем они открыли все краны в доме и затопили всё здание. Всё это выглядело как деяния «злых мышей» в детских книжках Беатрис Поттер, лишь в большем и зловещем размахе.

Алисе Хойос удалось отстоять свой авторитет перед русскими частями, расположившимися во дворце Швертберг и вокруг него, хотя её красота и молодость в этом случае были, собственно говоря, для неё недостатком. Когда один из советских офицеров пригласил её младшую сестру в кино, она сразу же отослала её подальше от дома: «Это не должно было прийти ему в голову; она была слишком молода, чтобы знать, как ей следует поступить, – объяснила она нам, – после этого его нельзя было бы держать на расстоянии».

На кладбище Хейлигенкрейц была вскрыта могила Мария Вечера[32]. На трупе ещё висели клочья знаменитого зеленого костюма. Когда вновь хоронили печальные останки, выяснилось, что в черепе была большая дыра сверху, а не в виске, как это должно было быть по официальной версии о самоубийстве в Майерлинге.

При вторжении советских войск в Богемию чешские помещики надеялись как-нибудь пережить время оккупации, чтобы потом, когда придёт снова законное правительство, найти с ним общий язык. Эта надежда оказалась с самого начала заблуждением. Хаос, грабежи и целенаправленный произвол подготовили почву для передачи власти коммунистам, что, как обычно, предполагало беспощадное уничтожение всякого противника. Несмотря на прежний опыт, вначале многие были удивлены тем, что их постигла та же судьба, что и судетских немцев. Слишком поздно собрались они бежать.

Графиня Стефани Харрах, которая ждала известий от своего мужа, оставалась в своём дворце так долго, пока её не выгнали. Грабёж был уже в полном разгаре, когда Стефани упаковывала несколько последних вещей. Одновременно она и советский солдат схватились за одну и ту же вазу, которую она непременно хотела бы оставить себе на память. Когда она вырвала вазу из его рук, то споткнулась о ковер, который уже тянули из-под её ног, чтобы свернуть. Её свекровь гневно запротестовала: «Что? В Вену летом?» – и взяла лишь чемоданчик, полный белых перчаток – сокровище, которое она хранила всю войну.

Вскоре после этого Стефани узнала, что её муж погиб от голода во французском лагере для военнопленных в Бад-Кройцнах, напротив Йоганнисберга.

В Югославии фронт перед окончанием войны был крайне неустойчив и переходил из рук в руки: все мужчины со всех борющихся сторон участвовали в боях, поэтому женщины в деревне были совершенно одни и остались без всякой защиты. Мария вела хозяйство в отсутствии отца и мужа. Кроме неё и старой ключницы, в доме не было никого. Однажды ночью она неожиданно проснулась. Отблески огня в камине мерцали на стенах высокой комнаты. Сквозь занавесы балдахина над кроватью она увидела сидящую на корточках и что-то жующую фигуру у камина. Мужчина как будто что-то откусывал от какого-то зажатого в руке бесформенного предмета и все время бросал что-то в огонь, как будто он ощипывал курицу. Застыв от ужаса, женщина тихо выскользнула из постели, чтобы одним прыжком выскочить через открытую дверь спальни. Несмотря на полную тьму, она безошибочно сбежала по лестнице и спустилась вниз к входной двери. Шаги преследовали её. В парке она спряталась в кустах, видя, как какой-то ужасающего вида субъект ищет её в темноте. Лишь к утру подоспела помощь, когда пришло несколько дворовых.

Выяснилось, что в расположенный поблизости дом для умалишенных вошли солдаты, и больные разбежались. Безумный убийца забрался во дворец и убил экономку. Когда он сидел у огня, то держал в руках её голову и срывал с неё волосы, бросая их в огонь.

Там же, в Югославии, вели гуськом по лесу группу австрийских и немецких военнопленных к карьеру, где их должны были расстрелять. Когда тропинка проходила по густой чаще, шедший последним военнопленный почувствовал, что кто-то схватил его из-за кустов и тянет к себе.

Мальчишка-оборванец зажал ему рот рукой, чтобы он не произнес ни слова. Рука в руке они спустились по склону вниз, когда в карьере уже раздались первые выстрелы.

Много дней оба скрывались в пещерах и сараях, парень искал еду, а его спутник дал обет – посвятить себя детям-сиротам, если он переживёт это ужасное время.

Впоследствии он стал основателем великолепного общества по спасению детей, создав новую концепцию сиротских детских домов – SOS-Kinderdörfer[33].

Во время распада фронтов особенно тяжёлая участь постигла Венгрию и Будапешт. Не имея возможности уйти, жителигорода оказались как ловушке.

Незадолго до конца войны граф Плеттенберг, командовавший немецкой танковой частью в Венгрии, оказался в замке, который был полон беженцев, друзей дома. Чтобы немного развеселить домочадцев, вечером, несмотря на грохот артиллерии приближающегося фронта, устроили маленький бал. Граф Плеттенберг возвратился на следующее утро на фронт, где ещё пытались задержать советские части; но своих друзей он попросил немедленно отправляться в Австрию. Вместо этого хозяин дома выехал верхом на лошади, чтобы из-за кустов наблюдать за перестрелкой. Этой операции было достаточно, чтобы обеспечить на какое-то время нормальный ход событий, но Плеттенберг знал, что главный удар последует скоро. Его предостережения остались напрасны. Немецкая танковая часть отошла назад к границе, но граф Плеттенберг съездил ещё раз через русскую линию, чтобы посмотреть, что стало с его друзьями. Он нашёл их всех расстрелянными во дворе замка. Казалось, здесь лежали в одном ряду все, кто протанцевал тогда всю ночь. Ему рассказали, что они наконец все же попытались добраться до австрийской границы, но не смогли пройти через неё. По возвращении домой они попали в руки беспощадных Советов.

Советское руководство рассматривало, видимо, этот взрыв грабежей, изнасилований и убийств как часть нормального ведения войны; как заслуженное унижение побежденных и справедливое возмездие за злодеяния эсэсовцев в России. Там, где в этом отношении не было никакого приказа, такие жестокости не были столь ярко выражены.

По отношению к Австрии русские были ещё мягки; если заходила речь о Берлине, то они отвечали свирепым мычанием или показывали сжатый кулак, который все превращает в кашу.

И всё же русское слово «человек» означает «дух, связанный временем».

Несмотря на все зверства, казалось, что и у них время от времени вспыхивала искра христианских заповедей – среди всех этих тёмных происшествий насилия и зла.

Одного венгерского помещика арестовали в его поместье. Во время обыска у него из кармана выпали чётки. Дежурный советский офицер пророкотал: «Им займусь я», – погрузил его в свою машину и, пока солдаты от души грабили дом, поехал в близлежащий лес. Там он ему грубо сказал: «Поклянись, что ты не веришь в Бога, или я расстреляю тебя!». Пленник, считавший себя обречённым, возразил: «Я не могу поклясться, так как я верю в Него». К его удивлению, русский засунул пистолет в карман: «Иди! Я хотел убедиться, может ли кто-то ещё сегодня умереть за веру».

Одна студентка во время войны подарила оголодавшему русскому военнопленному, который убирал снег под неусыпным оком охранника, свой хлеб, приготовленный на обед. Война шла к концу, девушка возвращалась как-то вместе со своей матерью домой, в квартиру, которая находилась в зоне советской оккупации. Они шли с покупками, как вдруг проходивший мимо них советский солдат сделал по-военному разворот и заговорил с нею. Устрашившись, она не могла понять, что он хотел, но он показывал на нее: «Ты! Это была ты. Ты дала мне хлеб!».

На следующий день он пришёл навестить её, принес кучу продуктов и показал на маленький крестик, который он носил на шее. «Но не говори ничего коменданту, иначе…» – он сделал выразительный знак, показывающий, что ему перережут горло.

Что касалось нас, то наши контакты с Советской армией были случайны. Нам они казались скорее смехотворными, чем трагичными.

Знакомые союзники имели право приглашать австрийцев в конфискованные рестораны или при случае просто провести их туда. В один из вечеров к столику с гостями приблизился бычьего вида, совершенно пьяный советский офицер с грудью, полностью покрытой орденами. Качаясь, он пригласил сидящую за столом даму на танец. Испуганно взглянув на него, она отказалась, и, извиняясь, показала на своего также нервно смотрящего на него австрийского спутника. С проклятием офицер качнулся вперед, схватил стоящую на столе бутылку шампанского и вскинул её высоко над головой. Кавалер, бледный как мел, но решительный, поднялся со своего места, но его опередили. Случайно это был «американский» месяц; один из двух американских военных полицейских, стоявших у входа, не спеша подошёл к столу, по пути он снял накрахмаленные белые перчатки с отворотами. Одной рукой он взял за челюсть советского офицера и кулаком дал ему безукоризненно точный удар, отправляя его в руки своего жующего резинку коллеги. С невозмутимым спокойствием оба вынесли затем бесформенную массу к стоящему у входа джипу. Сделав резкий разворот, так что заскрипели шины, они поехали сдавать свой груз, как мешок, в советскую комендатуру.

Наступила снова одна из ледяных, морозных «военных» зим – мы встречали её без зимней одежды. Петер Хабиг, шеф известной фирмы, предложил мне сшить такие же костюм и пальто, какие он сделал мне два года назад и которые, как и многое другое, было безвозвратно утеряно, исчезло; на примерки я должна была ездить к нему в мастерскую, находившуюся глубоко в советской зоне. Однажды вечером два советских офицера вошли в примерочную, где встали между мной и зеркалом, примеряя фетровые шляпы, которые буквально трещали по швам, не подходя им по размеру, и выглядели, как расплывшиеся блины. Портной и я отшатнулись, но у них не было злых намерений.

Рано наступила ночь, я не заметила, как стало уже поздно; когда я спускалась по тускло освещенной лестнице, трое советских солдат прошли мимо меня, поднимаясь наверх.

Однозначные замечания по-русски не оставляли никакого сомнения в их намерениях; они развернулись, и их шаги, громко отдаваясь, были направлены ко мне. Но я бросилась на улицу, прежде чем они дошли до двери.

Мы стали после этого осторожнее, особенно во время «советского» месяца в первом районе. Однако однажды ночью нам пришлось бежать, как гонимым животным во время охоты. «Давай! Давай!» – крик грабежа раздался вдруг в пустынных улицах, когда мы шли поздно ночью по Августинерштрассе. Павел ухватил меня за локоть, и мы побежали, спасая нашу жизнь или по меньшей мере наши пальто!

С громкими криками советские солдаты выскочили из своего укрытия за памятником на Иозефплац, где они ждали подходящей жертвы. Они размахивали автоматами и, тяжело ступая, бежали за нами через тёмную арку. Мы бежали дальше, через Михаэлерплац, на Херренгассе. Старый швейцар ждал нас. Когда он услышал крики и эхом отдающийся топот бегущих ног по безлюдному, словно парализованному городу, он сразу же открыл ворота. Мы нырнули во двор и все трое, задыхаясь, навалились на дверь. Тяжёлый засов уже упал и закрепился на своём месте, когда несколько секунд спустя наши преследователи принялись колотить по воротам.

Днём же на каждом шагу попадались русские солдаты, и никто их не боялся.

Однажды утром, когда мы вышли из дому, нас встретил ледяной ветер: казалось, он дул нам в лицо прямо из Сибири; термометр показывал десять градусов ниже нуля. Перед входной дверью стоял открытый грузовик. Он был доверху нагружен телефонными аппаратами, оборванные провода торчали как редкие, растрепанные волосы. На этой впечатляющей куче лежал и храпел молодой русский солдат. Широко открыт рот, краснощекий, под надвинутой на один глаз шапкой, совершенно невосприимчивый к холоду, он уютно спал, раскинув ноги, как на пуховой перине.

Вена, бывшая столица империи, находилась сейчас в вызывающем жалость состоянии: разграбленные дома, разрушенная кровля, облупившаяся краска, разбитые, заделанные картоном проёмы окон, магазины с вдребезги разлетевшимися стеклами витрин, сломанные водопроводные трубы, согнутые решётки, криво свисающие между зияющими дырами и кучами щебня. Не было ни одного-единственного здания, которое не требовало бы срочного ремонта. Можно было ещё прочитать некоторые как редкие, так и удивительно меткие фамилии и названия, составленные из частично стёртых букв над некоторыми дверями: «Зубной врач Плач», «Ломбард Праздник чести», «Прачечная Габсбург», – предприятия, которые вскоре могли надежно процветать. Высокая крыша выгоревшего в результате бомбежки собора Св. Стефана рухнула. Теперь продавали почтовые открытки, на которых была изображена многоцветная мозаика соборной крыши из цветного кирпича; каждый кирпич был снабжён номером. За скромный взнос платили за «свой», пронумерованный, кирпич – целесообразная, удовлетворяющая всех мера. Венцы не могли смириться с разрушением собора. Когда однажды пилот союзников спросил, как ему пройти туда, он получил резкий ответ: «Если вы с воздуха без посторонней помощи смогли найти собор, то сами найдёте его и пешком».

Несмотря на наши усилия, нам так и не удалось прийти на помощь некоторым беспричинно задержанным друзьям, как, например, брату Стефани, который был задержан в американском лагере. Невозможно было установить, кто был ответствен за это печальное недоразумение. Прежде всего его знание средиземноморских языков вызывало подозрение, как будто бы эти знания объяснялись лишь специальным образованием для шпионов. Прошло ещё много месяцев, прежде чем его выпустили на волю.

При всех этих неприятностях завял даже столь непоколебимый юмор Вильчеков; они рассказали охотно о психиатре, столкнувшемся с неизлечимым случаем упадка духа. «Идите в цирк, – посоветовал психиатр своему пациенту, – клоун Маттей – единственный, кто может вас развеселить!» Бедный пациент мрачно возразил: «Для меня нет спасенья, я и есть клоун Маттей!».

Когда Вильчеки, измученные, возвращались после какого-нибудь напрасного дела, один из них бормотал про себя: «Для меня нет спасенья…».

Павел надеялся, что сможет поступить на австрийскую дипломатическую службу. Сначала это намерение было поддержано со всех сторон. Вскоре, однако, обнаружилось, что время не благоприятствует этому: для Меттерниха власти оккупированной Советами страны не имели места. Мы пустились тогда в бесконечные поиски ходов, чтобы получить необходимый документ для поездок и визу, заверенную каждой оккупационной властью. Так как паспортов ещё не было, то из наших австрийских удостоверений личности мы просто вычеркнули предложение «не для заграничных поездок» и добавили несколько чистых страниц. Это вскоре являлось уже впечатляющим и внушающим уважение документом со множеством печатей: после восьми военных лет, в том числе двух в Испании, никакое препятствие не могло удержать Павла от поездок.

Сначала, однако, мы пробирались сквозь болота препятствий.

Среди всех бед, от которых страдают люди, «анкеты» относятся к самым обременительным. Английское воспитание научило нас рассматривать любой касающийся личной жизни вопрос как невыносимую назойливость, но такие взгляды относились, казалось, к другому миру.

Любопытно-испытующие вопросы пытались высветить каждый уголок личной жизни. Это началось уже при наци; при власти союзников эта мания достигла размаха лавины. Список сверлящих вопросов, как дождь, обрушивался на каждого: имел ли ты белокурые или каштановые волосы, путешествовал или нет. И «как долго», и «где», и «почему» вы задерживались там-то и там-то в течение двадцати последних лет, «с точным указанием места жительства»! «Я путешествовал из любопытства, для своего удовольствия». Нет, этого им было бы недостаточно. Такие понятия были роскошью. Как можно было объяснить в одной строчке анкетного вопроса, почему ты имел пять гражданств и, возможно, пять паспортов, но ни одного свидетельства о рождении? Как можно было ответить на эти вопросы в этой разрушенной, опустошённой Европе, в которой волны беженцев вымывались из одной страны в другую? Нужно было извиниться за то, что вообще ещё существуешь, и прежде всего за то, что остался в живых. Какой-нибудь маленький чиновник одним росчерком пера мог решить, в какой стране жить тому или другому лицу и в какой зоне. Единственное, что оставалось, это выдумывать ответы по собственному желанию, но как можно было вспомнить, что ты писал в прошлый раз? Как бы ты ни ответил на вопросы, чувство вины оставалось.

Вскоре стали поговаривать, что эти ответы запускались в машину, ей задавали имя и фамилию, нажимали на кнопку – и все военные преступления выскакивали из неё. Если ты имел несчастье иметь фамилию Шмидт или Мюллер, то было возможно, что твои данные были перепутаны с чьими-то другими, какого-то другого Мюллера или Шмидта, – ведь и за нами по пятам шел другой Меттерних.

Американцы считали, что французы оценивают человека предвзято – по его внешности, манерам или по рекомендациям. Но в дальнейшем выяснилось, что этот способ надежнее, чем компьютер.

Обегать одно место за другим в поисках службы было уделом женщин, так как мужчины не хотели наталкиваться на отказ.

Мы получали приглашения, в которые включались и наши мужья, чем при бедственном положении с питанием трудно было пренебречь. На одном приёме в английском клубе вся еда была из знаменитого кафе Betel, в которое местное население доступа не имело. Когда после этого лукуллова пира мы собрались идти домой, нас проводили в гардероб, где столы ломились от внушительных гор демельских пирожков. Али и я чуть-чуть поколебались, затем наполнили ими карманы. Военный джип доставил нас домой. Судорожно сжимали мы полы наших пальто, чтобы пирожки не высыпались бы нам под ноги, когда мы будем садиться в машину. В течение следующих дней наши мужья получали на завтрак по одному пирожку, что вносило подкрепляющее разнообразие в их меню, так как обычно завтрак состоял из слабого чая и печёной картошки. Хлеб, тонко намазанный маслом, вызывал уже своего рода опьянение. Редко появлялось рубленое мясо или кусок колбасы, которые удавалось «организовать» у антиквара за углом в обмен на щепотку кофе.

Чтобы приобрести немного валюты для задуманной нами поездки в Испанию, был отправлен в Венгрию набор серебряных столовых приборов, которые мы нашли у себя в Вене. Он был приобретен Кэте фон Надь, известной венгерской актрисой, к которой сильно благоволил один советский маршал. Сделка произошла через многие руки, мы получили лишь несколько английских пятифунтовых банкнот. Было ясно, что нас обманули, но с пустыми кошельками мы не могли пересечь границу. Венгерские друзья постоянно меняли серебряную посуду и драгоценности на ветчину или сало, ценные коллекции почтовых марок отдавались за пустяк: никого это, казалось, особенно не волновало.

Вокруг Карлскирхе, храма, где когда-то крестили Павла, совершенно открыто развернулся чёрный рынок. Здесь можно было купить всё, нужно было только не упускать из виду военную полицию всех мастей. Советские солдаты и офицеры предлагали добытые ими путём грабежа вещи и появлялись на рынке увешанные часами от запястья до локтя; крестьяне привозили из деревни укрытое от властей продовольствие; предлагались телефонный кабель, лампочки, водопроводные краны – всё, что можно было отвинтить, отломать в разграбленном городе. Но обмен был нужен, он помогал многим пережить холодную, голодную зиму.

В этой обстановке процветали и преступления: лекарства, особенно новый ценный пенициллин, разводились водой и смешивались – часто со смертельными последствиями.

Паспорта, деньги и награбленное добро, сокровища из ограбленных музеев переходили из рук в руки, при этом нередко какая-нибудь сомнительная сделка совершалась в считанные минуты.

Постепенно росло напряжение между союзниками. Пропасть между американским и советским образом жизни в соседних кварталах резко бросалась в глаза и скоро погребла времена ялтинских иллюзий. Здесь по меньшей мере каждый знал, что «репатриированные» казаки, власовские добровольцы и советские военнопленные были расстреляны или отправлены в сибирские лагеря. Железная рука Сталина давила всех, кого она могла достать. Шпионаж со всех сторон, нелегальные переходы границ и похищения людей разыгрывались на краю повседневной, обыденной жизни.

Так как управление страной полностью находилось в руках уже не столь единых союзников, то нам приходилось жить в ничьей стране между долгом и беззаконием, свободными от всякого понятия собственности и гражданской ответственности. В этой обстановке развилась склонность к необузданным шуткам, как у детей, когда учитель отводит глаза.

Одному предприимчивому другу удалось расшифровать код военной телефонной связи союзников, и для нас стало любимым времяпрепровождением нелегально им пользоваться. Это создавало ощущение, что ты не полностью отрезан от мира. Монотонным повторением волшебных слов «Antonia… Blackbird… Peanut» мы заказывали галстук в Лондоне или болтали с родственниками в Риме или Париже. Пробиться в Германию или Испанию нам не удавалось. Два года назад так же подпольно я пыталась соединиться с Павлом, находящимся в глубине России.

Было жутко думать о том, что во время войны эта цепочка обозначений, напоминающая о девушках и весне, могла использоваться с обеих сторон далеко не в столь невинных целях – может быть, и в злонамеренных.

И все же, несмотря на царящую нехватку всего, на личные материальные потери, печальные известия со всех сторон, несмотря на предписания и «анкеты», которые навязывались нам без возможности защититься от злоупотребления ими, общее настроение казалось совершенно неоправданно беззаботным. Сильное чувство братской связи друг с другом, настоящая радость при появлении друзей, о которых думал, что никогда их больше не увидишь, и прежде всего душевный подъем от ощущения нового начала жизни, после того как так долго жили в непосредственной близости смерти, окрыляли нас несказанно. Может быть, в этом сыграло свою роль и чувство легкого головокружения от постоянного голода. Приключения, от которых кровь застывала в жилах, рассказывались как анекдоты – позднее хотелось сказать: «Было ужасно страшно, но невероятно весело!».

Вслед за американским и английским пропусками мы в конце концов получили даже и советский. Французы же выдавали свои визы только в своей зоне, а именно в Тироле. Поэтому нам пришлось опять менять свои планы, но зима становилась всё суровее, а Тироль был слишком приятной местностью, чтобы противостоять его зимнему очарованию.

На границе американской зоны в Линце американский полицейский небрежно обрызгал всех дезинфицирующей жидкостью ДДТ, к недовольству уверенных в себе, чистых австрийских граждан, стоящих в очереди и чувствовавших себя при этом как скот.

Ни мыло, ни щетка не могли помочь нашему шотландцу, который подцепил вшей при посещении подруги из низшего сословия. С благодарностью я подняла его, чтобы и он получил сильную струю этого до сих пор неизвестного чудодейственного средства. Нам даже дали с собой маленький, хорошо упакованный пакетик этого порошка, посыпались шутки, и мы получили уже привычное предложение обменять собаку на любое количество папирос.

В Гмундене, где хотели встретить Рождество, мы получили наконец известие от Мисси, которая хотела встретить нас в Кицбюэле: она неожиданно обручилась с американским офицером – ошеломляющая новость! Питер Харнден, наш будущий свояк, приехал с общими друзьями в Йоганнисберг – там он и нашёл Мисси. Архитектор по профессии и по призванию, он считал военный мундир не больше чем временным переодеванием. Его великодушие, его никогда не исчезающая доброжелательность и его захватывающее жизнелюбие привлекали к нему друзей повсюду, где бы он ни появлялся.

В крестьянском доме под Кицбюэлем, где мы наконец нашли комнаты, он занялся тем, что отпилил ножки стола, в безнадежно неуютной большой комнате над коровником положил к стене матрацы и всё покрыл армейскими одеялами; он принес свечи, яичный порошок, арахисовое масло и коньяк, в то время как мы, остолбенев, наблюдали за ним.

Мисси и я спали в единственной спальне на матрасах на полу; Питер запротестовал против высоких, похожих на крепости кроватей. Наконец-то мы смогли рассказать друг другу обо всех пережитых приключениях и обменяться впечатлениями.

Мы обвенчали молодых в церкви Кицбюэля – с русским хором и священником; всё это мы достали, как по волшебству, из близлежащих лагерей для беженцев.

Свадьба представляла собой пёстрое общество приглашённых: французские офицеры со своими женами, Джонни Херварт (будущий немецкий посол в Лондоне) и его жена – друзья Питера, и наш старый дядя Сергей Исаков со своей семьёй, который как раз только что покинул Польшу.

Всё это казалось далеким от действительности началом и всё же явилось основой большой семьи и многих счастливых лет. Оба уехали в спортивном автомобиле BMW, который Питер вытащил из Рейна, – он гордился тем, что никогда ничего ни у кого не отнял во время войны.

Снег начал таять, в ручьях и реках поднялись, журча, воды; молодые люди сидели в красивых тирольских костюмах у своих деревянных домов и играли на цитре. Цветочные ящики под окнами ломились от цветов, из-за них в низкие комнаты едва проникал свет. Мы могли кататься на лыжах высоко в горах и ждали когда наконец мы получим свои французские пропуска.

В один приём необузданной несдержанности мы съели за три дня весь запас продуктов на месяц: одно яйцо на каждого, четверть фунта масла и кусочек колбасы, а сушеный горох, хлеб и овсяную муку мы подарили соседям. В последний момент сломалась машина, и, после того как мы получили необходимую запасную часть в обмен на мою австрийскую блузку, мы наконец смогли отправиться в путь!

Когда мы пересекли австрийскую границу у Фельдкирха, дежурный таможенник загорелся желанием просмотреть содержимое моей сумочки. В путешествиях я возила свои драгоценности в красном кожаном мешочке, в котором раньше хранились «тапочки для поездок». В темной комнате чиновник рылся в сверкающих камнях. Он вытащил булавку для галстука, бриллиантовая головка которой представляла собой крошечного петуха. Он подержал её против тусклого света и спросил: «Видимо, золото?» Я безмолвно смотрела на него и смогла лишь вымолвить: «Может быть…» – «Ну ладно, берите это с собой», – сказал он дружелюбно и собрал снова всё в сверкающую кучку. Мы были одеты просто, и он посчитал драгоценности за безделушки и карнавальные украшения. Запоздало я вспомнила, что в одной из анкет стояло: «Никаких ценных предметов!». В мыслях я уже попрощалась со своими драгоценностями.

Выставленное открыто напоказ очевидное благосостояние Лихтенштейна было просто ошеломляющим!

Улицы были такими чистыми, что на них можно было спать; дома и машины казались нетронутыми, как игрушки, вынутые из коробок; магазины переполнены часами; коровы мирно паслись на зеленых, как салат, лугах; упитанные сельские жители с гладкими лицами поднимали неодобрительно брови, если видели непрошенных гостей, побуждая, как в гипнозе, показывать лучшие манеры.

Мы сразу же почувствовали себя законопослушными гражданами.

Несколько дней мы жили у Лихтенштейнов в Вадуце, в их сказочном замке, полном невероятных сокровищ. Наши хозяева покинули Вену, после того как два года назад в замок попала бомба. Нас приняли с большой теплотой: князь Иосиф использовал своё положение главы этого карликового государства, чтобы помочь, насколько это было возможно, столь многим своим родственникам и друзьям; Джина, урожденная Вильчек, обладала всем очарованием и обаянием своей семьи, она, конечно же, с интересом слушала новости о своих родственниках.

В Цюрихе мы одну ночь провели в отеле Baur au Lac. Нам дали номер люкс с огромной гостиной; пышный букет цветов украшал стол, рядом с букетом стояла корзина, полная фруктов, – не только ежемесячный апельсин.

Думать о том, во что это нам обойдётся, не хотелось. В довершение всего, когда мы решили обменять наши английские фунты, служащий холодно сказал: «Они фальшивые». Наше ошеломление подействовало на него, и он объяснил, что нацисты подделывали иностранную валюту в большом количестве; даже их шпионы расплачивались этими деньгами.

Когда мы ехали по Франции, нигде не могли поесть из-за нехватки денег, и так наконец добрались до испанской границы. Пограничник собрал наши странно выглядевшие документы и исчез с ними на какое-то время в своей будочке: они ещё никогда не видели ничего подобного и не могли взять на себя ответственность разрешить нам въезд. Но мы уже покинули Францию и не могли туда больше возвращаться с нашей транзитной визой. Было поздно звонить в Мадрид, и, кроме того, испанские телефоны проиграли бы конголезским барабанам. «Demora» («Задержка») звучало одно и то же объяснение, сопровождаемое неуверенным жестом.

Мы чувствовали себя, как бегуны, которых в последнюю минуту перед целью тянут за веревку назад, мы ожидали трудностей везде, но не здесь.

На следующее утро, после жалко проведенной ночи в одной «fonda», наш звонок дошёл до Мадрида. Всё здание пограничной службы зазвенело от неумеренных извинений; нам приветливо помахали вдогонку.

Эпилог

Поездка в Кёнигсварт и Пласс. 1964 год

Я бы предпочла никогда больше не возвращаться в Кёнигсварт. Но у Павла было ощущение, что он должен ещё раз съездить туда, чтобы навсегда освободиться от тоски по дому.

Мы думали, что будет лучше, если мы пересечем чехословацкую границу хорошо отдохнувшими, в оптимистическом настроении; мы решили быть у границы утром, поэтому переночевали в близлежащем Марктредвиц.

Приехав рано утром на границу, мы оказались там в этот час одни, и все же Павлу пришлось очень долго ждать в маленькой будке пока приготовили документы и выдали визу – на один день. Когда он возразил, что хотел бы остаться на два, то получил ответ: «Хорошо, она действительна и на два дня». Но на самой визе пограничники не хотели ничего помечать. Вероятно, с той целью, чтобы в любое время иметь возможность тут же предъявить Павлу отказ, если бы это им было нужно.

Пока Павел находился в здании, к нашей машине подошёл какой-то мужчина. Он попросил, чтобы мы его взяли с собой, я отказала, ответив, что мы едем не в Прагу. «Я не спешу, и мог бы вам показать окрестности». – «Спасибо, мы их хорошо знаем». – «Я бы вам не помешал». – «Все же мы хотели бы лучше быть одни», – наконец, решительно сказала я.

Когда мы отъезжали и я оглянулась, увидела, как наш несостоявшийся «попутчик» прямым путём направился в будку. Он был, как я и предполагала, не из тех, кто ездил автостопом.

После стольких лет разлуки с любимыми местами мы чувствовали себя вновь захваченными ими.

Свернув с автострады, мы поехали на Сандау; изменения здесь нас ужаснули: необжитые, пустые дома, не восстановленные после войны, разбитые стекла окон, дырявые крыши…

Всё здесь было тихо и заброшенно под тёплым июньским солнцем. Золотисто-жёлтые деревенские дороги превратились в серо-чёрные, покрытые угольной пылью, попавшей сюда издалека.

Мы ехали мимо уступа скалы, вдоль ручья, где всегда появлялись первые ландыши, пересекли железнодорожные пути и медленно покатили по территории поместья: каждое здание здесь было в запустении.

Поворот за последний угол: перед нами стоял наш дом.

В противовес всему, что мы видели по пути, он всё же был свежевыкрашен, пусть даже и в монотонный желтоватый цвет. Все вьющиеся растения были уничтожены, как и кусты рододендрона, которые я с таким трудом здесь посадила. Отсутствовали и два больших встроенных в стену мраморных медальона Торвальдсена, находившихся в торцах каждого из двух флигелей.

Непонятно почему, недалеко от входа за воротами стояли военные машины. Мы оставили нашу машину там же и вошли в большой двор. Группа худых бледных молоденьких девушек в очень открытых выцветших купальных костюмах и молодые люди в клетчатых рубашках без дела бродили по двору; они подставляли лица теплому июньскому солнцу, некоторые качались на задних ножках позолоченных кресел из гостиной, принадлежность которых к определённой мебели я сразу же распознала. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания.

Мы присоединились к группе туристов, собравшихся у главного входа: «Вам надо купить билеты. Экскурсовод сейчас придёт». Кассу, где продавали билеты, оборудовали в нише, из которой раньше по правой стороне нижнего зала можно было пройти на кухню. В зале стояла теперь карета Меттерниха для официальных выездов, сильно обветшавшая и изношенная. В «наше время» она была в безупречном состоянии, но мы уже слышали, что американские солдаты после нашего ухода в 1945 году развлекались тем, что ездили в ней по окрестностям. Позднее она служила игрушкой детям беженцев, а также использовалась время от времени для пролетарских свадеб, пока наконец ей вновь оказали честь стать «выставочным экспонатом № 1».

Я попыталась, пристроившись на откидных ступеньках кареты, вставить новую плёнку в фотоаппарат, но мои руки так дрожали, что плёнка выпала из рук, и её не удалось найти.

Затем вместе с группой по широкой лестнице мы пошли наверх. У нас было ощущение, что мы призраки и вернулись сюда, чтобы обитать в этом старом красивом доме. Здесь, казалось, ничто не изменилось: на нас смотрели старые картины, алебастровая ваза стояла ещё в своей нише, лишь уже тогда, при нас, износившийся зелёный ковер выглядел ещё более потёртым, да не было больше вверху на лестнице почтового ящика красного дерева, и, конечно, исчезли пальто и прогулочные трости, которые обычно лежали на стоящем рядом столе. Мы вместе с группой послушно повернули в сторону флигеля для гостей.

В коридоре всё ещё висело множество охотничьих трофеев – рога оленей и клыки диких кабанов, которые были укреплены на маленьких дощечках и снабжены именами охотников и точными датами удачной охоты. Под ними висела традиционная серия гравюр художника Ридингера, которая изображала странности природы: внушительный ряд сброшенных покрытых мхом оленьих рогов белого оленя с пометкой «убит Его высочайшей рукой» – эта охотничья добыча приписывалась королевскому гостю.

Нас повели через обитую зелёным сукном дверь в мою гардеробную. Она была совершенно пуста: вся французская мебель в стиле ампир как испарилась, висела лишь ещё бронзовая люстра; и мой кабинет – одной дверью дальше – был опустошён и выглядел съежившимся. Куда, интересно, дели мои деловые бумаги и книги? Я вспомнила, как Фрици Фюрстенберг описал однажды чувство, охватывавшее человека, когда он думал о своих личных вещах, – о коллекции бабочек, которую он собирал ребёнком и которая попала в руки бездумных, враждебно настроенных людей: «Такое ощущение, словно тебе разрезают желудок и заглядывают внутрь».

Переходя дальше в угловую Красную гостиную, мы с Павлом тихо разговаривали. Экскурсовод, уже пожилая женщина – её седые волосы были уложены сзади в тугой узел, она говорила по-немецки с группой туристов из ГДР, – рассказывала дальше. Она всё время смотрела в нашу сторону, и потом вдруг сказала: «Если вы хотите увидеть портреты последних владельцев, то вот они!».

Она достала из-за дивана портреты, которые написал венский художник незадолго до нашей свадьбы. Я умышленно не взяла их с собой, в надежде оставить здесь след о нас.

С робкой улыбкой экскурсовод посмотрела на нас и добавила: «Видите, я вас сразу узнала!». Позднее я спросила её: «Если картины не будут повешены, то, может быть, можно их нам вернуть?» (Это было, конечно, невозможно, но требовало объяснения.) «Я их убрала потому, что люди рассказывают о вас некрасивые вещи, неправду».

Это было, впрочем, не так. Один из наших друзей, гонщик Луи Широн, после своего посещения Кёнигсварта рассказал нам, что туристов пичкают болтовнёй «о бывшей эксплуатации капиталистическими реакционерами», что некоторые воспринимали со смехом: «Они выглядят, однако, совсем не так!». Луи немедленно подкрепил их предположения: «Всё это чушь, я этих людей хорошо знаю!». Вскоре после этого нам рассказал советский представитель автомобильной федерации, что он был в Чехословакии и попросил разрешения посетить Кёнигсварт. Экскурсовод начал, как ему и полагалось по долгу, свои причитания о «кровопийцах народа», во что он, вероятно, и сам не верил, но считал полезным высказать именно в присутствии этого посетителя.

Наш знакомый решительно поднял руку: «Стоп! Я лично знаю владельца этого дома. Я знаю его хорошо. Всё это ложь!» (Он наслаждался ошеломляющим действием этого утверждения на стоящих поблизости подобострастных чешских коммунистов.)

Наш экскурсовод лишь шутливо сказала: «Я знаю всё о вас. Я прочитала все ваши письма!» Я лишь сухо ответила: «Я и сама не знала, какие письма были адресованы мне, а какие нет, так как тогда многие доверили мне свои письма для хранения, считая, что у меня они будут в большей безопасности». (В большинстве это были любовные письма, адресованные подругам, в которых в качестве обращения были употреблены различные ласкательные имена, вероятно, они здесь составили запутанную картину о большом количестве разнообразных поклонников, если всех они приписали мне.)

Экскурсовод отвела меня в сторону и примирительно прошептала: «Мы знаем также из ваших писем, что ваш муж не был нацистом, что бы ни утверждали». Тем не менее они повторяли в течение многих лет эти ложные утверждения, пока Павел не написал официальное письмо, в котором выразил своё возмущение, имевшее определённое воздействие к лучшему.

С этого момента она говорила, больше обращаясь к нам, дружелюбным, но несколько беспомощным образом. Другие туристы остолбенело смотрели на нас, не понимали ничего и усердно шлёпали в своих фетровых тапочках дальше, словно желая оправдать стоимость своих входных билетов. Мы же поглядывали по сторонам и замечали всё, что отсутствовало в помещениях. Мы получили много сообщений, из которых можно было по кусочкам восстановить картину разграбления.

В первые послевоенные годы, пока здесь осуществлялся контроль американцев, дом оставался почти нетронутым, не считая того, что мою одежду и постельное бельё поделили между собой подруги дежурящих здесь американских солдат.

Американский посол Стайнхардт вновь восстановил здесь порядок и приказал составить список вещей и всего имущества.

Когда во владение домом вступили чехи, то сейф в комнате Павла был вскрыт специально привезёнными для этой цели из Пльзеня двумя преступниками, но мы не оставили в нем ничего ценного.

В это же время срубили большое дерево, стоящее у озера, чтобы распилить его на дрова, и довели до обвала мост, ведущий на остров.

Мы дошли до рабочего кабинета Меттерниха, который опустошить было не так-то легко. Всё ещё стояли в высоту всей стены ящики с книгами, но многое из красивой мебели исчезло: карточные столики, ящики с актами и даже письменный стол. Нигде не было ковров. В Зелёной гостиной я с удивлением воскликнула: «Но этого никогда не было в доме!»

Посреди комнаты стояли кресла в стиле ампир с грубой позолотой, напоминающие обстановку старомодной передней зубного врача. Меттерних никогда бы не потерпел вокруг себя ничего столь уродливого.

«Мы собираем всё, что подходит к тому времени», – прозвучал ответ. Что должно было означать в этом смысле «к тому времени»? Канцлер жил очень долго. Хотя он перестроил дом, здесь имелось ещё много имеющего значение как для семьи, так и для европейской истории, все, что накопилось до и после его времени, не говоря уже об очаровании всех необязательно «ценных» предметов, которые собирало одно поколение за другим. Мы узнали, что здесь постоянно происходило воровство: партийные деятели увезли ковры, средневековую обивку из Красной гостиной и более мелкие предметы, которые попадались им на глаза. Вероятно, это происходило под извиняющим предлогом: «не относится ко времени» – растяжимое понятие, служившее бюрократическим прикрытием всех насильственных мер. Никто бы и не посмел противоречить. Не без основания Дубчек обвинил предыдущий режим в коррупции.

После биллиардной комнаты, сохранившейся без изменений, на очереди была расположенная в центре Большая гостиная, высокие окна которой с обеих сторон выходили на балкон, где мы летом иногда сидели. Гостиная была совершенно пуста: за исключением скульптур Кановы и некоторых картин, здесь не было ничего. Где же были итальянские мраморные консоли, китайские сундуки, письменный стол, большой ковер – всё, что ещё можно было увидеть на сделанных недавно нашими друзьями фотографиях?

Однако огромный портрет Николая I, российского царя, ещё висел на своём месте. «Он не является выдающимся произведением искусства», – заметила неодобрительно экскурсовод. Я согласилась с ней: «Его никогда таким и не считали». – «Но как мог царь Николай послать Меттерниху такое произведение?» – «Может быть, в то время у него не было лучшего художника», – сказала я примирительно. «И все же удивительно, что русский царь подарил канцлеру Австрии такой плохой портрет!» Рассердившись, я сказала, наконец: «Если он был достаточно хорош как для царя Николая, так и для канцлера Меттерниха, то и вы могли бы с этим смириться».

Идиотский, в духе Кафки, разговор.

Павел заметил со свойственной ему объективностью: «Не стоит сердиться из-за этого. Она не имеет в виду ничего дурного и пытается по крайней мере содержать дом в порядке, насколько это возможно».

В столовой, где в стенной обивке находились портреты рейнских курфюрстов, выставили на обозрение несколько частей знаменитой бронзовой «Thomire», которую Меттерних получил в подарок от города Брюсселя. Тогда я хотела отправить её в Йоганнисберг, но мне помешали местные нацистские власти; кое-что, значит, ещё здесь осталось.

Следующие помещения были полностью заполнены странными китайскими вазами, поставленными на покрытые бархатом ступеньки, как в витрине: ни одна из них не принадлежала нам, или, лучше, «когда-то» принадлежала нам.

Музей казался в относительном порядке; знаменитая библиотека была, правда, настолько обширна, что невозможно было с одного взгляда установить, осталась ли она нетронутой. Нам рассказали, что пергаментные свитки перевозились под проливным дождём без покрытия в открытом грузовике по обледенелой дороге.

Церковь была завалена мебелью: некоторая принадлежала дому, другая Йоганнисбергу, откуда была перевезена сюда после разрушения в 1942 году.

Прежде чем уехать, я попросила женщину показать нам наши спальни, что она любезно и сделала: всё в них казалось ещё без изменения, хоть и было покрыто пылью и выцвело. В ванные комнаты нам не разрешили заглянуть; позднее мы услышали, что из них убрали всё оборудование, даже кафель и электропроводку.

Как бы ни насильственны были эти меры, но, вероятно, это было правильным, чтобы сделать дом непригодным для жилья и сохранить его как историческую и художественную ценность, ведь Кёнигсварт всё ещё считается в Чехословакии одним из наиболее сохранившихся «государственных музеев».

Когда мы медленно ехали по улице, уводящей от дома, оглянулись и увидели, что перед фасадом дома, обращённым к парку, на скошенной поляне был расстелен огромный льняной платок. Девушки, которые сидели в день нашего приезда во дворе, сейчас танцевали на нём.

Вероятно, здесь снимался фильм, и девушки разместились в гостевых комнатах в конце флигеля, который мы только что осмотрели. Военные машины, которые мы увидели по прибытии, привезли камеры и всё необходимое оборудование.

Чуждая картина, развернувшаяся перед нами, ещё более усилила впечатление нереальности нашего посещения.

Экскурсовод в Кёнигсварте вдруг передала нам sotto voce[34], что наш старый чешский садовник был бы очень рад повидать нас.

Мы поехали к его маленькому дому на окраине деревни и пригласили пообедать с нами. Со слезами схватил он руку Павла и, гордым жестом показывая на скромную комнатку, в которой мы сидели, объявил: «Принадлежит также Вашему Сиятельству».

Он рассказал нам, что его сын уехал из страны, но сам он чувствует себя слишком старым, чтобы соединиться с ним.

Это на какое-то время обмануло нас в окончательном разрыве с прошлым.

Но мы чувствовали себя душевно удрученными, когдаехалидальше по лесу. Он простирался неизменившимся перед нами, лишь справа и слева над деревьями зачерневшая дорога бросала серый шлейф пыли.

Природа была такой же великолепной, как и раньше. Мы проехали Пльзень и быстро добрались до Пласса, чешского имения Павла.

Нам было тягостно думать о передаче во власть Чехословакии этой местности. Над всем лежал дух обветшалости. Крыша конвента выглядела составленной из кусочков, потому что её отремонтировали разными новыми кирпичами. Во время войны мы восстановили большую картину на потолке в зале прелатуры, и туристы могли видеть её за скромную входную плату. Все здание разделили на маленькие квартиры; тут и там из окон видны были дымящиеся трубы печей.

К нашему удивлению, мы обнаружили, что церковь в стиле барокко и семейный склеп Меттернихов были свежевыкрашенны и находились в наилучшем состоянии.

В Кёнигсварте мы слышали: «Канцлер, очевидно, велел похоронить и своих внебрачных детей в семейном склепе в Плассе». – «Кого, например?» – «Графа Роже Альтенбурга». – «Он был сыном Виктора Меттерниха, и его дедушка, канцлер, относился к нему всегда как к члену семьи». – «Очень интересная новая версия». – «Не новая версия, а правда. Мы знаем это точно», – твердо сказала я.

Слегка стеклянный взгляд говорил о том, что я не убедила, и я поняла вдруг, как быстро переворачиваются исторические факты, если каждый историк настаивает на том, будто он открыл «новые версии».

Мы ездили и ходили кругом, но недолго. Всё стало нам здесь ещё больше чуждым, чем в Кёнигсварте; может быть, ещё и потому, что деревня сильно разрослась, сюда переехали многие бывшие жители Пльзеня.

Несколько месяцев спустя по нашему совету совершили поездку в Кёнигсварт и Пласс наш лесничий Добнер со своей чешской женой. Мы подготовили его к тому, что такая встреча будет болезненной, но что после неё он почувствует себя освобождённым.

Добнер ушёл в 1945 году пешком, а возвращался теперь туда как зажиточный господин, в собственной машине; он выглядел на много лет моложе, чем его чешские сверстники.

Он с грустью сказал, что сожалеет, что не снесли тогда несколько избушек, которые больше не использовали: людей, которые работали раньше в имении, разместили в них, не сделав даже ни малейшего ремонта. Кто достиг пенсионного возраста, того бросали, как бесполезный мусор.

Павел был прав: увидеть всё ещё раз было то же, что закрыть книгу, перевернув последнюю страницу.

Богемия. 1990 год

Прошло много лет: годы холодной войны, годы предательства и уступок. Высокомерно утверждалось: «народы заслуживают того правительства, которое ими правит», или, как писал в 1987 году корреспондент Newsweek: «советские русские в большинстве своём совершенно довольны своей системой».

По дороге домой из долгой поездки по огромной стране я прочитала это в Москве. Было ли это ослепление, бесконечное незнание или целенаправленная дезинформация? Во всяком случае это соответствовало тому, что сообщали на Западе. С немногими исключениями, ни интеллигенция, ни средства массовой информации не сообщали о глубочайшем убожестве и как экономическом, так и экологическом разрушении во всех подчиненных коммунизму странах.

Когда мой муж стал президентом FIA (Международной автомобильной федерации), мы ездили по всему миру, также по Средней и Восточной Европе. Кто знал времена нацизма, тому было легко найти правильный тон с местными жителями и понять их растущую ненависть к подавляющей системе, навязанной им после Второй мировой войны.

Между тем правительства этих стран из года в год всё сильнее отгораживались от народа; казалось едва ли возможно проломить этот бетонный потолок.

И вот пришло время чудес. Так много слёз, так много молитв соединились в мощный натиск протеста и отвержения, который и смёл прогнивший мир коммунизма.

До осени 1989 года железной идеологии удавалось с помощью всё пронизывающего контроля держать всю систему. Вдруг, как прорвавшийся нарыв, события последовали, подобно взрыву, в одной стране за другой. Когда продолжалось опасное свержение беспощадных режимов насилия, коммунизм пал на глазах восхищенных телезрителей всего мира. Это было более захватывающее зрелище, чем любое другое.

Удивительным образом нигде, кроме Румынии, не было кровопролития.

Всё началось с мужественного развенчания Хрущёвым мифа о Сталине. Затем он разрешил издать повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Но партия цеплялась за свою власть, и это породило реакцию. За Солженицыным стали наблюдать, преследовать, его бумаги были конфискованы, но ничто не могло отпугнуть его от личной войны против идеологии, разрушившей Россию.

Одна за другой выходили за границей его разоблачительные книги. Они были написаны на листовках, запрятаны в самые удивительные места и поодиночке переправлены за границу.

Одна из его сотрудниц была найдена повесившейся в своей квартире в Ленинграде: она сказала, где был спрятан экземпляр «ГУЛАГа». Но книга уже находилась за границей и вскоре должна была действовать как бомба среди коммунистической интеллигенции.

ГУЛАГ нельзя было больше отрицать.

Хотя машина убийства была уже описана более чем в двадцати книгах и до Солженицына, эти свидетельства отметали или отвергали: «Авторы предвзяты». Но после «Ивана Денисовича» и присуждения его автору Нобелевской премии – с некоторым колебанием, – но, может быть, прежде всего из-за безошибочно избранной цели его одинокой борьбы с «силами мрака» (как он их называл), не замечать Солженицына было больше невозможно.

Для Горбачёва, когда он пришёл к власти, умнее всего было всё отрицать: «Это были не мы!». Отсюда возникла «гласность». Но открыть ящик Пандоры, выпустить джинна из бутылки, означало потерять возможность управлять им. Идеология развалилась как карточный домик, и рычаги власти выпали из рук коммунизма, который стал мёртвым конем, и ни пышущий ненавистью Кастро, ни Илиеску в Румынии не были в состоянии вновь оседлать его.

Горбачёв внутри России ещё цеплялся за партийные структуры. Но каким бы нерешительным реформатором в собственной стране ни был Горбачёв, во время своей последней встречи с Хонеккером в Берлине, после ритуальных партийных объятий и непременного похлопывания по плечу, он объявил: «Кто опаздывает, того наказывает жизнь».

Это веское изречение означало «никакой расправы», и когда Хонеккер попытался предпринять нечто подобное в Лейпциге против массовых демонстраций, 18 октября 1989 года его сместили.

Ещё пытались посадить на его место несколько человек той же «масти», но они исчезли в молниеносной последовательности – сметённые или забытые.

Какими бы ни были его побудительные мотивы и какое бы будущее ни предстояло России, Горбачёв заслуживает вечной благодарности за то, что позволил Средней Европе идти своим собственным путем.

Стена, которая разделяла обе Германии, разрушилась без единого выстрела 9 ноября 1989 года. Люди с обеих сторон, плача, бросались в объятия друг другу. В один миг у всех на глазах предстала вся чудовищность насильственного раздела, и невероятно великодушное и сердечное гостеприимство, которое было оказано всем восточным немцам, показало другое лицо ославленного материализмом западного мира.

Молодые люди устремились в Берлин, чтобы присутствовать при историческом событии.

Бурное ликование, наполненное новой целью и ликующей радостью, омрачилось трагической тенью: чтобы дать лучший обзор телекамерам, построили легкую стальную конструкцию, на которую забирались и за которую цеплялось большое количество людей. Вскоре она рухнула с тяжелейшими последствиями. Но полицейские с обеих сторон трясли друг другу руки. Ненавистные Штази, агенты тайной полиции, и восточно-германская армия – остриё копья возможного советского нападения, растворились как дым. Вскоре можно было на каждом рынке за бесценок купить их мундиры и ордена Ленина и Сталина.

Распад начался с «Солидарности» Валенсы и мужественного сопротивления поляков ненавистному им режиму.

Венгрия пошла дальше. Беспощадную расправу с народной революцией 23 октября 1956 года венгры забыть не могли. 23 октября 1989 года, в годовщину неудавшегося восстания, они официально отвергли коммунизм. Подобно политикам других стран, их руководители попытались судорожно удержаться на обломках власти, что в конце концов обеспечило повсюду плавный переход.

Ещё 13 августа ГДР, находившаяся в твёрдых руках Хонеккера, праздновала годовщину сооружения Берлинской стены как символа железного занавеса, простиравшегося от Травемюнде на севере до Варны на Чёрном море: парады, почтовые марки, народное ликование. Но одновременно нескончаемая вереница «Траби»[35] тянулась к венгерской границе, которая открылась для беженцев.

В форме коробок разных цветов машины были похожи на русские пасхальные яйца. Молодые семьи, которые ехали в них, везли свои пожитки – сколько могли вместить эти маленькие машины.

Хотя негативно настроенная пропаганда и сеяла в этих людях сомнения относительно нового мира, в который они ехали, но для них всё было лучше, чем уныние, ложь и гнёт в своей стране.

Измученные, озабоченные и подавленные попадали первые тысячи переселенцев в объятия совершенно отлаженного западно-германского образа жизни. Деньги, питание, одежда, игрушки для детей, предложения на работу для специалистов и прежде всего западно-германский паспорт, который обещал поездки по миру, о которых они давномечтали: ходить под парусом в Средиземном море, Италия, страна, где цветут лимоны… Всё это было слишком, чтобы быть правдой!

Когда границы ГДР открылись, бесконечный поток беженцев сильно увеличился, и местное население встревожилось: существовала граница гостеприимства и возможностей принять чужих.

На этот случай имелось мощное и почти нереальное решение – восточно-немецкую марку приравнять к западной, взять на себя восточно-германские пенсии и поддержать любую попытку восстановления полностью разрушенного хозяйства и инфраструктуры. Может быть, беженцы остались бы тогда дома!

Вся восточно-немецкая телефонная сеть была перестроена ещё до выборов – при условии отрезать все тайные подключения. Служащие приступили к работе с лукавой радостью, но на следующий день разразилась волна протестов некоторых «отрезанных».

«Запишите по крайней мере этих людей, – был совет западного партнёра. – Тем самым вы тут же получите список агентов комитета государственной безопасности!».

Даже пессимисты в соседней стране не ожидали такого размаха бедствия: железнодорожные цементные шпалы были почти разрушены, и поезда могли ездить лишь с риском, все дороги были изрешечены пробоинами, каждое здание обветшало, больницы и санитарные сооружения находились в состоянии ужасного запустения.

Каждое западногерманское предприятие по строительству дорог пришло на помощь, чтобы сразу же привести в порядок свыше пятисот ведущих на Восток дорог. При этом открыли подземные туннели у пограничной линии, которые служили надёжным путём для шпионов и террористов.

Пограничная служба распалась. Но не было почти никаких указателей дорог, так что компас был почти так же необходим, как для Христофора Колумба.

Огромные «контейнеры» везли пачки банкнот для предстоящей денежной реформы. Новый, знакомый и всё же такой чуждый мир разворачивался перед нашими глазами.

В соседней Чехословакии чудо освобождения Вацлава Гавела из тюрьмы после нескольких лет заточения открыло за ночь границы.

Мы никогда не думали, что возвратимся туда. Постепенно воспоминания о людях и слухи из Кёнигсварта утихли – скрип каждой двери, запах старой кожи и роз…

Мы вели интенсивную и наполненную жизнь, и, когда посещали восточно-европейские страны, у нас было ощущение, будто мы прибыли с другой планеты.

Но теперь вдруг наши миры слились. Как бы фантастичен ни был конец коммунизма, следовало сожалеть, что едва ли хватит времени, чтобы стать свидетелями полного выздоровления Европы.

«Надежда – это духовная величина. Она не вне нас, но находится в нас самих».

«Равнодушие и безразличие – начало скатывания в ничто».

«Мера человека – его чувство ответственности».

(Гавел, из его писем к жене из тюрьмы)

29 декабря 1989 года писатель Вацлав Гавел был единогласно избран президентом Чехословацкой Республики.

Лишь за несколько месяцев до этого он был условно выпущен из тюрьмы.

Будучи арестованным несколько раз, он пережил более четырех лет принудительных работ.

Для своих земляков он был воплощением бесстрашной непреклонности. Солженицын сказал, что единственной возможностью противостоять гигантской лжи коммунизма является бесстрашное разоблачение искажения им правды. Чехам действительно посчастливилось открыть такого вождя, как Гавел, чьи высказывания равносильны ударам кулака – будь то в его знаменитой речи о силе слова, или в его приветствии к папе, или в объяснении миссис Тэтчер, что «объединение Германии следует рассматривать как мотор, а не как тормоз Европейского союза».

В своих пьесах и прозе он всегда пытался исследовать «моральные границы человеческого выбора». Ярко выраженное тяготение к театральным эффектам побудило его сделать следующее: выступая в Англии по телевидению, он поставил перед собой коробку, похожую на ту, в которой продают обувь. Совершенно спокойно он вынул из неё предмет, похожий на шар с рождественской елки и объяснил: «Сегодня это самая смертоносная бомба, называемая SEMTEX, ею был уничтожен самолёт над Локерби в Шотландии. Она была изготовлена в Чехословакии шесть месяцев тому назад советским КГБ для Каддафи в Ливии. Сейчас у него таких бомб имеется столько, чтобы совершать террористические акты во всём мире».

Этим он сказал больше, чем телезрители привыкли слышать.

Потом он пошёл на свободные выборы в Чехословакии, которые, возможно, позволили бы правительству принять более решительные меры, чтобы поставить страну на ноги.

Казалось, для нас наступило время посетить нашу бывшую родину и посмотреть, нельзя ли что-нибудь предпринять для восстановления.

До войны можно было за день добраться на машине от Йоганнисберга до Кёнигсварта. Когда в мае 1945 года мы ехали от Кёнигсварта до Йоганнисберга, мы были в пути шесть недель.

Автострады и хорошие дороги позволили нам сейчас добраться до цели за четыре с половиной часа.

На границе не было никаких трудностей. Мы сразу же получили визу. Окрестности становились всё красивее: волны покрытых лесами холмов, одинокие озера – но каждое здание обветшало. Разница с немецкой стороной сильно бросалась в глаза, тем более что разруха после войны была одинаковой с обеих сторон, и к тому же прямые разрушения войны не дошли досюда.

Здесь мы вновь встретились с той же разрухой, какая была тут в 1945 году.

Мариенбад, ныне Марианске-Лазне, казалось, стряхнул с себя в какой-то степени ту безнадежность, которая лежала на всей системе. Кёнигсварт, ныне Кюнцварт, наш домашний очаг, был расположен в десяти километрах от него. Мы немедленно поехали туда. По дороге я старалась думать о том, что миллионы людей тоже были вырваны из своих корней и своего прошлого, но жгучие воспоминания о далёких военных годах и угнетающие заботы последних дней перед побегом с новой силой овладели мной.

После нашего ухода американская армия под командованием генерала Паттона с её плакатами «OFF-LIMITS» («Вход воспрещен») обеспечила охрану дома и музея. Потом многие годы им пользовался как летней резиденцией американский посол Стайнхардт. Наконец он стал доступным публике музеем, который до семидесятых годов, несмотря на мелкое воровство, тщательно сохранялся его сотрудниками. Пльзенская «мафия» постепенно отодвинула их в сторону под предлогом основательной реставрации, и с тех пор дом был как следует разграблен.

Когда я теперь беспомощно стояла перед лицом этого разорения, то чувствовала себя как в дурном сне.

После того как в мае 1945 года мы совершили 600-километровый переход до Йоганнисберга, я вытеснила Кёнигсварт из своих мыслей. Затем наши горизонты вновь расширились, и когда наша жизнь стала охватывать всё более широкие круги, оставалось мало места для грусти по утерянному. Но теперь все военные годы всплыли в памяти; первый счастливый приезд с Павлом и Мисси, когда открытая старая коляска встретила нас в Эгере. Мы ехали, мягко откинувшись на спинки сидений после изматывающей дороги в поезде из Берлина, подвергавшегося непрерывным бомбёжкам, к красивому дворцу, который предстал перед нами, окружённый тёмными деревьями. Мы въехали в открытую ограду по поскрипывающему гравию мимо струящегося фонтана.

Фонарей на решётке уже не было; последняя пара их ещё криво висела на колоннах, между которыми мой Шотти поглядывал на посетителей. Ракушки, которыми был выложен герб, были выковыряны из своих гнезд. Новая крыша и множество куч с песком указывали на то, что здесь робко начали восстановительные работы, но не было видно ни одного рабочего.

Внутри здание было ободрано до основания, даже перила и мраморные площадки между лестничными пролетами были безжалостно вырваны, подход к главной гостиной замурован.

Этот зал, украшенный статуями Кановы и самой красивой мебелью, несмотря на его большие размеры, служил летом приятным, даже уютным местом отдыха – с обеих сторон он выходил на широкие балконы.

Во всех комнатах стены были поцарапаны и покрыты пылью. Паркетные полы, двери, обивка, лампы, а также рога, висевшие вдоль длинного солнечного коридора, и гравюры Ридингера исчезли.

Если восстановительные работы и стали необходимы после стольких лет запустения и небрежения, то единственно разумным было бы приводить в порядок комнату за комнатой всё здание, как сделали мы после войны в разрушенном Йоганнисберге.

Большие неровные цементные блоки лежали во дворе вдоль флигеля, обращённого к саду. Маленький подержанный автомобиль стоял там же и служил столом для раскладки планов восстановительных работ, над которыми сейчас склонились трое мужчин. Это были руководители польской реставрационной фирмы Exbud.

«Как это всё могло произойти? – строго спросила я. – Когда мы видели дом в последний раз в 1964 году, это был хорошо содержавшийся музей, и он оставался таким ещё около десяти лет». – «В нижнем этаже появилась сырость и завёлся древесный жук». – «И с тем, и с другим злом сегодня можно успешно бороться, не доводя здание до разрушения!».

В действительности он считался в Чехословакии пятым по важности памятником культуры. Сырость стен объяснялась тем, что, не предприняв никаких мер безопасности и не произведя каких-либо расчётов, связанных с канализацией, был поднят уровень проходящей мимо дворца дороги. Дождевая вода беспрепятственно устремилась в дом.

Так называемый управляющий утверждал, что все вещи и предметы, а также мебель, находившаяся во дворце, были сфотографированы и перевезены в другое наше поместье – Плази (Пласс). Остатки были отправлены в Тепл, фотографии находятся и здесь и там; кое-что хранится также во дворце Козель под Пльзенем.

Это «распределение» является уже само по себе разрушительным, так как в конце уже трудно установить, какие вещи и предметы к какому дому относятся. Мне пришлось узнать, что в одном дворце, например, были навалены тысячи стульев, в другом беспорядочно сложены штабелями картины, в третьем – масса фарфора. Государство «как сверхуправитель» оказалось не в состоянии хранить культурные ценности, так как при подобном бессмысленном распределении непрерывно происходят кражи и контрабандная продажа.

Слава Богу, такие времена прошли, и я могла сказать: «Завтра в девять часов утра я хотела бы просмотреть фотографии дворцовой обстановки». Управляющий растерянно ответил: «В девять слишком рано…» – «Разве вы не начинаете работать ещё раньше? – спросила я с иронией. – Времена изменились, и, вероятно, и вам придется перестроиться».

Настоящей же причиной растерянности управляющего было то, что он хотел успеть предупредить своих товарищей в Пльзене, а сделать это так рано не мог.

Здания, расположенные вокруг дворца, были в состоянии полнейшего разрушения. Отбросы и деревянные доски валялись вокруг, как обломки после кораблекрушения.

Когда известный пражский фотограф Прокоп, которого я позднее посетила, делал в Кёнигсварте свои снимки, он оборудовал для себя скромный уголок в пивоварне. Едва было готово его «гнездышко», как он был выдворен оттуда пльзенской группой.

Им не нужны были свидетели.

В летние времена, когда мы ждали следующего короткого отпуска Павла с русского фронта, Курт накрывал нам ужин на балконе, выходящем в парк. Верный старый дворецкий рассказывал нам при этом о детстве Павла, о больших охотах осенью, о ежегодном посещении Кёнигсварта испанским королем Альфонсом XIII. Здесь же был поток посетителей со всего мира…

Тогда, как и сегодня, заходящее солнце сияло сквозь ветви огромных деревьев в парке. Когда мы смотрели в пруд, то в нём светло отражался дом в золотом сиянии, обрамлённый тёмными деревьями.

Как и раньше, из дома открывался прекрасный вид, как если бы дом по волшебству был пробужден к новой жизни.

«Обиталище» моей свекрови, маленький садовый домик на острове на пруду, удивительным образом полностью сохранился.

Два так называемых садовника, чья деятельность нигде и никак не была заметна, засели в нем, не желая покидать и зимой.

Изображения святых в капелле Святого Антония высоко на горе были украдены. Немного осталось и от маленькой часовенки – места паломничества, – и от чайного павильона. Они скоро окончательно разрушатся, если их срочно не восстановить.

Роскошные деревья по-прежнему возвышались над рододендроновыми кустами; и парк так же простирался вдаль, вспыхивая пятнами в вечернем солнце.

Кое-где такие парки безжалостно уничтожались, так что в этом отношении нам ещё повезло.

Карповые пруды стояли без пользы, старые шлюзы заржавели, но были целы.

В хозяйственном здании, похожем на дворец, жил раньше лесничий, господин Добнер, последовавший, как и многие другие, за нами в Йоганнисберг. Это было также жилище управляющего имением.

Довольно отвратительный оранжевый однообразный цвет, в который всё было выкрашено и который более или менее держался в первые годы, теперь поблёк, и краска отслаивалась от стен.

Все дворовые здания разрушились. Разумеется, не было видно нигде ни коровы, ни курицы, ни другой какой-либо живности.

Дорога к деревне Кёнигсварт была изрешечена пробоинами и время от времени прерывалась кучами песка, проросшими сорняками.

Здесь поселились цыгане, оставшиеся совершенно чужими всему, – они не знали никаких дорог, о каком бы направлении их ни спросили. Говорили, что некоторые жители украсили свои дома мебелью и коврами из дворца.

Вскоре я узнала, что главной виновницей разрушения была некая женщина по фамилии Павёлкова, из учреждения, названного по иронии судьбы «Комитетом по охране памятников и природы». Сырость и древесный жук стали желанным поводом для разграбления. Молодой «хранитель произведений искусства» Пастика в Кёнигсварте был доведён до такого отчаяния, что в конце концов, как мне рассказали, застрелился «из ружья князя», что не сделало его конец менее трагичным.

Павёлкова вскоре погибла в авиакатастрофе.

Когда в 1945 году мы покинули дворец, Советская армия находилась в девяти километрах от нас: в Мариенбаде. Если бы мы остались, то моего отца постигла бы та же участь, что и его друга, генерала Краснова, который был выдан Советам англичанами и повешен в Москве. Павлу бы в лучшем случае предстояли многие годы принудительных работ в Сибири.

Оглядываясь назад, не стоило сожалеть о наших действиях.

Монастырь Тепла – здание в стиле барокко – был знаменит своей церковью и библиотекой. Кёнигсварт и Тепл (как он назывался раньше) были всегда в хороших отношениях друг с другом. Сейчас там были сложены многие наши вещи.

Мы поехали через лес. Огромные деревья прекрасного Кайзервальда стояли нетронутыми, не считая некоторых полос и пролесков, где деревья были вырваны тем же самым ураганом, который бушевал и в Западной Германии.

По дороге на пикник или на охоту Мисси раньше любила брать поводья в свои руки. Она поднималась на козлы к старому кучеру Кристу и под его руководством правила. По этой дороге я в свою очередь ехала на роковую встречу с американским командиром в Мариенбаде, капитаном Маллином, который потом спас жизнь стольким людям, эвакуировав не только госпитали, полные немецких офицеров, но и переправив власовских солдат и казаков через границу в зону, недосягаемую для мести Советов. Американский генерал Паттон был страстным противником ялтинских соглашений и девизом в его армии было: «Don't add to the mess» («Не способствуйте безобразию»). Маллину было тогда 27 лет, но решения, которые он принял для спасения столь многих людей, благоденствуют и ныне, к чести американцев.

Монастырь Тепла вскоре должен был снова быть отдан ордену премонстрантов. В Кладрубы, восточнее Пльзеня, меня принял приор Теплы отец Хуго Питель в доме, который выглядел скорее как сарай. Эта необычайно оригинальная и привлекательная личность излучала святую энергию и оптимизм. Он бегло говорил на богемском немецком. «Люди здесь ещё верующие?» – спросила я. «Все язычники, – ответил отец Хуго бодро. – Надо начинать всё сначала!».

Эта работа, казалось, его нисколько не пугала.

Мы посетили собор Кладрубы: огромная церковь представляла собой смешение готики и барокко, построенная тем же пражским архитектором итальянского происхождения Сантини, что и наш дворец Пласс (ныне Плази). Собор примыкал к до основания разрушенному дворцу князей Виндиш-Трэц. Один флигель использовался как сарай для хранения зерна и вскоре сгорел. Благодаря хорошему нынешнему управляющему восстановлены по меньшей мере огромные коридоры с потолками, расписанными фресками.

В самом соборе работы проводились неторопливо: время от времени. Отец Хуго предложил отслужить короткую службу в семейном склепе, «чтобы в этом месте снова прозвучала молитва».

Он попросил меня обратиться к семье Виндиш-Грэц с целью посоветовать ей заказать реквием, что сегодня разрешено, – тогда вскоре после этого в церкви снова можно было бы проводить церковные службы.

Мы расстались в наилучшем взаиморасположении. Можно лишь надеяться, что многие немецкие и австрийские меценаты помогут ему в восстановлении как Теплы, так и Кладрубы.

Нашей следующей целью был Пласс.

В XIII и XIV столетиях цистерцианское аббатство Пласс было «духовным центром» Пльзенского бассейна. Огромный, но гармоничный комплекс зданий был построен теми же архитекторами, что строили и Кладрубы: Сантини-Айхелем и Килианом Игнацем Динценхофером. Тут работали также художники Иозеф Крамолин, Карел Шкрета и Ф. А. Мюллер, а также скульптор Матиаш Браун и ювелиры по золоту Пражского двора. Монастырь в 1785 году был конфискован и в 1826 году перешёл к канцлеру князю Клеменсу Меттерниху.

Крыши здания конвента были срочно восстановлены, но со всех стен – внутри и снаружи – сходила краска.

Перед церковью стоял молодой человек в светлых брюках и рубашке и разговаривал с четырьмя толстыми маленькими пожилыми монахинями.

Выяснилось, что он был священником в соседней деревне и искал здесь пристанище для сестёр. Мы прошли вместе по конвенту, как называли монастырь. Вскоре на помощь пришла молодая девушка и открыла все двери. Коридоры с их высокими украшенными живописью потолками были отреставрированы, но знаменитый Центральный зал в стиле барокко, в котором раньше хранился домашний архив Меттерниха (ныне отправлен в Прагу), сгорел по той причине, что в зале хранилось зерно, как и в Кладрубы. Стены были ещё обуглены, а великолепная фреска на потолке утрачена навсегда.

В часовне аббатства я столкнулась с печальной картиной: наваленная друг на друга, со сломанными ножками, поцарапанная и изуродованная, хранилась здесь часть прекрасной мебели из Кёнигсварта.

Я узнала свой письменный стол, два великолепных комода из нашей спальни, большой обеденный стол, а также множество других предметов, которые были слишком крупными, чтобы их можно было украсть. От предметов помельче не осталось и следа – никаких стульев или каких-нибудь других вещей, которые можно было легко увезти в автомобиле.

От знаменитого столового бронзового сервиза «Thomire», подаренного после Ватерлоо Меттерниху городом Брюсселем, остались одни воспоминания.

Раньше, когда я переставляла из одной комнаты в другую стул или какой-нибудь другой предмет, рядом тут же появлялся секретарь с огромной в кожаном переплете инвентарной книгой и тщательно заносил в неё, что такого-то дня мною была произведена такая-то перестановка. При этом он говорил, извиняясь: «Es ist Usus!» («Обычай!»), – что я, конечно, хорошо понимала, так как благодаря этому всё имущество дворцов и все собрания оставались целыми и передавались из поколения в поколение.

В прелатуре, резиденции аббатства, где мы жили, прекрасно расписанный потолок зала, который был нами хорошо восстановлен, теперь окончательно разрушился из-за сырости. Здание было разграблено Советской армией в 1945 году.

Сейчас там хранились ящики с «тайными архивами». «Какие тайные архивы? – спросила я настойчиво, – неужели КГБ?» В ответ мне прозвучало стыдливое «да». Я в тот же вечер сообщила об этом в Прагу, чтобы все эти «тайные архивы» забрали отсюда без промедления.

Перед зданием с его зловещим содержимым выстроились пастор и три маленьких монашенки: «Вы пытаетесь сделать добро. Можно вас благословить?». И мы, улыбаясь, попрощались, раскланявшись.

Мне рассказали, что крест на семейном мавзолее Меттернихов был разбит. Население громко протестовало, и его снова поставили на место.

В новый «Палас-отель» в Праге можно было попасть только через паутинообразную сеть переулков. Было трудно получить место в гостинице: город был переполнен туристами. Несмотря на высокие цены, было почти невозможно разместить всех. Поэтому многие размещались даже на буксирах на реке. Мне, однако, любезно пошли навстречу, как и в Мариенбаде.

Кроме важных встреч в этом прекрасном городе было очень много мест, которые надо было вновь посмотреть. В воскресенье в костеле Святого Иакова огромным оркестром с великолепными солистами исполнялась Мариацелльская месса Гайдна. Золотой алтарь сверкал сквозь дымчатые облака ладана, как и лучи солнца, проникающего сквозь высокие окна. Это было светлое успокаивающее переживание после настроения подавленности, вызванного увиденным бессмысленным разрушением.

В перерывах я вместе с другими художниками рисовала на Карловом мосту, где в 1710 году аббатством Пласс была воздвигнута группа «Видение святой Лунтгарды».

В жаркий летний день Прага напоминала черноморские пляжи Варны, окружённые театральными кулисами этого исторического города.

На пешеходных зонах и площадках сидели полуодетые люди, подставляя тела солнцу и внимая звукам джаза; музыканты забрались на монументы эпохи барокко.

На каждом углу разыгрывались импровизированные театральные и аллегорические сценки. Пусть их декорации и оформление выглядели подчас жалко, но они придавали городу настроение карнавала. Лошади, запряжённые в кареты, возили по городу черепашьим ходом туристов. Великолепное пльзенское пиво в качестве основного напитка часто становилось виновником появления на свет божий чьего-либо голого живота: брюки уже не могли его обхватить. Следует, однако, ожидать, что недостаток эстетического чувства у некоторой части мужского населения очень скоро изменится, ведь пражские девушки и женщины вновь хороши, со вкусом подкрашены и в своих легких летних платьицах во многом способствуют элегантности окружающего. Чехи говорят презрительно: «Лишь туристы одеваются плохо!»

Как в Японии, неприятно чувствуешь незнание языка. Пожилые люди говорят на таком очаровательном богемско-немецком. Русский заставляли изучать в школах, но сегодня он отвергается из идеологических соображений. Урокам английского, видимо, уделялось внимания ещё меньше, поскольку даже «официальные» гиды-переводчики спотыкаются уже на первых фразах.

Пустые ещё два месяца назад прилавки магазинов постепенно наполняются товарами, но они ещё лишены всякого качества.

Чешский писатель Ота Филип с гневом писал: «История Праги насчитывает более тысячи лет. Никакое завоевание, никакая война, никакой из бесчисленных грабежей, никакой пожар и никакая эпидемия чумы не причинили столько худа этой жемчужине городов на левом берегу Молдовы, как 42 года коммунистического господства… Никакой европейский город не был после Второй мировой войны так беспощадно забетонирован, как Прага. Национальный музей в верхней части Вацлавской площади, здание парламента и бывшая новая Немецкая опера были отделены от города широкой автострадой…»

На самом деле, чтобы доехать до музея и Национальной библиотеки, я вынуждена была нырнуть под эту автостраду, чтобы затем по крутой лестнице подняться в отделенное от города здание. Здесь меня встретил историк, доктор Мария Уллрихова, которая в самые трудные времена оставалась для нас верным другом и восторженной поклонницей Меттерниха; здесь меня ждал приятный сюрприз. Персонал музея собственноручно запаковал знаменитую библиотеку Кёнигсварта в 37 000 томов – отчасти из Оксенхаузена, из курфюрстовского Майнца и Вены, – и инкунабулы отослали в Прагу в несгораемый шкаф музея.

«И Библия Гутенберга здесь?» – спросила я. Они побледнели: «Действительно там была Библия Гутенберга?» – «Конечно. Я слышала, что недавно такая Библия появилась на рынке. Может быть, это была наша».

Их ошеломление успокоило меня, так как они были возмущены грабежом так же, как и я. В своём сейфе они хранили многие драгоценные книги, в том числе и нашу «Магдебургскую хронику». Они были удивлены, что я знала о ней, но ведь я сама была в течение многих лет хранительницей музея. «Мы горды познакомиться с вами, – сказали они, – так как мы уже много слышали о вас».

Я была удивлена, поскольку всё это вновь очень напоминало Кафку.

Но здесь я встретилась с серьёзными, прилежными, добрыми людьми, которые старались спасти из культурного кораблекрушения последних лет то, что ещё можно было сохранить.

Я была также принята с предупредительной вежливостью и симпатией в Министерстве культуры в Вальдштейнском дворце. Сначала меня провели в красивую гостиную, но вскоре по моей просьбе мы перешли в Бальный зал, «где мы могли бы уютно побеседовать».

«Гостиная была и раньше очень красивой», – сказала я. «Но может быть у вас есть и другие причины?» – «Мы здесь вне зоны слышимости…».

Я показала фотографии Кёнигсварта до и после разрушения, описала его нынешнее состояние и необходимость спешки в его восстановлении, чтобы сохранить ещё имеющееся. «Это мафия Пльзеня!» – так это было прокомментировано. «Крысиное гнездо, – сказала я. – Но если они испугались меня, то вас они ещё больше будут бояться». – «Они повсюду, – был ответ. – Но только после выборов мы будем знать, сможем ли что-нибудь сделать».

Позднее меня приняли в Пражском Граде в конференц-зале Гавела, так как дворец восстанавливался.

На стенах висели великолепные полотна сюрреалистов, и предложение подарить Праге изваяние «Голема» Тэнгли было принято с радостью. «Голем» – чудовище – как символ недавно пережитого прошлого.

Вопрос о будущем Кёнигсварта оставался ещё открытым. Хотелось бы иметь больше ясности, но всякое прерывание и без того медленно ведущихся восстановительных работ могло иметь разрушительные последствия.

Рассказ же об историческом и культурном значении дворца и его чрезвычайно важной связи с соседним Мариенбадом нашёл полное понимание.

Как раз готовились к принятию новые законы, поэтому вопросы эти оказались весьма своевременны.

Я взяла с собой свыше ста фотографий известного фотографа Прокопа, и мы пошли поужинать в китайский ресторан со скульптором Яном Вагнером, страстным поклонником Тэнгли. Он буквально плакал при мысли, что встретит Тэнгли, когда тот будет устанавливать в Праге свой монумент «Голема».

Эти быстрые слезы и эта восточная сердечная, теплая естественность, с которой я здесь постоянно сталкивалась, были мне чрезвычайно симпатичны.

Высокий, как башня, бородатый Прокоп проводил меня пешком обратно в отель, так как он полагал, что опасно даже и в центре ходить одной в темноте.

Мягкой летней ночью было настоящей радостью побродить по некогда «золотому городу». Снова на всех церковных башнях звенели колокола, и настроение ожидания и надежды сменило безрадостную серость и подспудную угрозу коммунизма.

У меня оставался ещё лишь один день в Праге. Я села в экскурсионный автобус у гостиницы и поехала в Кутна-Тора, чтобы посмотреть его красивый готический собор и знаменитый музей серебряных шахт. В заключение мы поехали в крепость Штернберг, возвышающуюся высоко на скале.

Экскурсовод объяснила, что в 1919 году крепость отошла государству и содержание её стоило ему немало. Я отвела гида в сторону и сказала сухо: «Замок был в 40-е годы конфискован чешским владельцем, и до этого он содержался владельцами, значит, для государства содержание замка не могло быть обузой. Нельзя рассказывать неправду. У вас есть блестящий пример вашего президента Гавела». – «Многие думают иначе», – гневно возразила она. «Вам в ущерб, если вы его потеряете», – сказала я.

Она, вероятно, принадлежала ещё к «старой гвардии», что свидетельствует о том, что есть ещё люди, которые грустят о прошлом режиме, потому что он защищал их, несмотря на их бесконечную бездеятельность и неведение.

Прибыв в Прагу, мы установили, что в нашей группе отсутствует один кипрский предприниматель. Я этого не заметила, потому что сидела в конце автобуса, чтобы быть подальше от противной экскурсоводки.

Симпатичная молодая англичанка, которая до этого работала в английском посольстве в Варшаве, рассказала мне, что она ушла с этого хорошего места, потому что ей было невыносимо равнодушие своих земляков к проблемам и судьбе людей этой страны. Не должно ли это означать, что молодые англичане не соглашаются больше с «блистательной изоляцией» своей страны?

Мы условились пойти в тот же вечер на концерт Дворжака в Пражском Граде в базилике Св. Георгия. Вечер был незабываемый. Базилика была заполнена до отказа молодыми людьми со всего мира. Кажется, что Средняя и Восточная Европа становятся новым открытием для молодёжи.

Наши шаги отдавались гулким эхом, когда мы шли по булыжной мостовой мимо балкона Гавела. У ворот здания стояли постовые в новых, элегантных формах. Такси ждало нас перед дворцом епископа напротив внушительного Шварценбергского дворца. В отдалении на Малой Стороне мерцали городские огни. Башни и церкви резко вырисовывались на светлом летнем небе.

Красота этого удивительного места является единственным гарантом его возрождения!

Мариенбад, ныне Марианске-Лазне, раньше был курортом мирового значения. Он мог бы стать им опять, если бы наряду с восстановительными работами произошло и расширение великолепных окрестностей, – так, как это было раньше.

Первоначально он был основан Тёплой, так же, как Бад-Кёнигсварт был вызван к жизни канцлером князем Меттернихом. Уже во время моего первого посещения два месяца назад слово «Кинцварт» (Кёнигсварт) вызывало глубокие вздохи: «Ах, Кинцварт! Чем может быть Марианске-Лазне без Кинцварта! Там произошло возмутительное! Приезжали машины из Пльзеня и Праги и хватали все, что только могли увезти!»

Мне следовало встретиться в Мариенбаде с Павлом. Внушительный мерседес заехал за мной на следующее утро в Праге. Мы должны были открыть новое казино в Мариенбаде, которое было оборудовано в бывшем охотничьем домике кайзера Франца-Иосифа.

Инициатива принадлежала немецко-чешской группе энтузиастов.

Из-за большой жары Павел вылетел из Йоганнисберга в геликоптере. Мы ждали его с бокалами шампанского в руках. Выяснилось, что геликоптер, в котором летели также журналисты и телерепортеры, был задержан в Карлсбаде. Взволнованные звонки в Прагу все прояснили и позволили наконец беспрепятственно вылететь в Мариенбад.

Как при старте автогонок по громкоговорителю сообщали: «Через десять, восемь, пять минут – прибудет князь Меттерних!». Городской совет с вновь избранным некоммунистическим бургомистром напряженно ждал. Когда Павел прибыл, я быстро пригладила ему – ещё до натиска фотографов – взлохмаченные мотором геликоптера волосы.

Потом бургомистр и Павел перерезали ленточки национальных цветов Германии и Чехословакии, чтобы открыть казино. Это был знак возвращения Мариенбада на уровень мирового курорта.

Затем последовало роскошное угощение, дополненное нашим шампанским. Все были в восторге от этикетки на бутылке и повторяли то, что я уже часто слышала: «Портрет нам дорог ещё больше, чем её содержание!»

После того как мы сорок пять лет назад вынуждены были пешком уйти отсюда, это было действительно возвращение!

Несколько чешских журналистов сопровождали нас на следующее утро в Кёнигсварт. Управляющему пришлось выслушать: «Не стыдно вам показывать князю дом в таком состоянии?».

В его кабинете я увидела несколько картин из дворца в побитых позолоченных рамах. Но это были не те, которые я видела во время моего последнего посещения… Мой шкаф для обуви в стиле ампир стоял у стены, на нём была моя любимая фотография Павла, стоявшая раньше у меня на письменном столе.

«Секретарше она очень нравится!» – сказал он холодно.

Видеть запустение всего поместья, какое было трудно вообразить, и смириться с ним было нелегко, но для Павла это было возвращение не только во дворец, но и к удивительным окрестностям, где он знал каждый уголок. Гостеприимство, которое ему было оказано, было как неожиданно, так и трогательно. Годы отошли назад, как будто бы катастрофа коммунистического господства после Второй мировой войны смыла всякую возможность раздора, и помнилось только то, что семьи, такие как Меттернихов, всегда стояли за прочность отношений и мирное сотрудничество между немцами и чехами.

До отлета нашего геликоптера у нас оставалось ещё время проехаться по нетронутым лесам с их высокими деревьями и широкими просеками. Они были так близки к Германии и всё же за сорок пять лет так отдалены, как Луна. Расположенные высоко в Глацене озёра были прекрасной целью прогулок. Они лежали тихо и нетронуто, как и раньше, служа местом водопоя для оленей.

По дороге к аэродрому высоко на горе возвышалась маленькая церковь Пистау. Шпиль луковичной башни в стиле барокко уже издали вырисовывался в вечернем небе. Мерседес бесшумно скользил по извилистой дороге вниз в долину, чтобы потом по крупному серпантину подняться наверх.

Деревенские дома вокруг казались слишком ветхими, чтобы предположить, что в них кто-то живёт. Маленькая церковь выглядела не лучше, хотя крыша и башня были покрыты новым шифером. Наполовину разрушенную деревянную решетку легко было отодвинуть в сторону, но церковь была закрыта на замок. Казалось, что тут начали восстановительные работы, но внешние стены разрушались от сырости. Вокруг маленькой церкви рос редкий буковый лес между покинутыми, одинокими могилами, разбросанными тут и там, с покосившимися или совсем вырванными из земли надгробьями. Все имена на плитах были немецкие, но ни одной смерти после 1945 года. Пока мы бродили среди этих камней, появился мужчина в коротких брюках и с симпатичным открытым лицом. «Я прихожу сюда посмотреть, чтобы никто не проник в церковь», – сказал он, извиняясь; было видно, что мерседес произвел на него впечатление.

Павел представился как «Меттерних из Кинцварта», на что присматривающий за порядком мужчина начал сердечно трясти ему руку со словами: «Я был дружен с вашим садовником Хорватом! Чего только он не делал, чтобы спасти Кинцварт от этих варваров! Но когда он умер, они смогли вдоволь похозяйничать».

Он рассказал нам, что сейчас часто, даже ночью, приходят люди, чтобы побродить по заросшему маленькому кладбищу, как это сделали и мы. «Иногда они поднимают и восстанавливают надгробья, ищут своих предков. Вероятно, сами они тоже отсюда. Вы сами можете убедиться, что стало с этой местностью, после того как вы отсюда ушли!»

В 1945 году всё население области – свыше четырех миллионов местных жителей, говорящих на немецком языке, бывших подданных Австро-Венгерской монархии – было беспощадно изгнано со своей веками обжитой земли, своей родины. Им было разрешено взять с собой только четыре килограмма багажа. Эта насильственная эвакуация происходила часто при ужаснейших условиях. Например, 25 000 человек, большей частью женщин, детей и стариков, погнали так называемые «красногвардейцы» из Брюнна к австрийской границе. Лишь на пустынном перекрёстке дорог у Погорелице было похоронено 800 человек из них.

Разумные чехи – а их было много – не осмелились протестовать. Чтобы предпринять это жестокое «самокалечение», дали свободу разгулу самых низких элементов. Те же люди убили и нашего чешского пивовара Прохаску, а также чешского директора и многих других в Плассе, хотя они никогда не были в связи с наци.

Так же и Гавел был приговорён к четырем годам тюрьмы этим же самым «отрицательным выбором» народа! Чешское население невероятно страдало под этой сволочью, и самосожжение студента Палаха на Вацлавской площади в центре Праги было жестом отчаяния против гнёта.

Поэтому невозможно испытывать какое-то возмущение или отвержение кого-то, кто невиновен в убийстве и грабежах.

Точно так же, как судетские немцы скоро поняли, что они были использованы Гитлером лишь как орудие, чтобы оправдать свое вторжение в Чехословакию, их бывшие соседи, чехи, обнаружили, что они служили лишь предлогом для захвата власти коммунистами, что выразилось в советском вторжении.

Судетцы чувствовали себя в конце обманутыми нацистами точно так же, как и чехи коммунистами. Можно лишь надеяться, что одинаковые судьбы помогут им найти путь к примирению.

Для Чехословакии изгнание этой трудолюбивой, честной и творческой части населения было тяжёлой потерей, которая разрушила пострадавшие области. Судетские немцы в немалой степени способствовали немецкому и австрийскому благосостоянию, хотя прибыли как побитая нищая орда. Их глубокая тоска по потерянной родине возвращает многих из них, как туристов, назад, домой. Они ищут свои корни и могут стать важными посредниками между их новой и старой родиной и сильно способствовать восстановлению последней.

Коммунисты пытались заменить их цыганами или какими-нибудь другими элементами без родины и без корней: они не имеют никакого отношения к стране и ничего не сделали для неё.

Как первый шаг к приватизации состоялось возвращение церкви сорока семи монастырей и храмов. Существует ещё большая забота по их сохранению. Туризм прежде всего в восстановленных исторических местах, которыми так богата страна, мог бы стать источником дохода. Перед правительством Вацлава Гавела стояла огромная задача. Но старая привычка идти навстречу любой трудности с помощью «комитета» и анонимного «одобрения» очень трудно преодолима. Лишь личное участие и личная ответственность, которые влекут за собой и личную удачу или преимущество, как это было бы в случае с совместными проектами – joint ventures – могут продвинуть вперёд эти задачи. Без этого будут исчезать в пустоту необозримые суммы, в то время как сверхловкие дельцы уже творят чудеса с теми возможностями, которые позволяют условия рушащейся системы.

С очень небольшими исключениями каждый значительный памятник культуры в этой некогда «золотой стране» стоит перед одними и теми же проблемами. В течение более сорока лет для их сохранения не было сделано почти ничего. От коммунистов не следовало ожидать никакого ухода за ними, они даже не знали, как защитить и сохранить такие культурные ценности. Бесстыдное разграбление так называемых государственных музеев началось уже очень давно. Бессмысленное «распределение» знаменитых собраний произведений искусства и неквалифицированное обращение с ценнейшими предметами увеличили всеобщий распад.

Отчаянные попытки настоящих специалистов, пытавшихся изменить что-то, оказались безысходными.

Разрушение неудержимо ускорилось за последние десять-пятнадцать лет, как это произошло и во всех других коммунистических странах. Эта система была в действительности раковой опухолью нашего времени. Она породила особый тип, породу крыс, которая могла процветать лишь благодаря коррупции и разрушению, и показала себя неспособной создавать что-либо новое или хотя бы сохранить то, что ей досталось. Её власть покоилась на доносах и предательстве. Эта порода могла жить лишь прошлым, не умея его сохранить, и в каждой стране, где господствовала, она разрушила её сущность, обворовывая от имени государства само государство.

Ветер освобождения веет по Европе. Несмотря на все трудности, которые принесёт с собой восстановление нашего измученного континента, нельзя прежде всего забывать радоваться новому времени.

Россия. Август 1998

Публикуемые ниже последние страницы воспоминаний предназначались для английского издания моей книги. Я сочла возможным воспроизвести их и здесь в качестве послесловия к долгожданному русскому изданию и как признание в любви моим русским читателям.

В течение нескольких послевоенных лет все наши силы поглощала перестройка Йоганнисберга. Это требовало строгой экономии в расходах, однако ничто не могло обуздать страсть Павла к путешествиям: в этом смысле он был настоящий кочевник. Мы объездили всю Западную Европу на маленьких спортивных автомобилях, но когда появился новый «Порше», Павел стал принимать участие в крупных ралли и автогонках, например в итальянской «Тысяча миль», «Панамерикана», «Рим-Льеж-Рим» и других. Он оказался чрезвычайно талантливым гонщиком и наконец-то после восьми лет войны и вынужденного самоограничения смог дать волю своему увлечению. Я прекрасно это понимала, и мне не оставалось ничего другого, как разделить вечно сдерживаемую и подавляемую тревогу жён других гонщиков, столь непохожую на шумный восторг друзей, тиффози и в особенности подруг. Выдерживать это напряжение было нелегко, и я даже всерьёз подумывала о том, чтобы подсыпать в карбюратор сахару – предприятие само по себе крайне рискованное. Мотор в таком случае должен был забарахлить, но это могло случиться на вираже, и поэтому я отказалась от подобных мыслей. К тому же, одна из жен осуществила этот план – ярости её рассвирепевшего мужа не было предела.

Впрочем, во всём этом было немало радостных и счастливых моментов, которые доставляли нам частые встречи с друзьями. Вскоре наша жизнь получила новый импульс: Павла назначили председателем Всеобщего немецкого автомобильного клуба, затем – председателем Международного спортивного комитета и, наконец, президентом FIA, Международной автомобильной федерации, со штаб-квартирой в Париже. Он был избран на этот пост значительным большинством голосов, которое составили делегаты от всех испаноязычных стран (из уважения к его испанским предкам) и от всех восточноевропейских коммунистических государств, строго следовавших указаниям представителя Советской России профессора Афанасьева. Однажды я спросила его, почему он поддержал Павла, и профессор ответил: «Мы входим во все международные организации, и ваш муж – единственный, кто предупреждает нас заранее о том, что наши предложения не будут приняты, а затем спрашивает меня, каким образом сформулировать этот отказ, чтобы он не причинил нам ущерб дома. Другие руководители организаций никогда не принимают в расчёт наше положение и не выказывают подобного такта».

Конгрессы организации проходили по всему миру, и, таким образом, мы побывали в Японии, Бразилии, Египте, на Ближнем Востоке, во всех странах Западной Европы, в Индии, Таиланде, Бирме, Австралии, Америке. В Йоганнисберге нас посетил будущий шах Ирана, школьный товарищ Павла. Вскоре мы были приглашены и на церемонию коронации шаха в Персеполь. В самое короткое время Иран превратился в образец стремительно развивающейся страны, однако впоследствии сомнительные интересы враждующих сил погубили этого верного союзника Запада, который был надёжным оплотом против исламского экстремизма.

Эти путешествия по всему миру, потрясающие по своему разнообразию, позволяли нам общаться с представителями федерации в каждой стране. Пока Павел проводил свои совещания, я посещала местные отделения Красного Креста, с которым была тесно связана ещё со времён Второй мировой войны. Кроме того, я могла заниматься живописью и литературой – в итоге появилось несколько книг. А по вечерам мы вместе с нашими коллегами знакомились со страной пребывания и с её разнообразными достопримечательностями. Помню, как в Японии гейши прямо-таки роились вокруг делегата из Польши, чей толстый живот казался им верным знаком состоятельности; он очень смущался, но ему было приятно их внимание.

Эти встречи не раз предоставляли мне возможность для неспешных бесед и с советским делегатом – бывшим морским офицером, крупным инженером, возглавлявшим институт, где училось 20 000 студентов. Эти конфиденциальные разговоры позволили нам лучше понять положение за железным занавесом, феномен внутренней эмиграции, очень похожий на то, что было в Германии при нацистах. Отец не верил, когда я говорила, что если многие люди мыслят так же, как мой друг, то советский режим, несмотря на жестокость, долго не продержится. В то время невозможно было определить, когда именно рухнет его здание, – вероятно, только тогда, когда последние ресурсы страны будут исчерпаны.

Первая подлинная народная революция (Венгрия, 1956 г.) показала, насколько слабым было влияние Коминтерна на всех его сателлитов. В течение нескольких недель я руководила Центром Красного Креста в Андау на канале Энстер – в том пункте австро-венгерской границы, через который хлынул самый мощный поток беженцев из Венгрии. Мы тесно сотрудничали с другими организациями, например с S О S Children's Villages, которую чрезвычайно умело и бескомпромиссно возглавляла леди Маунтбеттен. По прибытии в Андау, она, что вполне логично, пожелала увидеть отхожие места. Заметив мой ужас – ибо где же их было взять после всего того, что случилось, – один из моих верных помощников отключил во всех помещениях свет, выдернув провода. «Завтра я всё починю», – шепнул он мне, когда мы уходили. Я с благодарностью похлопала его по плечу.

Новое назначение позволило мне вывести на чистую воду одного весьма подозрительного типа – местного чиновника, который совмещал государственную службу с торговлей на чёрном рынке и с сомнительными делишками по ту сторону границы. Превратившись по необходимости из Флоренс Найтингейл в Шерлока Холмса, я вместе со своими товарищами упекла его за решётку – полезное дело, ибо этот человек был самый настоящий грабитель.

По возвращении я составила доклад, где указывалось, что самой рискованной группой среди устремившихся через границу беженцев были мальчики школьного возраста, брошенные своими старшими братьями на советские танки с голыми руками. Если не взять их немедленно в руки, писала я, то они непременно превратятся в бандитов. Первая школа для этих ребят была организована в нашей деревне в Йоганнисберге, более 30 других появилось в Западной Германии впоследствии. Учителей нетрудно было найти в лагерях для беженцев. Директором у нас был очаровательный полковник из Будапештской военной академии: я специально настояла на том, чтобы преподавание велось как на немецком, так и на венгерском языках. Такой порядок вызвал недовольство, поскольку мальчишкам приходилось подчиняться строгой дисциплине дольше, чем они рассчитывали; однако, повзрослев, они были мне за это благодарны, ибо в тот момент, когда рухнул железный занавес, эти люди не оказались чужими для свой страны.

Когда в роковой день, 23 октября 1956 года, в Будапеште вспыхнуло студенческое восстание, венгерская тайная коммунистическая полиция, ненавистная народу AVO, стреляла в студентов с крыш домов. Советские танкисты, посланные на подавление беспорядков, стихийно повернули свои орудия против снайперов из AVO. Эти танки были тотчас же отозваны, однако сам этот факт явился знаменательным симптомом раскола внутри коммунистического блока.

Наша поездка в Россию в 1963 году на международный конгресс вновь подтвердила, что в самом сердце коминтерновского монолита существуют особые миры. В качестве почётных гостей Москвы нас пригласили на первомайский военный парад на Красной площади. Кремлёвский холм был окружён сплошной стеной из военной техники и вооруженных до зубов солдат из частей КГБ – мрачных, с каменными лицами, тщательно следивших за каждым нашим шагом. В ста метрах от них, слишком далеко от кагэбистов, чтобы можно было переругиваться с ними, располагался ещё один кордон, через который нам нужно было пройти, – солдаты регулярной армии. Дружелюбные ребята в фуражках набекрень, весело между собой шутившие, бегло просмотрели наши документы, однако по всему было видно, что и они находятся под неусыпным надзором людей в синей форме.

Нам отвели место рядом со знаменитой трибуной над Мавзолеем Ленина; на ней, словно набитые соломой чучела, виднелись фигуры Хрущёва, Фиделя Кастро и компании. В воздухе не было самолётов, и это меня удивило, но вскоре мне рассказали, что недавно по вине младшего сына Сталина, генерала ВВС и известного пьяницы, над самым Кремлём произошла авария. А потому – больше никаких самолётов! Впрочем, данное обстоятельство могло объясняться недавним появлением самолётов дальнего действия, способных обеспечить бегство предполагаемого убийцы после покушения: к гибели на манер камикадзе русские не слишком склонны. В самом деле, подобная идея – смести этих кукол с вершины Мавзолея – могла показаться весьма соблазнительной!

Когда мы прибыли из Москвы в Ленинград, конфиденциальные беседы и намеки подтвердили наше первое впечатление о том, что, несмотря на железную руку советского правительства, в стране царит недовольство, а главное – о неотвратимом экономическом банкротстве коммунистической системы, которое стало совершенно очевидным в момент её краха в Восточной Европе в 1989 году.

Последующие путешествия по всей России в составе французских и английских делегаций вместе с крупными писателями помогли мне в работе над книгой «Семена надежды» и над историей развития страны, отразившейся в судьбе «некоронованной династии» Строгановых, которые завоевали в XVI веке Сибирь и, таким образом, на счастье или на горе, возвели Великое княжество Московское в ранг мировой державы.

Мы купили домик в Санкт-Антоне в Австрии, чтобы проводить там короткие зимние отпуска: нужно было укрепить лёгкие Павла после болезни, едва не стоившей ему жизни во время страшного отступления из России. Работа на важных постах в автомобильном мире заставила его, к моему удивлению и радости, отказаться от личного участия в автогонках. Вместо этого он увлёкся парусным спортом, и мы провели немало чудесных недель, путешествуя вокруг Балеарских островов на нашей маленькой яхте. Когда мы заходили в какую-нибудь небольшую гавань, наш матрос готовил восхитительные блюда, а я могла читать и заниматься живописью. Это были чудесные передышки в нашей в остальном чрезвычайно деятельной и напряжённой жизни, проходившей обычно между Испанией, где жили родные Павла, и Италией или Францией, где жила моя семья, а главное – Мисси и её дети, между совещаниями и конгрессами Павла и, наконец, Йоганнисбергом, который стал пунктом сбора наших друзей, а со временем и местом проведения музыкального фестиваля Рейнгау.

Новый советский лидер Горбачёв был твёрдый ленинец и хитрый аппаратчик, однако состояние экономики поставило его в безвыходное положение. Уступки стали неизбежными; вначале им предшествовали лозунги: «перестройка», которая так и не осуществилась, и «гласность», ограничить которую уже не удалось. Она смела плотины принуждения, окружавшие все сферы жизни в СССР: религию, информацию, общественное недовольство. Такого обвала Горбачёв не ожидал и справиться с этим процессом сам не смог. В январе 1991 года он попытался захлопнуть открытую дверь: государственные средства спешно переправлялись за границу, к власти был призван лицемерный большевик Янаев – всего этого страна не простила ему до сих пор.

Когда нас пригласили на телемарафон в Ленинград, мы впервые получили возможность привезти в Советскую Россию помощь от международных организаций (Красный Крест и Орден св. Лазаря). Поскольку у нас было огромное количество вещей (которые финская авиакомпания приняла без возражений), со мной прибыли две очаровательные племянницы. По прибытии в Россию мы столкнулись с первыми волнами паники, но финны заверили нас, что даже если все авиарейсы будут закрыты, они вывезут нас из России в целости и сохранности. Успокоившись на этот счет, мы продолжили нашу поездку, которая в целом была очень хорошо спланирована: посещение самых интересных достопримечательностей, встречи с городскими властями и, самое главное, распределение того, что мы привезли с собой: сотен слуховых аппаратов для глухонемых детей, одежды, игрушек и медицинского оборудования для клиник.

В целом эта первая поездка подготовила почву для деятельной помощи в будущем и позволила установить чрезвычайно полезные контакты в городе.

19 августа 1991 года Горбачёв решил навсегда перевести часы назад. Его план был сорван безотлагательными действиями Ельцина, объявившего коммунизму войну. И хотя статуя Дзержинского перед страшной Лубянской тюрьмой была низвергнута, тогда, к несчастью, ещё не пришло время для столь же крайних мер в отношении покоившейся в Мавзолее мумии Ленина, хотя число желавших её увидеть уменьшилось.

В 1993 году последовала новая попытка коммунистического переворота. Ельцин снова спас Россию от возвращения коммунизма.

Между тем наши проекты осуществлялись довольно быстро. В первую очередь они были связаны с заботой о детях – больных, здоровых, но бедных, уличных беспризорниках или брошенных детях, вновь появившихся в огромном количестве, и прежде всего – с помощью клиникам и больницам, самоотверженно делавшим своё дело в условиях крайнего недостатка средств.

На Рождество в нашей церкви в Йоганнисберге выступал хор мальчиков, прибывший на автобусе из Ленинграда (после 6 сентября 1991 года вновь ставшего Санкт-Петербургом).

Мы срочно собрали витамины, конфеты и игрушки. Этот великолепный хор имел громадный успех, поскольку русское хоровое пение по-прежнему оставалось для Запада откровением. Когда я спросила его 23-летнего дирижера (который сам тогда ещё изучал дирижирование, пение и композицию в Санкт-Петербургской консерватории), почему он решил обратиться именно ко мне, молодой человек ответил: «Мы знаем, что вы друг Собчака, а для развития нашей школы нам крайне необходимо отдельное здание, может быть, вы сумеете нам помочь».

В 18-летнем возрасте он начал с того, что вывешивал на стенах домов объявления, приглашая мальчиков от 9 до 13 лет в свою крохотную квартиру, где их обещали кормить и учить пению. Он всегда был не только музыкантом, но и учителем. «Но где же вы брали для них еду?» – спросила я. Оказалось, что помогали соседи, каждый приносил, что мог. Группа выросла с пяти до сорока двух ребят, которых мы и слушали у себя в Поганнисберге. Скоро их будет пятьсот пятьдесят. Между тем нам действительно удалось приобрести для них бывший Дом пионеров, который нуждался тогда в капитальном ремонте. Город финансировал их дальнейшую профессиональную подготовку, после того как у ребят ломались голоса; один из спонсоров нашего музыкального фестиваля, хозяин крупной обувной фабрики, обеспечил их концертной обувью, а год спустя – зимними сапогами.

Сегодня это весьма авторитетная музыкальная школа, где учатся дети даже из гораздо более состоятельных семей. По меньшей мере половина родителей имеет собственные автомобили и платит не только за своих детей, но и за остальных учащихся, и, таким образом, наша задача состоит теперь лишь в том, чтобы добиться, чтобы городские власти поддерживали в порядке здание школы и заботились о последующем образовании её воспитанников.

Остальные наши замыслы осуществлялись с тем же, если не с большим, успехом. Теперь в России можно было купить всё что угодно, что избавляло нас от частого общения с российской таможней: достаточно было точно вести отчётность, которая у нас была безупречной.

Мой третий и последний визит состоялся в том же 1998 году: городские власти пригласили меня на церемонию захоронения останков последнего русского царя, его супруги, трёх дочерей, а также личного доктора Боткина и троих слуг (цесаревича и одной из его сестёр среди них обнаружено не было). Три независимые группы экспертов в США, Англии и России, используя совершенно новые методы, с достоверностью идентифицировали останки, раз и навсегда доказав, что мнимая Анастасия, или Анна Андерсон, в действительности было полькой Шаньковской.

Поначалу я не могла решить, стоит ли мне ехать: я опасалась русского кавардака. «Вы должны ехать, – твердо сказали мне, – в Петербурге умеют делать подобные вещи как следует».

Таможенники в аэропорту тотчас же провели нас в VIP-зал и даже не заглянули в наши вещи и бумаги. «Гости Романовых!» – шептались они.

Всю долгую дорогу из аэропорта до города на каждом втором дереве можно было видеть государственный трехцветный флаг вместе с флагом Санкт-Петербурга, перетянутые длинной черной полосой из крепа. Затем солдат, потом снова флаги и всюду – зрители, ряды которых становились всё гуще по мере нашего приближения к центру города. Наши друзья-врачи уже ожидали нас, чтобы принять всё, что мы привезли с собой. Просторный номер в «Европейской» быстро заполнялся людьми, а в это время команды телевизионщиков освещали каждый этап движения траурной процессии из членов семьи Романовых (их было шестьдесят человек), сопровождавших гробы с императорскими останками в собор Святых Петра и Павла.

Всю предыдущую неделю программы телевидения подробно информировали публику обо всех деталях, касавшихся семьи последнего императора и её судьбы. Эти сведения для многих стали истинным откровением, ибо прежде ни о чём подобном никогда не сообщалось. Эффект был громадным: все были потрясены и глубоко взволнованы.

Затем был чудесный тёплый летний вечер, и мы отправились на прогулку по городу. Улицы, выходившие к Невскому, недавно были обсажены деревьями, всюду стояли скамейки, на которых обнимались юные парочки, семейства прогуливались с детьми и собаками мимо витрин магазинов, полных разнообразных товаров. Несколько лет назад всё это невозможно было представить.

На площади перед зданием «Астории» нас уже ожидал автобус. Вдруг какой-то человек, увешанный чудными медалями и нисколько не похожий по своему странному виду на блестящих и утонченных Романовых, подошёл ко мне и представился: «Я – побочный внук императора Николая». – «Поищите себе другого деда», – холодно ответила я. Подобные типы появляются теперь, как грибы после дождя, но благодаря новым тестам на генетическую совместимость все они скоро исчезнут без следа.

Мы доехали до моста, ведущего в Петропавловскую крепость. Вдруг все заспешили. Вдали – огромные толпы народа. Участников церемонии спокойно и вежливо распределили по группам: Романовы и их родственники рядом с гробами, с другой стороны – дипломаты, Ростропович и Галя. Входит Ельцин, с ним по крайней мере два десятка должностных лиц высшего ранга: многообещающий Немцов, очаровательная министр культуры Дементьева. Тут же Михалков и его жена, работающая на Общественном московском телевидении. За моей спиной – генерал Лебедь. Об участии в церемонии самого Ельцина было объявлено в последний момент, однако, решение, естественно, было принято раньше: самолёты, охрана и прочее – все это нужно было готовить заблаговременно.

Восемь священников в вышитых золотом облачениях, архимандрит, чудесный хор. Заканчивается долгая служба, и тогда Ельцин, стоящий рядом с супругой, медленно, не глядя в бумажку, произносит своим глубоким голосом: «Эти невинные жертвы представляют бесчисленное множество других невинных жертв самой страшной катастрофы в русской истории. Пусть же это станет для нас уроком: такое не должно повториться… Великие страницы русской славы связаны с этой династией… Как человек и как президент страны я счёл своим долгом сегодня присутствовать здесь – в день, символизирующий конец царства насилия и ужаса, которые обрушил на Россию большевизм и которые не могут быть оправданы никакими целями и никакой идеологией. В скорби и раскаянии я склоняю перед ними свою голову…».

Мы не могли поверить своим глазам! Спустя семьдесят лет! Ни один народ не удостоился подобной благодати – открыто раскаяться в преступлениях, совершённых его страной.

Рядом одна из моих близких подруг утирала слёзы. «Не плачь, – сказала я. – Это великий день!» – «Я плачу не за себя и не за них, но за своих родителей!» – «Я думаю, что сегодня они с нами, здесь!».

Четыре офицера внесли один за другим в усыпальницу гробы; их движения были идеально точны…

На долгом обратном пути всюду стояли толпы народа; когда мимо проходили Романовы, раздавались крики: «Простите нас!» – «Вы не виноваты!» – отвечали Романовы, с волнением пожимая протянутые им руки. «Как прекрасно они выглядят!» – воскликнул кто-то. «Они наши!» – сказал другой.

Семьдесят лет, почти столетие. Кажется, круг времён замкнулся и чёрное облако, висевшее над страшным недавним прошлым России, рассеялось, уступив место гармонии и истине. Многие в громадной стране почувствовали это, испытав великое облегчение и радость.

Всего лишь месяц спустя страшный финансовый крах вновь поставил под вопрос будущее России. Было ли это великое событие всего лишь мгновением передышки или слова президента Ельцина по-прежнему звучат в сердцах?

Postscriptum

Цена богатства – утрата.

А потому буддисты отвергают богатство, любовь и иные привязанности.

Некоторых это может привести к святости, но остальных – к жалкому и убогому существованию.

Это не мой путь.

Я получила свою долю радостей, веселья, смеха и так называемых земных благ, которые появлялись и в особенности исчезали с поразительной быстротой, а главное, я узнала людей, украсивших мою жизнь, чей уход оставил в сердце невосполнимую пустоту. И вот последний урок, который я усвоила: единственное, что по-настоящему важно, – это люди, и есть только один способ выдержать новую утрату – жить ради людей.

На заре века, ещё в России, охваченной революционной смутой, медиум Осовецкий сказал моей матери, что в жизни ей следует бояться только одного – автомобилей. Дождливой парижской ночью 1948 года она погибла под колёсами машины, мчавшейся на бешеной скорости. Осовецкого убили в Польше нацисты во время войны. Вероятно, он и об этом знал заранее.

Мой отец тихо умер в преклонном возрасте в Баден-Бадене. После долгой болезни в 1992 году за ним последовала моя сестра Ирина.

В 1978 году умерла моя сестра Мисси, спустя всего шесть месяцев после кончины своего мужа. С ней я потеряла самого верного союзника.

В 1992 году после 51 года совместной счастливой жизни и весело отпразднованной золотой свадьбы умер после мучительной болезни мой муж Павел.

С тех пор жизнь шла по параллельным линиям, ибо ничего уже нельзя было исправить.

Один за другим уходили друзья, и каждая утрата была невозместимой.

Но их редеющие ряды заполняли молодые. Это были другие люди, они не оглядывались назад, но были исполнены новых надежд и упований.

Поэт сказал: «Владыко дней моих, ниспошли дождь корням моим». Они и стали этим дождём, дождём обновления.

Примечания

1

Cockney (англ.) – «низкий» язык жителей Лондона, язык низших социальных слоев.

2

Из Финляндии её пригласил в Прагу Масарик, чтобы она занялась там русскими архивами. Оттуда она уехала в Соединенные Штаты Америки, где работала до самой смерти в обществе памяти Л. Толстого. Как всегда, она жила здесь в почти аскетической простоте, без всякого интереса к материальным вещам.

3

Праздник отпущения грехов, сопровождающийся крестным ходом (ред.).

4

Как-нибудь справимся; с грехом пополам доводить дело до конца.

5

Паста-шута – итальянское блюдо: спагетти в томатном соусе с приправами.

6

Хефтен героически умер после заговора 20 июля. Он обладал мужеством сказать в лицо Фрейслеру, что, повторись всё сначала, он стал бы действовать точно так же. Хотя он был типом заговорщика, далёкого от действительности, он не нёс непосредственной ответственности за неудачу путча.

7

На неотвратимой волне возмездия после войны союзники были склонны к тому, чтобы строже судить членов партии, вступивших в неё рано, хотя именно они пытались положительно влиять на нацистское руководство, не говоря о тех, кому было присвоено почетное членство в партии, – «награда», отказаться от которой было трудно. Членов партии, вступивших в неё позднее, судили мягче, хотя они едва ли могли утверждать, что не знали о целях и способах действия нацистов.

8

Позднее он смог уехать домой, но его брат трагически погиб во время вступления союзников на территорию Германии.

9

Tea-gown – домашний халат, надеваемый для чаепития в интимном кругу.

10

Я иду (исп.).

11

Нападения (исп.).

12

Guinguette – деревенский ресторанчик, кабачок (фр.).

13

Место для наслаждения (фр.).

14

Козетка – диванчик для двоих в форме буквы S (ред.).

15

Олень, ветвистые рога которого имеют шестнадцать отростков.

16

Рыцарский крест с дубовыми листьями – одна из высших в то время немецких наград за проявленную в боях доблесть и безупречное выполнение воинского долга (ред.).

17

Несколько лет спустя в Риме Джоржио рассказал нам, что он всё же добился освобождения своего отца: ведя переговоры с наци, он пододвинул им по столу бриллиантовые браслеты и другие драгоценности. «Даже не под столом, – сказал он, – они бесстыдно всё забрали. Поскольку я вновь покидал страну, они могли оставаться уверенными, что я не заставлю их смущаться». Вскоре после этого Джоржио погиб в авиакатастрофе. В память о нём его отец воздвиг в Венеции внушительное учреждение его имени на острове, носящем также его имя.

18

Его отравили в автомобиле.

19

Мелани в свойственной ей великодушной манере заботилась после войны об арестованных эсэсовских офицерах. Она считала, что никто не позаботится об этих людях и что настало время покончить со всеми гонениями и актами мести, из-за которых мы все слишком много страдали.

20

Валгала. Образы и реалии др. – герм. мифологии активно использовались идеологами нацизма (ред.).

21

В стиле псевдоскандинавского язычества.

22

Власов был тот самый советский генерал, который выразил готовность создать из русских военнопленных армию при условии, что они останутся под его командой и не будут использоваться в борьбе против России. Может быть, он надеялся таким образом спасти их от голода и смерти в страшных нацистских лагерях.

23

Ну надо же! (фр.)

24

Боши (фр. bodies) – презрительное прозвище немцев, которое употребляет часть французов.

25

Помощь (англ.).

26

Талассотерапия – лечение морским климатом и морскими купаниями.

27

«Хвост белки» и «прялка».

28

Состязания в верховой езде, скачки (фр.).

29

Дня меня это тоже сувенир (англ.).

30

К. и К. – королевский и императорский.

31

Котлетки на ребрышке (фр.).

32

Любовница наследника императора, эрцгерцога Рудольфа.

33

Создание для детей-сирот так называемых детских деревень (ред.).

34

Вполголоса, шепотом (ит.).

35

Уменьш. от «Трабант», марка популярного в ГДР «народного» автомобиля (ред.).

Content

Татьяна Илларионовна Меттерних
Женщина с пятью паспортами. Повесть об удивительной судьбе

Пролог

Часть 1. Детство и молодость

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть 2. Первые годы войны

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть 3. Победа над германией

1

2

3

4

5

6

Часть 4. Конец и новое начало

1

2

3

4

Часть 5. Поездка в австрию. Осень 1945 года

Эпилог

Поездка в Кёнигсварт и Пласс. 1964 год

Богемия. 1990 год

Россия. Август 1998

Postscriptum

Примечания