Оливи Блейк

Крах Атласа

Exactly as it appears in the Proprietor’s editionPublished by arrangement with Tom Doherty Associates.

All rights reserved.

© Copyright © 2023 by Olivie Blake

© Copyright © 2023 by Alexene Farol Follmuth

© Нияз Абдуллин, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается Гарретту, моей музе.

Без тебя не было бы ничего из этого.

Шестерка

Кейн, Тристан

Тристан Кейн – сын Эдриана Кейна, главаря магического преступного синдиката. Тристана бы возмутило, что знакомство с ним начинается с упоминания отца, однако его вообще многое возмущает. Родился в Лондоне, получил образование в Лондонской школе магии. Прежде работал венчурным инвестором в корпорации «Уэссекс»; бывший протеже миллиардера Джеймса Уэссекса, был помолвлен с Иден Уэссекс. Обучался на иллюзиониста, хотя его подлинная специальность – физическая. Способен не просто видеть сквозь иллюзии, но и изменять компоненты материи на квантовом уровне (см. также: квантовая теория; время; иллюзии – видеть сквозь иллюзии; компоненты – магические компоненты). По условиям элиминации Александрийского общества на Тристана возложили задачу убить Каллума Нова, но – предположительно из-за моральных убеждений – задачу он не выполнил. Аукнется ли это решение в будущем, пока остается неясным.

Феррер де Варона, Николас (также де Варона, Николас или де Варона, Нико)

Николас Феррер де Варона, больше известный как Нико, родился на Кубе, в Гаване. В раннем возрасте состоятельные родители отправили его в Соединенные Штаты, где он позднее окончил престижный Нью-Йоркский университет магических искусств. Нико – необычайно одаренный физик, чьи способности, однако, выходят за рамки специальности (см. также: тектоника плит; сейсмология – тектоника; оборотничество – человек-зверь; алхимия; вытяжки – алхимические). Нико близко дружит с двумя другими выпускниками НУМИ, Гидеоном Дрейком и Максимилианом Вулфом, а также, несмотря на давнюю вражду, заключил союз с Элизабет Либби Роудс. Нико чрезвычайно искусен в рукопашном бою, по крайней мере один раз пережил смерть (см. также: Александрийские архивы – отслеживание). В конечном итоге его тело уязвимо, однако способно выдерживать колоссальные нагрузки, обеспечивая выживание.

Камали, Париса

О детстве и юности, как и об истинной личности Парисы Камали, известно мало, разве что по слухам. Париса родилась в Иране, в Тегеране; она – младшая из трех детей, еще подростком по принуждению вышла замуж, но вскоре после размолвки с супругом поступила в Парижскую школу магии. Она невероятно искусный телепат, имеет несколько известных сообщников (см. также: Тристан Кейн; Либби Роудс) и занимается экспериментами в разных областях (время – ментальная хронометрия; подсознание – сны; Далтон Эллери). В симуляции на астральном плане, в которой сошлась с другим членом курса, спрыгнула с крыши поместья и разбилась. Это была часть обманного маневра либо же проявление внутренних демонов. (См. также: красота, проклятье – Каллум Нова.)

Мори, Рэйна

Появилась на свет в Японии, в Токио, с рождения обладала потрясающим даром натуралиста. Внебрачный ребенок: отец неизвестен; мать – простая смертная, дочь не признала, а незадолго до своей ранней кончины вышла за мужчину (которого Рэйна про себя называет просто Предприниматель), сделавшего состояние на медитских оружейных технологиях (см. также: корпорация «Уэссекс» – патент на идеальный термоядерный синтез #31/298–396-май 1990 г.). Рэйну втайне воспитывала бабушка. Поступила в Институт магии в Осаке, где изучала классическую литературу с упором на мифологию, предпочтя ее натурализму. Только Рэйну земля одаривает плодами, и только с ней природа говорит. Впрочем, стоит отметить, что, по мнению самой Рэйны, ее талант состоит в другом (см. также: мифология – производство; антропоцен – божественность).

Нова, Каллум

Каллум Нова из южноафриканского медиаконгломерата семьи Нова, манипулятор, чьи способности выходят за рамки физических. Говоря языком обывателя, он эмпат. Родился в ЮАР, в Кейптауне, без усилий окончил Греческий университет магических искусств в Афинах, а после присоединился к семейному бизнесу, занявшись прибыльной продажей товаров и иллюзий для красоты. В мире лишь один человек знает, как на самом деле выглядит Каллум, да и тот, к несчастью для Каллума, желал его смерти. К несчастью же для Тристана, это желание оказалось недостаточно сильным (см. также: предательство, путь без возврата). Поначалу Атлас Блэйкли упрекал Каллума в отсутствии вдохновения, критикуя за то, что он позволяет своей огромной силе пропадать зря, однако в последнее время Каллум обрел очень даже мощное вдохновение. (См. также: Рэйна Мори.)

Роудс, Элизабет (также Роудс, Либби)

Элизабет Либби Роудс – одаренный физик. Родилась в Питтсбурге, штат Пенсильвания, в раннем возрасте пережила продолжительную болезнь и смерть старшей сестры Кэтрин. Обучалась в Нью-Йоркском университете магических искусств, где встретила соперника, ставшего потом союзником, Нико де Варону, и будущего бойфренда, с которым позже разошлась, Эзру Фаулера. В стенах Общества провела несколько ярких экспериментов (см. также: время – четвертое измерение; квантовая теория – время; Тристан Кейн), оказалась в затруднительном с точки зрения морали положении (Париса Камали; Тристан Кейн), а после исчезла. Поначалу оставшиеся члены ее класса решили, что она погибла (Эзра Фаулер). Однако Либби выяснила, что заперта в 1989 году, пробила червоточину во времени, обуздав для этого энергию ядерного оружия (см. также: корпорация «Уэссекс» – патент на идеальный термоядерный синтез #31/298–396-май 1990 г.), и вернулась в Александрийское общество с пророческим предостережением.

Александрийское общество

Архивы – утраченное знание

Библиотека (см. также: Александрия; Вавилон; Карфаген; древние библиотеки – исламские; древние библиотеки – азиатские)

Ритуалы – инициация (см. также: магия – жертвоприношение; магия – смерть)

Блэйкли, Атлас

Александрийское общество (см. также: Александрийское общество – посвященные; Александрийское общество – Хранители)

Ранний возраст – Лондон, Англия

Телепатия

Дрейк, Гидеон

Способности – неизвестны (см. также: человеческий разум – подсознание)

Нелюдь – подвид (см. также: таксономия – нелюди; вид – неизвестен)

Преступные сообщники (см. также: Эйлиф)

Ранний возраст – остров Кейп-Бретон, Новая Шотландия, Канада

Образование – Нью-Йоркский университет магических искусств

Специализация – странник (см. также: царство снов – навигация)

Эйлиф

Союзники – неизвестны

Дети (см. также: Гидеон Дрейк)

Нелюдь – водяные (см. также: таксономия – нелюдь; водяные – русалка)

Эллери, Далтон

Александрийское общество (см. также: Александрийское общество – посвященные; Александрийское общество – исследователи)

Анимация

Сообщники (см. также: Париса Камали)

Фаулер, Эзра

Способности (см. также: странник – четвертое измерение; физик – кванты)

Александрийское общество (см. также: Александрийское общество – не прошедшие посвящения; Александрийское общество – элиминация)

Ранний возраст – Лос-Анджелес, Калифорния

Образование – Нью-Йоркский университет магических искусств

Сообщники (см. также: Атлас Блэйкли)

Предыдущее место работы (см. также: Нью-Йоркский университет магических искусств – студенческий советник)

Личные отношения (см. также: Либби Роудс)

Специализация – странник (см. также: время)

Хассан, Сеф

Известные сообщники (см. также: Форум; Эзра Фаулер)

Специализация – натуралист (минералы)

Хименес, Белен (также Аранья, доктор Х. Белен)

Ранний возраст – Манила, Филиппины

Образование – Лос-Анджелесский региональный колледж магических искусств

Известные союзники (см. также: Форум; Нотазай; Эзра Фаулер)

Личные отношения (см. также: Либби Роудс)

Ли

Личность (см. также: личность не установлена)

Известные союзники (см. также: Форум; Эзра Фаулер)

Нотазай

Известные союзники (см. также: Форум)

Перес, Хулиан Ривера

Известные союзники (см. также: Форум; Эзра Фаулер)

Специализация – техномант

Принц

Анимация – общее

Личность (см. также: личность – не установлена)

Известные связи (см. также: Эзра Фаулер; Эйлиф)

Уэссекс, Иден

Личные отношения (см. также: Тристан Кейн)

Известные союзники (см. также: корпорация «Уэссекс»)

Уэссекс, Джеймс

Известные союзники (см. также: Форум; Эзра Фаулер)

Начало

Атлас Блэйкли родился, когда земля умирала. Это факт.

Факт – то, что впервые он по-настоящему понял боль.

Факт – то, что Атлас Блэйкли создал оружие и хранил секреты.

И то, что Атлас Блэйкли охотно рискнет теми, чья жизнь вверена его заботам, предаст всякого, кто по глупости или из отчаяния положился на него, – тоже факт.

Атлас Блэйкли – живая коллекция шрамов и пороков, лжец по призванию и по крови. Прирожденный злодей.

Однако самое главное: Атлас Блэйкли – всего лишь человек.

* * *

Его история начинается как и ваша, правда, тогда это был совсем другой человек: ни твида, ни щегольского костюма с иголочки, ни елейного тона. Однако ему тоже пришло приглашение. В конце концов, Александрийское общество звало всех, даже Атласа.

И вас.

В ту пору Атлас жил с матерью в обветшалой конуре. Приглашение лежало на полу, брошенное возле мусорного ведра, в липкой луже чего-то паршивого. Ведро – вместе со всем содержимым – этот памятник порокам обычного четверга – влачило жалкое существование в метре от прожженного пятна на линолеуме, под сенью покосившегося штабеля из Ницше, де Бовуар и Декарта. Старые газеты, коробочки от еды навынос и заплесневелые клубеньки репы – все это убегающим тестом спешило выбраться наружу, приобщиться к нетронутым стопкам литературных журналов, недочитанным томикам поэзии, опасно приближаясь к фарфоровой вазе, набитой аккуратными салфеточными лебедями. В таком окружении легко было проглядеть прямоугольник дорогущей бумаги цвета слоновой кости.

Легко, да не каждому.

Двадцатитрехлетний Атлас Блэйкли подобрал приглашение, когда пришел домой в перерыве между сменами в местном пабе. До изматывающей халтуры пришлось опуститься, несмотря на научную степень, нет, даже две (с перспективой третьей). Он прочитал свое имя, выведенное изящным каллиграфическим почерком, и решил, что карточку занесло сюда на крыльях спиртного. Матери оставалось спать еще несколько часов, поэтому он молча сунул приглашение в карман, встал и взглянул на фото отца (или кем там приходился ему тип, чей портрет собирал пыль на книжной полке). Впрочем, вопросов – ни о нем, ни о карточке – Атлас задавать не думал.

Если не вдаваться в подробности, то, увидев приглашение, он испытал дурноту. И медитам, и академикам он был своим. К первым относился с рождения, во вторые выбился благодаря уму и старанию, однако не доверял ни тем, ни другим. Вообще, карточку он собирался выбросить, однако, покрытая липким слоем джина и чего-то вроде тамариндового чатни, который мать заказывала по телефону в ближайшем азиатском магазине («Его запах напоминает мне па», – будучи в здравом уме, часто говорила она), бумажка быстро и прочно прилипла к изнанке кармана.

Своего Хранителя, Уильяма Астора Хантингтона, Атлас потом обвинит в излишней, в ущерб чужим рассудку и времени, увлеченности ребусами. Тем же вечером, слепо теребя карточку в кармане – а до того вышвырнув из паба клиента, у которого, как это часто случается, доля виски превысила долю мозгов, – Атлас сообразил, что чары, вплетенные в приглашение, это шифр. При обычных обстоятельствах ему хватило бы того же рассудка не тратить то же самое время на поиск отгадок, но он всего день как потерпел болезненную неудачу в делах сердечных. Впрочем, сердечных ли? В тех отношениях он главным образом думал членом. Позднее Атлас Блэйкли придет к мнению, что Хантингтон – нарцисс и, составляя загадки, страдает херней. Большинство рекрутов принимало приглашение спустя каких-то пять минут уговоров.

Однако Атласу еще предстояло прийти к этому мнению, а тогда он испытывал сердечные муки и ненавидел работу. В широком смысле – просто скучал. Со временем он поймет, что скучает большинство людей, особенно те, кого рассматривают в кандидаты на место в Обществе. Такая вот небольшая и умеренная несправедливость: многим из тех, кто видит цель, не хватает таланта прийти к ней. Те же, кто талантом наделен, цель видят редко. Странная ирония, от которой никуда не деться. (Атлас Блэйкли по опыту знал, что самый верный способ разрушить кому-то жизнь – дать ему желаемое и отойти в сторону, не мешать.)

Шифр привел в туалет часовни шестнадцатого века, оттуда – на крышу новехонького небоскреба и дальше – на овечье пастбище. В конце концов Атлас оказался в городском штабе Александрийского общества, старой версии того места, в котором он позднее примет шестерку собственных рекрутов. Он лишь потом выяснит, что реновация – подарок человека, даже не состоящего в Обществе, не проходившего посвящение и, вероятно, в жизни никого не убившего. Очень любезно с его стороны. Вероятно, сон его был крепок и здоров, но суть, очевидно, не в этом.

В чем же тогда она, эта суть? В том, что в конце 1970-х один гений, доктор Блэйкли, завел интрижку с первокурсницей, и она понесла. В том, что не у всех крепкое душевное здоровье. В том, что шизофрения – это дар, пока не мешает, пока не расцветет и не созреет; пока не взглянешь на младенца, из-за которого жизнь пошла под откос, и не поймешь: ради него ты не колеблясь отдал бы эту самую жизнь, и вместе с тем – по собственной воле или же нет – ты, вероятно, и так умрешь из-за него. Суть в том, что эту связь никто не осудит, ведь, если подумать, все случилось по обоюдному согласию. В том, что остается гадать, как сложились бы обстоятельства, надень студентка другую юбку или взгляни она на профессора как-то иначе. В том, что на кону карьера, доход, семья! В том, что уже в три года Атлас Блэйкли услышит голоса в голове матери, заметит, как раздвоилось ее существо, как ее гений в определенный момент где-то расщепился, пустив веточку чего-то темного и непонятного.

Суть в том, что презерватив, если его вообще надевали, порвался.

Суть в том, что в этой истории нет злодеев или же героев.

Суть в том, что Атласу Блэйкли предлагают силу, и он отвечает решительным «да».

* * *

Позднее он выясняет, что другой член его группы, Эзра Фаулер, обнаружил зашифрованное приглашение на подошве ботинка. Эзра ни хера не знал, как оно туда попало, да и вообще подумывал выбросить, ведь ему было все равно. Однако дел других не нашлось, вот он и пришел на встречу.

Айви Бретон, выпускница НУМИ, прожившая год в Мадриде, свое приглашение нашла внутри антикварного кукольного домика, на реплике стула королевы Анны, который ее двоюродная бабка в порядке хобби собственноручно залачила.

Фоладе Илори, этническая нигерийка, получившая образование в Медитском университете, свою карточку увидела на крылышке колибри, прогуливаясь по виноградникам дядиного поместья.

Алексис Лай из Гонконга, окончившая Государственный магический университет Сингапура, отрыла приглашение на раскопках, как она со своей командой считала, португальского неолита. Оно аккуратно было пришпилено к костям человека. Кстати, это был не португальский неолит, но то уже загадка для другого времени.

Нил Мишра, еще один британец (правда, индийского происхождения), свой ребус заметил в телескоп: тот был буквально выложен звездами.

Так Атлас с его ведрами и Эзра с его ботинками встретились. Им суждено было заглянуть друг другу в глаза и осознать масштаб провидения, а после выкурить по этому случаю травки.

После смерти Алексис Атлас приходит к мысли типа «Хули я сижу сложа руки?» (сформулированной менее бодро) и выясняет, по каким именно принципам отбирают будущих рекрутов. Это происходит после того, как он узнает о существовании Далтона Эллери, но прежде, чем Хранитель Хантингтон «внезапно» подает в отставку. Да просто Общество способно отслеживать магический выхлоп любого человека. Вот так вот. Это их основной критерий, и он… примитивен. До обидного безыскусен. Находят мага, выдающего офигенное излучение, проверяют, не велика ли цена за его дар, и если нет, то говорят: «Эгей, нам пригодится!» Грубо и примерно, зато смысл понятен.

Это краткая версия истории. Полная вам не нужна, ведь вы в курсе, кто такой Атлас, и примерно представляете, что с ним творится. Вы знаете: конец у этой истории не счастливый, и вообще он предсказан, а значит, Атлас его тоже видит. Он не дурак. Как ни крути, ему крышка.

Суть в том, что Эзра обладает самой что ни на есть магической магией. Как, впрочем, и любой, кто проходит в эти двери, просто если оценивать дар по шкале чистого выхлопа, то Эзра даст фору любому.

– Я открываю червоточины, – признается он как-то вечером, болтая за косячком. Куда дольше он описывает событие, которое привело к пробуждению в нем этой способности, то есть убийство матери, которое назовут преступлением на почве ненависти. Как будто борьба с отдельно взятыми симптомами поможет найти лекарство от вируса. – Небольшие, но рабочие.

– Насколько небольшие? – спрашивает Атлас.

– Величиной с меня.

– О, а я-то думал, надо ужаться в размерах, – выдыхает Атлас. – Ну, типа как в «Алисе» или вроде того.

– Нет, – говорит Эзра, – размер у них обычный. Если что-то связанное с червоточиной можно назвать обычным.

– С чего ты взял, что это червоточины?

– Если это не червоточины, то я не знаю, что это.

– Круто, че. – Под кайфом беседа шла как по маслу. С другой стороны, под кайфом Атласу любой разговор давался легко. Кому попало такое не объяснишь, но дело в том, что, когда слышишь мысли в голове человека, отношения с ним выстраивать раз так в сто-пятьсот тяжелее. Атлас ведь параноик. Уже с детства проявлял осторожность: тщательно скрывал свое происхождение, раны, где живет, почему недоедает и как умело подделывает подпись матери. Он был осмотрителен, очень тих, ненавязчив, но… не слишком ли скрытен? Не подозрительно ли это? Может, поговорить с его родителями? Нет-нет, он золото, а не ученик, всегда готов помочь, просто застенчив, наверное, но не слишком ли он мил? Нормально быть таким очаровашкой в пять лет? А в шесть? В семь, восемь, девять? Для своего возраста он слишком прилично ведет себя, как-то зрело и очень общительно, не истерит, не повод ли это задуматься… Может, стоит проверить… Ах, нет, торопимся, вот и бунтарская жилка пробилась как нарочно, хоть какой-то изъян, слава богу.

Слава богу, он все-таки нормальный ребенок.

– Что-что? – переспрашивает Атлас, сообразив, что Эзра еще не окончил рассказ.

– Я еще никому этого не рассказывал. Про двери. – Он стоит у книжного шкафа в раскрашенной комнате. В будущем Атлас оставит на полках все по-старому.

– Двери? – машинально повторяет Атлас.

– Это я их так называю, – говорит Эзра.

Вообще-то в дверях Атлас разбирается. Знает, какие нельзя открывать, ведь они заперты не случайно.

– Куда ведут твои двери?

– В прошлое. В будущее, – говорит Эзра, ковыряя заусенец на ногте. – Куда захочу.

– Можешь прихватить с собой кого-то еще? – спрашивает Атлас, а сам думает: «Мне просто интересно, интересно знать, что там дальше. (Понесет ли он в конце концов наказание? Поправится ли она вообще?) Мне просто хочется знать». Однако он и сам понимает, что хочет этого слишком сильно, и потому не смеет спрашивать вслух. В мозгу у Эзры загорается тревожная лампочка, но видит это только Атлас. – Мне просто любопытно, – уточняет он, выпустив кольцо дыма. – Ни разу еще не слышал, чтобы кто-то создавал собственные, мать их так, червоточины.

Тишина.

– А ты читаешь мысли, – спустя какое-то время отвечает Эзра. Он словно бы делится наблюдением и вместе с тем обвиняет.

Атлас даже не думает соглашаться, ведь технически все не совсем так. Чтение – элементарный процесс, а умы, как правило, нечитаемы. Нет, с умами он проделывает нечто иное, нечто куда более сложное. Вторгается в них куда глубже, чем люди способны принять. Из соображений собственной безопасности детали Атлас опускает, но уж если ему надо кому-то понравиться, он понравится, ведь близкое знакомство с Атласом Блэйкли – это как устранение багов в твоем личном коде. Только впусти его.

Однажды, через годы после того, как Нил умер несколько раз, а Фоладе – всего дважды, когда они прикидывают, не оставить ли Айви в могиле, лишь бы унять архивы, Алексис признается, что ей нравится это, чтение мыслей. Она не только не против, но даже считает телепатию идеальным вариантом. Они с Атласом могут днями не общаться. Говорить она, кстати, не любит. Мол, детям, которые видят мертвых, говорить не нравится. Это фишка такая, заверяет она Атласа. Он спрашивает, нет ли каких-то там групп поддержки, ну, для детей, которые видят мертвых, ведь они, вообще-то, становятся очень, очень молчаливыми взрослыми, и Алексис в ответ смеется, бросая в него мыльной пеной из ванны. «Хватит болтать», – велит она и протягивает руку. Он говорит: «Ладно», – и проникает к ней в голову.

– На что это похоже? – спрашивает Эзра.

Атлас выдувает идеальное колечко дыма и глупо лыбится, потому что реально упорот. А где-то там, далеко, его мать впервые делает то, о чем он не знает. Он ее не проведал. И не планирует. Когда-нибудь навестит, ведь таков порядок вещей, и прибой всегда возвращается.

– Ты о чем? О чтении мыслей?

– О том, когда знаешь, что говорить, – уточняет Эзра.

– Хреново.

Интуитивно оба все понимают. Читать мысли того, кого ты не в силах изменить, так же бесполезно, как переноситься во времени в будущее, которое не переписать.

* * *

Мораль такова: бойся того, кто выходит к тебе безоружным. Есть и другая: бойся моментов, когда двое мужчин, потерявших матерей, делятся сокровенным. Что бы Атлас и Эзра ни задумывали, это станет фундаментом для будущего зла. Полем, на котором пожнут бурю. Называйте это истоком, суперпозицией. Вторым шансом в игре под названием «жизнь», новым стартом в направлении смерти, ведь существование, по большому счету, пусто.

Не все, однако, в этом потоке неприятные типы. Фоладе – или Аде, когда на нее находит дерзкое настроение, – самая старшая и класть хотела на остальных, что, в принципе, честно. Себя она мнит поэтессой, она глубоко суеверна и, единственная из всех, религиозна. Это, скорее, впечатляет, ведь она в отличие от прочих умеет находить умиротворение. Она физик и атомист – самая лучшая из всех, кого знал Атлас до знакомства с Нико де Вароной и Либби Роудс.

Айви – солнечная девочка-мажор, а по совместительству еще и биомант-вирусолог, способный дней так за пять-шесть вызвать массовое вымирание.

Позднее Атлас подумает: о, вот кого надо было убить. Он и убьет ее, правда, не так, как полагалось. Во всяком случае, не добьется нужных изменений.

Нил – самый молодой и болтливый, на всю катушку проживает свой двадцать первый год. Они с Атласом вместе учились в Лондонской школе, но не общались: Нил был занят тем, что наблюдал за звездами, а Атлас – тем, что утирал матери рвоту да исподволь хозяйничал в ее мыслях.

Помимо остатков души, в ее жизни хватает и материального мусора. Тот, чей ум упорядочен, худо-бедно годится для уборки квартиры, поэтому Атлас сперва пробует перестроить ее мысли, тасуя страхи перед неизведанным. Но, кажется, он выбрал неверное решение. Одна такая попытка успешно помогает избавить выдвижной лоток холодильника от кошмарной непонятной гнили, однако спустя неделю все становится хуже, обостряется паранойя: мать неким образом чувствует, что в голову к ней залезал посторонний. На долю мгновения Атлас даже решает, будто конец совсем близок. Но все не так страшно, и он этому рад. Хоть и чувствует: ему кранты.

Нил – прорицатель и вечно выдает вещи типа «Блэйкли, не ешь сегодня клубнику, она несвежая». Это бесит, однако Атлас видит искренность Нила и что в жизни тот не замышлял ничего дурного, ну, может, только пару разиков позволил себе грязные мысли об Айви. Айви очень милая. Пусть даже она – ходячий предвестник смерти.

А вот Алексис. Ей двадцать восемь, и она пресыщена жизнью.

– Она меня пугает, – признается за полуночной запеканкой Эзра.

– Ага, – искренне соглашается Атлас.

Позднее Алексис перед уходом возьмет его за руку и заверит, что не считает его виноватым, хотя мысленно назовет козлом и кретином. Впрочем, мыслям этим Атлас значения не придаст, ведь Алексис не из тех, кто на чем-то зацикливается. И потом, вслух она скажет: «Не просри, ладно, Блэйкли? Ты принял решение, так не просри шанс, не смей, сука, понял?» Он, конечно же, все профукает. Иначе просто никак.

– Это просто некромантия? Кости? – Эзра таращится в пустоту. – Кости жуткие? Скажи правду.

– В душах жути больше, – признается Атлас. – Я о призраках. – И его передергивает.

– У призраков есть мысли? – невнятно и с усилием произносит Эзра.

– Да.

Призраки встречаются не так уж и часто. Большинство людей умирает раз и навсегда.

Вот как Алексис, например.

– И о чем они думают? – спрашивает дальше Эзра.

– Обычно об одном и том же. Постоянно. – Когда он принимается искать кого-то, кто сможет его вылечить, один из первых диагнозов, которые ему ставят, – навязчиво-маниакальное расстройство. Наверняка ошибочный, думает он. То есть в определенной степени он подвержен этому синдрому, как и все (степени для того и придуманы), но… маниакальность? С чего вдруг? – В нашем мире они обычно застревают по конкретной причине.

– Правда? – спрашивает Эзра. – Например?

Атлас впивается зубами в уголок ногтя. У матери семнадцать одинаковых тюбиков крема для рук, и он жалеет, отчаянно жалеет, что у него нет хотя бы одного. На долю секунды его посещает мысль о том, что надо вернуться домой.

Но она уходит. Атлас выдыхает.

– Кому какое дело до желаний мертвых? – говорит он.

Атлас не глупый. Если уж ему суждено умереть, то он точно сюда не вернется.

* * *

Обычно Хранителя не выбирают из числа своих. Вам знать об этом, в принципе, рановато, однако дело обстоит как: Обществом управляют вовсе не его посвященные члены. Они ведь слишком ценны, вечно заняты, да и потом, представьте себе груз вины за убийство кого-то, вообразите, как эта сучья тяжесть давит, каждый божий день, пока вы белкой крутитесь в офисном колесе и общаетесь по телефону. Нет, Общество практически полностью управляется совершенно обыкновенными людьми, и перед устройством они проходят совершенно обыкновенное собеседование, приносят совершенно обыкновенное резюме. Доступа к чему-либо по-настоящему тайному у них нет, а потому неважно, о чем они знают.

Уильям Астор Хантингтон, пока его не избрали Хранителем, вообще преподавал классическую литературу в НУМИ. Когда же он выдвинул неожиданную и вызывающую легкое беспокойство кандидатуру преемника, то члены совета, состоящего из посвященных членов Общества, услышали в ушах тихий, назойливый звон. Он не давал сосредоточиться – а улыбка Атласа была столь ослепительна, его дело столь безупречно, – и потому совет единогласно проголосовал за, лишь бы поскорее закончить встречу и разойтись по домам.

К чему все это? Атласу на новом месте пришлось очень и очень нелегко. Восхищаться им не нужно, но если охота, то можно. Хранитель – должность, сопряженная с политикой, и Атлас стал умелым, просто прекрасным специалистом. Свои навыки он оттачивал всю жизнь. Справедливо ли утверждать, что с его губ не слетело ни единого слова истины? Разумеется. Он сам же подтвердит это.

Как бы там ни было, Атлас первым из своего потока выяснил принцип отбора. Все потому, что о нем непрестанно думает исследователь, другой посвященный член Общества. Древний пистолет в дрожащих руках с очень малой прицельной дальностью, и спуск работает чуть ли не произвольно, ах, мать твою, поспешил, еще раз – плохо, но не смертельно, мать-перемать, ну ты и болван, хоть бы кто-нибудь помог, а…

В конце концов потребовались усилия четверых. Вспомнив это через вторые руки, Атлас знатно прифигел. Подумал: ну его на хер.

– А как же книги? – возражает Эзра. То ли достать решил, то ли просто напомнить.

Когда он вошел в комнату к Атласу, тот собирал вещи. Кожа рук Атласа пересохла; владелец паба на первом этаже дома так и не позвонил, хотя должен был – случись что дурное. Или это чары не пропускали звонки от соседей? Хотя, если честно, до звонков ли тут? Дом требует убить человека!

– Чертовы книги, – глубоко вздыхает Эзра.

Мы еще не говорили о том, как сильно Атлас любит книги. Как они спасли ему жизнь. Просто не на этом этапе его жизни, потому что сейчас он шел прямым курсом к краху. Нет, раньше. Раньше они его спасли.

А вот чего он не понял, так это того, что спас его человек, ведь книги пишут люди, тогда как сами издания – это веревки, спасательные тросы. Однако тогда он вкалывал в паршивом пабе и думал, что ненавидит людей. Он и правда их ненавидел. Как и все время от времени. Ошибка, хоть и была маленькой, стала решающей.

Когда Атлас входил в пору совершеннолетия и понимал, как трудно придется в жизни, – если просто, то когда его одолевала хандра, осознание собственной никчемности, внутренняя пустота и тихий гнев, который рассеивал внимание, когда все валилось из рук и случались спонтанные приступы антиобщественного поведения, когда он отгораживался от мира, предаваясь саморазрушению, – ему немного повезло оказаться в плену на свалке интеллектуальных ценностей, в окружении штабелей и гор книг, сформировавших ныне распадающийся на части ум матери. По-настоящему он понял ее лишь из подчеркнутых строк и пассажей, из страниц с загнутыми уголками. Если бы не книги, он бы так и не узнал, какое горькое и неумное желание снедало его мать, женщину, мечтавшую сгореть в огне любви и больше, отчаянней всего стать заметной. Среди книг сохранилось письмо, доказательство, что все это – не плод ее разума, который позднее превратится в запутанный лабиринт. Послание от мужчины, решившего в один день, будто их интрижка – ее и только ее выдумка. В этих книгах она искала утешение до и после того, как жизнь раскололо надвое появление на свет нежеланного сына.

– Не стоило беспокоиться, – пробормотал он как-то матери, осознав, что и правда томится в неволе. Его окружали стены узилища, в котором тикал невидимый таймер. Ты не знаешь, чем все закончится, когда время выйдет, поэтому просто… живешь и суетишься, неизбежно терпишь провалы, страдаешь, и все ради чего? Лучше бы она оставалась в универе, где ее гений мог бы найти плодородную почву, вазу и вырос бы, дал плоды. Уж лучше так, чем все это. Ему приходится подтирать ей слюну и смотреть в ее пустые, невыразительные глаза.

– Когда экосистема умирает, природа создает новую, – сказала мать. Скорее всего, это просто слова. Пустые, совершенно бессмысленные.

Атлас сперва даже не расслышал. «Чего-чего?» – переспросил он, и мать повторила: «Когда экосистема умирает, природа создает новую». «Сука, что за бред», – подумает он, однако позднее, в один критически важный момент, когда он даже не вспомнит, кто точно произнес эти слова, они всплывут в памяти. Возможно, это мысль Эзры? Или Атлас сам внушил ее Эзре? А возможно, идея принадлежит им обоим.

– Когда экосистема гибнет, природа создает новую. Как ты не понимаешь? Мир не заканчивается. Это мы уходим.

А вдруг… вдруг мы в силах сломать эти рамки? Вдруг она имела в виду именно это? Вдруг нам суждено стать чем-то большим?

Постепенно Атлас укрепляется в своей мысли. Да, наверняка мать имела в виду именно это.

Неважно, с чего все началось. Неважно, чем все закончится. Мы – часть цикла, нравится нам это или нет, а потому не будь пустыней.

Стань саранчой. Стань бедствием.

– Давай станем богами, – вслух произносит Атлас, и тут важно помнить, что он под кайфом, тоскует по матери и ненавидит себя. Нельзя забывать, что в этот момент Атлас Блэйкли – крохотное, напуганное существо, печальное и одинокое. Он пятнышко на заднице новой угрозы существованию человечества. Атласу Блэйкли плевать, дотянет ли он до завтра, послезавтра или послепослезавтра. Ему плевать, пусть даже сегодня же его насмерть поразит молнией. Атлас Блэйкли – невротичный юноша двадцати с небольшим (двадцати пяти, если быть точным) лет в поисках смысла. Он упоролся тремя разными веществами, вызывающими измененное состояние сознания, да к тому же в компании, наверное, первого в своей жизни настоящего друга. И поначалу, произнося эти слова, он не думает о последствиях. Он их еще не понимает! Он – дитя с кругозором дебила, познал лишь крохотную долю жизни и пока не ведает, что он – пыль, песчинка, сраный червь. Он не поймет этого, пока Алексис Лай не постучится к нему и не скажет: «Привет, прости за беспокойство, но тут Нил умер, и у него в телескопе была записка. В ней сказано, что это ты убил его».

Вот тогда-то, чуть позднее, Атлас Блэйкли сообразит, как облажался. Нил умрет еще дважды, и только потом Атлас признает свою неудачу перед друзьями. Зато в тот самый миг все поймет, просто вслух не скажет: «Зря я попросил о силе, ведь я на самом деле искал смысл».

Однако теперь он получил и то, и другое. Мы в тупике, и вы это видите.

* * *

– В каком смысле? – спрашивает Либби. Ее руки все еще дымятся, на щеках белеют дорожки, и соль смешивается с сажей в уголках глаз. В волосы набились жирные хлопья пепла, а у ног лежит Эзра. Он испустил дух минут десять-пятнадцать назад, успев что-то сказать напоследок. Ни слова не прозвучит о том, что Атлас зол и не знает, как относиться к потере того, кого любил и ненавидел. Однако что-то он чувствует. Очень остро.

Впрочем, свой выбор он сделал, ведь где-то там есть вселенная, в которой ему не пришлось выбирать. Где-то там есть хотя бы вселенная, в которой Атлас Блэйкли совершил убийство и тем спас другие четыре жизни. Теперь ему остался единственный путь – найти это место. Или создать его.

Как бы там ни было, конец у этой истории может быть лишь один.

– Я о том, – отвечает Атлас, отрывая взгляд от пола, – мисс Роудс, что еще вы разрушите и кого ради этого предадите?

Комплекс

Как анекдот о человечестве

На одной стороне монеты – известная вам история. Геноцид, рабство, колониализм, война, неравенство, бедность, тирания, смертоубийство, адюльтер, воровство. Дурная и жестокая, она длится недолго. Предоставленные сами себе, люди неизбежно опустятся до основных инстинктов, зверств и самоистребления. Всякое человеческое существо способно видеть мир таким, какой он есть, и все же стремится его уничтожить.

На другой стороне монеты – Ромито-2[1]. Десять тысяч лет назад, когда наш вид жил охотой, мужчину, страдающего тяжелейшей формой карликовости, выхаживали с рождения до зрелого возраста, хотя он не приносил никакой, цитата, «заметной пользы племени». Невзирая на общие лишения, ему не отказали в естественных правах: позволили жить просто потому, что он свой, и потому, что он человек. Предоставленные сами себе, люди неизбежно будут заботиться друг о друге, даже в ущерб коллективу. Всякое человеческое существо способно видеть мир таким, какой он есть, и все же стремится его спасти.

Дело не в том, какая сторона монеты верна. Они верны обе.

Надо лишь подбросить монетку и посмотреть, что выпадет.

I

Экзистенциализм

Эйлиф

Из портала Гранд-Централ вышел блондин в приметных очках-авиаторах. Его покрывало множество слоев иллюзий: одни были совсем свежие, другие – старые, наложенные пару десятков лет назад. Это была не кустарная маскировка, а перманентные чары для улучшения внешности. Очки его имели призматический эффект. Благодаря ему золотистый блеск по краям переходил в серебристый. Стекла напоминали жемчужину в радужном ореоле, сокровище, созданное бесчувственным океаном. Возможно, очки и привлекли внимание Эйлиф, а может, дело было в том, как блондин посмотрел ей в глаза, в нехорошем ощущении, которое вызвал этот непроницаемый взгляд.

Эйлиф сразу поняла, что это не Нико де Варона, и встревожилась. Впрочем, она решила рискнуть, попытать удачу.

– Смотри, – резко сказала она стоявшему рядом морскому котику. Нет, ну какой он морской котик? Даже не тявкает. Он и не шелки[2], от которых хотя бы есть прок. В ответ ненастоящий котик сделал такое лицо, будто услышал неприятный скрежет. Отчего так, Эйлиф не знала. – Смотри, вон тот. На нем кровь. – Блондина окружала отчетливая аура заклятий, за которыми прятался его тайный дом. От них словно веяло болотными миазмами или дешевой туалетной водой. Хотя блондин наверняка пользовался дорогим парфюмом.

– Это точно Феррер де Варона? Он прикрылся иллюзией? – спросил котик маленькую машинку у себя в ухе. «Ну с какой стати котик? – все недоумевала Эйлиф. – У него и ласт нет». Она уже начинала беспокоиться, что связалась с любителями. – В инструкциях сказано, что цель ниже ростом. Феррер – латинос, брюнет…

На глазах у Эйлиф толпа мягко расступалась перед блондином. Обычно в Нью-Йорке такого не дождешься. Эйлиф подергала за рукав котика.

– Это он. Вперед.

Тот отстранился, высвобождая руку.

– Похоже, трекер дал сбой.

Снова он говорит со своей машинкой. А зря, лучше бы Эйлиф спросил. Она подсказала бы, что выдать именно эту фразу его заставило заклятие. И да, трекер дал сбой, ведь котик – не котик, а простой человек и расплачивается за свою смертность. У него много мускулов и, наверное, отменные боевые рефлексы – в сумме неплохой солдат, вот только не подходит для таких операций. Просто машина убийства, Эйлиф знала много таких, и ни одному еще не удавалось ее впечатлить.

Она не стала ждать, что скажет котику начальник-медит, и рванула в кильватер пустоты за блондином. Брешь в толпе, оставленная его пафосным выходом, еще не затянулась, и следом за Эйлиф в нее нырнули два котика, которые рыскали поблизости. Вот и славненько, сейчас она догонит блондина, и все быстро поймут, что дело нечисто: Николас Феррер де Варона снова обвел их всех вокруг пальца, прислав вместо себя этого… белобрысого, тоже не обычного смертного и несущего на себе печать дома, следы чар на крови.

За спиной шипела машинка котика, но Эйлиф старалась не упускать из виду золотистую шевелюру. Она пробежала под низкой аркадой и вырвалась на улицу.

– Она убегает!

– Мы к этому готовы, нас предупреждали. Сядь ей на хвост…

Она не слушала. Торопилась навстречу свободе… или же смерти.

– Стой! – крикнула она с порога вокзала.

Ее грудной голос разлетелся в воздухе подобно парам. Как же славно было снова им воспользоваться. Для некоторых это казалось магией, для самой Эйлиф – ее сутью, истинным Я, которое она прятала, чтобы выжить, и в котором черпала веру в завтрашний день. А сделки – они ненадежны, с ними есть только сегодня.

Голос Эйлиф накрыл толпу авантюристов, велосипедистов, пригасил бурлящий гнев. Не остановился только человек в серебристых ушных затычках. Эйлиф мельком восхитилась качеством современного корабельного воска, однако быстро напомнила себе о главном. Блондин тем временем встал и опустил плечи, затянутые в белый лен рубашки. Можно было подумать, что ему нипочем духота и влажность утра в преддверии лета, но тут Эйлиф уловила гудение чар. Они роились вокруг блондина, и когда он обернулся, то на лбу его поблескивали бисерины пота. Они стекали прямо на глаза за непрозрачными стеклами.

– Привет, – карамельным голосом произнес он. – Мои соболезнования.

– По какому поводу? – спросила Эйлиф. Она приказала ему остановиться и осталась в живых. Пока что.

– Боюсь, ты пожалеешь о нашей встрече. Примерно как все. – Его подправленные магией губы изогнулись в усмешке, в которой не было ни капли сочувствия. В то же время два морских котика, стряхнув с себя оцепенение, встали по бокам от Эйлиф. Был бы еще от этого прок.

– Он. – Эйлиф кивнула в сторону блондина. Котики синхронно потянулись за оружием, бившим без промаха.

По инструкции велели задержать цель. По условиям сделки требовалось усмирить ее, словно бежавшее из загона животное. Однако жизнь – это не планы стратегов и теоретиков. В жизни многие слова приобретают иные смыслы, и слова Эйлиф – не исключение. Она обещала одно: ключ от дома за чарами на крови. Может, блондин – добыча не оптимальная, но для нее он единственное спасение. Живой, мертвый, связанный или нарезанный звездочками, упиханный по кускам под замок – неважно. Она обещала подношение и только. О сохранности речи не шло. На своем веку Эйлиф заключила много сделок и приучилась внимательно читать пункты договора, прописанные мелким шрифтом.

Для потрошения магия не нужна, хотя в некоторых случаях лишней она не бывает. Поэтому Эйлиф пустила в ход кое-какие чары, для того чтобы удержать блондина на месте. Эйлиф не знала его и потому не испытывала ненависти, однако с легкостью поставила свою жизнь превыше его.

К несчастью, все пошло наперекосяк практически сразу. Эйлиф умела различать малозаметные вещи, микроскопические сдвиги, видела, например, разницу между потребностью и желанием. Она уловила нерешительность стрелка слева: котик замешкался на долю секунды, когда его посетила неприятная мысль. Некий импульс. Чувство утраты, тоска, а то и вовсе боль сожаления.

Кто-то, удивленно сообразила Эйлиф, отбивается.

Еще одна капля пота стекла по лбу блондина и скрылась за цветными стеклами авиаторов. Котик справа от Эйлиф дрогнул пламенем свечки на сквозняке. В гневе или испытав вожделение? Эйлиф сразу увидела это чувство, подметила всплеск страсти, на которую во многом опиралась сама в своих навыках. Эффект призмы – его при определенных обстоятельствах можно было бы принять за перемену настроя. Движение у нее за спиной замедлилось. Больше котиков не пришло и не придет, а двое, стоявшие по бокам, поддались чему-то, что витало в воздухе, и опасно медлили. Теперь они сливались, отвечая на некий легкий и возвышенный зов. Подобно тем же перистым облакам, когда они соединяются, образуя кучевой слой, или минорные аккорды, когда те переходят в глиссандо.

– Беда в том, что ты в отчаянии, – блондин говорил напрямую с Эйлиф, однако она поняла это, лишь не дождавшись выстрелов. Кругом стояла странная, неестественная тишина, покров которой захватил уже и толпу, застывшую как перед стоячей овацией, готовую взорваться единодушными аплодисментами. – Пойми, ничего личного, – добавил блондин, заметив, как Эйлиф запоздало пытается найти выход.

Охваченный параличом, замолк целый квартал. От котиков, пришедших ловить Нико де Варону, толку и правда не было никакого. Эйлиф, видимо, пришел конец.

Нет. Не сегодня, не сейчас.

– В этом тоже, – игриво ответила она, оставив в голове одну-единственную мысль: «Ты мой».

Однако тут в ее напряженный ум скользнул, как та же капелька пота на лбу блондина, другой опасный элемент. Не колебание, а нечто хуже. Легкая боль и досада поспешности. Волнение погони. Экстаз победы. Взмах хвостом. Длинные, тонкие насечки на бедрах – на память о сделках, которые Эйлиф заключала в стремлении изменить жизнь. А потом, уже в самом конце, будто всплеск разбитой о камни волны, – отчетливый образ ее сына, Гидеона.

Она неосмотрительно позволила себе вложиться в попытки сковать волю блондина; открылись трещины души, выступили похожие на пятна ржавчины несовершенства, через которые наружу обязательно проскочит какая-нибудь случайная мысль. Однако во рту блондина почувствовался старый добрый привкус томления, кислинка желания. Обычно Эйлиф ее хватало, чтобы приоткрыть окно возможности, и в этот раз она успела выхватить винтовку из рук котика.

Она будет охотником, а не жертвой, пусть даже только в этот раз.

Эйлиф навела ствол на блондина и положила палец на спуск. В голове прибоем загудели древние проклятия.

– Идем со мной, – приказала она сладким, как песня сирены, голосом, в котором слышалось обещание чего-то старого и в то же время нового. Эйлиф успела достаточно прощупать блондина и знала: он подвержен обычным смертным желаниям, боится разочарований и разбившихся грез. Ему оставалось сделать то же, что и всем остальным, и поддаться.

Блондин приспустил очки, показав лазурно-голубые глаза. Точно аквамариновые волны манящего моря. Эйлиф заметила, что один из котиков рыдает, охваченный внезапным восторгом. Другой рухнул на колени. Водитель такси что-то пел, видимо, какой-то гимн. Некоторые прохожие припали губами к земле. Блондин сопротивлялся Эйлиф, одновременно, как ни странно, выводя из строя всех, кто ее окружал. Словно бы удерживая вместе половинки вселенной или сшивая волны с песком.

Только потратив уйму сил, Эйлиф осознала, что магия блондина нисколько не слабеет. Многие расходуют на чары ресурсы, слабо представляя себе границы собственных возможностей, транжирят запасы, которых, как они думают, никогда не лишатся. Однако блондин, видимо, привык опустошать себя. Он точно знал, сколько энергии можно выдать и когда следует остановиться.

– Что ты с ними делаешь? – спросила Эйлиф, даже в такой роковой момент не устояв перед любопытством. Она не могла не восхититься ремеслом коллеги.

– О, выучил тут недавно один классный фокус, – ответил блондин, явно польщенный. – Обезвреживание через обезболивание. Круто же, правда? Вычитал в одной книге месяц назад. Короче, без обид, но тебе пора. Мне надо свести счеты с одной мстительной библиотекой, совершить правосудие. Уверен, ты можешь меня понять.

Слегка покачиваясь, он сделал шаг навстречу. Вблизи Эйлиф заметила, что глаза у него налиты кровью, а один зрачок раздулся черным бездонным колодцем. Выходит, не так уж и легко блондину дается выживание. Эйлиф коснулась его липкой от пота щеки. Как русалка она узнала зов грядущего кораблекрушения. Поняла, что впереди ее ждет столкновение и темный водоворот пучины.

– Ты кого-то без конца защищаешь, – услышала она размышления блондина. – Отчего мне кажется, будто я его знаю?

Краешком гаснущего сознания Эйлиф сообразила, что уронила винтовку, потеряла последний шанс, и что вот-вот молитва смолкнет. Блондин вручил ее в руки судьбе, хоть и непреднамеренно, и еще он откуда-то знает Гидеона.

В этот момент котики зашевелились, и блондин отвлекся, однако на долю секунды Эйлиф удалось вновь привлечь его внимание. Она знала: он скроется еще задолго до того, как окончательно развеются его чары, но в нем ощущалось нечто такое, что ей надо было увидеть, понять.

– Посмотри на меня, – сказала Эйлиф. Взгляд его голубых глаз не сулил ничего хорошего и в то же время был полон сожаления. В нем чувствовались тьма и злоба, целеустремленность, гнев – словно хаотичные брызги крови на древних чарах.

Она буквально услышала ход часов, пульс приближающейся смерти. Его конец был близок, как и ее.

– Сколько тебе еще осталось? – с трудом спросила она.

Блондин издал грубый смех.

– Полгода, если верить тому, что мне поведали. И я, к несчастью, верю.

Сверкнули клинок и его оскал во тьме.

– Люблю, когда рок настигает нас, – сказал блондин, глаза которого к тому времени совершенно почернели. – Разве он не романтичен?

– Да, – прошептала Эйлиф.

Эта жизнь – не жизнь, а выживание в обмен на свободу, якорь,

и вот он рывками

идет во тьму,

а там глаза,

его глаза.

* * *

– Эйлиф, – позвал другой голос. Знакомый, старый и не такой елейный. – Твое время вышло.

Из бескрайних глубин океана пробилась знакомая краснота. Из расселин времени и снов вопреки всему появился знакомый красный гроссбух.

Эйлиф попыталась бежать, но Счетовод снова нашел ее.

Впервые русалке было нечем торговаться. Ей нечего было предложить, нечего пообещать. Не о чем стало петь лживую песню сирены. Насечки на бедрах, эти долговые отметки алели во тьме как деления шкалы, намертво приковав ее к неизбежному исходу. И вот он пришел, ее конец.

Принц, он же аниматор, был в бегах. Ее сын пропал. Последнее дело, которое могло бы списать ее долг, похищение блондина, и то провалилось. Дом с книгами, окруженный чарами на крови, тот, который Эйлиф пообещала Счетоводу, – очевидно, плодит монстров. Эйлиф понимала это, как ни один другой нелюдь.

Впрочем, это уже неважно. Для нее все кончено. Она решила насладиться недолгими остатками жизни. Времени ей хватит с лихвой, чтобы бросить проклятие-другое или же сделать предупреждение.

«Люблю, когда рок настигает нас, – подумала Эйлиф. – Разве он не романтичен?»

– Забирай себе мой долг, – щедро разрешила она Счетоводу, услужливо улыбаясь. – Наслаждайся, у него своя цена. Теперь и за тобой должок. Придет день, и ты увидишь свой конец, блаженного неведения тебе не светит. Увидишь, как грядет твоя смерть, и будешь не в силах остановить ее.

И, видно, потому что она отринула страх, впервые ей удалось разглядеть в бесформенной тени Счетовода проблеск чего-то золотого. Какого-то украшения. Крохотной руны, символа на своеобразных очках. По форме она напоминала птицу, спускающуюся в гнездо.

Ах, нет, это не символ, это буква: «У».

Губы Эйлиф растянулись в улыбке, но тут воронка тьмы сомкнулась вокруг нее, накрыла, как волна, свинцом ворвалась в легкие, и Эйлиф полетела в беззвучное ничто.

Нико

Приглашение доставили ночью, сунув под дверь нью-йоркской квартиры, или, может, с утра, спозаранку, когда Нико проснулся, а вернее, встал, потому что не сомкнул глаз. Все по науке: белый конверт прямо-таки дышал чистотой, однако был адресован Николасу Ферреру де Вароне без каких-либо церемониальных деталей. Ни причудливой восковой печати, ни манерного герба – вообще никакой показушности. Видимо, пышность осталась в пределах поместья, которое он покинул накануне, а здесь, во внешнем мире, действовали призывы к оружию со смутным намеком на корпоративность.

Чего он, собственно, ждал от Александрийского общества? Трудно сказать. Нико завербовали втайне, попросили убить человека, обещав взамен раскрыть величайшие секреты вселенной, – и все это в угоду чему-то всеведущему, древнему и таинственному. А еще каждый вечер по сигналу гонга их созывали на ужин, так что в целом эстетика оставляла ощущение какого-то сумбурного сочетания партийных требований и испытаний огнем.

Однако сильнее удивило – и встревожило – второе приглашение, адресованное не кому-нибудь, а Гидеону (без отчества) Дрейку.

– Итак. – Женщина за столом, Махровая Англичанка лет за сорок, щелкнула мышкой и вопросительно посмотрела на Нико. Тот поерзал в офисном кресле, к которому липли ляжки. – Нам нужно обсудить кое-какие рутинные вопросы, мистер де Варона, о чем, я думаю, Хранитель вас предупреждал. Хотя в вашем случае приглашение, боюсь, носит более… требовательный характер, – заметила она, взглянув на сидевшего рядом с Нико Гидеона. – Учитывая обстоятельства, которые, как я полагаю, вам известны.

Пол у них под ногами задрожал, но, к счастью, кроме Гидеона, никакая другая сторона не стала бы упрекать Нико за эту крохотную магическую несдержанность. Ограничилось тем, что все дружно взглянули на настольный светильник слева от Нико.

– Ну знаете, что говорят о тех, кто много думает… – начал было Нико, но тут Гидеон едва заметно качнул головой, одарив приятеля редким, но исключительно категоричным взглядом а-ля Дрейк. – Простите, – поправился Нико. – Продолжайте.

– Думаю, мистер де Варона, я могу смело утверждать, что это рекорд, – заметила англичанка, вроде бы Шэрон. «Шэрон Уорд, директор по логистике и снабжению», так и было написано на табличке, аккуратно стоявшей перед ней на столе. Тем же шрифтом было выведено «Атлас Блэйкли, Хранитель» на карточках, которые с помпой вручали всем рекрутам. Впрочем, упомянутый директор по логистике и снабжению даже не потрудилась как следует представиться. Вообще, с тех пор, как Нико вошел в ее кабинет, она почти не говорила.

– Мы не первый раз имеем дело с противоправными действиями посвященных, – пояснила Шэрон. – Однако впервые они имели место в течение суток с момента выпуска, поэтому…

– Постойте, чего? – перебил Нико, но тут Гидеон вопросительно и одновременно предостерегающе свел брови. – Противоправные действия?

Шэрон покликала мышкой, изучила что-то на экране, а после по-деловому взглянула на Нико.

– Кажется, вы причинили ущерб муниципальной собственности на несколько миллионов евро, на глазах у людей.

– Я… – Объективно все так, но на интуитивном уровне Нико понимал: где-то тут неточность. – То есть я, это…

– И еще вы стали причиной смерти трех медитов, – продолжала Шэрон. – Двое из них, кстати, служили в ЦРУ.

– Ладно, – уступил Нико, – гипотетически я виноват. Но прямо ли? Во-первых, это они пришли за мной, – напомнил он, – а потому, если так подумать, то я действовал в целях само…

– Прошу прощения. – Шэрон с высокомерным видом обернулась к Гидеону. – Полагаю, вы тоже в ответе за одну из смертей.

– Что? – спросил Нико. Ему вдруг стало душно, а все потому, что он ощутил испуг… с опозданием минут на пять, наверное. – Гидеон не был…

– Да, – уклончиво согласился Гидеон. – Одна смерть на моей совести.

– Вы Гидеон Дрейк, – сказала Шэрон, директор по логистике, чей тон начисто убил всякую симпатию, какую Нико мог бы к ней испытать. Сперва он еще хотел сделать комплимент ее безупречному кардигану – под конец беседы, которая, как он надеялся, завершится полюбовно, возможно, даже за чашечкой чая, – однако успел передумать. – И к тому же, – продолжала Шэрон, – не посвященный александриец.

– Как и вы, – заметил Гидеон.

– В общем-то, да. – Шэрон поджала губы. – Однако я считаю, что одно из этих утверждений – вопрос относительный, тогда как второе – совершенно точно нет.

– Постойте, так вы непосвященная? – спросил Нико и недоуменно взглянул на Гидеона. – Как ты узнал? Откуда он это знает? – уже тверже спросил он у Шэрон, когда понял, что Гидеон прибег к одному из своих излюбленных приемов: хитрому молчанию. – Да нет же, вы посвященная, ведь мы в штабе Общества, так?

На некоторое время все забыли о Нико. Шэрон пялилась на Гидеона, в спокойном взгляде которого читалась легкая враждебность, и словно бы перебирала в уме варианты, как ему напакостить. Еще большее недоумение эта ситуация вызывала потому, что Гидеон изменил своей обычной вежливости.

– Само собой, Александрийское общество крайне не заинтересовано в возможных проблемах с законом, каковые могут последовать за событиями данного рода. – Теперь Шэрон обращалась исключительно к Гидеону, что пугало своей необычностью. – Под защитой находятся посвященные. Посторонние – нет.

– Воу-воу, полегче, – сказал Нико, подаваясь вперед. Обшивка скрипнула: то ли кресло было новое, то ли в нем редко сидели. А может, его и вовсе обтянули дерматином. Значения это, конечно, не имело, просто усиливало смутное чувство, будто происходящее… отстой и фальшивка. – Вы же в курсе, что на меня напали, верно? – напомнил Нико. – На меня охотились, а Гидеон спас мне жизнь. Это, мне кажется, чего-то да стоит…

– Разумеется, мы приняли это во внимание, иначе он бы сидел не здесь, – сказала Шэрон.

– А где тогда? Хотя ладно, забейте, можете не отвечать, – поспешил оговориться Нико. Шэрон и Гидеон одновременно взглядом дали ему понять, что уж об этом-то он должен и сам догадаться. – Я думал, что вы позвали нас сюда помочь!

Шэрон невыразительно посмотрела на него зелеными глазами. Они были почти бесцветные. Ей бы стоило воспринимать как комплимент то, что Нико думал сейчас только о ее глазах, ведь она ему не нравилась. Наверное.

– Мистер де Варона, в данный момент вы в парижской тюрьме?

– Я… нет, но…

– Вас вызывала лондонская полиция?

– Нет, но все равно меня…

– В данный момент вам грозит какая-то опасность или, быть может, уголовное преследование?

– Так нечестно, – огрызнулся Нико, уловив в ее словах пассивную агрессию. – Мне постоянно что-то угрожает. Кого угодно спросите!

– Значит, мы закончили, – не дожидаясь ответа Шэрон, произнес Гидеон и скрестил руки на груди. – Нико отделается предупреждением, а я… просто не сяду, что уже можно считать победой. – Нико запоздало заметил, что Гидеон вовсе не хамит, а только старается вести себя по-деловому. Он знал, что идет на переговоры, тогда как сам Нико ждал совета или хотя бы сочувственного предупреждения.

Яйца всемогущие, неудивительно, что все называют Нико ребенком.

– Полагаю, кого-то ждет провал в памяти? – намекнул Гидеон.

Не успела Шэрон раскрыть рта, как Нико снова вмешался:

– Хрен я дам копаться в мозгах у моего друга. Нет, и все тут.

Слегка ошеломленная его тоном, Шэрон произнесла:

– Мистер де Варона, прошу прощения…

– Послушайте, раз уж вы не посвященная, а в делах Общества участвуете, то, я уверен, и Гидеону можно сделать поблажку. – Даже не оборачиваясь, Нико знал, что на лице Гидеона сейчас застыло выражение крайнего скепсиса. Таким образом, друг просил его заткнуться, однако это не работало прежде, не сработает и сейчас. – Ладно, не поблажку, но… какой-то компромисс должен быть. Может, взять его на работу? – предложил он, выпрямившись так резко, что светильник едва не грохнулся со стола. – В библиотеку. Архивариусом или еще кем. Позвольте мне поговорить с Атласом, – добавил Нико. – Или с Тристаном. – Его, пожалуй, просить бессмысленно, но вдруг? Что, если Тристан поразит всех до полусмерти, ответив согласием? Кстати о смерти – за Тристаном должок. – Уверен, кто-нибудь придумает дельный вариант. К тому же у Гидеона есть рекомендации из НУМИ. Вы только свяжитесь с деканом…

– Мистер де Варона, – перебила Шэрон, покосившись на светильник: настольная лампа грозила вот-вот превратиться в груду осколков. – Если не возражаете…

– На меня покушались! – Нико истерично вскочил на ноги. – Может, вы не заметили, Шэрон, – он неумышленно произнес ее имя с насмешкой, – но Общество не торопилось за меня вписаться. Я же думал, что нас именно поэтому и позвали! – прорычал он.

Потолочное освещение замигало, а пол даже всколыхнулся раз-другой, из-за чего на ближайшей полке упал аккуратный ряд книг.

– Вы обещали мне богатство, – бушевал Нико. – Обещали силу и потребовали отдать за нее все. – Книги посыпались на пол одна за другой, а люстра опасно закачалась. – Говоря обо всем, я подразумеваю действительно все. В итоге только Гидеон и пришел мне на выручку. Поэтому сейчас, – покойся с миром, портрет, висевший на стене, – мне кажется, у меня есть право на требование, а то и на два!

Светильник наконец с грохотом упал на пол, развалившись на три больших осколка посреди моря мелких частиц. А один или два афтершока от тектонических сдвигов, вызванных истерикой Нико, опрокинули то, что еще стояло.

Наконец земля перестала содрогаться, и некоторое время в кабинете царила зловещая тишина. Шэрон раздраженно цыкнула и что-то набрала на компьютере. Подождала.

– Ладно, – коротко сказала она, метнув взгляд в сторону Гидеона. – Временное размещение. Никаких архивных привилегий, кроме тех, которые запросит Хранитель. А он может их не запросить вовсе.

Некоторое время Гидеон молчал. Молчал и слегка потрясенный Нико. Он, конечно, привык добиваться желаемого, хотя бы отчасти, но к подобному готов не был.

– Ну? – поторопила с ответом Шэрон, чью безупречную прическу слегка присыпало потолочной побелкой.

– Заверяю вас, привилегий я не жду, – следя за танцем хлопьев в воздухе, чуть насмешливо ответил Гидеон.

– Вас будут отслеживать. – Шэрон смотрела на него с невозмутимым спокойствием. Вернее, как рассерженный, но уставший бюрократ, которому больше хочется пойти домой, чем устроить Гидеону ад. – Вас и каждую йоту магии, которую вы сотворите. Каждую мысль у вас в голове.

– Ой, ну хватит, – попросил Нико и, фыркнув, обернулся к Гидеону: – Никто не станет за тобой следить. То есть они – может быть, но Атлас – точно нет, ему плевать.

– Хранитель вам не друг, – строго напомнила Шэрон и наконец посмотрела с невообразимой холодностью на Нико. – Что касается вас…

– Да-да?

Нико прямо не верилось, что все прошло так гладко. Нет, он, конечно, ожидал немного иного, а точнее низкопоклонства, подобострастных заверений в помощи, что Атлас Блэйкли отзывался о нем очень лестно и что впереди у Нико светлое будущее… Короче, обычных вещей, которых он привык добиваться хотя бы частично. На мгновение ему, правда, показалось, будто все идет не по плану. Однако капелька жесткости сработала как нельзя блестяще. Если не лучше, а это уже кое о чем да говорило.

«Варона, ты спятил? – сладко пропел в голове знакомый несносный голос. – Гидеона ни фига не пустят в Общество. Это тебе не пижамная вечеринка, дурак! Ты хоть слышишь, что я тебе говорю?»

– Постарайтесь хотя бы до конца этой недели не попадать в неприятности, мистер де Варона. – Шэрон бросила быстрый взгляд на пол. – И, черт вас дери, верните мне лампу.

«Вот так так», – самодовольно подумал Нико.

Какой же он все-таки везучий засранец.

* * *

Вчера. Неужели это случилось только вчера? Еще не увидев Либби, Нико уловил на ветру запах дыма, но отвыкнув жить в одном мире с ней, не дал себе вспомнить, чего следует ждать. Целый год он искал ее, не желая мириться с утратой. Лелеял зияющую бездну в душе, рожденную пониманием того, что он ведь и правда – нет, ну а вдруг? – не тот, кто любую проблему вертеть хотел на волшебной палочке. Либби всегда подозревала это, чем бесила Нико, и если бы оказалась права, то могла бы и не вернуться, а если бы она не вернулась, Нико ведь – нет, ну а вдруг? – лишился бы некой частички себя. Навеки.

Несостоявшийся убийца, один из тех, которые напали на него при выходе из парижского портала, лежал, бездыханный, у его ног. Во рту еще стоял привкус пота, крови и поцелуя с лучшим другом. Сердце не уняло бешеный бег, и пульс гремел в унисон с Гидеоновым, но тут Нико ощутил запах дыма, и все разом вернулось: страх, надежда. Минувший год его жизни маятником качнулся в обратную сторону и замер в верхней точке.

«Варона, надо поговорить».

Это Гидеон подхватил Либби, когда она лишилась чувств. Гидеон, который вновь заслонил собой Нико от опасности. Гидеон, который произнес фразу, сразу ставшую у Нико одной из пятерки любимых (остальные четыре когда-то с блеском выдал он сам), после того как подарил ему поцелуй, ставший одним из пяти лучших в его жизни. Да что там, занявший первое место, и это – по оценке того, кто целовался с Парисой Камали. Поцелуй буквально отдавал мармеладными мишками и холодным потом. Нико по-прежнему не мог отделаться от пьянящего ощущения безмятежного сна, наполненного восторженным пением птиц. Однако остатками незамутненного ума понимал, что ни хрена не соображает.

– Ну вроде дышит, – как всегда прагматичный, произнес Гидеон и тут же добавил: – На ней мужской кардиган.

Мысли в голове текли медленно, сделавшись вязкими, словно пудинг, словно жидкая грязь. Голос Гидеона превратился в тихий, но знакомый звон, тогда как Нико перечислял в уме приметы худшего в мире человека: каштановые волосы, искусанные ногти, не по размеру большая одежда явно с плеча того, кто питает болезненное пристрастие к сарказму и имеет проблемы с папочкой. А еще Либби точно прибыла из одного британского поместья.

– И, кстати, – произнес Гидеон, – нам не стоит опасаться… полиции?

– Ох, крутить мне яйца, – ответил Нико, и время вдруг потекло быстрее, когда он, моргнув, вернулся на землю. Парижский пешеходный мост частично обрушился, и булыжники сыпались в Сену, словно крошки печенья с бороды великана. – По ходу, надо валить. Да, надо. – Нужно было сотворить что-нибудь этакое, но вся кровь отлила от головы в другое место и связно мыслить не получалось.

– Это верно, – согласился Гидеон, – вот только девушка без сознания, трупы…

– Ты верно подметил, это повод встревожиться. – В голове у Нико сейчас активнее прочих работали две извилины: одна громко указывала на Либби, вторая возбужденно кричала о том, как здорово целуется Гидеон. – Может, нам просто… бежать?

– Да, точно, хороший план, – почти не колеблясь, ответил Гидеон. Потом снова взглянул на Нико, и на щеках у него расцвели румяные пятна-близнецы. Господи, с каких пор у Нико к нему чувства? Он не помнил, не мог сказать, когда произошла перемена, определить, когда именно в груди забил фонтан эйфории такой силы, что заткнуть его могло лишь головокружение при виде безвольно повисшей руки Либби. Гидеон закинул Либби себе на плечо и осторожно, но быстро пошел прочь.

Пошел? Так ведь они же не смертные. Да, портал работает лишь в одну сторону, однако это еще не повод опускаться до чего-то обыденного вроде топтобуса.

– Погоди, – пробормотал Нико, хватая Гидеона за плечо и резко подаваясь влево. То, что тот безропотно позволил увлечь себя за край моста, многое говорило о состоянии его ума, но сообразит это Нико лишь позднее. Он мыслил туго, он целовал Нико, вот ведь два идиота. Нико же в тот момент выправил притяжение, чтобы обеспечить им самый достойный путь к побегу, на какой сподобился, взглянул на Гидеона и – господи, помилуй! – широко улыбнулся.

Либби пришла в себя спустя несколько минут, как раз когда они подходили к остановке парижского общественного транспорта. Оказалось, у нее случился небольшой обморок, чисто для драмы. Нико прямо так ей и высказал, едва она очнулась, не став ждать, пока Гидеон поставит ее на ноги. Его первые слова буквально звучали так: «Знаешь, фитилек театральности можно было прикрутить ровно вполовину, ничего бы не изменилось». На что она ответила прищуром серых глаз, короткой паузой, а после, когда уже полагалось выдать колкую (колковатую) заготовку… резко и шумно проблевалась Нико под ноги.

– Долго же ты это в себе держала, – спокойно заметил Гидеон, за что удостоился шального удара в живот. Это Нико задел его, когда попятился и врезался спиной в фонарный столб.

– Как ты? – спросил Нико у Либби, не имея представления даже, о чем говорить с женщиной, возвращение которой поразило его подобно внезапному открытию третьего глаза или появлению новой октавы в певческом диапазоне. Либби согнулась пополам, цепляясь, чтобы не упасть, за левую руку Гидеона. За верхние две руки, если быть точным.

– Нормально, нормально. – Выглядела Либби далеко не нормально, однако этот комментарий Нико хватило ума оставить при себе. – Надо идти.

– Ты о другом говорила. Терпит или прямо сейчас уладим? Ты хотела потолковать, нет? – напомнил Нико. Неловкость момента просто зашкаливала. У него в голове крутилось тысяч так восемь вопросов, но первым делом он отчего-то спросил: – Это Тристана?

– Чего? – Либби подняла на него затуманенный взгляд, утирая губы рукавом того, в чем Гидеон чуть раньше опознал мужской свитер.

– Ничего. Ты… ты из поместья? Была в доме? – Да, она явно прибыла оттуда, отличная дедукция, Нико. Соображалось тяжко, но так ведь он потратил много сил. И толика логики стала подвигом. Либби как-то странно взглянула на него, потом стрельнула глазами в сторону Гидеона. – О, так он в курсе, – объяснил ей Нико, и Либби скорчила в ответ усталую мину. – А что? Ну тебя, Роудс. На меня покушались, поэтому, думаю, мне можно было…

– Кто? – Она сосредоточенно прищурилась.

Нико пожал плечами.

– Пока рано делать выводы. – Ладно, как бы там ни было… – Поместье, – напомнил он. – Нам… может, туда вернуться? Или…

– Нет, пока не стоит. – Либби покачала головой, шумно сглотнула и поморщилась. – Твою мать, – пробубнила она, прикрывая губы ладонью. – Мне нужен кофе.

Нико толкнул Гидеона в грудь, заставив его попятиться в узкий переулок, а в следующий миг из-за угла показалась полицейская машина.

– Роудс, – сказал он, схватив Либби за локоть и увлекая ее за собой, – сильно сомневаюсь, что у нас есть время кофейничать…

– Заткнись. Просто идем, и все. Туда, где безопасно. – Она вырвалась и побежала… как только может бегать человек, у которого все мускулы свело судорогами, а за плечами остался скачок во времени на дистанцию в три десятка лет. – В Нью-Йорк, к тебе на квартиру.

– Ты аренду платил? – поинтересовался Нико у Гидеона, когда они кинулись следом за ней.

– Ну да, а как же? Я там живу, – ответил Гидеон.

– Ты настоящий мужик, – сказал Нико, и они заскользили по Парижу: странная троица, плывущая на облаке дыма. – Роудс, – запыхавшись, позвал Нико, когда они остановились и затесались для маскировки в толпу туристов, которая бурлила у портала близ Лувра. – С тобой точно все нормально?

Этот вопрос он повторит еще не раз за время возвращения в Нью-Йорк… где что-то странное творилось с Гранд-Централ. Портал, которым они обычно прибывали в город, закрыли из-за нарушения безопасности. Нико запоздало поймет, что это как-то связано с Каллумом, но тогда их перебросило на полицейский блокпост. Там пришлось сотворить небольшие чары иллюзии, а Гидеону пустить в дело все свое умение вести диалог. Впрочем, Либби и так явно не собиралась ничего говорить – до тех пор, пока они не убедятся, что хвоста нет.

Заговорила она – ну как заговорила, что-то бросила для отмазки, – лишь когда они переступили порог бывшей квартиры Нико (где он глубоко вдохнул доносившийся снизу бодрящий аромат алу-бхаджи[3], ощутил наконец, что все чары на своих местах и ничего в целом мире не сможет больше навредить ему, пусть по его следу и идут правительственные агенты).

Только спросив дважды, дома ли Макс (его не было), и сердито взглянув на полную тарелку хумуса, который Нико заставил съесть, Либби вроде как созрела для полноценного разговора.

– Тут наведены какие-нибудь чары?

Еще бы, до одури! Нико чуть не сдох, творя их, однако ни Либби, ни Гидеону знать этого не полагалось.

– Ага.

– Они точно устоят? – Либби красноречиво выгула брови, и как раз в этот момент с улицы донесся вой полицейской сирены. Впрочем, это же Манхэттен. Здесь такое не редкость.

– Обижаешь, Роудс, но вообще да.

– У нас проблема, – наконец объявила Либби, потом чуть нахмурилась, посмотрев на Гидеона, и шепотом продолжила: – С Обществом. С… условиями договора, – напустив туману, уточнила она, – которые мы, шестеро, не исполнили.

– Во-первых, Гидеон не глухой, – сказал Нико, но Гидеон очень учтиво сделал вид, будто не слышал этого замечания, – и, во‑вторых, ты о чем? Атлас сказал тебе что-то такое?

– Забудь про Атласа. – Она впилась зубами в ноготь большого пальца. – Не стоило ему доверять. – Она посмотрела в спину Гидеону, который, громко насвистывая, удалился в кухню.

Из уважения к ее заговорщицкому тону Нико подался ближе.

– Не стоило ему доверять, потому что?..

– Хотя бы потому, что он пытается уничтожить мир, – отрезала Либби. – И, похоже, именно для этого нас и завербовал. Мы должны устроить для него этакий конец света. Но я не о том хотела поговорить. – Она впилась было в ноготь, но тут же брезгливо одернула себя и обратилась к Нико: – У нас два выбора: убить кого-то из потока, пока архивы не убили нас, а это, по идее, может произойти в любой момент, либо же вернуться в особняк и остаться там. До тех пор, повторюсь, пока архивы не решат нас убить. Если прежде Атлас не уничтожит мир, – пробормотала она.

– Я… – С таким выбором Нико не был согласен в принципе. Он взглянул на Гидеона, который в это время что-то агрессивно мычал себе под нос. – Ты уверена? Ну насчет того, чтобы убить кого-то из наших? – Он-то позволил себе слабость уверовать в то, что они избавились от этого пункта, однако сей благостный самообман, кхм, похоже, закончился. Вот прямо сейчас. Все шестеро были живы и существовали в одной и той же вселенной, а это, подумал, размышляя над изложенным Либби раскладом, Нико, – большая проблема. В ретроспективе их предыдущее исполнение воли архивов – когда был устранен один из членов потока, пусть и исключительно по стечению обстоятельств, – выглядело пугающе неполноценным.

Нико не хотел признаваться самому себе, но весь прошлый год, пока он занимался самостоятельными изысканиями, что-то будто тянуло из него силы. Может, таким образом библиотека взимала обязательную плату со своих обитателей, или же то был результат неисполненных обязательств, но какой халявы он ждал? Даже теоретически ничего подобного тому, что они творили в стенах архивов, нельзя добиться без разрушения чего-то другого, притом в больших количествах.

У всего, чего они достигли благодаря членству в Обществе, была цена, и от внимания Нико де Вароны не укрылось, что кому-то в конце концов придется ее заплатить.

– Ну все может быть и не так, – сказала Либби таким тоном, будто повторяла сказку на ночь или особенно страшную ложь. – Мне это сказал Атлас, а ему верить нельзя. – Она взглянула на Нико в упор. – Но в данный момент я рисковать не хочу. А ты?

Нико не слушал ее, мысленно вернувшись к бессмысленному спору, который вел вроде бы с Рэйной несколько месяцев назад. Похоже, она уже тогда что-то подозревала. В груди гулко, будто стрельнувший вхолостую мотор, екнуло сердце. Видимо, Рэйна все знала, еще когда упрекнула Нико в том, что он не желает убивать никого ради сохранения ее – или собственной – жизни.

– Ну я… вряд ли, но…

– Кстати об Атласе. Ты, смотрю, не сильно встревожен. – Либби смотрела на него с нескрываемым раздражением. – Ты ведь понимаешь, что он попользовал нас, да? Ты четко расслышал, что мы были нужны ему для эксперимента, который буквально уничтожил бы вселенную?

– Да, Роудс, я тебя услышал… – А если бы она не перебила, он бы сделал замечание-другое, о том, как сладко снова слышать ее голос.

– И что, пустячок вроде конца света тебя ни капли не трогает? – Она начинала беситься. Довольно быстро, если учесть, сколько времени прошло с момента ее возвращения. Всего пара часиков, а она уже желает ему сдохнуть.

– Какого ответа ты ждала, Роудс? Да, ситуация далеко не идеальная. – Нико честно пытался угадать, что именно она хотела бы слышать. – Впрочем, – продолжил он и тут же понял, как сглупил, потому как мычание Гидеона с кухни приобрело предостерегающе лихорадочный тон, – вряд ли технически это можно назвать «попользовал». Он в любом случае должен был завербовать новых членов Общества, тебе так не кажется?

– Ты серьезно? – зашипела Либби, и у Нико даже стало теплей на душе.

– Ну…

Она еще даже не назвала деталей – если вообще знала о таковых (что вряд ли), хотя кто-кто, а уж Либби так первой придумала бы план спасения при малейшей и даже туманной угрозе катаклизма, – однако у Нико зрело чувство, будто ему точно известно, что именно на кону. Если только предыдущий год его жизни не был чередой на первый взгляд маловероятных совпадений, он точно понимал цель исследований Атласа: мультивселенная. Возможность существования множества миров, в доказательство которой и сам Нико весь бесконечный прошлый год вносил лепту.

А вообще, разве без апокалипсиса не доказать существование мультивселенной? Нико сверился с собственным моральным компасом – который, чего греха таить, работал не совсем так, как прежде, – но ответа не нашел. Только не к месту захотелось поспорить по этому поводу с Тристаном, Парисой или Рэйной. Да хоть бы и с Каллумом: его советы тоже не лишены своей прелести.

– Мне кажется, я знаю, о каком эксперименте ты говоришь. Он связан с многомирием, – объяснил наконец Нико, а Либби нахмурила брови, выражая скорее гнев, нежели смущение. – Но ведь Атлас просто стремится выяснить, под силу ли ему это, так? Это лишь эксперимент, а не кровавая борьба за вселенское главенство.

На краткое, никому больше не заметное мгновение Нико почудилось, что Либби знает более тонкие детали эксперимента, что она, возможно, задавалась теми же вопросами, и в ней пробудился точно такой же фундаментальный интерес. Нико хорошо ее знал – так же, как базовые законы движения, – и помнил, что в душе она академик, маниакально любопытный, решительно настроенный найти ответы на тьму своих вопросов. Об этом ее качестве Нико помнил прекрасно, поскольку сам разделял его. Как и Либби, его определило инстинктивное стремление понять тьму вещей, голод, глубоко коренившийся в них обоих изначально.

А в следующее мгновение Нико вдруг совершенно ясно и остро осознал: Либби Роудс в точности знает, чего так горячо и отчаянно добивается Атлас Блэйкли, и что она жаждет тех же ответов. Впрочем, ему могло и показаться.

Однако во взгляде Либби проявилась злость, и подозрения на время отступили.

– Варона, если затея Атласа как-то связана с многомирием, то это куда больше, чем просто эксперимент. Просто так мультивселенных не открывают.

– Ты уверена? – парировал он. – Ведь, как я помню, мы совершенно случайно создали червоточину, а еще черную дыру, а еще весь прошлый год я как бы между делом совершал Тристаноубийства…

– Смертоубийства! – крикнул с кухни Гидеон.

– Нет, я все заранее продумывал, – возразил Нико и снова обратился к Либби: – Так, ладно, погоди. Ты проделала весь этот путь, чтобы сообщить мне, будто Атлас – плохой дядька?

– Да не будто, он и есть злодей, – зашипела Либби. – И да, раз уж ты заговорил об этом, то я правда проделала такой путь именно ради этого. Именно за этим я весь прошлый год готовилась к тому, чтобы с риском для себя вернуться сюда. Это – единственная причина, по которой меня… – Она поджала губы, торопливо отведя взгляд, а значит, думала, не открыть ли некую мрачную правду, выставив заодно себя в неприглядном свете, но в последний момент передумала. – Забей.

Ну уж нет, такого ответа он не примет. Она не для того зашла так далеко, чтобы в последний момент съехать с темы. «Следующий ход, – с неповторимым самодовольством подумал Нико, – за мной».

– Причина, по которой тебя – что? – надавил он. – Похитил Эзра?

Либби резко вскинула голову.

– Кто тебе сказал?

Гидеон аж застыл на месте.

– М-м, Роудс? Прости, что говорю только сейчас, но я вообще-то не глупый, – ответил Нико, раздраженный тем, что, во‑первых, она задала этот вопрос, а во‑вторых, что приходится отвечать. – Или ты забыла, как я помог тебе сюда вернуться?

На этот счет, кстати, оставалась еще уйма вопросов, и с каждой минутой – ведь Либби не думала отвечать – их становилось все больше. Причем касались они не столько судьбы этого мира, сколько природы мира Либби, а следовательно, и мира Нико. Либби нервничала, суетилась, ей откровенно не помешало бы с месяцок отоспаться и восполнить баланс жидкостей. И вообще, мать учила Нико, что нельзя допрашивать даму, особенно если она пребывает в раздрае после того, как бежала из тюрьмы во времени. Поэтому Нико не поддался импульсу колоть ее дальше, хотя внутренний голос – у обладателя которого были песочные волосы и на редкость здравое суждение – настоятельно советовал продолжать.

– Роудс, – начал Нико, и ему показалось важным сказать (и пусть он потом сгорит со стыда): – Знаешь, я по тебе очень скучал.

Вот теперь ему удалось по-настоящему привлечь внимание Либби. Они посмотрели друг другу в глаза, и усталость постепенно сменилась чем-то похожим на тепло. Дружеское, искреннее. Неподдельное.

Открывшись, Нико гадал, кто же из них первым пойдет на попятную. Где-то на площадке четвертого этажа адский чихуахуа сеньоры Сантаны издал полный экзистенциальной тоски лай.

– Я думаю… – Либби шумно – не то от тоски, не то от страха – сглотнула. – Я думаю, нам надо выбрать второй вариант. Если ты готов к делу.

– Второй вариант? – Он не слушал ее, когда она говорила, или же слушал, но вполуха.

– Да. Тот, в котором мы продолжаем работать на благо архивов и никого не убиваем. – Внезапно Либби показалась ему изможденной и немного потерянной. Нико отметил: она больше не обдумывает возможность убить его или возможность того, что он убьет ее. Видимо, теперь их союзу ничего не грозило.

– Это сработает? – спросил Нико, который и правда в душе не знал ответа.

– Атлас протянул так долго потому, что держался вблизи архивов. Может… и нам повезет? – Либби пожала плечами. – Так мы хотя бы выиграем немного времени. Пока мы сами пользуемся библиотекой, не придется опасаться, что кто-то другой захватит мир. К тому же там, я думаю, будет безопасно. – Она вновь отвлеклась, глядя в окно, на полную жизни улицу, и будто высматривая там признаки грядущего рока. – Безопаснее, чем здесь.

Назревало нечто недоброе, и Нико это чувствовал. Либби Роудс много о чем недоговаривала; вряд ли все то, о чем она предпочла умолчать, было так же связано с миссией, как и причина, по которой она якобы к нему обратилась.

Нико гадал, в чем же состоит ее настоящий план и так ли это важно. Он не горел желанием возвращаться в дом, жадно пивший из него силы, но и куда податься еще, что делать, он тоже не знал. Весь прошлый год он отчаянно торопился вырваться из своей аристократической клетки, однако теперь, оказавшись за ее пределами, не понимал, чего вообще хочет. Может, в том-то и фокус, причина, по которой он не мог по-настоящему возненавидеть Атласа Блэйкли? По которой все еще испытывал не страх, а любопытство? Может, Атлас с самого начала знал, что без проекта, без цели Нико неполон. Без направления, без недоказанных теорий Нико не видел смысла жить и работать. Ну, ладно, обрел он силу, что дальше? В широком смысле Нико всегда плыл по течению, блуждая в потемках.

За исключением, разве что, одного момента.

Наконец наступил вечер, и солнце садилось за горизонт. За недолгий срок успело произойти очень многое: еще утром Нико собрал манатки и распрощался с Атласом Блэйкли, наставником, которого не признавал, и человеком, которому отчаянно хотел доверять. Но вот вернулась Либби, и Нико заново обрел некий фундаментальный кусок себя, а скоро он станет еще на день старше. Еще на день мудрее, на день ближе к концу.

Прямо не верилось, что солнце наконец-то садится. Нико заметил его блеск краешком глаза.

Ладно, мысленно обратился он к вселенной. Вперед, к множеству миров.

Ладно, послание получено.

– Чур, без Гидеона я никуда, – предупредил он.

* * *

Штаб-квартира Общества, куда Нико и Гидеон послушно явились тем утром, располагалась в том самом здании, в которое Нико, еще ни о чем не подозревая, пришел по приглашению Атласа Блэйкли два года назад, спустя всего несколько часов после выпуска из НУМИ. Либби оставили дома; после долгих уговоров и увещеваний она все-таки согласилась поспать на диване; по поводу моральной стороны этой диспозиции друзья со вкусом (и совершенно молча) поспорили, однако в конце концов победили более выразительные аргументы Нико в пользу надежности его крутых защитных чар. Только сейчас, вернувшись, Нико вспомнил этот глянцевый блеск мрамора и ощущение казенного благолепия, которое, впрочем, разительно отличалось от впечатления, неизменно производимого поместьем и его архивами. По сравнению с ними офис выглядел стерильным, на манер приемного покоя в больнице или банковского вестибюля.

Нико даже не вспоминал чувства смутного подозрения, будто его кидают, до того самого момента, когда завершилась его и Гидеона судьбоносная встреча со всемогущим директором логистики и снабжения Шэрон. Нико совсем не ее ожидал увидеть за безликой маской всеведущего Общества. Шэрон и правда обращалась с ним, как с назойливым ребенком, которого отправляют спать без десерта, – совсем как декан Брикенридж, – но бюрократический аппарат александрийцев больше напоминал антиутопическую колбасную фабрику.

Значит, вот что ждало его по достижении (предположительно) недостижимого? Вот что однажды заставило Гидеона спросить, кто именно платит по счетам за его пагубный стиль жизни? В заключение Шэрон спросила Нико о планах, будто карьерный консультант для хронических достигаторов.

– А выбор у меня есть? – устало поинтересовался Нико в ожидании, что ему укажут, куда пойти и кем стать.

– Да, – с плохо скрываемым презрением ответила Шэрон. – Да, мистер де Варона, именно это и дает членство в Александрийском обществе. То, что до конца жизни вы сможете выбирать это и все остальное.

Тут очевидно стоило ответить, мол, быть так называемым александрийцем значит не просто обладать свободой выбора, но еще следить, чтобы никто не тратил время без пользы для Общества. Фраза Шэрон стала… самое меньшее, откровением. Ее не волновало, создаст ли Нико новый мир, уничтожив этот. Ее беспокоило только то, чтобы Нико, наделенный поистине чудесной магией – незаменимой и несравненной, позволившей добиться немыслимого, недостижимого, – не шагнул с какого-нибудь балкона, поддавшись сладкому зову манящей бездны. Ведь тогда вложения не отобьются. Это будет непростительная трата ресурсов, которая не окупится. Придется заполнять кучу бумажек…

Итак, обещание было сдержано, надежда оправдалась, и на этом фоне меркло даже надменное и жутковатое сверкание мраморных вестибюлей. Взглянув на все это более проницательным взглядом Гидеона, Нико подумал, не стоило ли с самого начала задать побольше вопросов. Допустить мысль, что Общество, архивы и Атлас Блэйкли – это три разные, самостоятельные сущности, у каждой из которых собственные планы; что тайная организация, разумная библиотека и человек просто пользуются общими богатыми ресурсами, разделяя одно основное желание – заполучить нечто, неотъемлемо принадлежащее только Нико.

Не совершил ли он два года назад непоправимую ошибку, не оттолкнув руку Атласа Блэйкли и не спросив: давай-ка, брат, начистоту, что тебе от меня нужно?

Что тебе нужно от нас?

Нико со вздохом ударил локтем по кнопке вызова транспорта назад до Нью-Йорка и снова подумал: реально ли в одиночку уничтожить мир? На первый взгляд невыполнимо. И если честно, история знала много примеров, когда такое пытались осуществить. Не только мужчины, но и женщины. Равноправие, как-никак. Мир, в понимании Нико, уничтожить было не так уж и просто, по крайней мере в метафорическом смысле. Всякий раз после очередных выборов человечество как будто становилось на грани. Наверняка где-то в мире действует комендантский час, многим сходит с рук убийство или более страшные преступления; только-только кое-как восстановили озоновый слой… Быть может, мир и сам по себе день за днем умирает?

«Только не так, – устало ответила у него в голове Либби. – Мы с тобой разные, и Атлас знает об этом. Уверена, ты и сам в курсе».

В недрах земли возмущенно зарокотало, однако в мыслях Нико ответил Либби без высокомерия: «Если мы – разные, Роудс, то, наверное, и поступать можем по-разному. В конце концов, у нас есть выбор».

– Тебе не приходило в голову, что я могу просто не захотеть с тобой? – тихо спросил Гидеон, прервав его внутренний монолог, в котором он уже начинал откровенно показушничать.

Нико моргнул, прогоняя охватившие его на время грезы, и взглянул на друга. Он пока еще не понял, стоит ли волноваться из-за этого вопроса.

– Честно? Нет.

Гидеон невольно расхохотался.

– Верно. Конечно.

– Там и ты будешь в безопасности, – напомнил Нико, и это, очень кстати, было правдой. – Чары защиты от нелюдей в особняке я ставил лично. О матери тебе волноваться не придется.

Гидеон пожал плечами, но что он имел в виду, Нико не понял.

– А как же Макс?

– И верно, – отшутился Нико, – как он будет ренту платить?

По словам Гидеона, Макса вызвали к себе в летнюю резиденцию предки, а такое приглашение не отклоняют. Нико с Гидеоном старались вспоминать об этом пореже, однако все трое знали, что широко шагать – штаны порвешь, поэтому губу стоило закатать.

– Да ладно, мы же туда ненадолго.

– Ты, – покачав головой, уточнил Гидеон. – Ты – ненадолго. Это ты по условиям договора можешь свободно перемещаться туда и обратно. А вот мне придется сидеть под домашним арестом по условиям твоего Общества.

Хотелось возразить: «Я и сам, вообще-то, очень даже могу помереть, если надолго оставлю поместье, по крайней мере, так считает Либби. У меня больше договор о подряде, заключенный под давлением!» Но когда наконец открылись двери портала, Нико пристально, испытующе взглянул на Гидеона. Он искал в его глазах горечь или отвращение, но не нашел, как, впрочем, и ничего, что его поддержало бы.

– Хватит тебе впутываться в мои глупости, – сказал он в конце концов и вошел в кабину.

Гидеон опустил взгляд на карточку, которую все еще держал на ладони, словно раненую пташку. Очень знакомую карточку.

«Атлас Блэйкли, Хранитель».

– Или позволить им промыть тебе мозги? – спросил Нико, снова нажимая кнопку вокзала Гранд-Централ. Гидеону выдали те же инструкции, что и ему: в течение суток собрать вещи и явиться в поместье. Только справедливости ради Нико, как александрийца, ждали знания, власть и слава. Гидеона – нечто, больше похожее на программу защиты свидетелей, на должности архивариуса или лаборанта Атласа Блэйкли, с символическим окладом.

– Да что бы ты еще сделал? – вроде как искренне ответил Гидеон. – Но, как бы там ни было, ты нужен Либби, я уверен.

– Мы оба ей нужны, – поправил Нико.

Снова раздался звоночек. Кабина прибыла по назначению.

– Ты, – упрямо возразил Гидеон на фоне шума толпы у входа в устричный бар.

Солнце успело закатиться и вновь взойти, а Нико с Гидеоном так и не обсудили произошедшее накануне. Поначалу не хотели говорить об этом при Либби, но когда она уснула, засомневались в уместности диспута. Все еще грело изнутри приятное, похожее на легкое опьянение чувство, будто ты получил именно то, чего не хватало. Как если бы заказал пиццу, четко зная, что именно пицца придется кстати. Остался невысказанным лишь один вопрос: отлично, на сегодня сойдет, но захочешь ли ты пиццу завтра? И вот он обломал бы весь кайф. Ответить на него было, разумеется, невозможно.

Обычному человеку.

– Послушай, – заговорил Нико, покидая вокзал. Вчерашний инцидент с безопасностью замяли, и всем свидетелям магически стерли память. – В прошлый раз ты исчез для меня, потому что я не вписал тебя в свои закидоны. На этот раз я вписываю тебе насильно, потому что исчезать тебе не позволено. Усек?

– Думаю, следовало учесть немного больше нюансов, – заметил Гидеон и, стрельнув взглядом на камеры наблюдения, повел Нико менее приметным путем. – Например, ты собираешься узнать мое мнение? Или решать, что мне делать и куда идти? До самого конца моей жизни, сколько бы мне ни осталось.

– Я не говорил, что я альтруист. – Нико рискнул бросить взгляд на Гидеона. На ходу он барабанил пальцами по бедру, испытывая смесь страха (перед очередным покушением) и неловкости (от признания). – И, для протокола, ты сам сформулировал свое положение. И сам будешь виноват, если я все не так понял.

Нико подумал, а не зарывается ли он? Не делает ли именно то, что ему постоянно вменяла в укор Либби: бросается в омут с головой, совершенно не заботясь об остальных причастных? В общем-то, да, все именно так. Он это признавал, поскольку не был начисто лишен того, что позволяет замечать несовершенства и сомнительные грани собственной личности. И возможно, особенно жестоким казался его выбор действия – хотя того просто требовала реальность, – потому как этот самый выбор был крепко завязан на особенностях личных желаний Нико. Он настаивал, будто без Гидеона от мести архивов им не уйти, убеждал Либби, якобы магия Гидеона полезна, и в принципе не лгал. Само возвращение Либби доказывало исключительность ума и надежность Гидеона. Однако неприглядная сторона правды заключалась в том, что больше года Нико страдал сердечными муками и предпочел бы запереть Гидеона в стенах загородного английского поместья, лишь бы не повторять болезненный опыт.

Они молчали всю дорогу, пока не вернулись в свой квартал.

– Что ж, это последний мой день на свободе, – заметил Гидеон. – Чем займемся?

– Выпытаем у милашки Элизабет, какого хрена стало с Фаулером, – предложил Нико. – Может, сыграем в бери карту из колоды, если останется время.

Он искренне надеялся отшутиться. Хотя не был уверен, что прокатит, потому как уже не знал, какие теперь действуют правила. Его чувства напоминали экономику какой-нибудь страны в период мощной инфляции.

– Хорошо, – ответил Гидеон.

У подъезда Нико остановился, как обычно обходя выводок шпаны возле магазина у дома, и укоризненно уставился на Гидеона.

– Ты меня ненавидишь? – строго спросил он.

– Нет.

– Должен же ты испытывать хоть какие-то негативные чувства.

– Есть один момент, а то и два, – согласился Гидеон. – Тут и там.

– Ну и? Выкладывай. Te odio tanto[4]. Je te déteste tellement[5]. – У Нико вдруг перехватило горло. – Просто скажи.

В глазах Гидеона заплясали веселые огоньки.

– Говори, Гидеон. Я же знаю, ты хочешь…

– Ты знаешь, все норм. Можешь сказать. Я не против.

У Нико сжало в груди.

– Не против чего?

Гидеон посмотрел на него в упор. Он владел непростительным даром читать мысли, не будучи при этом телепатом, а потому Нико не знал, чем себя выдает.

– На самом деле ты хочешь вернуться туда, – подсказал Гидеон. – В то место, которое якобы ненавидишь, о чем говорил мне уже тысячу раз.

– Что, прямо так и говорил? Не сказал бы, что ненавижу его…

– Дело не только в доме. – Гидеон еще раз ненадолго присмотрелся к нему. – Ты хочешь, Нико, хочешь провернуть эксперимент, о котором вы с Либби говорить не желаете. Я знаю, мысленно ты уже приступил к вычислениям, это видно по тому, как ты обсуждаешь замысел, а ведь ты просто так, вполсилы ничего не делаешь. Либо занимаешься чем-то с полной отдачей, либо не занимаешься вовсе.

В голове у Нико тонко завыла сирена, сигнал об опасности, но он игнорировал его, как и прочие тревожные знаки, к которым вообще-то имел привычку прислушиваться. Руководствуясь тем, что в эгоистичном порыве посчитал верой, он отвернулся от предупредительных неоновых вспышек и направил корабль прямиком в бурю.

– Так ты… – Нико откашлялся. – Думаешь, не стоит пытаться?

Некоторое время Гидеон смотрел на него молча, и за это же время Нико успел перебрать в голове множество вариантов того, как все может пойти не так. Бесконечные, безграничные вычисления, которые он упростил ради понятной статистики: в девяноста восьми, если не в девяноста девяти случаях из ста все кончалось плохо.

Для обыкновенного человека.

– Нет, нет, конечно, – сказал наконец Гидеон. – Но даже если бы и думал, то если я тебе нужен, Николас… – Он пожал плечами. – Je suis à toi[6]. Я и мой истекающий срок жизни.

«Ты и твой истекающий срок, Гидеон, – они мои…»

– Ты уверен?

– Я знаю, кто ты. Знаю, как ты любишь. Особняки, поместья, идеи… Люди. Все это неважно. – Гидеон снова пожал плечами. – Что бы ты ни дал мне, этого хватит.

От негодования у Нико сжало горло.

– Все не так. При чем тут… Говоришь как об огрызках, объедках, но это куда больше. Понимаешь, о чем я? Это… оно куда… глубже, и для тебя я…

– Знаю, я же говорил, я все знаю, – рассмеялся Гидеон. – Или ты думал, что я, прожив с тобой так долго, не научусь понимать тебя?

– Я не знаю, но это не… с другими все как-то… – Нико засмущался, не хотел, чтобы на него так смотрели. – Гидеон, причина… все дело в тебе, – попытался он объяснить и тут же опустил руки. – Ты мой… талисман, не зна…

В этот миг он ощутил воздействие чужой магии. Страх того, что они так и не скажут друг другу заветных слов и Гидеон проживет жизнь, ничего не узнав, на время заставил Нико позабыть о том, что с недавних пор на него покушаются. Он слишком долго не озирался, расслабился. Зато сейчас зарычал, сделал резкий рывок и перехватил летящее в него заклятие, остановил едва заметное воздействие. Быстро осмотревшись, обнаружил источник – очередного убийцу, готового спустить курок. Он поджидал у подъезда. Новая немезида, подосланная Форумом – или кто там еще желал ему гибели из филантропических побуждений, – коварно облачилась грузчиком и складывала ящики с лапшой и горячими чипсами у крыльца любимого магазинчика Нико.

Он подавил яростный рык и мысленно обезвредил оружие. Это в теории. На практике же он просто обратил пушку вафельным рожком, а после взмахом руки перенес себя и Гидеона наверх, в квартиру, за искусно защищенную чарами дверь.

Вот, значит, какой теперь будет жизнь, мрачно думал Нико, если он отмахнется от предупреждений Либби и предпочтет остаться здесь. Придут за ним архивы или нет, он будет шарахаться от собственной тени, постоянно оглядываться, пытаясь рассмотреть, кого еще пустили по его следу. Ну что это за выбор? Нико станет жить как Гидеон – если у того вообще есть жизнь, с такой-то мамашей. Кстати, Эйлиф тоже нельзя списывать со счетов, несмотря ни на что. Она знает, где их искать. А если уж нельзя верить парням из магазина у дома, то какой смысл вообще хоть чем-нибудь заниматься?

Нико обернулся к Гидеону, чтобы поделиться с ним мыслями, совершенно забыв, о чем он говорил, когда его перебили.

– Что?

Гидеон смотрел на него с теплой светлой улыбкой.

– Гм? Ничего.

– Ничего?

– Ничего.

Нико смутно припомнил, что ему не дали признаться, и решил, что это Гидеон таким образом уходит от ответа. Нет, правда, хуже него на свете никого нет.

И лучше тоже.

– Болван, – в отчаянии произнес Нико, ухватив Гидеона за щеки и неловко, порывисто поцеловав его. – Гаденыш мелкий.

Гидеон выдохнул, и выдох этот был столь желанен и великолепен, что когда Нико наконец открыл глаза, то испытал подъем, от приторности которого его чуть не вырвало.

Кстати… Он огляделся в поисках королевы дурочек.

– Роудс, как и предсказывал кое-кто гениальный, я вновь вернулся со щитом, – объявил он, просовывая голову в гостиную. – Хоть ты и говорила, что это будет…

Однако на диване было пусто. Вместо Либби там лежала записка.

– …невозможно, – договорил Нико, подскакивая к аккуратно сложенному пледу и недовольно хватая послание.

Я уже сказала, что намерена сделать. С тобой или без тебя, мне все равно.

– Крутить мне яйца, – выругался Нико и, развернувшись, увидел, как Гидеон неспешно покачивает головой. – Ну что, пакуй вещи, Сэндмен. Я дико разозлюсь, если мы пропустим хренов гонг.

Тристан

Просто не верилось, что в кабинете Атласа Блэйкли – Хранителя Александрийских архивов, утраченных знаний, за которые тысячи людей готовы убивать, – есть стационарный, мать его, телефон. Аппарат в беспощадной своей абсурдности трезвонил, как бы напоминая: вот ты мнил себя всемогущим, согласился открыть портал в иной мир по приказу того, кто сделал чуть больше, чем просто намекнул, будто для взрослого мужчины ты представляешь собой печальное и вместе с тем жалкое зрелище. Ну не глупо ли, малыш? Не грусти, присядь и съешь лучше печенюшку.

Тристан, с чувством полноправного хозяина кабинета, которое усердно (но без фанатизма) попытался задавить в себе, взял трубку.

– Алло?

– Доктор Блэйкли, – произнес ясный мужской голос, – это Форд из отдела кадров. Простите за беспокойство, однако вы не ответили на последнее письмо. В курсе ли вы…

– Это не доктор Блэйкли, – перебил Тристан, раздраженный то ли самой мыслью о том, что приходится общаться с отделом кадров, то ли тем, что ему вообще звонят. Он уже год с лишним как оборвал связи с внешним миром, а те, с кем все же приходилось общаться, пытались по большому счету убить его.

Кстати, с каких пор Атлас – доктор? Или они все получили степень, просто Тристану, как обычно, никто не удосужился сообщить?

Он откашлялся и уточнил:

– Это Тристан Кейн, новый исследователь.

Повисла долгая пауза.

– Верно ли я понимаю, что мистер Эллери больше не работает на доктора Блэйкли?

– Да, мистер Эллери, – «загадочным образом куда-то исчез», – исполнил свои обязательства перед архивами.

– Ах, вот как, – раздраженно протянул собеседник; Тристан его прекрасно понимал. – Нужно будет внести соответствующие поправки. Об этом полагалось уведомить незамедлительно, но, видимо, у Хранителя было дел невпроворот. – Сарказм! Приятно узнать, что в отличие от Тристана есть еще люди, которые не мучают себя вопросами типа «а не совершил ли я ужасную ошибку, пустившись в очередные поиски смысла?» – Скажите, вам уж выдали всю необходимую документацию?

– Простите, так вы, значит, из отдела кадров? – рассеянно уточнил Тристан. Кадры – это ведь приказы, бланки, налоги и вычеты… Нечто из давнего сна или прошлой жизни. Тристану в голову не приходило, что в Обществе есть отдел, который заключает трудовые договоры, и что сам он, формально, сотрудник.

– Да, – ответил Форд таким тоном, будто Тристану полагалось без промедления сдохнуть, сделав им обоим огромное одолжение. Что тоже было понятно. – Доктор Блэйкли у себя?

– Сейчас нет. – Конечно же. – Ему, – Тристан скрежетнул зубами от унижения, – что-нибудь передать?

Оставалось надеяться, что Далтон не занимался подобными делами ежедневно, хотя, наверное, стоило заранее поинтересоваться, прежде чем необдуманно соглашаться на роль исследователя при том, кто склонен пропадать без объяснений.

– Это конфиденциально. – В голосе Форда угадывались скука и рассеянность. – Вы уверены, что он не может подойти к телефону?

– Сейчас он недоступен. И я не знаю точно, когда его ждать. – Неуловимый, Хранитель постоянно пребывал в движении, словно ртуть, о чем Тристан подозревал и в чем давно убедился. Однако в плане человеческих качеств встречались ему типы и похуже.

В кармане завибрировал мобильник. Тристан достал его, взглянул на сообщение и снова скрипнул зубами. Спрятал гаджет обратно.

– Можете спокойно оставить сообщение мне. Так или иначе я все узнаю.

Представителю отдела кадров потребовалось совсем немного времени для того, чтобы побороть в себе британскую приверженность протоколу.

– У нас новый кадр, – уступил наконец Форд. Победа, мрачно отметил про себя Тристан, чувствуя, как ускоряется пульс. – Архивариус.

– Архивариус? Здесь? – Он мысленно вздохнул, осознав, что констатирует очевидное. – В архивах?

– К архивам у него будет доступ уровня непосвященного, мистер… простите, как, вы сказали, вас зовут?

– Кейн. Тристан Кейн. Так он не посвященный?

– Оставляю это на ваше с доктором Блэйкли обсуждение. Если у него возникнут вопросы, прошу связаться с офисом.

– Но…

– Приятного вечера, мистер Кейн. – С этими словами Форд из отдела кадров повесил трубку. Наверное, еще и чопорно поджал губы.

Тристан вернул трубку на рычаг и нахмурился, а за дверью кабинета послышалась мягкая поступь.

– Кто звонил?

Обернувшись, Тристан увидел Либби. Она держала в руках кружку чая, одетая в плотные шерстяные носки, подвернутые у голых лодыжек, в его свитер и боксеры. Что стало с ее вещами, Тристан не знал. В свою комнату Либби пока не заглядывала, да и, похоже, не горела желанием туда возвращаться. Как будто заперла и забыла в ней предыдущую версию себя.

– Отдел кадров, – ответил Тристан, и Либби закатила глаза.

– Очень смешно. Так кто это?

– Я не шучу, это правда отдел кадров. Видимо, Александрийское общество не лишено приземленных элементов типичной корпорации.

Он отвернулся и уперся руками в крышку стола. Подождал, но Либби так и не приблизилась. В ней чувствовалась какая-то нервозность, пугающая непредсказуемость, но вместе с тем было ощущение, будто Либби не хочет, чтобы Тристан копался в этом.

– Боже, стоило ожидать, – раздраженно запыхтела она. Подобного он тоже не замечал за ней прежде, но причиной постоянной взвинченности считал себя. – Ты рассказал им про Атласа?

– Решил, что ты была бы против.

Она постояла в дверях еще некоторое время, а потом шагнула к нему. Опустила взгляд в пол.

– Ты знаешь, где все остальные?

– Знаю только, куда они вчера отправились. – Мобильник свинцовым грузом оттягивал карман. – Если им хватило сообразительности, они все уже скрылись.

– А как же Далтон?

– Думаю, он с Парисой.

Либби подняла на него взгляд.

– Ты говорил ей о моем возвращении?

Мог бы. Технически любой из них мог когда угодно поговорить с кем-то из остальных, даже с Рэйной, которая вроде не стремилась поддерживать связь, но и контактов не обрывала. Тристан даже не знал, что у нее есть телефон, пока она сама молча не вбила в его мобильник свой номер.

Как и стоило ожидать, именно Нико уговорил всех установить безопасную систему связи на пятерых.

– Идет охота, так что, если за нами еще и следят, потребуется надежный способ коммуникаций, – сказал он и пустился в дебри объяснений какой-то техномантской кроличьей норы, в которую сам сиганул в два пополуночи накануне.

– Ты знаешь, что почти все коммуникации осуществляются через один и тот же медитский сигнал? – Это включилась в разговор Париса, предположительно пытаясь подколоть Рэйну, которая мысленно отметила, что в техномантии электромагнитная энергия – это база.

– Некоторые медитские каналы принадлежат правительству, и это, само собой, проблема, а большинство частных сетей – в собственности «Эссекс» или «Нова», – заметил Нико и взглянул на Каллума, который отсалютовал ему гренком, – ну вот, короче, я типа и наладил нашу собственную.

Тем не менее возможность общаться с кем-то еще не означала желание делать это.

– Мы с Парисой… не больно-то разговариваем. – Тристан помассировал шею, не зная, как объяснить Либби, из-за чего между ними раскол, и стоит ли вообще объяснять, как естественно расходятся два человека, которых, кроме секса, ничего, в общем-то, не связывало. – Пока тебя не было, многое изменилось.

Блеск в глазах Либби чуть потускнел.

– Ну да, – сказала она и отвернулась. Потом молча вышла в коридор, словно бы внезапно вспомнив, что и не думала сюда заходить.

Тристан проводил ее взглядом, гадая, не стоит ли поговорить кое о чем. Нико напомнил бы, но Тристан – не Нико, чему он, среди прочего, был несказанно рад. По крайней мере, так он себе почти всегда говорил, хотя в моменты вроде этого злился на себя за импульсивное желание подумать, как поступил бы на его месте Нико.

Тристан снова достал из кармана мобильник и взглянул на экран, проверил последнее сообщение. В нем была фотография: пончик крупным планом на фоне узкой булыжной мостовой. Тристан вернулся к первому снимку из целой серии, которую ему в формате микроблога, отчета о ежедневных делах и образе жизни, с особым цинизмом начали присылать еще вчера.

На фото буйная шевелюра золотела на фоне туманного серого неба, а уголок невозможно идеального рта изгибался в усмешке. Слева виднелся знак, на котором поблекшей бронзой было написано «Виселичный холм», и темнел смазанный силуэт черного худи, – словно бы кто-то проходил мимо, когда наспех и небрежно делали снимок.

Это Каллум Нова снялся перед пабом, принадлежавшим папаше Тристана.

Тристан пристально смотрел на селфи – твою мать, селфи, ну надо же! – готовый нажать кнопку «Ответить». Потом все же решил поразмыслить, прикинуть, как лучше всего поступить. Стереть и забыть? Не прощать? Выбор, определенно, разумный. Тристан, конечно, придумал достойный ответ, и не один, но все они бледнели по сравнению с первым вариантом.

«Так вот, значит, каким все видят твой нос? Любопытно».

«Поздравляю, ты явно все еще мной одержим».

«Вот как открою мир, в котором ты не родился, а после вернусь в этот и кончу тебя. Lol».

Тристан шумно выдохнул и, сунув мобильник обратно в карман, быстрым шагом вышел из кабинета. Тихонько притворил дверь и, постепенно ускоряясь, поднялся по лестнице.

– Роудс?

Как он и думал, дверь в его комнату была приоткрыта. С порога он даже мельком разглядел внутри Либби. Это была не его прежняя спальня в западном крыле особняка, где он больше не жил. Там через восемь лет, когда прибудет очередной поток избранных, поселят кого-то другого: новички встанут там, где стоял Тристан, и им скажут то же, что говорили ему, – о том, какие все они необыкновенные.

Тристан перебрался в восточное крыло, в старую комнату Далтона. Она была просторнее, а в гостиной, по словам Атласа, до недавнего времени умещались горы книг, материала, собранного за десять лет исследований. Теперь же гостиная больше напоминала скелет, и Тристан задержался, всматриваясь в ее странную пустоту.

– Вообще-то я и не ждал, что он останется, – сказал ему накануне Атлас. – Но раз уж книг больше нет, то, определенно, Далтон ушел.

В голосе Атласа сквозило что-то похожее на усталость. Он производил впечатление человека разностороннего, разочарованного и, возможно, печального – в конце концов, они с Далтоном прожили в этом доме больше десяти лет, – однако Тристан чувствовал, что грани его личности не так уж противоречивы. Порою боль бывает проста и незамысловата: предательство – отстой; время съесть пудинг и эгоистичненько похандрить, прочувствовать поражение. Несомненно, великий Атлас Блэйкли знал вкус неудачи.

– Я думал, он вам нужен, – сказал тогда Тристан, бросив взгляд на Атласа. К тому, что Атласу Блэйкли можно в принципе доверять, он так и не привык. Однако в тот момент к месту пришлось бы сочувствие или нечто похожее. Доверяешь, не доверяешь, но прояви поддержу. Это важно, необходимо.

Сам вложил свою судьбу в руки Атласу Блэйкли. Теперь будь добр, следи, чтобы он их не опустил.

Похоже, и Атлас понимал это.

– Далтон и правда мне нужен. Однако у меня есть результаты его исследований, которые отчасти восполняют потерю, – устало объяснил он. – Я знаю, что ответ на мой вопрос: да. И таким образом, Далтон, возможно, вернется, – если мои подозрения касательно природы оправдаются. Полагаю, думать так – излишне оптимистично, но пока что на его счет я не ошибался.

– Не думаете, что у Парисы могут быть собственные виды на исследования Далтона? – Тристану не верилось, что она вместе с Далтоном бежала в закат ради чего-то меньшего, чем власть над миром. Она была далека от романтики и много раз сама давала это ясно понять. Если Париса Камали готовилась к решающей схватке, то не ради Далтона как мужчины. Возможно, нечто поистине соблазнительное мог предложить Далтон-академик?

– Полагаю, такую возможность отрицать нельзя, – с сухой иронией произнес Атлас. – Она куда умнее меня, однако мои познания чуточку шире.

– Будете ее искать?

Тристана поразила пустота во взгляде, которым посмотрел на него в то мгновение Атлас.

– Мне жаль, – задумчиво произнес он, вертя в голове некую невысказанную мысль. Возможно, оба они сознавали, что в конце концов Париса предаст их. – Если проведенное здесь время не научило тебя больше ничему, Тристан, то пусть так. Я не хотел, чтобы вас раскидало. Я всеми силами стремился это предотвратить.

– Чего же вы ожидали? – серьезно спросил Тристан. – Париса такая, какая есть. Этого ничто не изменит. А Каллум… – Он замолчал, прикинув, что лучше это предложение оставить недосказанным. – Если кто из нас и был предсказуем, так это Рэйна.

В ответ на это, вместо того чтобы горько посмеяться, Атлас с приторной жеманностью склонил голову набок.

– Я надеялся, что однажды все это вам пригодится. Исследования, дискуссии, бездна вашего потенциала, пребывание среди знаний внутри этих стен. Магия, на которую, как мне казалось, способен каждый из вас. Я думал, то, что вы вшестером создадите, будет иметь смысл, и оно… в конце концов все изменит. – Атлас покачал головой. – Моя вина, – тихо и серьезно закончил он. – Я ужасно ошибался.

– В чем именно? – Тристан шутил, зато Атлас был совершенно серьезен. Прошло мгновение, и не одно, прежде чем он хоть сколько-нибудь ясно посмотрел на Тристана.

– Я не уверен, – сказал Атлас. Он не жалел себя, хотя Тристан мог и ошибаться. – Я раз за разом прокручиваю в голове свои решения. Я соглашался на многое, что стоило отвергнуть. С другой стороны, когда это я мог остановиться?

Тристан не знал, что сказать, и, видя это, Атлас посмеялся.

– Не заморачивайся, Тристан. Это моя ошибка, но я твердо намерен ее исправить. – Он хотел было еще что-то добавить, но одернул себя, покачав головой, как бы беззаботно прогоняя некую здравую мысль.

Затем Атлас пусто и рассеянно улыбнулся. Покинул комнату, уйдя к себе в кабинет так, словно говорить больше было не о чем.

Однако Тристану не хватило. Он хотел продолжения разговора, а получил… изменения. Когда спустя несколько часов и минут после откровений Атласа он вошел в его кабинет, то почувствовал, будто ось планеты внезапно изменила наклон.

Тристан прогнал воспоминания, перешагнул порог своей комнаты и вопросительно посмотрел на Либби, которая так и сидела спиной к нему на кровати.

Еще несколько секунд она смотрела в пустоту, не оборачиваясь, потом сказала:

– Мне кажется, я убила уйму народа. Может, не сразу, может, и не самим взрывом, но люди умерли и продолжают умирать по сей день. А сколько их еще умрет в будущем? И сколько по моей вине?

Она говорила о взрыве, который вернул ее обратно, домой. Термоядерном взрыве, выбросе атомной энергии, пробившем червоточину во времени, который в одиночку вызвать могла только Либби Роудс. Тот, что корпорация «Уэссекс» пыталась воссоздать с 1990 года – года, в который упрятали Элизабет Роудс. Это о нем Тристан преподнес сведения – благодаря Парисе и, видимо, Рэйне – так, чтобы подтолкнуть Либби Роудс к действиям, немыслимым для ее прежней версии. У поколения, а то и нескольких проявились проблемы со здоровьем; радиация отравила почву, спровоцировала генетические аномалии, сократила продолжительность жизни и повысила смертность в регионе, где медицина перешла в частный сектор, и уже деньги решали, кому жить, а кому нет. Люди гибли – из-за Либби, из-за того, что Тристан сообщил ей, хотя далеко идущие последствия так и оставались голой догадкой. Гипотезами без доказательств.

Реальны же были ее веснушки, ее голос. Для Тристана они оставались реальны, даже когда она пропадала в прошлом, причем настолько, что он заранее одобрил любой ее выбор. Ее решение он заранее оправдал, без оговорок.

Однако то было прежде.

– Думаешь, я вошла в его кабинет, уже будучи убийцей? – тихо спросила Либби.

Тристан привалился плечом к косяку и подумал, не стоит ли утешить ее. К несчастью, оба они были слишком умны для столь банальных жестов. Хотелось позволить себе блаженство неведения. Стать немного глупее – примерно как месяц назад, когда он только нашел ее, дотянулся до нее сквозь время. Возможно, стоило передать ей иное послание.

– Ты винишь меня? – спросил он.

Либби только мельком обернулась, но в ее взгляде он прочел такое недоумение, словно бы одним только предположением, будто бы ее переживания хоть как-то связаны с ним, он совершил немыслимый грех.

– Я дал тебе повод так поступить, – объяснил Тристан, как бы заранее оправдываясь. – Если бы я обрисовал событие как-то иначе, не как свершившийся факт…

Либби почесала шею и наконец-то обернулась.

– Я бы все равно поступила так, а не иначе. В конце концов, у меня не осталось бы выбора. – Она покачала головой. – Ты лишь дал мне повод забить на последствия.

– Я хотел, чтобы ты вернулась, – невозмутимо напомнил Тристан и подошел к ней решительным шагом. Она застыла, но потом неохотно подвинулась, освобождая место. – И я тебе не лгал, – еще тише, гораздо тише произнес Тристан.

Либби сглотнула, и он приготовился, буквально глядя ей в рот, услышать то, что она скажет: попросит прощения, признает вину? Каково ей сейчас? Грустно? Или она исполнена сожаления? А может, – эгоистично думал он, – в ее душе пылает то же пламя, что и в его?

В конце концов, это к нему она пришла. Он шептал ей: «Все хорошо, Роудс, тебе больше ничего не грозит. Теперь все хорошо, Роудс, ты дома».

И еще он избавился от тела.

Теперь такое давались легко – благодаря Нико де Вароне. Благодаря тому, что весь прошлый год каждый инстинкт Тристана подвергался проверке, а совесть становилась гибче. Все, кто когда-либо дышал, смеялся, обманывал, предавал, превратились в пустые, безликие кванты, некий сплав мельчайших шажков к свободе в поступках. И Либби – после того, как пропала, пробегала где-то там, в поисках чего бы то ни было, – вернулась сюда, к нему. Встала на пороге комнаты, в которой он лежал один на кровати, а он, не спросив и не суля ничего, просто налил ей чаю. Уложил спать, а после отправил в душ. Смыть с себя сажу и пепел, которые теперь покрывали и его, как соучастника, подельника, которым он согласился стать без сомнений и колебаний.

Казалось бы, все легко и понятно. Разве нет? Тристан тосковал по Либби, и наконец-то она возвратилась. Куда уж проще? Но в чем-то Тристан прокололся. Либо когда не стал ничего у нее выпытывать (не то что Нико), либо намного, намного раньше, но он упустил момент. Атлас оказался прав: Тристан тоже совершил ужасную ошибку, он же мог и разобраться с ней. Либо исправить, либо принять. Промучившись с внутренними противоречиями и сомнениями, он не успел вовремя проявить свой фирменный пессимизм. Низменный импульс быть правым там, где ошибались другие, перестал казаться его привилегией. Тристан вручил Либби инструкции к действию, прописал исход, чиркнул спичкой и отошел. И пусть он связал свое будущее с Атласом, в своей вере он должен был укрепиться не меньше, чем Либби – в своей. Больше он не мог позволить себе роскошь сомнения.

Он подался ближе и убрал ей за ухо прядку волос. Либби чуть покраснела. Как прежде. И когда она обернулась, он погладил ее по щеке, коснулся кончиками пальцев ее губ.

В воздухе ощущался пульс, похожий на тиканье часового механизма, обратный отсчет до смутного и пока неизвестного события. Тристан снова погладил по щеке Либби, но она уверенно взяла его за руку. По ее взгляду Тристан сразу понял, что между ними, чего она хочет.

Ей даже не пришлось просить.

Остановить время было просто. Легко и естественно, как сказать, где у тебя в груди стучит сердце, где насосами работают легкие. Либби не видела, как он придает пространству вокруг новую форму, как мир изгибается, подчиненный его воле, а может, и их энергии, потому что теперь только она, эта искра между ними, и стала единственной движущей силой. Они уподобились звездам посреди бескрайнего неба, песчинкам в далекой пустыне, пылающим галактикам, отраженным в некоем кривом зеркале. Блику, вспышке на краю поля зрения – мелочи, последней не утратившей смысл.

Последнему, что еще оставалось.

Либби не видела того, что видел Тристан. Она заметила толику его возможностей, проблеск, похожий на сполохи вроде тех, под которыми он однажды ее отыскал. Но она чувствовала, как время тает, растворяется в их поцелуе сахарной ватой, словно недомолвки и ложь, – однако сама сила для нее по-прежнему оставалась непознанной. Эта магия была сродни ощущениям или, наверное, сну.

Может, поэтому он и не знал, как ей сказать. Убедить ее, Кассандру, видевшую падение Трои, что Атлас неким образом прав. Вместе они еще что-то да значат. Магия, которую они творят, наделена смыслом; то, чего они еще не создали, по-прежнему важно, а фундаментальная истина такова: просто придя в Общество – лишь переступив порог поместья, – они все молча, коллективно это признали.

Концы, начала – здесь все теряло значение, как бессмысленные, нереальные фрагменты вечного ответа, самого этернализма. Что есть время, если не с чего начать и негде завершить отсчет? Ничто. Или все, что так же ничего. На этот вопрос ответить был способен лишь Тристан, и не задать его он сейчас просто не мог.

По его воле они словно бы застыли в некой асане. Но вот наконец время вернулось, понеслось вскачь и замедлилось. Призвало его назад в этот мир, к той версии реальности, что ожила с бурным вздохом Либби. Противиться было уже невозможно. Только не близости, а тому, что в этом мире он чуть не лишился ее. Чуть… Почти… Но не совсем.

– Так сильно боишься за свою душу, Кейн? – пьяным голосом спросила Либби. Она упиралась ладонями в его грудь и смотрела как будто сквозь них, прямиком в его сердце, в самую его сущность.

Мгновение слишком затянулось. Нельзя было молчать или бездействовать, но то, что подавалось как шутка, ужалило ядовитым клыком.

– Даже близко не так, как должен бы.

Он снова ощущал вкус желания, от которого, как от танинов, вязало во рту. Он обхватил ладонями ее щеки и приподнял голову. С ее губ вместе с легчайшим вздохом беззвучно слетело его имя.

«Тристан…»

Ее застывший взгляд, сбивчивое дыхание. Неподвижное тело на полу комнаты. Немая сцена в кабинете Атласа Блэйкли. Это тело Тристан знал. Он не просил объяснений, не задавал вопросов, понимая: Либби пока не готова. Пока. Но однажды она все расскажет. Ей придется кому-то все рассказать, так пусть это будет он. Была ли она убийцей прежде, чем вошла в кабинет?

«Тристан, прошу, помоги мне».

Целуя Либби, он чувствовал ее нерешительность, трепет, то, как нужда в ней борется с присутствием страхов. Его поцелуи и ласки как бы шептали: доверься мне, – и Либби расслабилась. Она сдавалась, снимая защиту с каждым новым вздохом, уступала: «Я была твоей тогда. Я твоя и сейчас».

«Доверься мне».

Она повернула голову, вскользь целуя его.

– Тристан, – сказала она, все еще напряженно, и он почувствовал возможность. Узнал ее, будто услышав, как треск статики в воздухе, режущий слух минорный аккорд.

– Роудс, – хрипло произнес он, – скажи, почему ты вернулась ко мне?

О том, почему он бежала, спросить он не удосужился. Как раз это было ясно, тут он в объяснениях не нуждался. Ее руки были в крови, а теперь и его тоже. Раны еще не зажили и саднили. Предыдущую ночь вместе они провести не могли. Чувство вины не дало бы им разделить ложе.

Зато сейчас…

Она сглотнула, глядя ему в глаза.

– Ты знаешь почему.

Ее голос звучал так мило, так нежно и хрупко.

Так не пойдет.

– А ты скажи.

– Тристан, – вздохнула Либби. – Я хочу…

– Я знаю, чего ты хочешь, но это не ответ. – О, как сладка была эта мука, что терзала обоих. То, чему они столь бессмысленно сопротивлялись, что они так долго и отчаянно отрицали.

– Роудс, – прошептал Тристан, придвинувшись к ней, почти уловив ее вкус: он медленно, эссенцией вожделения растекался на языке. – А ты скажи.

– Я хотела тебя, – пробормотала Либби.

Он больше не мог выносить ожидания.

– Потому что…

– Ты меня знаешь. Ты меня видишь. – Слова звучали грубо, давались тяжело, а следом за ними был еще и многозначительный вздох, отягощенный невыполненным обещанием. – И еще потому, что я…

Он снова приподнял ей подбородок, а затем глубоко запустил пальцы в пряди волос.

– Да?

Взгляд ее подернулся пеленой задумчивости, но тут она посмотрела ему в глаза:

– Потому что… – Либби резко умолкла, словно зачарованная, потерянная. – Твою мать, Тристан, я…

Он слышал невысказанное признание. Вопреки всему чувствовал его вкус. Голова кружилась, земля уходила из-под ног. В груди ожило нечто, когда-то сломленное, и теперь оно рвало и метало. Еще слово – и он испытает восторг. Хватит вздоха, – и Тристана накроет всепоглощающей эйфорией.

Но вот уже когда мгновение натянулось тетивой лука, когда ожидание сделалось невыносимым, Тристан уступил.

Затаив дыхание, коснулся ее лица.

– Роудс…

Он вновь увидел ее, овеянную гневом, осененную облаком пепельных хлопьев и дыма. Яркий свет ее сменился тьмой.

Перед мысленным взором промелькнуло лицо Атласа. Его внезапный, тихий уход лег тяжким бременем.

«Я твердо намерен исправить эту ошибку…»

– Роудс…

«Скажи. Доверься мне. Что такого произошло вчера в кабинете?»

Этого вопроса Тристан пока не мог задать.

Ее поцелуй, ее прикосновение, они обжигали, они говорили о чем-то. О чем-то опасном, о каких-то последствиях. Тристан считал каждый вдох, свой и ее; отслеживал, словно ход часов.

Тик…

Так…

Тик…

Так…

– Тристан. – Она больше не шептала, и он уже не знал, чего ждать. – Тристан, я…

– Эгей, – внезапно долетело снизу, – засранец! Папочка дома! – И тут же, не к месту, вдогонку: – На здоровье.

Если и была между ними сейчас близость, то этот хрупкий пузырь лопнул. Погиб. Либби вновь заперлась, так глубоко ушла в себя, что хоть в узел завяжи пространство и пусти по его петлям время, достучаться до нее не получилось бы. Закрылся и сам Тристан.

– Да вы издеваетесь, – тихо проворчал он. – Не может быть…

– Может. – Либби плотно обхватила себя руками поперек груди. Утерянное мгновение казалось теперь нереальным. – Это Варона.

Париса

Париса Камали вошла в обильно украшенный теплой бронзой вестибюль изысканного манхэттенского отеля светящаяся от счастья и овеянная птичьими трелями. Где-то на Пятой авеню порхали жизнерадостно свиньи, а в аду (где именно – спросите у Атласа Блэйкли) установилась комфортная температура в двадцать градусов по Цельсию. Если конкретно, то по шкале недовольства Париса пребывала на той отметке, с которой обычно тесно связан голод или мужчины, не явившиеся на встречу в назначенное время. Парису расстраивало и то, и другое.

Ровно месяц назад она покинула стены поместья, принадлежащего Александрийскому обществу. Это же кошмар сколько времени, однако перед ней еще никто не стелился, не спешил преподнести чего-то, что хотя бы отдаленно (в ее представлении) соответствовало положенному призу. Наверное, именно поэтому, уловив в лобби присутствие трех или четырех весьма амбициозных киллеров, она почувствовала, как забурлила в жилах кровь. Настроение сменилось на близкое к сексуальному возбуждению.

В конце концов, она вела себя очень прилично. Воспитанно и тихо, учтиво затаившись в тени, почти не заставляя никого из спортивного интереса кричать, – а ведь именно в отсутствии такой сдержанности ее недавно и обвинили.

– Сами знаете, вам будет скучно. – На прощание Атлас Блэйкли попытался сразиться с ней на психологическом ринге. Это было за несколько дней до того, как Париса вышла через портал Общества в Осаке (вместо Рэйны Мори, реализуя стратегию активной защиты). Атлас перехватил ее в библиотеке на пути к саду, куда она направлялась в праздном настроении, ожидая, когда истечет оговоренный срок самостоятельного исследования. К тому времени – за два дня до ухода – она уже неделю как собрала чемоданы.

– На случай, если это ускользнуло от вашего внимания, то за стенами дома все по-прежнему, – учтиво напомнил Атлас. – Мир – все та же обитель разочарований, какой он был до того, как я привел вас сюда.

Слова он явно подобрал не случайно. С намеком на то, что Париса – одна из стада его избранных, а не человек свободной воли, значимый для организации (что было бы предпочтительней).

– Я вполне способна сама себя развлечь, – ответила Париса. – Или вы думали, что я вернусь во внешний мир, не придумав себе занятия поувлекательней?

Атлас тогда некоторое время помолчал, и Париса задумалась, не знает ли он уже, какую именно из его цацек она готовится свистнуть, словно гость, порывшийся в фамильном серебре. Догадался ли он, что Далтон планирует улизнуть вместе с ней, пускай она и настаивала на обратном?

Возможно.

– А вы в курсе, что я вполне способен вас отыскать, – пробормотал наконец Атлас.

– Как восхитительно, – ответила Париса, добавив галантно и с ядом: – Зато мне вас найти будет очень непросто. – Она обвела жестом руки стены дома, покинуть которые, если не с рабочей целью, то с личной уж точно, Атлас не мог. О чем они оба прекрасно помнили.

– Это не угроза, – сказал он. С Атласа Блэйкли сталось бы соврать открыто и в то же время буднично, как распорядиться насчет завтрака.

– Само собой, – согласилась Париса, и он выгнул бровь. – Вы не смогли найти Роудс, – уточнила она. – Или же источник вашей… проблемки. Эзру. Так, кажется, его имя? – Атлас, надо отдать ему должное, даже глазом не моргнул. – Уж простите, что не вострепетала.

– Вы все неверно поняли, мисс Камали. Это не угроза, но приглашение, – уточнил Атлас, как никогда лукаво склонив голову набок и тем скрывая нечто столь до смешного мелочное, что Париса сперва даже не определила, что именно. – В конце концов, если не надо больше бунтовать против меня, то чем вы займетесь? – спросил он. Насмешка, решила Париса. Это определенно насмешка. – Вот увидите, полгода – и вы снова окажетесь у моего порога.

В тот момент перед ее мысленным взором замелькала круговерть образов, похожих на дежавю. Чужие сладости в ящиках стола; драгоценности, которые ей даже не нравились; две чайные пары в кухонной мойке. Старый наскучивший спор, история, которую уже надоело выслушивать, неискренние извинения ради примирения. Она так и не поняла, из чьей все это головы – ее или Атласа.

– А вот это, – сказала Париса, с удивлением обнаружив, как сдавило сердце, – издевательство.

– Обещание, – возразил Атлас, и его губы изогнулись в улыбке, которая Парисе никогда не казалась симпатичной, ведь симпатичное, как и большинство вещей, есть ничто. – Очень скоро мы снова увидимся, мисс Камали. А до тех пор желаю всяческого удовлетворения. – Прощальное напутствие от Атласа Блэйкли больше напоминало брошенную в ноги перчатку. – К несчастью, вы слабо представляете себе, что это такое.

– Атлас, хочешь сказать, я не умею развлекаться? – Она тогда изобразила недоумение. – Это, знаешь ли, оскорбительно.

Это и правда было оскорбительно. Хотя в последние недели именно развлечений Парисе до обидного не хватало.

И вот сейчас, стоя в вестибюле отеля, где из динамиков над головой доносился проникновенный крунинг Сэма Кука[7], Париса, которая вела себя прилично и вроде как не скучала, внезапно ощутила острую потребность резко изменить ход событий.

– Darling, you send me, – тепло напевал Сэм, а сама она в это время тщательно осматривалась, с намерением получить капельку… как там сказал Атлас?

Ах да, удовлетворения.

Париса просканировала вестибюль, представив, что это поле битвы. О, Париса не была ни физиком, ни бойцом. В военном деле разбиралась не очень-то, зато имела склонность к театральности. А здесь такая сцена! Отель похорошел, когда его перестроили из электростанции домедитской эры, – избыточно просторного воплощения брутализма. Пышного архитектурного признания в любви позолоченному веку[8]. Обнаженные потолочные балки обрамляли сокровище его короны: бар, столь утонченно вырезанный из куска дерева и омытый сиянием самоподсвечивающейся латуни. Подлинную жемчужину, за которой хозяйничал бармен, непростительно ультрамодный и будто созданный для этого места. Вдоль зеркальной задней стенки, за отдернутыми черными шторками тянулись полки красного дерева; ненавязчивый свет отражался от сверкающей, словно каменья, достойной подборки спиртного. Величественная люстра под потолком при этом не выглядела устаревшей: спираль лампочек без плафонов напоминала застывшие слезы. Голые бетонные стены, затянутые бархатом, походили на своды пещеры. Они создавали эффект, будто весь отель находится глубоко под землей, как будто гости проводят в роскоши часы, не секунды.

Милая крипта. Для кого-то, кто наделен joie de vivre[9] слабее, чем Париса.

Уловив угрозу сзади, она соблазнительно повернула голову, чтобы разглядеть нападавшего. Первый киллер носил нарочито старомодный костюм коридорного; он как раз доставал из-за пазухи пистолет. Два, нет, три человека любовались ее грудью. Восхитительно. Париса прикинула, сколько еще потянуть мгновений, позволяя событиям идти своим чередом, и стоит ли портить платье из чистого шелка? Разрешена только химчистка, но хватит ли у нее на это времени?!

Нежное пение Сэма на мгновение отвлекло ее. Париса повернулась влево, заглянула в глаза портье (такой милашка, пялится на ее ножки).

– Будь умницей, пупсик, – снисходительно попросила она, одновременно вытянув руку в сторону коридорного, который мысленно уже целился ей в затылок. – Ускорь, пожалуйста, будь так любезен, – попросила она, имея в виду музыку. – О, – добавила, подумав, что момент напряженный: киллер нежно положил палец на спусковой крючок, – и погаси свет.

– Darling, you s…

S-send…

Darling, you s-send…

Свет в вестибюле погас, и в этот самый миг прогремел выстрел.

Грянули басы.

К огромному удовольствию Парисы крунинг Сэма совпал с тяжелым, электронным хип-хоп битом, рождая идеальный микс соула с фанком. Новое звучание оттенило пару испуганных криков и превратилось в сносную – к невероятному удовлетворению Парисы – танцевальную мелодию.

Огни, мигнув, зажглись снова. Париса скользнула влево, кивком приглашая коридорного. Тот в недоумении упрямо застыл на месте. Он не понимал, почему промазал. Да просто кто-то искусно провернул телепатический трюк. В баре с верхней полки хлестало шампанское, собираясь в искрящуюся лужицу на латунной стойке.

– Ладно тебе, – промурлыкала Париса, издалека поманив киллера пальчиком. – Не заставляй даму танцевать в одиночестве.

Коридорный нахмурился, когда ноги сами понесли его в пляс. Он неуклюже раскачивался в такт мелодии, а Париса в это время скользнула вправо, наслаждаясь тем, как отдается в груди ритм музыки.

Выстрел не спугнул только трех человек в вестибюле. Профессионалы, они даже не вздрогнули и тем самым выдали себя. Нетрудно было догадаться, что молоденькая женщина, нырнувшая под стул, и бизнесмен, который мало не обмочился под ручьем из шампанского, это просто пара случайных и невезучих свидетелей. Будет им кара вселенной, подумала Париса, за порочную связь под крышей столь впечатляющего памятника зодчеству.

Она только-только прочувствовала басы, когда второй киллер – бармен с завитыми усиками, которые придавали ему вид мультяшного денди, – выскочил из-за стойки и навел на нее пистолет. Париса, утомленная зажатостью прежнего танцевального партнера (странно, но, видимо, она ему просто не нравилась), в грациозном пируэте ушла влево. Не будь она столь хорошей танцовщицей, пуля, просвистевшая мимо, рассекла бы ей щеку. Париса непринужденно скомандовала: брось гадость, вот так, молодец, – и пистолет выпал у бармена из руки, очень кстати скользнув по полу в ее сторону. С изумительной гибкостью она прогнулась назад и подхватила оружие, а всего через мгновение коридорный, который только вырвался из транса на середине движения, пораженно рухнул к ее ногам.

– Наслаждайся видом, кто-то ведь должен, – сказала Париса и левой ногой припечатала его лицо к полированному бетонному полу. Затем, следуя мерному ритму басов, проскользнула под лезвием ножа в руке бармена.

Сильнее прижав коридорного к полу, схватила бармена за кончик галстука и поманила консьержа, который как раз закончил собирать винтовку (до того он прятал ее под стойкой).

– Darling, you thrill me, – слегка фальшиво пропела Париса и резко потянула за галстук. Вплотную прижалась к бармену бедрами, а в это время барабанной дробью парадного оркестра протараторила очередь. Жаль, но танго прервалось, и тогда Париса поднырнула под выпростанную руку бармена. Ощутила, как под ее каблуком наконец ломается с хрустом скула коридорного. А из прошитой предназначавшимися для нее пулями груди бармена в стойку, окропив латунь алым, ударили брызги горячей крови.

Женщина перестала орать. Видимо, сложила наконец два и два и дала деру. Портье лихорадочно пытался эвакуировать оставшихся гостей и персонал. «Пять звезд», – впечатленно подумала Париса. Сегодня приличное гостеприимство так редко встречается.

Раздалась новая очередь, и в баре упали бархатные занавески. Париса укрылась за одним из бетонных столбов и мысленно вздохнула: такая утрата. Право слово, большая жалость, когда пропадают подобранные с таким вкусом элементы декора. Безыскусное столкновение в лобби тем временем продолжало набирать обороты – а все благодаря консьержу с винтовкой, – и Париса решила, что капелька телепатического вмешательства не нарушит этикета и протоколов схватки. В конце концов, с автоматическим оружием против одного слабого, невооруженного человека – это нечестно. И вот она решила: пусть консьерж подумает над чем-то полезным, например над идеальным ядерным синтезом, а заодно, в качестве бонуса, поищет решение так называемой проблемы бездомных, имея в распоряжении то, что сегодня город выделяет на социальную помощь.

Найдя более тонкое применение его разуму, Париса, однако, от угрозы еще не избавилась. Коридорный, который на четвереньках отполз в сторону, спасаясь от беспорядочной пальбы, готовился вернуться в строй. Париса добавила в танец движения бедрами, а он, кое-как поднявшись с пола, набросился на нее – одновременно с четвертым киллером, замаскированным под ремонтника. Тот мудро предпочел не вмешиваться, пока коллеги используют огнестрел, зато сейчас достал из сумки разводной ключ и не глядя метнул его. Париса, не столько злая, сколько разочарованная, остановилась и подобрала нож. Бармен уже давно обронил его, занятый тем, что помирал дурной смертью. Париса обернулась, готовая всадить лезвие надвигающемуся ремонтнику между глаз, однако тот оказался ловчее прочих. Уклонился от ножа, ухватил Парису за руку и, рыча, припер ее к бетонной колонне.

Ударившись голой спиной о холодный камень, Париса зашипела одновременно удивленно и с раздражением. Ремонтник выбил нож у нее из руки, и тот, звеня о пол, отлетел далеко в сторону. Сказать, что этот киллер был тяжелей и сильнее Парисы, значило недооценить его. Ее словно держали стальные клещи, она задыхалась, а когда ей начали выкручивать руку, поняла, что надо действовать хладнокровнее. Хоть она и полагалась в бою на театральность, глупой отнюдь не была. Выяснять, на что еще способен этот мужчина, не хотела.

Плюнув ему в лицо, Париса приманила коридорного легким вмешательством в мысли. Коридорный сперва застыл, сопротивляясь, но быстро сдался под давлением ее воли. Кривясь и морщась, он как деревянный приблизился к ремонтнику сзади и тяжелым ботинком с силой ударил под колено. Ремонтник упал Парисе на ноги.

Та врезала ему коленом под челюсть так, что с хрустом запрокинулась голова. Кровь прилила к голове и застучала в ушах контрапунктом басам из динамиков. Когда же ремонтник рухнул, словно приговоренный у плахи, нож, сопротивляясь не меньше коридорного, скользнул к Парисе и сам прыгнул в руку. Она поморщилась, ненадолго испытав облегчение, что Нико не видит, насколько слаба ее физическая магия. Поняла вдруг: она не хотела бы упасть в его глазах, и нашла это, честно говоря, омерзительным.

Испытывая отвращение к самой себе, Париса ткнула ножом ремонтника под ключицу. Тот завалился набок, прямо на дорожку в стиле ар-деко, которой она так восхищалась. Дернулся и замер у прекрасного, залитого кровью бара.

Платье тоже пропало. Как жаль.

Двое есть, осталось еще двое. За стойкой один из киллеров, любитель пострелушек, все еще потел, мысленно борясь с муниципальным бюджетом. При этом в одной руке он отчаянно сжимал винтовку, словно ребенок игрушку. Тем временем коридорный стряхнул с себя манипулятивные чары. Один глаз у него заплыл, половина лица жутко распухла. Париса явно сломала ему скулу.

– С какой стати я должна дать тебе исцелиться? – спросила она коридорного. Пусть только кто-нибудь скажет, что она – задира.

– Пошла на хер, – презрительно бросил он ей, по крайней мере, так Париса поняла его слова, потому что говорил он не по-английски. Языка она не узнала, но значения это не имело. Купить можно любого. Судя по интонации следующей фразы, киллер назвал ее «сучкой». Впрочем, загоняться и уж тем более спорить Париса не собиралась.

– Ладно, повеселились, пора и честь знать, – грустно заметила она и нагнулась за ножом, торчавшим из пробитой шеи ремонтника. Голос Сэма Кука над головой постепенно стихал, уступая место неприятной тишине. У Парисы слегка звенело в ушах, немного тошнило. Приехали, первые звоночки мигрени. Еще даже не выпрямившись, Париса уловила промелькнувшую в голове коридорного мысль. Твою мать, какая разница, что у нее ягодицы Афродиты?! Она для него – ноль, просто цель, предмет, который можно использовать, трахнуть или убить.

Таков этот мир, напомнила она себе. Атлас был прав.

Внезапно происходящее показалось не таким уж и радужным.

Париса поднялась и полоснула ножом по шее коридорного – коротко и точно рассекла сонную артерию. Киллер пошатнулся и с глухим ударом грохнулся на пол. Париса перешагнула через него, бурно дыша, и тыльной стороной ладони убрала с потного лба прилипший локон волос. Затем прошла мимо неподвижного бармена к консьержу.

Тот все еще тонул в глубине размышлений. Вид у него был ошеломленный, когда Париса осторожно, если не сказать бережно, забрала у него автоматическую винтовку. Видимо, задачка про бюджет поистине стала для него наказанием.

– Позволь избавить тебя от мучений, – предложила Париса, слизнув кровь в уголке губ.

Она дала очередь почти в упор, и результат ошеломил ее. С другой стороны, следовало понимать, что такое оружие – не для ближнего боя.

* * *

Прошло несколько минут. Звоночек известил о том, что кабина лифта прибыла на нужный этаж. Париса вышла и остановилась у номера. Взявшись за ручку двери, наклонилась к сканеру сетчатки глаза (он-то, наверное, и привел сюда недавних гостей из вестибюля). Замок открылся. Дверь распахнулась, приглашая войти и окунуться в спокойную обстановку роскошного номера.

– Ты рано, – донесся голос из ванной. – Следует полагать, что дела в консульстве прошли успешно?

Дверь затворилась, и Париса вздохнула, чтобы унять нервы. Номера в отеле, как и вестибюль, создавались обладателем отменного вкуса, однако бирюзовый диван, столь метко подобранный к панелям красного дерева, за два дня успел исчезнуть под горой одежды. В обрамленном золотом зеркале ручной работы на стене Париса увидела, сколь жестоко обошлась с ее волосами влажность. Так же как и кровь четверых убитых ею человек.

– Что ты имеешь в виду под «успешно»? – спросила Париса. При виде оставшейся с завтрака выпечки у нее заурчало в животе: на столе, рядом с исписанной страницей блокнота одиноко лежало нетронутое шоколадное пирожное. Схватив его, Париса жадно принялась есть, а в этот момент из душа показался Далтон, окутанный манящими клубами пара.

На нем было только обернутое вокруг бедер полотенце. На груди еще поблескивали капельки пота, а зачесанные назад черные волосы подчеркивали по-королевски тонкие черты его лица.

В Далтоне по-прежнему странным образом уживалось сразу два человека: сплав его внутренней анимации, частичка амбиций, с силой упрятанная в телесную форму, а также тот обаятельный мужчина, на которого первоначально Париса и положила глаз. Его мысли нисколько не изменились с тех пор, как она в прошлом году влезла к нему в сознание: они состояли из обрывков идей, невразумительных и порой искаженных, как радиопередача со статикой и помехами. При этом на него все так же было приятно смотреть, хотя и наметились кое-какие мелкие изменения. Далтон порой забывал бриться и вообще уже не так педантично следил за своей внешностью. Заметки в блокноте становились все более путаными и неразборчивыми.

Далтон молча окинул взглядом испачканное в крови платье.

– Ты его убила? – с легкой усмешкой спросил он наконец.

Если бы… Но нет, вторая половина дня прошла совсем не по плану.

– Его не оказалось на месте, а я напоролась на неприятную компанию, – ответила Париса, слизывая с пальцев шоколад.

Далтон издал нечто похожее на укоризненное мычание.

– Кажется, я предлагал свои услуги сопровождающего, – напомнил он.

– А я, кажется, говорила, что у меня талант вести переговоры, – ответила Париса. Снова бросила взгляд на заметки и указала на них: – Раскрыл еще одну тайну вселенной, пока меня не было?

Мысли Далтона всколыхнулись под стать ее, она просеяла что смогла, остальное заблокировала. Подоспели новые симптомы приближающейся мигрени.

– Ничего срочного, – сказал Далтон, приближаясь и поддевая пальцем бретельку ее платья. Такой легкий, как перышко или осенняя паутинка, намек. – Это теперь наша проблема? – спросил он, подразумевая тела внизу.

– Я повешу на двери табличку «Не беспокоить». Но местный персонал, кажется, не обременен предрассудками.

Да, надо скорее сматываться, но Далтон, видимо, просек, что нет нужды поднимать эту тему.

– Ты бы хотела поговорить об этом?

– Да что тут добавить? Нотазая в консульстве не оказалось, а на меня покушалась еще одна группа убийц. – Далтон нежно, как бы сочувственно положил руки ей на бедра и, скользя ладонями по гладкому шелку, поцеловал Парису в ямочку на шее. – Но мне нисколько не скучно, – добавила она с напускным весельем. – Что бы там ни пророчествовал Атлас Блэйкли.

Не прерывая поцелуя, Далтон посмеялся, а Париса позволила себе еще кусочек пирожного.

– Кстати, это кое о чем напомнило мне. Пока тебя не было, прислали очередное приглашение, – сообщил Далтон, ненадолго отстранившись и взяв с края незаправленной кровати белую карточку.

Рядом с откинутым в сторону одеялом лежало нижнее белье, а чуть в стороне, подобно бдительным теням, мятая рубашка и непарные гольфы. Внезапно Парису, к ее огромному неудовольствию, охватило острое желание прибраться. Она предпочла не обращать на него внимания и, роняя крошки, снова откусила от пирожного.

Парису вызывали уже третий раз, поэтому она заранее знала, что написано на почтовой карточке, которую Далтон держал у ее носа, зажав, словно щипчиками, длинными ловкими пальцами.

– А ведь он предупреждал, что отыщет меня, – пробормотала она себе под нос, даже не думая забирать приглашение.

Угадав намек, Далтон убрал его, однако выражение мальчишеского задора так и не сошло с его лица.

– Смею тебя заверить, это не дело рук Атласа, – сказал он. – И, если я верно понял, отвечать ты не намерена?

– А надо? – выгнула бровь Париса. – Ты убедил меня в том, что внутренняя корпоративная логистика Общества не стоит забот.

– На самом деле я сказал, что изнутри Общество столь же неповоротливо, как и любой правительственный орган. Но это не значит, что ты можешь полностью его игнорировать, ведь тебе потребуется доступ к архивам.

Париса снова скользнула взглядом по страничке блокнота, на которой не осталось пустого места: она вся была покрыта заметками о миротворении.

– Думаешь, они догадываются о нашем замысле?

– Нет. – До этого момента Далтон был собой прежним, однако тут он издал злобный смешок, незнакомый, как и выражение лица, которого Париса раньше не видела. – Уверяю, Париса, тебя вызывают в соответствии со стандартным протоколом. Обществу не хватит воображения, чтобы представить, будто ты можешь предпочесть им что-то иное.

– А вдруг это ловушка Атласа? Приманка?

Далтон пожал плечами.

– Общество и так отслеживает твой магический след, – невозмутимо напомнил он, легким взмахом карточки подтверждая то, о чем Париса подозревала вот уже два года. – Сомневаюсь, что Атлас стал бы искать тебя по корпоративным каналам. Это ведь какая бумажная волокита: отчеты, одобрение руководства… Что, – напомнил Далтон, – пойдет вразрез с десятилетними расчетами и уловками, призванными помочь ему сохранить должность и утаить природу своего исследования. Поверь, Атлас пока еще не отчаялся.

– И тем не менее… – отозвалась Париса, глядя ему в глаза; его мысли вновь завертелись вихрем.

Когда буря наконец успокоилась, губы Далтона сложились в улыбку.

– В какой-то момент – да, Атлас может прибегнуть к иным средствам вмешательства. Или попросту попытаться от тебя избавиться. Ты для него противник с уникальными способностями, и он это понимает.

– Не противник, – задумчиво поправила Париса. – Скорее уж Немезида. Я бы не сказала, что мы ведем одну игру. – Для Атласа эксперимент стал движущей силой, его целью. Он жил и дышал возможностью открыть мультивселенную, но Париса оказалась намного изобретательней.

– Думаю, со временем он изменил свои убеждения. – Далтон провел рукой по ее плечу, пальцем скользнув под бретельку. – Атлас прав, Париса: пока один из вас не избавиться от другого, никто своего не добьется. А ты бы с легкостью могла сменить его на посту Хранителя, – не первый раз предложил Далтон. – Совет правления – дело рутинное, и то, чем Атлас покорил их, ты сможешь воспроизвести куда как эффектнее. Архивы и их содержимое перейдет в твои руки, ты созовешь остальных, и эксперимент наконец-то начнется.

Далтон скользнул губами по ее щеке, к уху.

– Я создам для тебя новый мир, – сказал он не отрываясь. – Только скажи, Париса, и всё станет твоим.

Всё. Мужчины, которые пялились на ее грудь и стреляли ей в сердце.

Всё.

А цена – какой-то Хранитель, решивший использовать Парису.

Она вздрогнула, когда Далтон коснулся хлопьев запекшейся крови у нее на руках. От него пахло гостиничным шампунем, лосьоном с ароматом гардении. Поцелуй еще нес в себе легкий оттенок свежего кофе. Адреналин и голод заставляли ее сердце грохотать, словно выстрелы из автомата Калашникова.

– Очень соблазнительно. – Во рту пересохло. Нужно было сходить в душ, попить воды. А ведь голова еще даже не разболелась в полную силу. Париса не стала противиться, когда Далтон снял с нее платье, и выронила пирожное, когда он принялся ласкать ее грудь, опускаясь все ниже, к кружевному белью, плотно прилегавшему к бедрам и почти ничего не скрывавшему.

Он нежно раздвинул ей ноги и, припав губами к бедру, томно поднял глаза. Его полотенце куда-то запропастилось.

– Так ты настроен злодействовать? – Это должно было прозвучать беззаботно, но получилось слишком порывисто.

– Да, – по-королевски улыбнулся Далтон. – Ты и небольшая бойня – такое сочетание мне нравится.

Его разум гудел от сочетания несочетаемых вещей: власти и мягкости, покорности и контроля. Такое напряжение пугало, находиться рядом с Далтоном становилось опасно.

Париса чуть не выдохлась. После боя хотелось пить, все тело ныло, а в животе по-прежнему урчало от голода. Пора и правда было сниматься с места и удирать. Десять лет она тяжким трудом добивалась самостоятельности, так почему теперь Далтон Эллери казался ей необходимой и постоянной величиной жизни? Причин тому, наверное, несколько: чувство вины, вожделение, жажда мести. Он был любимой игрушкой Атласа Блэйкли; единственным его ключом к подлинной, значительной власти. Создателем и уничтожителем миров. С такими игроками недолго и пересмотреть свои взгляды на ближайшее окружение.

Ради одного только могущества Париса готова была признать аргументы Далтона и оставить примитивные попытки выжить – в пользу абсолютного мирового владычества, а вместе с ним, возможно, и долгожданной свободы. Настоящей, без которой немыслима жизнь.

Оставалось всего два препятствия. Первое: Париса не обладала нужными деталями для того, чтобы провести, как предлагал Далтон, эксперимент. Аниматор вызвал бы нечто; Тристан увидел бы еще что-то. Но по понятным даже студенту-психологу причинам Тристан служил Атласу столь же верно, как Далтон Парисе, а это создавало патовую ситуацию. Под вопросом была Либби, эта половинка их энергоресурсов. Нико, вторую половинку, она бы уговорила, но, опять же, он лишь половинка. Рэйна… сучка, мать ее так. Рэйна в лучшем случае помеха. Генератор, не принимающий своего естества, да к тому же непредсказуемый – из-за личной, нерациональной неприязни к Парисе. В этой гонке вооружений на пути к мультивселенной победить Атласа Блэйкли пришлось бы на поле политической и личностной битвы. Как раз в ее вкусе и по ее части.

Вторая проблема была намного важнее и вместе с тем тоньше – в том, что, формально, не создавало препятствий. Проще говоря, если Париса выиграет, то Атлас проиграет, и тогда все закончится. Перспектива победы, даже гарантированной, сулила в будущем пустоту, а заглядывать в нее Парисе очень не хотелось. Она боялась увидеть нечто фрейдистское. Или попросту скучное.

В своей победе Париса даже не сомневалась, однако по дороге ей скучать не придется. Список задач набежал такой, что к нему при всем желании нельзя было отнестись безответственно. Пунктов в нем хватало с избытком. Начать хотя бы с организаций, которые охотились на саму Парису и ее класс; взять тех же киллеров, заливающих ей кровью платья. И да, конечно же, Общество: оно обещало ей славу, но слово так до сих пор и не сдержало.

«Сперва работа, потом удовольствие», – вспомнила Париса, превозмогая стучащую боль в голове и впиваясь пальцами в волосы Далтона.

– Что будет, если я не отвечу? – спросила она, указав на карточку, брошенную на пол.

– Хочешь знать, как с тобой поступит Общество? – уточнил Далтон, скользя губами по изгибу ее бедра. Даже несмотря на головную боль, сегодня Париса чувствовала себя с ним спокойней. В принципе, это был знакомый ей Далтон, который в последнее время возвращался нечасто. Впрочем, напомнила себе Париса, так даже интересней.

– Думаю, они продолжат следовать протоколу. Наверное, меня и самого скоро пригласят на беседу. Лет десять назад уже вызывали. Как только просекут, что я больше не исследователь, вызовут снова.

Париса обдумала эту новость, вертя ее в голове так и этак.

– Что им от нас нужно?

– Все то, что обещали тебе. Богатство, власть, престиж. Или ты думала, что одна все это получишь? – Он поднял взгляд, не отрывая губ от ее белья, а рук – от икр. – Спросят, какие у тебя цели, свяжут с другими членами Общества, создадут привилегии, которые не могут украсть или купить. Если ты не определилась, чем думаешь заниматься, то тебя отошлют в другой отдел.

– В который?

Далтон пожал плечами и стянул с нее трусики, тогда как она кончиками пальцев провела по его шее, очертив бугорки позвонков.

– Так далеко я не заходил. Я сразу знал, чего хочу.

Либо так, либо это определил за него Атлас, блокировав какую-то часть разума, лишь бы добиться согласия. И впрямь они с Далтоном ведут разные игры.

– М-м. – Париса дала уронить себя на кровать, упала на скомканное одеяло. Выудила из-под бедра носок и бросила на пол, туда, где опустился на колени Далтон. – Может, тогда и не стоит отвечать на вызов? Он важен?

– Да. – Далтон вдруг захохотал, не поднимая головы. – Общество остается Обществом, только если его члены продолжают блюсти линию престижа. Тебе не позволено, – напомнил он, увлажнив губы, – оставаться середнячком.

– Могли бы быть дальновидней в защите инвестиций, – пробормотала Париса. Она все еще не выбралась из ямы собственного гнева, да и Далтон умело работал языком, однако сегодняшнее происшествие в гостиничном вестибюле стало не первой неурядицей. Когда месяц назад Париса с Далтоном только прибыли в Осаку, у каждого выхода их поджидали медиты, а тайная полиция дежурила в поездах; все они так упорно повторяли про себя имя Рэйны, что Париса приняла это за личное оскорбление. Теперь-то, конечно, некто – наверняка Нотазай, де-факто глава Форума, – подтянул нужные ресурсы и сообразил, что Рэйна не стала бы уходить слишком далеко от горячо любимых книг и возвращаться в Осаку, с которой ее ничто не связывает. Со временем покушения участились, и стало ясно, что охота началась по-настоящему.

После такого Париса вправе была рассчитывать на нечто более полезное, нежели почтовая карточка. Или же последние два года ничего не значили?

– Это ничем не отличается от инсценировки, – сказал Далтон, прерываясь и глядя ей в глаза. – Общество знает, что на вас покушаются, но за ваши жизнь не боится. Вы всегда будете опаснее самого опасного противника, какой только вздумает охотиться на вас. Опаснее всех, с кем столкнетесь. Они не станут тебя опекать. В лучшем случае используют тебя в надежде, что ты увлечешься и тебе станет не до искушения пойти против них. Ведь вы, мисс Камали, – заверил он ее, подкрепляя посулы движением языка, – опаснее всех в любом мире, включая этот.

Париса невольно вздрогнула и застонала, а Далтон многозначительно улыбнулся.

– Я и так скрылась, прихватив тебя, Далтон. Хватит уже флиртовать и отлижи наконец.

Далтон коротко посмеялся и исполнил ее повеление. Оргазм наступил быстро: головокружительный и такой сильный, что у Парисы свело бедра. Далтон снова хрипло посмеялся и, весело посмотрев на нее, размял ей мышцы.

– Хочешь?..

– Позже. – По телу отравой разливалась мышечная боль, а мигрень уже вовсю терзала голову. – Далтон, я вся в крови.

– Тебе идет, – сказал он.

– Разумеется, но это еще не значит, что такой наряд мне по нраву.

Завибрировал оставленный на комоде телефон. Как нельзя кстати. Париса со вздохом обернулась и взглянула на экран, потом с трудом приподнялась, но схватить телефон не успела – он уже замолчал.

– Кто-то важный? – кинул через плечо Далтон. Он к тому времени голышом направился к гардеробу за чистой рубашкой. Восхитительно, отметила про себя Париса, любуясь его попкой, трицепсами, ложбинками на задней поверхности бедер. Впечатление было, что в качестве исследователя он занимался далеко не одним только чтением. Даже их регулярные развлекушки не обеспечили бы ему такой замечательной атлетической формы.

– А кого ты считаешь важным? – хмыкнула Париса. Она уже два года как ни с кем не общалась. Ей даже телефон при себе носить было незачем. Однако чисто из логистических соображений она нажала иконку пропущенного вызова.

Неизвестный абонент.

По коже побежали мурашки. Не у всякого есть такой номер.

– Атлас, – тут же произнес Далтон. – Или натуралист. А ведь ты говорила, что можешь ее уломать.

На экране всплыло голосовое сообщение. Теперь, когда Париса села, головная боль только усилилась. Она слушала Далтона вполуха, а себя заставила не спешить с выводами.

– М-м.

– Пока тебя не было, физик прислал сообщение, – сказал Далтон. – Очередные теории о том, что архивы пытаются убить тебя. Наверное, его стоит проигнорировать. Лучше переключись на эмпата.

Париса хотела было нажать кнопку воспроизведения, но не решилась. Если это тот, о ком она подумала, то лучше, наверное, прослушать послание без посторонних. Она огляделась в поисках вещей и внезапно испытала раздражение при виде беспорядка. Полотенце Далтона так и лежало на полу. Darling, you thrill me.

В голове немилосердно стучало, и Париса взяла из мини-холодильника стеклянную бутылку воды. Отвинтила крышку и принялась пить прямо из горла.

– Ладно, – запоздало произнесла она. Возможно, это был совсем не тот, о ком она подумала.

Хотя Нико уверял, что его техномантская сеть защищенной связи надежна. Парисе очень не хотелось признаваться себе, но она доверяла ему, особенно когда он выкидывал нечто глупое и впечатляющее.

– Ладно – ты убьешь эмпата? – снова повеселев, уточнил Далтон. – Думаю, это избавило бы тебя от уймы проблем. Натуралист, похоже, выбрала его компанию из-за уступчивости, а не из-за магических талантов. Ты куда более сильный медит и могла бы завербовать ее для участия в эксперименте. Хотя ты вроде не питаешь любви к компромиссам.

– Я… – Париса оторвала задумчивый взгляд от экрана. Сердце колотилось так, будто она только что бежала. Будто она всю жизнь только и делала, что бежала и бежала. – Что?

Далтон присел рядом с ней, согрел плечо дыханием. Пришлось напомнить себе, что он, вообще-то, не видит, не слышит и не чувствует, как бешено стучит ее пульс или в какие дали унеслись ее мысли. Подобное телепатическое проникновение – это уже по ее части, и, к счастью, Париса не знала никого равного себе по силе.

Если не считать Атласа Блэйкли. Или Каллума Нову. Впрочем, ни одного из них рядом не было, так что пошли они.

– Значит, – заметил Далтон, – тебе и правда кто-то важен?

Парисе очень хотелось остаться в одиночестве.

– Я в душ.

Мгновение Далтон молчал. Казалось, он станет спорить или, что хуже, поддразнивать ее.

Однако он просто пожал плечами:

– Иди.

Париса скользнула в душевую и там, под шум воды, прослушала двухсекундное сообщение. А потом перезвонила.

Прошел один гудок. Второй.

– Алло?

– Насер. – Она прочистила горло. – Привет.

– Привет, любимая. Секунду, тут слишком шумно…

– Да ничего страшного. – Париса слегка приоткрыла дверь и выглянула в номер. Далтон валялся на кровати и щелкал пультом от телевизора. Пропустив мультики и сериалы, он на некоторое время задержался на одном из круглосуточных новостных каналов. На экране мелькнул знакомый силуэт гаагского здания суда; Париса присмотрелась к субтитрам: «Международный уголовный суд». Далтон не поймет и слова на фарси, но догадается, почему она в принципе на него перешла.

– Париса, – вновь зазвучал в трубке теплый голос Насера. – Прости, не ждал, что ты перезвонишь так быстро. Глупо было с моей стороны, – через мгновение добавил он, – звонить.

Париса не позволила сбить себя с толку.

– Который у тебя час? – Она пока еще не привыкла к восточному времени. Обычно она не удалялась дальше двух часовых поясов от Тегерана.

– Почти полночь. Просто общаюсь с партнерами перед утренним заседанием правления.

– Понятно. Бизнес процветает, значит? – спросила она, осматривая пол душевой, чтобы не поддаваться… нахлынувшим чувствам. Плитка была насыщенного оттенка фуксии. Интересный выбор. Необычный и очень живой цвет. Как кровь, пятна которой по-прежнему усеивали ее руки.

– Ты же меня знаешь, бизнес у меня всегда процветет. – Его голос звучал непринужденно и капельку сдержанно. Сама она, наверное, говорила так же. – Но ты ведь в курсе, я бы не стал звонить, чтобы просто поболтать о деньгах.

Париса не ответила, разглядывая кровь под ногтями. Прижав телефон к уху плечом, она подошла к раковине и потерла подушечку большого пальца.

Насер шумно откашлялся.

– Давно не получал от тебя весточки.

– Ты никогда их от меня не получаешь. Так уж повелось. – Она старалась говорить как ни в чем не бывало и поразилась тому, как легко получается. Будто бы это самый обычный звонок. Будто она каждый день счищает кровь с ногтей, одновременно любуясь дорогой плиткой пола. – Переходи уже к делу.

– Верно. – Короткая пауза. – У тебя неприятности? – спросил наконец Насер.

Париса взглянула на себя в зеркало и чуть не засмеялась, увидев кровь в волосах и на лбу. Как он узнал? Сами собой напросились логичные выводы, но они не понравились Парисе. Она даже думала соврать или не ответить вовсе. А может быть, сказать правду? Узнать, почему он спрашивает? К нему приходили? Кто это был?

Человек в твидовом костюме?

– Нас, ты ведь меня знаешь, – спокойно сказала Париса. – У меня всегда неприятности, но я справляюсь.

Она снова выглянула в щелку: в номере Далтон положил голову на сложенные руки. По ящику показывали процесс над каким-то диктатором, заливая для поднятия градуса зрителям в головы смесь правды и западного оппортунизма, приправленную расизмом и лицемерием. Парисе вдруг отчаянно захотелось вафель. И другого мира.

А еще у нее возникло чувство, что она знает, куда сегодня отправился Нотазай, самопровозглашенный поборник прав человека, вместо того чтобы встретиться с ней в чешском консульстве.

– У тебя точно все хорошо? – спросил Насер и, не дожидаясь ответа, добавил: – Я бы хотел повидаться, если можно.

Париса снова посмотрела на себя в зеркало, прикидывая, что случится, если она оставит кровь. Будут ли ее по-прежнему считать прекрасной? Возможно, да.

– В Париж не собираешься? – нерешительно спросила она, подталкивая Насера к мысли, будто она все еще там, где он ее бросил.

– Я приеду к тебе куда угодно, – ответил Насер.

Париса прикусила щеку изнутри, обдумывая предложение, и снова выглянула в щелку. Сюжет в новостях помог ей определиться с новым направлением, но это не значило, что нельзя сделать небольшой крюк по пути. Неволя, академическая, да и любая другая, закончилась. Теперь Париса вольна поступать как вздумается, быть кем захочет и там, где ей нужно. Это была свобода, завоеванная с большим трудом, которую Париса постоянно – если не считать этого момента – всеми силами старалась воспринимать как должное.

– Пожалуй, я тебя сама навещу. Знаешь, странное дело, – добавила Париса кокетливым тоном, который дался ей пугающе легко, – мне жутко хотелось бамии с тех пор, как…

– Нет, – твердо перебил Насер и тут же, смягчившись, уточнил: – Не сейчас. Прости, милая.

Должно быть, не ожидая такой резкости, Париса вздохнула слишком шумно, потому что Далтон оторвался от созерцания новостей – там какой-то идиот-американец рассуждал о выборах – и глянул в ее сторону. Париса отвернулась, поборов инстинктивное желание понизить голос, и прикрыла дверь ванной. Посмотрела в зеркало.

– Нас, ты беспокоишься за меня или за себя?

– Всегда думаю только о тебе. – Он продолжал говорить в приподнятом тоне. – Так ты по-прежнему в Париже? Можем встретиться в любом отеле, в каком захочешь. В самом пафосном.

Она оторвала взгляд от логотипа отеля на банном халате, ворохе роскошного турецкого хлопка, валявшегося на полу.

– Нет, не там.

– Значит, в кафе? В том самом, где мы виделись?

– Это было годы назад, Нас. Я даже не знаю, на месте ли оно.

– Я его помню. Найду.

Она подумывала отвертеться. Какое-то время казалось, что сказать «нет» будет просто.

– В котором часу?

– Может, в восемь утра? Устраивает?

– У тебя же заседание, нет?

– Да, ну теперь, значит, будет встреча с тобой. – Он ненадолго перешел на арабский и затараторил, веля кому-то там замолчать и выйти вон. Затем снова обратился к Парисе: – Eshgh[10]?

Она с трудом приняла это увещевание.

– Да?

– Мне пора. До утра, ладно?

– Нас. – Парисе вдруг стало холодно, и она скрестила на груди руки. Хотела задать вопрос, даже два, но потом решила опустить их. – Может, попозже? Скажем, в одиннадцать?

Немного помолчав, Насер ответил:

– Хорошо, значит, в одиннадцать. Только обещай, что придешь.

Париса моргнула. Потом еще.

– Ладно.

– Обещаешь?

– Да, Насер, обещаю.

– Я тебя люблю. Не отвечай так же, я распознаю ложь. – Он со смехом завершил вызов, а Париса осталась стоять посреди душевой, даже не сознавая, что до сих пор смотрит на свое отражение, но тут открылась дверь.

Далтон подошел сзади, обнял ее, и она отложила телефон на стойку.

– Я не знал, что ты поддерживаешь связь с мужем, – произнес он ей на ухо размеренным, терпеливым тоном, принадлежавшим той его версии, которая умела хранить секреты.

– Общаемся время от времени. – Париса взглянула на струи душа. – Сейчас я отмоюсь, а потом мы едем в Париж.

На лице Далтона вновь промелькнула тень юношеского задора. Он будто смеялся над Парисой.

– Мы же охотимся за Нотазаем, – вслух напомнил Далтон. – Несмотря на мои активные возражения, смею добавить.

Парису затрясло от раздражения.

– Значит, ты ничего не теряешь. Раз уж это пустая трата времени.

Далтон пожал плечами.

– Я не называл это тратой времени. Я лишь говорил, что Нотазай послужит твоим интересам не больше любого другого врага. У Форума нет того, что тебе на самом деле нужно, то есть архивов.

Внезапно разозлившись на себя, Париса вошла под струи воды. Бардак в номере, кровь на руках, время, которое потребуется на сборы… Как она могла быть такой беспечной? Прошло-то всего два года, а она уже забыла, что ей непозволительно устраивать беспорядок.

– Париса. – Далтон по-прежнему ждал от нее ответа. Она со вздохом потянулась за флаконом шампуня.

– Сегодня мне не надо искать Форум, Далтон. Я могу их найти где угодно и когда угодно. – Довольно скоро Нотазай прибудет в Нидерланды вербовать новых адептов. А если нет, то в конце концов он отправится назад в свою штаб-квартиру, и тогда же они с Далтоном вернутся в Лондон. – А захватывать архивы нет смысла, пока у нас на руках нет всех инструментов.

Аромат шампуня на время принес облегчение, однако Далтон заговорил снова:

– Ты его бросила.

– Что? – рассеянно спросила Париса.

– Ты его бросила, – повторил Далтон. – И вот опять послушно торопишься на его зов?

– Чей, Нотазая?

– Нет, мужа. – Далтон словно бы поддевал, и Париса некоторое время делала вид, будто не слышит его, молча намывая голову. Ее мутило. В висках снова застучало от боли. Дум. Дум.

Париса нанесла кондиционер по всей длине волос.

– Мы с Насером не разговариваем, – наконец ответила она, и если Далтон не понимал, что к чему, то ей все было очевидно. Насер бы не стал никуда ее звать, не будь дело очень, очень срочным.

Она намылила руки куском французского мыла, терла их, смывая кровь несостоявшихся убийц, пока вода у ног не приобрела нежный розоватый оттенок.

– Он причинил тебе боль, – напомнил Далтон, и Париса отстраненно заметила, что стиснула зубы.

– Я не говорила, что он…

Слова застряли у нее в горле. Она будто услышала голос Каллума: «Они причинил тебе боль?»

«Кто?»

«Все».

А потом голос Рэйны спросил: «Ты просто неспособна любить, да?»

И снова Далтон: «Мне все равно, все равно, кого ты любишь…»

– Все сложно, – пробормотала в конце концов Париса, перекрывая воду. Потом еще минуту стояла в тишине, окутанная клубами пара. Дверь ванной открылась и снова закрылась.

К тому времени, когда она вышла из душа, Далтона уже не было в номере. Париса вздохнула, как она сама себе сказала, с облегчением, затем зажгла яркие лампы над туалетным столиком.

Телефон куда-то пропал, но она предпочла пока об этом не думать.

Обтерлась полотенцем, поглядывая на себя в зеркало – там, где его не затянуло испариной. Не первый раз задалась вопросом, что она такое на самом деле? Что видят в ней остальные, что видит Далтон и убийцы, она уже знала: прекрасные черты, тонко выверенные пропорции, удачное совпадение данных, преодоленные слабости и несдержанность (только сегодня она позволила себе сладкое и пролила кровь).

А что видел Атлас?

Это уже не имело значения. В два быстрых движения Париса тряхнула волосами – взад-вперед, – запустила пальцы во влажные локоны, взбивая их и позволяя снова упасть каскадом естественного совершенства.

Почему Атлас ее выбрал?

И тут, подобно вселенской каре за нерациональную, бессмысленную рефлексию, в голове зазвучал ее собственный голос:

«Нас, разве я могла быть здесь счастлива? Женой быть не хотела, матерью становиться не собираюсь, а ты хочешь, чтобы я прожила всю жизнь в цепях лишь потому, что благодарна тебе за одну вещь, за один шанс…»

Париса взъерошила волосы. Сделала пробор на одну сторону, потом на другую; и так и так было отлично.

«…мне надоело быть благодарной! Надоело пытаться подстроиться под эту семью, этого бога, эту жизнь. Надоело быть маленькой, я выросла, я уже не тот человек, которого ты спасал, и я уже даже не знаю, кто я…»

Она надула губы и начала приводить себя в порядок. Ущипнула щеку, глядя, как проходит покраснение.

«…я хочу больше, намного больше…»

С помощью бальзама придала губам чувственности, с помощью туши сделала глаза выразительней. С другим лицом она стала другим человеком.

«…я жить хочу, Нас! просто дай мне жить!»

Какой смысл заново переживать свое прошлое? Она гонялась за невидимым воздаянием, боролась за власть, искала новые инструменты контроля. Уж если она самый опасный человек в этом и прочих мирах, ей должно быть совсем, совсем не до мыслей о том, как она стала такой легкой добычей для Атласа Блэйкли, человека, искавшего оружие лишь для того, чтобы создать для себя сносный мир. Зато теперь…

Теперь она думала о Насере. Как будто то, какой она была десять с лишним лет назад, имело хоть какое-то значение.

«Всего лишь по часику, время от времени, о большем и не прошу. Знаю, знаю, в своих мыслях я прошу куда больше, но так нечестно, ведь важно именно то, что я показываю тебе, нет? Возможно, когда-нибудь ты поймешь, какая разница между тем, что человек думает и кем он выбирает быть…»

В зеркале мелькнул проблеск чего-то. Краткая, подозрительная вспышка посреди безмятежной озерной глади ее отражения, картины неизменной красоты, изящества, в которое Париса облачалась без труда. Забыв о внутреннем монологе, отпустив его, она подалась вперед.

«Когда-нибудь эта картина изменится, eshgh, и тогда, я надеюсь, ты увидишь меня в ином, мягком свете…»

– Париса?

Далтон привалился плечом к дверной раме ванной. В левой руке у него было ее платье, в правой – телефон.

– Меня не волнует то, что ты собираешься встретиться с бывшим муж… Прости, с Насером. Хочешь, буду называть его по имени. Думаю, тебе так и так придется с ним встретиться, ведь если сведения о нем нашло Общество, то найдет и Форум. И Атлас. Вообще любой, кто желает тебе смерти. – Сделав еще паузу, Далтон положил ее телефон на стойку в ванной. – Физику я тоже за тебя ответил. Подумал, тебе надо знать, какие у него планы относительно архивов или чем Атлас занимается в доме. Он заполучит обоих физиков, если только ты не перевербуешь хотя бы одного из них.

Париса не ответила, и он нахмурился.

– В чем дело?

Посмотрел, как она перебирает свои густые волосы.

– Я… – Париса не знала, смеяться ей или плакать. – Нашла у себя седой волос.

– И?

Смеяться, определенно смеяться. И Париса рассмеялась, но как-то горько и громко. Непривлекательно, как эгоистичная женщина. Страшно, как женщина с амбициями. Как та, которая наказала хорошего мужчину за то, что он – не тот самый, которая убежала, ведь оставаться было слишком скучно, больно и тяжело. Как женщина, которой приходится быть оружием, ведь ни на что иное она не способна.

– И ничего. – Она просто увидела, что лишается одной из своих привлекательных черт, что ее личность разваливается. Увидела первый признак того, как империя медленно, но верно, незримо обращается в прах. Ее настигла наконец судьба, заслуженная кара. В такой момент!

– Прости, – сказала Париса, повторив: – Ничего, это ничего. Что ты там говорил?

«… если сведения о нем нашло Общество, то найдет и Форум. И Атлас…»

Как ни печально, но подозрения подтвердились: если Насер знает, что у нее неприятности, это значит только одно. Он сам в беде.

Эгоистка. Она всегда была эгоисткой.

«Женой быть не хотела, матерью становиться не собираюсь».

И снова Рэйна, как всегда не вовремя: «Ты просто неспособна любить, да?»

Юная Париса, та, которой еще не коснулась рука увядания, завопила: «Я заслуживаю права выбирать, как мне любить!» – но эта Париса, вступающая в пору старости, прошептала: «Может, и нет, может, ты права. Возможно, мне это и впрямь не под силу, я просто не знаю, как это делается».

Очень вовремя в ее мыслях появился Атлас Блэйкли со словами: «Мир – все та же обитель разочарований, какой он был до того, как я привел вас сюда».

– Атлас, – нетерпеливо повторил Далтон. – И второй физик…

– Ты про Роудс? – Париса потянулась за платьем, которое он принес. Это был простой трикотаж. Париса легко скользнула в него и обернулась, убеждая себя в том, что все по-прежнему.

Подумаешь, седой волос. За ней гонятся убийцы, объявился муж, игра по-прежнему идет, а еще ее ждет множество миров и тяготит еще больше проступков. Однажды она умрет, либо сожалея о них, либо нет. И неважно, какого цвета будут ее волосы, хотят ли ее по-прежнему трахнуть, сможет ли она понять, где и почему у нее болит. Как и всех, ее с рождения ждет конец. А еще она знала, что вожделение – временно, что жизнь скоротечна, а любовь – ловушка.

И что ее красота – проклятье.

– Да, и она вернулась, а значит, Атлас вскоре заставит ее запустить эксперимент. Возможно. – Далтон по-прежнему глядел на нее с хмурым выражением лица. – Как-то ты странно выглядишь.

Париса покачала головой.

– Все хорошо. Просто… все дело в тщеславии. – В том, что все смертны, и только-то. – Ничто не вечно. Главное…

В голове будто бы гремел племенной барабан. Что-то шептало ей, словно призрак.

«Eshgh. Жизнь моя. Беги, если надо».

«Я просто жить хочу, Нас! Дай мне жить!»

Голос был тихий, но неумолчный. Он задавал вопрос, на который она не знала ответа.

Та ли это жизнь, за которой она гналась, или это очередная эскапада?

Впрочем, нет, некоторые голоса следовало задавить. Некоторые голоса не смолкнут до тех пор, пока она сама их не заткнет. Ведь если Париса стала той, кто научился сражаться за себя, кто предпочитал победу компромиссу, а силу – морали, если у нее руки в крови, то это лишь потому, что так и должно быть. Так того требовал мир. Она нуждалась в защите, давать которую никто не спешил. Вся надежда была на себя, пока мир продолжал таращиться на ее грудь и в то же время ни во что не ставил ее саму. Этот мир с радостью говорил ей, чего она стоит, а чего нет.

Так что же еще имело значение в этом мире? Только то, что она в нем самый опасный человек.

– Главное, – громче повторила Париса, – чтобы мы добрались до Роудс прежде Атласа. – Да, все именно так. Игру нельзя бросать. – Я поработаю с Роудс. Объясню все доступно: пусть Атлас и склонил на свою сторону Рэйну, без тебя ему никуда. – Точно. У Парисы на руках выигрышная карта, как обычно. – Ты – единственный, кому под силу спонтанное творение жизни, поэтому…

– Нет доказательств спонтанности.

– Что?

Мысли Далтона снова исказились, внося еще больше сумятицы в изможденный разум Парисы. Она слышала содержимое головы Далтона урывками: репортажи, заголовки… Нарезка из его размышлений… Выборы в Америке, Гаагский трибунал… Похоже, Далтон сносно владел арабским и понял отдельные слова из ее разговора с Насером, но фарси не знал точно и потому не уловил суть беседы.

– Но если ты правда хочешь отправиться…

– Да. – Она моргнула. – Да, поехали.

У портала в Гранд-Централ образовалась очередь. В такой толпе Париса могла ускользнуть от ловушек, если бы сосредоточилась, если бы собралась как следует. Пятнышко пота на пояснице, седой волосок в безупречной прическе – все это напоминало о том, что ни совершенство, ни вожделение тысяч финансистов, ежедневно кочующих из пригорода в город и обратно, не уберегут ее от смерти. Она появилась в парижском кафе на полчаса раньше срока. Проявила неподобающую поспешность, под стать неопрятным складкам на платье и следам крови на кончиках пальцев.

Впрочем, это было неважно.

Насер так и не пришел.

Шестерка Эзры

Первый

Хулиан

Хулиан Ривера тоже родился, когда Земля умирала. Точно так же, как все, фигли вы думали! Атлас Блэйкли никакой не особенный. Как и вы, если честно. Как Хулиан. Это была сентиментальная мысль, которую, слегка перефразировав, любила частенько и на разный манер употреблять abuela[11] Хулиана. Она была работягой, его abuela, и очень набожной, но не из страха, а именно из чувства веры. Жить вообще тяжко, mijo[12], вечно за что-то надо бороться. А ты ешь давай свой мофонго[13], пока не остыло.

Отец Хулиана был американцем, тут ему повезло, поскольку сальвадорская мать, вероятнее всего, гражданством США не обладала. Впрочем, об этом никто не говорил. А еще, похоже, мать была дерганой и пугливой, и он никак не мог толком избавиться от тех же качеств в себе, пускай даже проявлял свою внутреннюю паранойю таким образом, что белые представители молодежной преступности в шутку (и ошибочно, просто они вечно путали его с кем-то другим, чаще всего с Брайаном Эрнандесом[14], который дорос до игрока большой лиги) называли его самым жутким bandito на районе. Хулиан рос старшим из трех братьев, настоящим отморозком, ну или так он о себе думал, – пока не познакомился с одной девушкой. Отец у нее был просто кошмар, и вот он-то объяснил Хулиану, какой он на самом деле пиздюк.

– Побить любой дурак сможет, – сказал отец Дженни Новак Хулиану, который тогда как раз сломал руку (зато об кого!).

Еще Большой Ники Новак курил сигару, что позднее покажется Хулиану глупым, ведь на дворе были восьмидесятые, а не пятидесятые. Он, кстати, так и не узнал, есть ли где-то на свете Малыш Ники Новак.

– Знаешь, в чем суть, малец? – спросил Большой Ники. – Уметь заткнуть других, чтобы слушали тебя.

– Как? – спросил Хулиан. Хотелось казаться крутым и не задавать этого вопроса, но куда ему было.

В ответ Большой Ники швырнул ему двадцатку.

– Разгрузи вон тот ящик, – сказал он Хулиану, указав на упаковку газировки в углу магазина. – И не задавай вопросов.

Видимо, деньги должны были чему-то научить, и, возможно, будь в Хулиане поменьше религиозного рвения, он бы усвоил урок. Но вместо этого он запомнил, что у гангстера из Бронкса эксцентричный вкус в одежде, а еще – что работа важна.

В силу воспитания и детского окружения Хулиан не сразу выяснил свою магическую специализацию, однако сам дар раскрыл быстро. Просто в районе, где он рос, не было ничего связанного с криптографией, к тому же, слишком молодой, он знать не знал о машинном коде, а интернет его не заботил… до тех пор, пока у Новаков не появился компьютер. В то время, конечно, Хулиан куда охотнее лазил Дженни под майку, но вот уж когда он оказал услугу-другую патриарху семейства Новаков, тому стало ясно, что в руках у парня все работает как-то иначе и далеко не в силу его юности. Некто – наверное, сам отец Дженни – заплатил медитскому вербовщику, Хулиана нашли и изменили его жизненный путь, как раз когда мир топтался на пороге века техномантии. Вероятно, Большой Ники хотел повесить на Хулиана пожизненный долг, но шальная пуля во время посторонних разборок внесла свои коррективы.

Место в руководстве ЦРУ, как и прочие достижения Хулиана, было плодом древа, выросшего из одного крохотного зернышка. Семья обрадовалась, узнав, что он трудится на правительство, – значит, будут страховка и пенсия. Близким Хулиан говорил, будто бы работает криптографом, и они верили. Что им еще оставалось? Повышения следовали одно за другим: проджект-менеджер, глава отдела – сперва одного, потом другого и третьего, – председатель, директор и, наконец, место во главе стола семейства Перес, среди патриархов. Старейшинам клана это показалось естественным: будет преемник, которого они ждали с тех пор, как покинули Сан-Хуан. Поколение бабушки все еще верило в американскую мечту, хотя братья Хулиана давно выбросили ее из головы. Их не впечатлили строгий костюм, аккуратная стрижка и то, как Хулиан рублено произносит свою фамилию на новый, американизированный манер, типа как Джонс или Смит. Знаем, сказали они, на что ты, Хулиан, готов ради похвалы, чьи ботиночки лижешь.

Само собой, братья ничего не добились. И потом, они не знали про аборт Дженни, последний гвоздь в крышку злосчастного гроба, как не знали, на что Хулиан пошел во имя свободы, той самой, в которую они с бабушкой так истово верили. Ради чего они еще переехали?

Зато знал кое-кто другой, разумеется. Эзра Фаулер. Потому Хулиан и явился на встречу. Другое дело, что он пришел бы в любом случае. Не каждый день выпадает шанс вломиться в архивы Александрийского общества. Хулиан, может, и стал правительственным агентом, но он достаточно долго пробыл техномантом на службе Соединенных Штатов и усвоил: украсть можно что угодно, а некоторые тайны только и ждут того, чтобы их хакнули.

Недели три-четыре назад, правда, Эзра исчез, но это подвернулось даже кстати. Он слишком много знал о Хулиане, а дело можно было завершить и без него. Тем более попытки захвата посвященных александрийцев закончились неудачей. Эзра Фаулер облажался.

– Вон, вон тот. – Хулиан постучал по экрану, замерев при виде блондина в толпе у Гаагского трибунала. Рядом с ним молча шла, ссутулившись, азиатка. – Он искажает трансляцию. Вот здесь все видно. – Хулиан указал на программу, которую когда-то лично написал для определения магического выхлопа в медитских эфирах. Качеством они, ясно дело, были покруче традиционных HD.

Нотазай подался вперед, будто мог что-то сделать. Будто мог понять дело всей жизни Хулиана, однако тот помалкивал, уважая иерархию. Уважая принцип работы.

– Почему его не задержали на месте? – спросил Нотазай, разглядывая не кого-нибудь, а Каллума Нову. Ему, к слову, полагалось быть мертвым; второй минус на счет Эзры Фаулера. Третьего не простят, даже если ему хватит совести объявиться. – Судя по выхлопу, он использует невероятно сильную магию. Почему было не арестовать его?

– По двум причинам. Во-первых, эта сволочь – эмпат. Устроил бардак на вокзале Гранд-Централ, а ведь там задействовали целую команду морских котиков и даже русалку, будь она неладна. И во‑вторых, семья Нова это не просто империя, торгующая красотой. – Оригинальная корпорация «Нова» появилась еще во второй половине двадцатого века и весьма вовремя выкатила линейку клиентоориентированных косметических иллюзий, а после разрослась и стала доминировать в так называемой индустрии красоты и здоровья, онлайн-торговле стилем жизни, цифровом стриминге и популярных СМИ. Вышло так, что они владели теперь собственными каналами связи. – Все законно, если он действует по поручению корпорации, – объяснил Хулиан, бросив холодный взгляд на дочь Уэссекса, которая сидела рядом с Нотазаем. Уж она-то знала толк в корпоративных вмешательствах. – Этот суд получил широкую огласку, и Нова не единственные, кто увидел возможность завладеть множеством ушей и глаз. При наличии допуска это не сильно отличается от трансляции проплаченного контента в интернете или редактуры алгоритма собственной ленты новостей. Этого или схожего видеоряда, передаваемого по разнообразным каналам, включая тот, которым владеет и управляет конгломерат Нова. – Хулиан вызвал на экран публикацию, сравнив профиль блондина с неулыбчивым портретом единственного сына Димиса Новы. – Этот вонючий эмпат там и помаду может продавать сейчас.

– Однако вы сами все прекрасно знаете, – умиротворенно произнес Нотазай. Задавать уточняющие вопросы он, видимо, посчитал излишним, поэтому Хулиан сам ответил:

– Хотите, чтобы все видели, как вы допрашиваете Нову? В объективе двадцати крупнейших международных вещательных компаний? Нет, прежде чем делать такой ход, надо во всем убедиться. Пока нам известно, что эмпат влияет на толпу, охрану – на всех. Однако нельзя предвидеть, какого итога он добивается. Ясно лишь то, что для этого он пользуется магией. И…

Хулиан опустил взгляд на вибрирующий телефон.

– Прошу простить. – Он виновато кивнул остальным – Иден Уэссекс надула губы, как будто опаздывала на маникюр – и отошел принять вызов. – Ну?

– Он не пожелал сотрудничать, – мрачно проговорил агент. – Стал угрожать.

Нет, не сегодня, Хулиан и так уже вляпался.

– Только не говори, что вы…

– Выбора не оставалось, – перебил Смит; его рапорт больше напоминал оправдания. – При всем уважении, сэр, в той комнате было четыре хороших сотрудника. А это тип не то чтобы ангел.

Хулиан чуть не зарычал. Гнев делу не помощник, хотя все сложилось чрезвычайно неудачно. Даже хуже. Телепат либо испугается, либо встанет на тропу мести, а это вряд ли сыграет им на руку. Впрочем, она до сих пор не допускала ошибок, не была опрометчивой. Возможно, они с мужем были не так уж близки, и случившееся она сочтет удачным оборотом событий. Нет, Хулиан в этом сильно сомневался. Судя по записям, последний раз Париса Камали и ее супруг созванивались много лет назад, а ведь Насер Аслани единственный, с кем она провела дольше двух месяцев. По крайней мере, пока не пропала во чреве поместья и не перестала выходить на связь.

– Перешли мне запись, – спустя секунду, собравшись с мыслями, велел Смиту Хулиан. – Может, придумаем, как все разрулить. Еще и в выигрыше останемся. – Вдруг муж назвал ее как-нибудь унизительно. Вдруг он был готов сдаться, выдать ее местоположение. Вдруг… вдруг что-то да было.

Смит молчал очень долго и, наконец, произнес:

– Сэр, нам не хватило времени на…

Нет.

– Вашу мать, Смит. – Уму непостижимо. – Записи нет? Как, по-твоему, это будет выглядеть, когда все всплывет? – Хулиан выпятил челюсть, пытаясь соображать, но так ни до чего, кроме бесполезных выговоров, не додумался. – Он ведь не какой-то там прохожий с улицы, – зашипел он в трубку. – Это, сука, Насер Аслани, вице-президент крупнейшей медитской энергетической корпорации на Ближнем Востоке…

– Мы все уладим, сэр.

– Ни хрена ты не уладишь. Сам все сделаю. – Хулиан завершил вызов и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Жена была страстной поклонницей йоги и искренне верила в силу позитивных аффирмаций. Вот бы и у него в жизни все было так же просто, как у этой женщины, чью девичью фамилию носили два почивших ныне президента и один действующий сенатор.

Вдо-ох. Видео можно отредактировать. Вы-ыдох. Код постоянно глючит. И потом, не Хулиан прямо сейчас влияет на гражданских через медитский телеэфир. Злоумышленник тут не он. Это все происки Общества. Осталось найти доказательства, и судьба александрийцев решится. Никто не хочет жить в антиутопической симуляции, и вообще, все могло сложиться куда хуже. На месте Насера Аслани могли оказаться Нова или Уэссексы – жестокая и в равной степени чистая, сука, мать ее, правда жизни. Как и то, что если кто-нибудь, замешанный в деле Аслани, спалится, то пуэрториканец во втором поколении, скрупулезно подделавший бумаги жителя Майами, падет, а его подчиненный, выходец из Айдахо, Пол Смит с радостью примет внезапное повышение.

Хулиан родился в паршивом мире, как, впрочем, и все остальные. Вопрос в том, кто и что с этим делает. Хулиан пытался улучшить общество единственным доступным способом, поэтому вернулся в комнату и снова постучал по экрану, снимая с паузы запись с камеры наблюдения.

Каллум Нова взглянул прямо в объектив, и на его губах вспышкой от зажигалки мелькнула короткая улыбка.

– Есть доказательство того, что шестеро членов Общества вмешиваются в международную политику. Что дальше? Свободные и честные выборы? – с железобетонной уверенностью произнес Хулиан. – Если эмпат проделывает такое на виду у мировой общественности, то чем тогда остальные заняты за кулисами? Речь вполне может идти о вопиющем нарушении гражданских свобод. Разве это не интересно МИ-6 или даже Ли? – спросил он, запоздало вспомнив, что азиатка рядом с Новой – не китаянка, а японка.

Хулиан заметил на себе пристальный взгляд Нотазая. Даже слишком пристальный. Надо бы напустить радиопомех в комнате, чтобы избавиться от возможной прослушки. Просто на случай очередной неудачи, после которой Смит получит место и кабинет Хулиана, а сам Хулиан станет предостережением сотрудникам, нанятым по программе диверсификации. Смуглой и кратковременной, мать ее, вспышкой на карьерном радаре.

Если Нотазай и воспринял его молчание как проявление злости, то виду не подал. Просто пожал плечами и обменялся теплым взглядом с сидевшей рядом дочерью Уэссекса.

– Мы определенно можем оповестить их. Что до ситуации в Париже, – сказал Нотазай, желая, видимо, сменить тему, – то известно ли уже имя гражданского?

Кстати! Хулиан кликнул по досье «Феррер де Варона».

– Второй медит – это Гидеон Дрейк, – сказал он, открывая фотографию из студенческой газеты НУМИ, одну из немногих, которые удалось нарыть. – Есть приводы по молодости, в Канаде. Мои агенты в данный момент достают его дело из-под грифа «секретно». Однако меня посетила мысль, и я разослал фото нескольким информаторам. Оказалось, – произнес Хулиан, отрываясь от экрана ноутбука, – что Гидеон Дрейк – некто вроде вора-телепата. Проворачивает мелкие делишки на астральном плане, по крайней мере, занимался этим раньше. Есть шанс отыскать что-нибудь в его университетском деле, да только декан не идет нам навстречу. – Он пожал плечами. – Пока.

Нотазай дернул бровями.

– Вы уверены, что он телепат, а не странник?

Хулиан почувствовал, как Иден Уэссекс выпрямляется, тщательно скрывая любопытство, но тут у него снова зазвонил телефон. На этот раз его зам. Вот же сука…

– Есть разница? – спросил Хулиан, имея в виду «Меня это не ебет». Внятного ответа он явно бы не дождался. И ладно, нужно было разбираться с бардаком. С большим таким бардаком.

Хотите знать, каково это – обладать властью? Вот Хулиан не знал, ему не удалось почувствовать силу как следует, но он верил, что власть – это когда можешь позволить себе безалаберность и «забыть» сделать запись. Или когда Атлас Блэйкли, хитрый лис и неуловимый призрак, приветствует тебя у двери загородного особняка. Если Хулиан не ошибся в своих подозрениях, то разум архивов работает как некий алгоритм, а значит, если общаться с ним на правильном языке, то можно получить ответы на любые вопросы. Например, есть ли рай? Какого объема ядерный арсенал столь очевидно скрывают Уэссекс и его дочь? Была бы у его детей улыбка Дженни, отвези он ее в больницу, как она просила, а не отправь он ее туда в одиночку?

– Ладно, – сказал он собравшимся в комнате. – Берем пятерых.

Гидеон

Рано или поздно наступал момент высказывать опасения. Главное, не упустить его, а то потом высказывай, не высказывай – толку не будет. Получится пустое ворчание. Для Гидеона такой момент прошел с месяц назад. Он свой шанс упустил.

В теории.

– …короче, в общем, это архивы, тра-ля-ля, – сказал тогда Нико, завершая экскурсию по особняку Александрийского общества и закрывая за собой двери читального зала. – Знаю, тебе отказали в допуске, – добавил он, – но я всегда могу достать что-нибудь, только попроси. Или обращайся к Тристану. Он, конечно, та еще Падла, – пояснил он, закатив глаза (намекнул таким образом, что Падла – с большой буквы П), – но с него причитается за помощь в возвращении Роудс. Человек он исключительно деловой, долг выплатит. И тебе понравится Атлас. Наверное. Мне так кажется. – Он поморщился. – Если только ты, как и Роудс, не сочтешь его каким-нибудь там тираном. Тогда… А, ладно, проехали, тебе за него замуж не выходить и на него не работать. То есть ты как бы работаешь на него, но это уже мой косяк, не Атласа. Лишь бы Роудс и тут не оказалась права и мы не были частью его зловещего плана. Не знаю, короче, она сейчас не в лучшей форме. Может, ты с ней поговоришь? Стоит мне упомянуть, – он понизил голос, – Фаулера, как она делает такую мину, будто мне стоило заранее предупредить ее о шок-контенте. Да и потом, у тебя с ней общение, в принципе, ладится, поэтому…

Нико наконец замолчал, чтобы перевести дух, и обеспокоенно взглянул на Гидеона.

– Что скажешь? – настороженно спросил он.

Отличный вопрос. Что же Гидеон думал по этому поводу?

Конкретно в тот момент его мысли были вот о чем (именно в таком порядке):

С Либби Роудс что-то случилось. Ожидать этого стоило, учитывая пережитое ею за год, однако у Гидеона возникло стойкое ощущение, будто Нико то ли не может, то ли не желает замечать эти перемены. Он болтал с ней как ни в чем не бывало, отвечая на ее колкости своими. Его словно бы не смущало… нечто, а что именно, Гидеон пока не понял. Либби стала тише, но кто бы не стал после таких-то переживаний. Разгадка вертелась на языке, знакомая и в то же время смутная, неуловимая. В поисках ответа Гидеон чуть не сломал голову. Он словно тщился поймать полузабытый сон.

Тристан Кейн – тот самый исследователь, с которым Нико в прошлом связывали некие приключения, а в настоящем – какое-то вялое соперничество. Он был очередным кусочком масштабного аристократического пазла. Учтивый или просто воспитанный в британских традициях, Тристан соответствовал нарисованному Нико портрету. Его слова не вызывали подозрений, однако между ним и Либби ощущалось напряжение, сексуальное и требующее разрядки. Они словно боялись слишком сблизиться или чересчур отдалиться. Нико, похоже, заметил это и предупредил Гидеона, а значит, все могло обстоять иначе. Против Гидеона Тристан не имел ничего, но, видимо, лишь потому, что его присутствие не напрягало Либби. С другой стороны, Гидеон не напрягал вообще никого. Проблемы из-за него были только у…

А, вот оно что! Своим поведением Либби напоминала мать Гидеона, а ведь Эйлиф – преступница, да к тому же русалка. У нее напрочь отсутствовали качества, присущие друзьям Гидеона. Нет, чувство опасности мать у него не вызывала. Скорее, просто тревогу. Опасной ее находил Нико. Гидеон же прекрасно знал о недостатках Эйлиф – нарциссизме, забывчивости, легкой психопатичности, – однако воспринимал их как… рисунок чешуи на хвосте, а не зубы, как неотъемлемые черты ее характера, и обижался на них не более чем на зеркало. Просто Эйлиф брала все от своего главного актива, а именно от, кхм, зависимости. Ее сжигал нездоровый азарт. Плохо было то, что его подкрепляла эгоистичная жилка: любое пари казалось Эйлиф выгодным, если она видела хоть малейший шанс на победу. Когда Гидеон имел дело с матерью последний раз, пламя азарта горело в ней особенно ярко. Она держалась уверенней обычного. Значит, подошла к самому краю, была в отчаянии.

Либби, конечно же, не была игроком и, вернувшись, не казалась потерянной, не страдала от каких-то особенных переживаний. Взгляд ее не потускнел, но Гидеон видел в нем ту же искру, что и в глазах матери. Этот блеск говорил о том, что Либби пришла за чем-то и получит желаемое любой ценой.

Кстати, Эйлиф куда-то запропастилась. Порой отсутствие новостей – уже хорошие новости, но бывает и так, что это плохо, очень плохо. Гидеон пока не знал, о чем и думать. В обычных обстоятельствах он бы не волновался. В конце концов, дом защищали чары от нелюдей, и Нико был в них уверен. Однако в отличие от него Гидеон понимал: рано или поздно заговор против Общества заинтересует и Эйлиф. Если только это не она, такая изворотливая, стояла за покушениями. Впрочем, Гидеон еще надеялся на ее непричастность – право, не станет же она из корысти подвергать опасности жизнь сына или Нико, – но вдруг ей попросту не оставили выбора? Гидеон, может, и не питал неприязни к ее сути, однако дураком не был. Он лишь позволил себе оптимистичную надежду. Эйлиф вляпалась как никогда, бормотала что-то про сны, уникальные токены и долги.

Кстати про оптимизм. Гидеон не знал, как относиться к Атласу Блэйкли. Нико наивно ему доверял, Тристан его чуть ли не боготворил, а Либби старалась не говорить о нем, изредка выдавая предупреждения о том, что Атлас способен уничтожить мир. Гидеону они казались риторическими. На что вообще Либби намекала?

Однако по-настоящему Гидеона занимало кое-что иное, насущное, хотя вопрос нельзя было сформулировать совсем примитивно, например: где Атлас Блэйкли? Над этим тоже стоило поразмыслить, но Нико, казалось, не переживает из-за отсутствия в доме Хранителя. Само по себе оно и правда не вызывало никаких подозрений, да и Гидеон, стоило признать, не понимал роли Хранителя… Как и руководство Общества, что явно было не в порядке вещей. Натуральная безалаберность. Ладно бы речь шла о каком-нибудь муниципалитете, которому вечно не хватает средств, так ведь Гидеону прямо сказали, что за ними следят. Если бы он сбежал, его бы перехватили. Перехватили бы и Атласа Блэйкли, но человеку его ранга вряд ли пристало скрываться. Дело было в другом. И Тристан с Либби кое-что знали.

Еще мысли? Да. Если выход за пределы периметра хоть сколько-нибудь походил на вход, то Гидеона в его периодических приступах нарколепсии ждала скука смертная. Всякий раз, выскальзывая сознанием из тела, он будет торчать в той же клетке, в которой его встречал во время разлуки Нико. И еще: как в доме относятся к различным диетам? Гидеон страдал легкой формой непереносимости лактозы. Совсем уж от сыра не отказывался, но хотелось бы иметь выбор пошире и поразнообразней. А в поместьях вроде этого ему случалось бывать и прежде. Например, особняк Макса почти не уступал ни пышностью, ни размерами. Кстати, Макс в свое время чуть не пролетел с медитским статусом, о чем Нико не знал (или знал, но помалкивал). Магический выхлоп Макса как перевертыша был минимален, прямо на грани. Он сам еще где-то на середине второго курса по пьяни признался, что чуть не загремел в обычные колдуны, добавив при этом «Не парься». Просто семья Вулф сделала щедрое пожертвование в политический фонд муниципального реестра медитов. Ведь одно дело, когда твой сын – раздолбай и не желает делать карьеру у тебя в корпорации, и совсем другое, когда его магия – пшик.

Деньги – очередной вопрос, не дававший покоя. В чьих руках финансы Общества? Кто бы это ни был, он контролирует и само Общество (дергая за ниточки тут и там), а следовательно, и Нико. Однако друг об этом не задумывался, ведь у него в семье деньги водились, к их изобилию он привык. Поэтому и не видел, как они определяют поступки, как исподволь и неумолимо, куда верней философских учений и воскресной школы, решают, что правильно и что нет. Деньги – это дар, бремя, одно из мерил. Недавно Гидеон увидел во сне красноглазого человека с красным пером. Счетовода, который спрашивал о Принце. От него так и веяло угрозой и алчностью. Он был счетоводом, потому что деньги – это оружие, потому что должник принадлежал ему без остатка. Мать Гидеона не знала настоящей свободы. Вот о таких вещах Нико никогда не задумывался, за него о них беспокоился Гидеон. Видимо, неспроста в его понимании деньги были тесно связаны с несвободой.

Никто лучше Гидеона не понимал бедности, голода, страха. Причем не страха за свою жизнь – с ним-то Нико был прекрасно знаком (просто игнорировал опасность). Гидеон боялся за устоявшийся образ жизни. Боялся, что перемены уничтожат привычный мир, ведь тогда во всех отношениях не станет и самого мира. Нико знал, например, что можно купить душу, продать ее или выменять, даже не догадываясь, как это просто (не легко, но просто). И если не сегодня, то однажды это станет поводом для тревоги. Может быть, даже тут, в стенах поместья.

Кое-что об этом могли знать Атлас, а значит, и Тристан с Либби.

С Атласом Блэйкли, очевидно, что-то случилось, но, слыша стук копыт, Гидеон старался думать не о зебрах, а о конях. В конце концов, за посвященными Атласа Блэйкли охотились. Одного даже похитили, а красноречивое молчание, которым Либби отвечала на вопросы про Эзру Фаулера, оглушало. Атлас Блэйкли совершил некую страшную ошибку и скрывал ее от Общества, однако, что бы он там ни затеял, последние два человека, видевшие его, старательно отмалчивались. Что-то явно пошло не так, Атлас занимался чем-то важным, чего не стоило игнорировать.

Однако в итоге на вопрос Нико о том, что Гидеон думает по поводу Общества и архивов, к которым он отныне был привязан условиями договора, тот хотел бы ответить честно: «Я мотал срок и подольше, в тюрьмах похуже». В тюрьмах, где не было Нико, где тот не мог спонтанно, как бы между делом прижать Гидеона к рельефным эдвардианским обоям на стене какой-нибудь душной уединенной комнатушки, а ведь без этого пропадал всякий смысл существования.

В общем, да, возможно, Общество и правда – гадюшник, Либби не лжет, утверждая, будто бы им грозит конец света, а Нико, обычно такой любопытный, отказывается видеть, что на кону судьба мира. Или его ослепили заносчивость и амбиции. С другой стороны, если жизнь за пределами поместья – это лишь вопрос верной смерти, к которой ведет череда уступок общественным нормам, то, может, ну его? Пусть Атлас Блэйкли взрывает мир изнутри, если таков его план?

Собственно, поэтому Гидеон в конце концов ответил:

– Тут мило. Не мешало бы основательно протереть пыль.

Довольный, Нико улыбнулся шире. Как же просто было осчастливить его – что раньше, что сейчас. Это, несомненно, стоило усилий. Значит, он хочет провести безумный эксперимент с мультивселенной, который может завершиться либо катастрофой для него одного, либо аннигиляцией всего сущего? Отлично, Гидеон весь внимание. Чудо, что он еще не спит, чудо, что друг любит его в ответ, пусть даже не так пылко, как он его. И если тут Гидеону суждено погибнуть, если его смерть записана в красном гроссбухе, то встретить жнеца здесь будет ничуть не хуже, чем в любом другом месте.

И потом, червоточина в кухню – та еще крутота.

Конечно, со временем Гидеон станет чаще задаваться вопросом, не оплошал ли он, промолчав о целом букете потенциально важных проблем. Однако пока он решил: пророчества подождут, ведь к нему криком взывает его личное будущее, роковое и вместе с тем упоительное.

– Наколдуешь пирог? – вслух спросил Гидеон, решив забыть на время о том, что только может случиться. Конец света лучше встречать на сытый желудок. И съесть надо обязательно что-нибудь повкуснее. Пирог с кремом, фруктовый. Живот будет болеть, но это потом.

– О, avec plaisir[15], – с радостью ответил Нико. – Только напишу еще раз Рэйне. Закончится, скорее всего, слезами. Моими, конечно. Погоди, на все про все уйдет минут пять.

Пять минут, вся жизнь… Один хрен.

– Con mucho gusto[16], Николас, – ответил Гидеон, сонно прикидывая, где будет лучше вздремнуть. – Не спеши.

II

Гедонизм

Рэйна

Она сама не заметила, как задремала, но, уловив далекий запах дыма, проснулась. Во сне, где-то на самом краю мысленного взора размытым пятном мелькнуло черное платье. Рэйна вскочила, чуть не подавившись языком, и тут же поняла, что разбудил ее, оказывается, телефон.

Она заглушила голосовое сообщение от Нико: «Рэйна! Снова я. Осалил! Фиг знает, может, ты даже не играла в салочки, в смысле в настоящие, не по телефону, но это ладно. Короче, извини за треп, я просто уже не знаю, как заставить тебя перезвонить, честное слово, думал, это дело с концом света а-ля Атлас Блэйкли или архивами, которые пытаются нас убить, тебя зацепит, нет так нет. Короче, снова извини, если обидел, хотя не знаю, как именно, Париса же не говорит – молчит эротично так, – а да, кстати о ней, Париса тоже перестала отвечать на звонки, и это клево… Круто, круто, круто, но завтра я еще раз попробую дозвониться, люблю, целую, досвидос», и глянула на часы.

Почти три пополудни. Рэйна встала и направилась в ванную.

Умылась и обтерлась полотенцем. Поправила кольцо в носу, обулась. Потом видя, что ее компаньон даже не шевельнулся, встала на пороге и нетерпеливо потопала ногой.

– Я слышу, Мори, – только и ответил распластавшийся на гостиничной кровати Каллум.

Они сняли двухместный номер, само собой, ибо Рэйна скорее бы сдохла, чем разделила постель с Каллумом, ориентации которого даже не понимала: то ли он любил мужчин, то ли женщин, то ли и тех и других, а может, и вовсе одного только бесящегося Тристана Кейна.

– Тебе которая больше нравится? – спросил Каллум, приглашающе мотнув головой.

Рэйна, до смерти утомленная месяцем, проведенным в компании Каллума Новы, тяжело вздохнула и закатила глаза.

– Там никого, – напомнил Каллум. – По крайней мере, если верить тебе.

Честное слово…

– Последний раз повторяю, я не бог, я лишь…

Каллум усмехнулся, не вставая с кровати, и Рэйна уже который раз подумала: не лучше ли все провернуть в одиночку? Впрочем, пока что Каллум был полезен.

– Ладно, – уступила она, быстро подойдя и выхватив телефон у него из руки. – Что это? Фото с сестрой Тристана?

– Сводной сестрой, – без нужды уточнил Каллум, постучав по экрану с двумя снимками. – На котором у меня прическа лучше? Я тут подумал опробовать творческий беспорядок.

Рэйна пролистала снимки.

– Он так и не ответил на твои сообщения?

– Нет. Отсюда и нужда сделать все максимально верно. Ну знаешь, с правильной дозой спонтанности.

– Ты ведь в курсе, Роудс вернулась. – Об этом сообщил Нико в одном из сумбурных голосовых посланий, а потом повторил раз эдак семь, если не больше. Он даже ненадолго создал групповой чат под названием «От вражды к любви», пока Тристан не взмолился: прошу тебя, бога ради, не надо. – Вряд ли Тристан о тебе думает.

– Мало же ты знаешь, – ответил Каллум, подкладывая руки под голову. – Ты ведь читаешь сообщения от Вароны?

– Заткнись. – Рэйна по какой-то причине восприняла его вопрос до нелепого серьезно. Она прямо чувствовала, как плавится мозг: безумный план мести Каллума ее не заботил, но она почему-то была уверена, что одна из фоток лучше, и не хотела ошибиться. – Разумно ли вообще тягаться с Эдрианом Кейном?

Нет, определенно нет. При первой встрече Эдриан вообще взял их на мушку и потом неоднократно демонстрировал, что компенсацию за беспокойство берет фунтами плоти[17]. Он промышлял перевозками оружия, поддерживая круговорот насилия в мире, и вряд ли нашелся бы человек (хоть посторонний, хоть колдун ковена), кто пересек бы ему путь, остался бы жив и смог поделиться впечатлениями. Каллум отмахивался от Рэйны, твердил, будто у нее паранойя – доказательств, что в морозилке, в которой она однажды застукала мордоворотов Эдриана, лежит труп, не было (хотя одна ведьма-модница вот уже месяц как куда-то пропала), – однако она собственными глазами видела, как Эдриан поступил с тем, кто впал в его немилость. Рэйна шла к пабу, свернула за угол, а там Эдриан пожимал руку незнакомому колдуну. Рэйна глазом моргнуть не успела, а горло последнего пронзил короткий узкий клинок. Колдун рухнул, где-то рядом завопил молодой бук. Рэйна резко встала, но ее уже услышали. Эдриан невыразительно посмотрел на нее, затем повернулся к подручному и вытер нож о лацкан его пиджака. Не сказав ни слова, вошел в паб, словно дневной моцион совершил.

Каллум, само собой, вел себя так, словно им ничего не грозит. Для него разговоры об опасности были пустым сотрясанием воздуха. Такое равнодушное отношение к хаосу казалось Рэйне естественным и вместе с тем глупым. Возможно, чувство собственной безопасности Каллума и правда зиждилось – как сам он буднично повторял – на прочном фундаменте незаурядного ума. А может, он просто слишком богатый, слишком белый и слишком мужчина, чтобы сама мысль об опасности казалась ему смехотворно надуманной. То, что он мог оказаться прав, было, наверное, даже хуже.

Как бы там ни было, сегодня Рэйна уже отчаялась его убедить, но и не поднять тему было бы безответственно.

– Мне лишь кажется, что Эдриан опекает своих девочек. – Без оружия, то есть в хорошем настроении, она видела Эдриана только в присутствии дочерей и собаки охотничьей породы средней величины, настоящего энциклопедического образца для определения слова «собака». – А ты выглядишь… – она нахмурилась, подняв взгляд, – не особенно безобидным.

– Прикинь, я в курсе, – ответил Каллум.

– Я о том, что ты для них староват. – Белле Кейн сравнялось семнадцать, девочке на снимке, Элис, всего девятнадцать. Каллум был лет на десять, самое меньшее, старше нее, и хотя на фото он себе ничего такого не позволял – просто готовил с ней салат, буквально! – Элис смотрела на него со смехом. Для Рэйны это уже было явным сигналом тревоги. И если она находила поведение и манеры Каллума в принципе неразумными, то мордовороты из свиты Эдриана Кейна – самого здоровенного из которых, жертву непрекращающихся сальных намеков Каллума, звали (подумать только) Вин Кокберн[18], – открыто считали, что он нарывается на взбучку.

– Ты слишком… – Рэйна не нашла нужных слов. – Слишком… такой, какой есть.

– Распущенный, хочешь сказать? – подсказал Каллум. – Нарциссичный? Манипулятивный? Социопат-пограничник?

– Да, – согласилась Рэйна. – И вообще просто ужасный человек.

– Принято, – сказал Каллум, не утратив энтузиазма. – Но если твоей совести от этого спокойнее, Мори, то у меня в планах нет мутить с девочками. Они же дети, причем не такие, как Варона. Буквально дети.

– Искренне рада, что до тебя дошло, – пробормотала Рэйна, возвращая ему телефон. Вряд ли кто-то из потомства Эдриана Кейна был образцом невинности, но опять-таки, Тристан – живое доказательство того, что хотя бы один из рода Кейнов неспособен на жестокосердие, даже если без него совершенно, объективно никак. – Предпочитаю первое фото. На нем у тебя вид не такой хитрожопый.

– О. – Каллум нахмурился, и Рэйна тяжело вздохнула.

– Пусть и дальше гадает, – посоветовала она. – Вставай. Нам пора. Пресс-конференция начинается через десять минут.

– Фуф, ладно. – Каллум отправил снимок (без текста, заметила Рэйна, одну только фотку; таких сообщений он послал уже много, и ни на одно Тристан не ответил) и сунул телефон в карман блейзера у кровати. Затем накинул пиджак и бросил на Рэйну беглый неодобрительный взгляд. – По-твоему, так одеваются представители британской прессы, когда освещают заявление с Даунинг-стрит?

– Неважно, что на мне. Никто не смотрит. – Сегодня был не тот повод, чтобы надевать кимоно, так что и неприметные черные джинсы сойдут. – И, кстати, не тебе винить меня за предположение, будто у тебя есть омерзительный план совратить ради мести Тристану его малолетних сестренок.

– Мори, ты оскорбила меня до глубины души. Я, может, и аморальное существо, однако один-два принципа у меня есть. – Каллум освежил кое-какие чары, аналог помады для волос, и Рэйна скривилась. Иллюзии Новы все как одна имели отличительное качество вроде фирменного аромата, только в форме перламутровой мерцающей ауры. – У меня и в мыслях не было никого совращать.

– Ты же вроде собирался наверстать, едва окажешься за пределами поместья? Ну, типа, платить налоги, трахаться, заигрывать с алкоголизмом и умереть, – перечислила она по памяти его планы на жизнь вне стен Общества, опустив пункт с покупкой очередной яхты, заговорить о которой почему-то язык не поворачивался.

– Ну-ну, Мори. – Каллум поцокал языком, цепляя на нос кричащие очки-авиаторы с цветными стеклами, в которых он стал, как это ни ужасно, еще более привлекателен (для тех, на кого подобное действовало). – Во-первых, насколько мне известно, корпорация «Нова» налогов не платит. Поразительно, как ты сама не догадалась. Во-вторых, – сказал он, распахивая дверь и приглашая ее на выход, – я ожидал, что уж ты-то поймешь мою позицию относительно плотских утех.

– Я? – спросила Рэйна, пока они шли лабиринтом гостиничных коридоров. Отель был хороший, но только не в понимании Каллума, то есть не избыточно пафосный.

– Да, ты, – подтвердил Каллум, открывая перед ней очередную дверь, чем лишний раз напомнил, что галантность для него – всего лишь элемент садистской демонстрации силы. – Ты предельно ясно дала понять, что человеческие существа вызывают у тебя отвращение.

– Не отвращение. – Рэйна опередила его, сама вызвала небольшой лифт, как бы показав средний палец от имени всех активных феминисток, о чем потом пожалела. Каллум первым вошел в тесную кабину и, пользуясь этим, встал с Рэйной лицом к лицу. – Просто люди мне… не интересны.

Кабина, вздрогнув, начала спуск, и Рэйна демонстративно уставилась на табличку с логотипом. Но даже так она видела усмешку Каллума.

– Верно. Все верно.

– Так ведь ты… – Она подняла на него хмурый взгляд. Зря. Каллум открыто упивался ее смущением. – Ты ведь занимаешься сексом.

– Правда? – Она скорчила мину, а потом заметила на его губах легкую улыбку. – Ладно, да, занимаюсь. В принципе. Но даже в принципе я не сплю с кем попало.

Каллум не переставал ее удивлять: в такие моменты его еще можно было терпеть.

– Серьезно?

Кабина остановилась.

– Я эмпат, – сказал он, тоном сообщая: завязывай.

– И? – спросила Рэйна, не уловив намека.

– И – вампиры жаждут плоти.

– Ты хотел сказать – крови?

– Обожаю наши поболтушки. – Каллум похлопал ее по плечу, но она, гневно сверкнув глазами, стряхнула его руку. – Короче, мы вышли в мир, так что давай сосредоточимся, ладно? Чтобы тебе снова не потребовались мои боевые навыки.

Как будто это Каллуму приходилось пахать. У него даже прическа ни разу не растрепалась. Висевшая рядом лоза согласно хихикнула.

– Пожалуйста, мне нужна твоя помощь. Но только на этот раз…

– Странная у тебя логика, я всего-то однажды убил Парису, – вслух подумал Каллум, – а ты мне все не доверяешь. Неужели мои добрые дела ничего не стоят, хм?

Рэйна предпочла не отвечать. Она молча достала телефон и зарылась в социальные сети. Увлеклась она этим лишь потому, что так было проще выявить и низложить очередного злодея. А Каллум… чего с ним говорить? Во-первых, он забавляется, доставая Рэйну. Во-вторых, зря упомянул Парису. О ней думать совсем не хотелось. Париса почти наверняка отправила Рэйну в Лондон со злым умыслом. Очень уж кстати забыла упомянуть банду колдунов, жаждущих смерти Тристана Кейна. Ну да, Рэйна могла бы и сама догадаться заранее, удели она внимание отчаянной беготне Тристана и Нико в поисках Либби. Зато Париса ее промах заметила и, отправив ее в Лондон, таким образом передала небольшое послание: ты меня бесишь, и я готова играть вдолгую. В то же время это был такой комплимент. В конце концов, Париса – стерва и садистка без тормозов. Ну, еще и красавица.

Успокоившись, Рэйна сунула телефон обратно в карман. Ладно, решила она, Каллум не так уж и неправ. Ей и правда надо быть повнимательней. С тех пор, как они обосновались в Лондоне, им постоянно грозило похищение. Спасибо, что хоть не колдунами Тристанова папаши.

И Рэйне, и Каллуму прислали приглашения, которые они проигнорировали. Точнее, проигнорировала Рэйна, а вот Каллум на встречу смотался. То ли из тяги к забавам, то ли просто хотел испортить кому-нибудь день. Вернувшись, он лишь пожал плечами и продолжил жить, как будто ничего не произошло. Сказал только, что, изменив себе и прыгнув в подставленный обруч, выяснил об Обществе нечто занятное.

– Вопрос даже не в том, что такое Общество. Мы и так знаем о них все необходимое, – сообщил он, жестом затыкая рот Рэйне, которая хотела было возразить: но ведь я не знаю, и вообще сотри уже с лица эту самодовольную мину. – Все реально просто, – принялся объяснять Каллум в своей обычной бесючей манере. – Общество неким образом отслеживает нас. Может, через архивы, может, еще как… У них есть принцип отбора кандидатов, и по нему нас, похоже, находят убийцы. На ум приходит магический выхлоп. – Он сделал паузу, наверное, в ожидании того, что Рэйна перебьет его, но она упрямо хранила молчание, чисто чтобы позлить его. – Ладно, в общем, они создают шишек только из тех, у кого и так есть предрасположенность к власти. Получается самоподдерживающийся порочный круговорот силы. Поэтому, – закончил Каллум, – остается один, настоящий вопрос: кто из нас кого убьет?

– Что? – все-таки не сдержалась и спросила Рэйна.

– Говорю же, – видать, она и правда его достала, – я на девяносто девять процентов уверен, что Атлас Блэйкли в свое время не убил того, кого ему полагалось убить. Из-за этого погибли остальные его однокашники. Варона тебе разве не рассказывал?

Да, но Рэйна изо всех сил старалась не думать о Нико и Атласе. Отчаянно глушила в себе разочарование из-за того, что ей вот так просто дали уйти. Атлас Блэйкли даже не намекнул на то, что он в курсе ее планов.

И потом, если все правда так плохо, то почему Париса тоже еще не вернулась в дом? Если пресловутую угрозу видят только вечная трусиха Либби Роудс да фантазер Каллум Нова, то насколько вообще реальна опасность?

– И?

– И, если уж Роудс вернулась… или, возможно, если бы она даже не вернулась, хотя это уже забавный и бестолковый мысленный эксперимент…

– Ты думал, такое правда возможно? – спросила Рэйна; рассудительная, она все же имела слабость к задачкам, даже если их составил извращенный разум Каллума.

– То, что Роудс застрянет в прошлом? Технически был такой вариант, – пожав плечами, ответил Каллум. – Ты знала, чего стоило обратное. Знала и она.

– Я бы в прошлом не осталась. – Она вздрогнула, вообразив эту жуткую картину: сознательно запереть себя в ловушке, сущий кошмар! – Я бы вернулась. Любой ценой.

– О? – Каллум пришел в восторг, ведь Рэйна этим ответом выдавала себя с головой. – Я вот, если честно, вряд ли стал бы заморачиваться. Но опять-таки, я могу приспособиться почти к любой ситуации. – Он накрутил на палец воображаемый ус.

– Правда? Даже если бы оказался на месте Тристана? – с сомнением спросила Рэйна.

Неопределенным жестом руки Каллум окинул себя и окружающее пространство.

– Узри мою адаптацию, – объявил он и, не давая Рэйне указать на множество дыр в его же утверждении, добавил: – К тому же белые мужчины всегда в тренде. Я бы даже тогда развернулся, как и в любой другой ситуации.

Каллум фонтанировал энергией и бодро делал вид, будто разбирает свое поведение с поправкой на современные тенденции. На деле же он просто демонтировал собственный образ. И ладно, пусть сам себя свежует сколько влезет.

– А как же белые женщины? – спросила Рэйна и тут же ни с того ни с сего представила Либби в одном из ее бесчисленных кардиганов.

– Сама ответь. Вообрази себя с безбожной челкой Роудс и скажи, как тебе страшно. Ну, лучше? Хуже?

Рэйне почему-то казалось, что ею манипулируют. Она нахмурилась.

– Суть, – продолжил Каллум, явно предвкушая невыразимое удовольствие, – в том, что нам по-прежнему надо кого-то убить. Мы задолжали архивам труп. Либо мы возвращаемся в библиотеку и живем в ее стенах, сжираемые паранойей, как и прежде, либо кого-то мочим, – весело закончил он на мотив какой-нибудь безумной матросской песенки. – А если жертвы не мы с тобой, то, значит…

– Кто сказал, что не ты? – пробормотала Рэйна. – В прошлый раз мы выбрали тебя.

– Говорю тебе, это буду не я, – отрезал Каллум. Видимо, решил, что Рэйна слишком уверенно прочит ему смерть. – Вы, ребятушки, один раз облажались. Пора дать шанс другому.

А ведь он очень настойчиво подчеркивал, как важно иметь план личной мести.

– Хочешь сказать, что все это – непонятные сообщения, сделка с Эдрианом Кейном и ненужное сближение с семьей Тристана, от которой он отказался, – часть плана убийства?

– Ну самому руки марать не обязательно, но да, если подумать, я бы не возражал против такого исхода. – Он осклабился, и стоявший рядом дуб исполнил древесный эквивалент закатывания глаз. – Ладно, ладно, не обязательно Тристан. Я охотнее рассматриваю Роудс, – с налетом трагичности проговорил Каллум.

– Какой ты щедрый.

– Знаю, а вы этого почему-то не заметили…

– Как насчет Парисы? – нахмурившись, перебила Рэйна.

– А что Париса?

– Варона говорит, она с Далтоном.

Она редко называла Нико по имени, и Каллум, к счастью, не стал этого комментировать.

– Да, и что? – спросил он.

– У Далтона на руках те же инструменты, что и у Атласа. Плюс он единственный, кто способен, ну ты знаешь… – Она неопределенно взмахнула рукой. – Призвать бездну. – Или что-то подобное… Рэйна так и не поняла, сколько ни наблюдала за его исследованиями (то есть вмешивалась в них). Она знала только, что цель Далтона создать либо вызвать некий портал из недр ложной пустоты темной материи. Однако без Тристана этого, видимо, не осуществить. Или без Либби Роудс. Причем оба когда-то были оружием в руках Парисы и, вероятно, станут им снова. Тогда, если с моральной точки зрения убийство – это хоть какая-то встречная услуга, Париса станет главной мишенью.

– Даже притворяться не стану, будто мне интересна бездна и кто там ей требуется, – сказал как-то Каллум, чем мало не убил Рэйну, ведь она знала наверняка, что эта тема интересна Нико. Он ею загорелся. Так и сказал, прямым текстом, в голосовом сообщении: не терпится провести эксперимент, тот самый, «зловещий план Атласа Блэйкли». Нико шутил, и это было естественно, однако он совершенно точно рвался поставить опыт. Теперь, когда вернулась Либби, исчезли ограничения, он больше не боялся и просил Рэйну сменить гнев на милость. Хотя бы немного, ведь он нуждался в ее силах.

А она занималась вот этим…

Последние пять недель составляла план, очень простой. Хотела добиться перемен и искала, где в них нуждались. Пару дней назад в компании – здесь следует тяжелый вздох – Каллума отследила лондонскую штаб-квартиру одного крупного производителя и скорректировала схемы объекта, стройка которого грозила нарушить экосистему амазонского дождевого леса. Непосредственно перед этим посетила забастовку рабочих, где убедила глав корпорации позволить им создать профсоюз. Верные решения приходили легко, хотя – как постоянно напоминал Каллум, – исправляя мелкие проблемы, от больших было не избавиться. Таковых имелось в избытке, а вот время истекало. И тогда Рэйна решила разработать уже другой, масштабный план.

Ситуация в Гааге была простой и, возможно, не стоила внимания, однако послужила идеальным полигоном, на котором удалось выяснить, что Каллум способен влиять на людей не только в непосредственной близости. С поддержкой Рэйны его чары распространялись и через магическое вещание. На мысль вмешаться в эфир Рэйну натолкнули техномантские исследования Нико, благодаря которым он и создал закрытую мобильную сеть для своих. Эффект оправдал ожидания. Рэйна подумала, что пора мыслить шире. Внедриться в систему и разрушить ее изнутри.

– Не сработает, – буднично предупредил Каллум, когда она поделилась идеями на ближайшие несколько месяцев.

Ей же все виделось просто. Да, тут и там можно применить костыли – например, убедить миллиардера вроде Джеймса Уэссекса решить проблему голода, на что он потратит совсем мизерную часть ежегодного дохода, – но ей требовалось нечто фундаментальное и стойкое. Коренной перелом в сознании людей, не отпускающий и после манипуляций, заставляющий двигаться дальше самостоятельно.

На это Каллум сказал:

– Не будь дурой. Мне, конечно, нет дела до того, как ты потратишь оставшиеся месяцы своей жизни, пока архивы наконец не приберут нас, – небрежно добавил он, но Рэйна пропустила это мимо ушей. – Однако, если вынести за скобки деспотизм твоего скромного комплекса бога…

– Идеологически целесообразного прогрессивизма, – поправила она.

– Комплекса бога, – повторил Каллум. – Так вот, если вынести его за скобки, твой план в целом глуп и потому вообще не сработает.

Ей не то чтобы требовалось его одобрение, но и такой отказ она принимать не собиралась.

– Почему нет? Если люди просто поймут, что…

– Позволь прервать тебя на секундочку. Исправлять придется не одно поколение, ясно? Нет такого волшебного числа людей, которых хватило бы убедить, как и иного количественного показателя, который придал бы твоим усилиям заметное и непреходящее значение. Можешь какие угодно планы строить, они не сработают. Я всего лишь манипулятор, понимаешь ты это? Один из множества. – Признавать слабость было не в характере Каллума, и Рэйна уже хотела сообщить ему об этом, но тут он снова перебил: – В мире полным-полно манипуляторов, Мори, пусть даже моему влиянию, подпитанному за твой счет, противиться сложнее. Сила воздействия неважна, ведь то, что я делаю, не постоянно. И не может быть постоянным. Люди меняются, по определению. – Каллум тяжело посмотрел на нее, видимо, разочарованный тем, что она до сих пор не сообразила сама. – Одно дело – тянуть за ниточки желаний, которые и так есть у людей. Но целый вид я перестроить не могу. Масштаб не тот. Чтобы идея задержалась в уме, нужен телепат, не я. И то даже тогда нельзя гарантировать желаемого исхода.

Уловив намек на Парису, Рэйна поспешила прервать разговор. Больше она обсуждать Парису Камали не хотела. Она не желала даже слышать о ней и уж тем более видеть ее. Это была обыкновенная неприязнь, которую Рэйна питала к Парисе с самого начала. Нико, если хочет, пусть страдает фигней, следит за ее делами. У Рэйны планы пограндиознее будут.

Она думала в ближайшее время убраться из Лондона. Каллума тоже придется взять с собой, а ему тащиться за ней не хотелось. Ему интереснее было донимать Тристана. Однако влияние Великобритании утратило силу, эта страна, слишком влюбленная в собственную историю завоеваний, не понимала, что ее время в глобальной партии вышло. Если проблема в самой структуре, нужно просто сломать основание.

Значит, Рэйна играет в бога? Ладно, хорошо, играть так играть.

«Мама-мама, – зашептала где-то вдалеке березка. Рядом с Даунинг-стрит их было немного, но природа, как и всегда, нашла, где пробиться. – Великодушная мама, величественное существо!»

– Чего же ты намерена добиться сегодня? – самым своим бесючим протяжным тоном поинтересовался Каллум и взглянул на Рэйну поверх очков. – Полагаю, есть некая мелкокалиберная мечта о мире во всем мире?

Не сегодня. Сегодня по плану была репродуктивная автономия, право на уединение, незаметно лежавшее в основе всего. Мир во всем мире, конечно, не отменялся, просто надо было начинать с чего-то простого. Рэйна еще только разогревалась.

– Заткнись. – Она положила ладонь Каллуму на плечо. Если не считать очков, он выглядел как кандидат в члены парламента. Это подсказало идею. Даже несколько. Рэйна поняла, кого теперь надо искать в соцсетях. Героя, а не злодея.

Последних, в конце концов, пруд пруди. В кармане завибрировал сотовый, и позднее Рэйна задумается, не сама ли вселенная послала ей знак.

Однако это будет потом, а тогда Рэйна спросила:

– Как проще всего попасть внутрь? – и посмотрела с прищуром на премьер-министра.

– С помощью страха, – ответил Каллум. – Когда-то работает жадность, когда-то стыд, а в самых редких, но значимых случаях – любовь. Однако страх безотказен всегда.

Рэйна почувствовала, как соединяется с Каллумом, как ее силы перетекают к нему.

– Хорошо, – сказала она. Идеально. – Вот и усиль его.

Либби

Она сидела за столом в читальном зале, но тут прискакал Нико и с грохотом опустился на стул рядом с ней.

– Короче, – сказал он, – я тут подумал…

– Смотри не покалечься, – пробормотала Либби.

– Напрягись, Роудс, ты можешь лучше, – нисколько не смущенный, прощебетал Нико. – Ладно, в общем, слушай… погоди, – осекся он и огляделся, словно опасаясь, что кто-то может внезапно появиться в комнате. – Атласа здесь нет, верно?

Либби десятый раз перечитала предложение, на котором зависла.

– Тристан сказал, что он был тут вчера во второй половине дня. Сверься с графиком.

– У нас есть график? Ладно, проехали. Мне вчера нужно было проведать Макса, так что это, понимаешь, в общем, по поводу зловещего заговора…

– Перестань употреблять это словосочетание. – Либби не поднимала головы, тщетно пытаясь читать дальше, но Нико ткнул ее в плечо.

– Может, выслушаешь? Я же знаю, ты не сомневаешься в том, что миру конец.

– Я в этом уверена, Варона.

– Точно, хотя почему, не говоришь, – беспечно согласился Нико, которому эти самые причины были явно до лампочки, но Либби никак не отреагировала. – Знаю, ты распространяться не хочешь, и это не красит тебя, но вообще, мне по фиг…

Либби раздраженно, но так, чтобы не порвать тысячелетний манускрипт (в котором еще до самого Планка раскрывалась его постоянная), перевернула страницу.

– …но, просто к сведению, мне кажется, я достучался до Рэйны.

Либби зевнула, прикрыв рот ладонью.

– Каким образом?

– На днях в чате с ней я видел многоточие.

– И что?

– Она же набирала ответ!

– Или, – с мудрым видом предположила Либби, – случайно ткнула пальцем в экран.

Нико вскинул руку, словно пытался дать кому-то пять, но в последний миг передумал и хватил ладонью по столу.

– Она прочитала сообщение, Роудс! – взревел он. – Это уже важно. Я знаю ее, она думает. Обо мне. Об этом, – пояснил он, когда Либби посмотрела на него с нескрываемой злостью. – Еще немного подождать, и, я на девяносто процентов уверен, ее получится уговорить на эксперимент.

– Что вообще между вами случилось в прошлом году? – не выдержав, спросила Либби. Она уже даже не прикидывалась, будто читает. – Тристана и Каллума я еще могу понять. Даже Парису и Тристана в какой-то степени. Но что между вами с Рэйной?

Нико пожал плечами.

– Она человек многогранный, а я глубоко уважаю ее непростую личность.

– Как скажешь. – В голове стучало, и Либби коснулась лба. – Только напомню: неважно, согласится Рэйна устроить с тобой конец света или нет. Тебе жить осталось всего несколько месяцев. Лучше думай, как довершить ритуал.

– Убийство, ты имеешь в виду? – уточнил Нико таким тоном, будто говорил о другом, более прозаичном «зловещем заговоре».

– Да, убийство. – Вот молодец, еще и шутит по этому поводу. Нет, правда, похвально даже, что он второй раз окажется лучше прочих, оставаясь непуганым и неприкасаемым. Будто с тех пор ничего не изменилось.

Однако все изменилось, даже если Нико оставался прежним. Различие бросалось в глаза, оно рвало ткань реальности между ними. Нико, возможно, не хотел замечать этого, да только Либби не могла позволить себе такой роскоши. Когда-то она и Нико умели синхронизироваться, как бы отражая друг друга подобно магическим зеркалам, но потом она кое-кого убила. Отныне она ничего не делала просто так, без причины. Либби переписала собственный кодекс, изменившись до мозга костей, до самого исходного кода. Теперь все ее действия должны были служить какой-то цели. Иметь смысл. Четкий финал.

Перед мысленным взором она снова увидела безжизненные, подернутые поволокой глаза, неподвижные знакомые руки. Услышала пророчество, что преследовало ее, словно призрак: «Он разрушит мир…»

«Что еще сломаете, мисс Роудс, и кого ради этого предадите?»

Либби резко захлопнула книгу и откинулась на спинку стула.

– Слушай, – рявкнула она, – мне это самой не нравится, но ритуал довести до конца придется. Либо сидеть здесь взаперти, пока не сдохнем. – Вернувшись, она много чего поняла, но из всех истин эта казалась наиболее актуальной, жизненной. А еще – что, едва приняв визитку у Атласа Блэйкли, они проебались. Теперь-то, конечно, поздно дергаться, и спектр возможностей ограничен: они стояли на остром лезвии, между жертвоприношением и концом света, который переменит мир. Во втором случае Либби придется направлять остальных и пытаться выжить.

– Мы же вроде договорились, ну о том, что остаемся и дальше обогащаем архивы, – напомнил Нико. – Ты ведь здесь за этим, да? – произнес он со знакомой, фирменной хитрецой. Значит, он, как ни странно, был близок к благоразумию.

– Да, – сказала Либби, имея в виду «Да, но это было еще до того, как я сообразила, что архивы могут и не дать материалов, необходимых мне для спасения» или же «Нет, но ты уходи».

Нико не стал вникать в тонкости смыслов.

– Что ж, мне жаль огорчать тебя, но просто жить здесь не поможет. – Тут Либби соизволила уделить ему наконец толику внимания. – Конечно, Атлас тянул тут лямку, но и другим членам его выпуска наверняка пришла в голову та же уловка. Тебе так не кажется? И еще он волен покидать особняк когда вздумается, потому, наверное, фокус не в том, чтобы находиться здесь физически. Короче, Роудс, не тупи, это же закон сохранения энергии. Сколько мы получим от архивов, зависит от того, сколько сами привнесем, а тебе, – напомнил Нико, – формально еще только предстоит сделать вклад.

Ах эти милые напоминания о годичном творческом отпуске. Ведь Либби отправилась в него исключительно по собственной воле!

– Да занимаюсь я исследованиями, Варона. – Она показала ему рукопись и книгу, которая лежала под ней, трактат по натурализму. – Видишь? Уверена, ты помнишь, что именно так это и делается.

– Да, но если по-честному, Роудс… Натурализм? Элементы квантовой механики, которые мы уже доказали и определили? Ты исследуешь наши собственные достижения, – немного обреченно заметил Нико. – Такое библиотека вряд ли посчитает достаточным поводом сохранить тебе жизнь. Это, кстати, твоя же логика.

Нико, как ни странно, говорил правду, да и Либби сама пришла к тем же выводам. Однако это не стоило упоминаний. Как и то, что архивы по старой доброй традиции отклоняли запросы даже с легчайшим намеком на научные амбиции. Образно выражаясь, они противились подкатам Либби, удерживая ее во френдзоне.

Вообразив на миг, как Нико ласкает стены библиотеки, страстно нашептывает ей «Будь умницей и выдай мне какой-нибудь феномен», Либби чуть не взорвалась.

– Это что теперь, Варона, правила устанавливаешь ты?

– Формально нет. Прежде всего ты уклоняешься от эксперимента Атласа, а твои мотивы не кажутся мне убедительными.

Отметка на шкале ярости Либби подскочила вверх. А все Нико со своими уговорами.

– Я устроила ядерный взрыв, вернулась предупредить вас о том, что Атлас может погубить мир, а для тебя это… что? Каприз? – накинулась на него Либби, чувствуя, как горят щеки возрожденным огнем старого гнева.

– А ты устроила? – спросил Нико, на миг выбив ее из колеи.

– Я… что? – запинаясь, пролепетала она.

– Ты правда устроила ядерный взрыв, чтобы доставить нам тревожную весть? – пояснил Нико, и Либби, слишком потрясенная, даже не ответила. – Видишь ли, я не совсем уверен, что ты сама в это веришь, – откровенно продолжил Нико. – И вряд ли ты по правде веришь в предсказание о каком-то там Судном дне. Я, может, и наслаждаюсь своим служением кучке книг, которые то ли следят за мной, то ли нет, а то и вовсе используют меня и в конце концов собираются убить, – и, кстати, я правда наслаждаюсь, Роудс, – со смаком произнес Нико, – но все еще не понимаю, чего ты от меня ждешь. Я и так уйму раз убивал Тристана, поэтому… – Он пожал плечами. – Уверен, архивы в деле.

– Честное слово, ты сдал, – закрыв глаза, пробормотала Либби. По уму, следовало радоваться, что он наконец перерос свое прежнее амплуа гаденыша и соперника, но в действительности перемены в темпераменте сделали его похожим на опущенную половину качелей. Без противовеса она не могла оторваться и взмыть.

– Суть в том, – продолжал Нико, – что либо ты права и нам надо кого-то убить, иначе архивы зверским образом кончат нас одного за другим, – подвел он итог, излишне утрируя, – и в таком случае тебе надо совершить нечто крупное. Например, открыть портал в иную нить мультивселенной…

– На что я не пойду, – глухим голосом перебила Либби.

– Ладно, значит, ты живешь тут, намеренно ничего не делаешь и оттягиваешь неизбежное, потому что хандришь и ненавидишь мир, – сказал Нико. – Или…

Либби демонстративно отвела взгляд.

– …или, может быть, в порядке некоей разновидности мизантропии, – размышлял он вслух, – ты очень хочешь использовать наш с тобой потенциал. Возможно, ты хочешь всего, что мы обрели здесь, пускай даже это неправильно, аморально, неэтично или тупо эгоистично. Может, ты только ради этого сюда и вернулась. Ради всего, что мы еще можем сотворить. Ради обещанной силы. Силы, которую мы, к добру или к худу, выбрали. – Его голос звучал с непривычной, чистой искренностью. – Неужели ты думаешь, будто я не пойму, Роудс?

Она молчала.

– Ладно, тебе это кажется неправильным. Тебя ведь всегда заботили последствия. Я знаю, что часть прошлого года, о которой ты не говоришь, и то, что стало с Фаулером…

Нико умолк, выдержал паузу и продолжил:

– Тебе кажется, что у тебя руки в крови и тебе нет прощения. – Его взгляд был теплый, сочувственный, как будто он уже все понял. – Но, может, ты примешь наконец, что произошедшее с тобой, невероятная ситуация, в которой ты побывала… не твоя вина. Ты просто спасалась, так что, может, пора двигаться дальше? И, – добавил он, будто готовился выдать финал убойной шутки, – может быть, ты, ну, уже начнешь мне доверять?

Доверять… Либби вспомнила тихий голос, преклоненные колени. Обещание: «Я сохраню твою тайну, Либби Роудс».

Либби вздрогнула. Она отвернулась и вскочила на ноги, не понимая, от чего бежит. Возможно, дело было в том, что Нико не бесил ее, а проявил доброту, просто она не знала, как вести себя с этой стороной его личности. Или же в том, что он дал ей право сомневаться, в кои-то веки предположив, будто лучшее в ней – это то, о чем она молчит.

Или же все потому, что он ошибался.

– Поговорим об этом позже. – Она взяла книги и собралась уйти, но Нико ухватил ее за локоть. У Либби непроизвольно побежали мурашки по спине.

– Нет, Роудс, сейчас.

Эффект прикосновения его магии был взрывной, словно сердце за время обычного удара совершило все шестьдесят. Либби будто ударили хлыстом, который петлей обвил ее шею, да так резко и быстро, что она чуть не задохнулась.

Либби тщетно попыталась вырваться, но кирпичики их неведомой конструкции, этакой нерушимой башни дженга на фундаменте общей силы уже укладывались на места. Либби вновь с грустью испытала ощущение, не отпускавшее весь прошлый год: без Нико она слаба. Смутное, ускользающее понимание одной простой истины: будь они вместе, ее никто не похитил бы. А если бы и похитил, но вместе с Нико, она не потерялась бы, не застряла в ловушке.

Соединенные, их силы дарили ощущение летучести, гиперактивности, которые Либби уже давно ассоциировала с самим Нико. Энергия не пульсировала, как в связке с Тристаном, а просто выстрелила, как фейерверк – как природный, космический взрыв от столкнувшихся в небе светил. Пространство между ними было важно и несущественно одновременно, столкнись они по правде, не заметили бы. Все складывалось как всегда: ее частички сливались с его, создавая сложный паутинный рисунок. Их самих, то, по чему она скучала и что пыталась отрицать.

«Будет тебе, соглашайся. – Волны его магии накатывали возбужденно, с ребяческой настойчивостью. – Хорош уже, не ломайся».

Вот ведь пристал. Бесит… но… Боже, она снова росла, заполняя дом, готовая выйти и за его пределы, покинуть узилище.

«Чертов болван. Ладно, уговорил».

Температура подскочила, давление и подавно, линии схемы расчистились. Дело было за силой. Нико уже собирался встать у руля и предоставить ее, но ждал этого шага от Либби, ведь, кто знает, наверное, он заскучал, или хотел что-то доказать, или просто доставал ее, как и обычно. Требовалось нечто, что, на пользу обоим, преобразит его нестабильный и безответственный выброс энергии в кинетический ток.

Так чего он ждал от нее? Пожара? Очередной, мать ее, бомбы? Нет, по меньшей мере одно в их отношениях изменилось: сейчас дело было не в том, чего Нико ждет от Либби.

А в том, чего хочет она.

О, желание-то было, однако была и одна незаметная глазу беда. Опасность возвращения Либби, стоившая стольких жертв. Прошлая Либби со своим багажом знаний и откровений больше ничего не решала, а нынешняя, которую Нико якобы знал, стала проблемой. Ведь она никак в принципе не вязалась с той Либби, которую Нико помнил. Две Либби делили одно тело, потенциал и возможности, но не намерения.

«Нет», – говорила прежняя Либби, и отсюда вытекал еще парадокс: Нико смотрел на нее и видел такой, какая она есть, – верил, будто она все еще отчаянно нуждается в импульсе, – тогда как внутренне она невероятным образом, бесповоротно изменилась. Прожгла себе дорогу сквозь время и пространство, больше не думала об исходе, ради предотвращения которого Эзра был готов умереть и убить. Вот в этом и крылась проблема. Ведь когда-то Либби доверилась Эзре. Потом возненавидела, но поверила. Нельзя жить по-прежнему, зная, что близится крах империи. Или можно?

Можно, если заплатить высочайшую цену только за то, чтобы узреть его. Пройти через ад, лишь бы поучаствовать в нем.

И вот желанное оказалось в такой манящей близости…

Все произошло почти что моментально, будто спичкой чиркнули, и когда у Либби прояснилось перед глазами – когда они с Нико разъединились, когда он отпустил ее в этаком молитвенном экстазе, – она уловила аромат роз, который не спутала бы ни с каким другим. Ощутила, как по макушке ее гладит, будто нежно поддразнивая, веточка кизила. Во рту еще пекло, как от сильного трения, как когда шины визжат по асфальту. По лбу Нико скатилась капелька пота и с легким шипением упала на стебелек травы.

Висевшее в зените солнце жарило так, словно решило разом выдать тепло за июль. Выброс магической энергии уложил траву концентрическими кольцами.

У них получилось перенестись из читального зала в сад. Неплохо. Это дальше, чем из раскрашенной комнаты в кухню, хотя еще два года назад и ту червоточину не удалось бы создать без Рэйны.

Интересно.

Нико в ожидании смотрел на Либби. Он, даже молча, излучал такую ауру победы, что Либби испугалась за тектонические разломы в этой сельской глуши. Лондон не то чтобы славился землетрясениями, но когда вот так, по безумной прихоти мага, энергия хлещет во все стороны, разве можно быть в чем-то уверенным?

– Ты только подумай, – сказал Нико, и Либби отчаянно захотелось врезать ему. Вспыхнувшая ненависть показалась ей такой же естественной, как дыхание. Так же легко было убедить себя, что между совпадением и судьбой есть огромная разница.

– Да, Варона, я об этом думаю. – Подавив гнев, Либби развернулась и сердито пошла прочь от рощи кизила, потом резко свернула в сторону дома.

Половина правды состояла в том, что Нико прав. Вторая – более важная – в том, что Нико ошибался. Либби беспокоилась, это так, и она осторожничала, как обычно, однако сдерживал ее не страх провала и не тревога – не старая шизоидная привычка просчитывать все последствия. Это Эзра сказал, что миру настанет конец, но слова этого лжеца больше ничего не значили. Теперь, без него, Либби была вольна поступать, как захочет. Она сама об этом позаботилась. Но пророчество Эзры, его предупреждение сохранилось, а с ними и чувство, будто она зашла слишком далеко, ощутила, каково это, поистине всем управлять, и ей это, самой собой, не понравилось. Это не могло нравиться.

Чувство было иное, сродни убежденности. Словно бы она вплотную приблизилась к чему-то, за чем гналась. Без чего ей не будет покоя.

Либби чуть не врезалась в Гидеона, шедшего в читальный зал. При виде него сердце забилось чаще, появилось дурное предчувствие. Глупости какие, чего ей бояться Гидеона? Он, как всегда, вел себя мягко, в меру забавно. Хороший сосед. Он был знаком, дружелюбен, ничем не грозил, и все же…

– Что-то не так? – поинтересовался Гидеон, как-то странно глядя на Либби. Чувство было, будто он знает, о чем ее сны, видит, что у нее в голове, за плотной оболочкой, в раскаленном ядре.

Безжизненные глаза. Выброшенная в сторону неподвижная рука.

«Что еще сломаете, мисс Роудс…»

– Нет. – Либби покачала головой. – Просто… Варона. Ничего страшного, просто, – поспешила добавить она, – он…

– А. – Гидеон приятно и мудро улыбнулся. – В эти дни он демонстрирует свои лучшие манеры, поэтому всем немного не по себе.

– Точно. – Либби убрала за ухо прядку волос. – Что это? – спросила она, указав на бумаги в руках у Гидеона.

– Гм? – Он словно сам забыл, что несет. – О, ты не поверишь, но доступы в архивы хранятся на бумажных носителях. – Он взглянул на нее раздраженно и вместе с тем беспомощно. – Меня, конечно, определили сюда, чтобы я некоторое время не мозолил глаза вашему Обществу, – вслух продолжил размышлять он, – но работа, которую все-таки приходится выполнять, поражает своей приземленностью.

– Это не… – «…мое Общество» чуть было не вырвалось у Либби, однако она поняла Гидеона. Либби испытывала к библиотеке некие собственнические чувства, поэтому его присутствие казалось слегка неуместным. Он напоминал симпатичное, но чужеродное растение.

Типа того же палисандра в Лос-Анджелесе. Либби вздрогнула.

– Понимаю, раздражает, наверное, – сказала она. – Ты прошел какую-нибудь подготовку?

Гидеон помотал головой.

– Нет, я просто получаю служебные записки. Кажется, я переоценивал коварную природу Иллюминатов.

– Хм?

– Это я так, шучу. – Он снова ободряюще улыбнулся, а потом, подумав, добавил: – Кстати, не знаю, в курсе ли ты, но, м-м, твой мобильник… его… Кто-то общался с твоими родителями. Я… – Он резко умолк, а у Либби пересохло во рту. – Я давно собирался сказать, просто подходящего момента не было. Но тут подумал, что если стану тянуть дольше…

Либби сообразила, что теперь ее очередь говорить.

– Нет, я… спасибо. Спасибо тебе, Гидеон, хорошо… что ты рассказал. Не знаешь, хотя бы примерно, где сейчас может быть мой мобильник?

Безжизненные глаза. Ноги, вытянутые на полу кабинета. Либби Роудс, прежняя и новая, обходит неподвижное тело.

Гидеон смотрел на нее так, будто ответ известен им обоим.

– Нет, – сказал он. – Ну ладно, – добавил потом, указывая на бумаги у себя в руках, – мне пора. Так что…

– Эй, Сэндмен, вот ты где, – раздался с другого конца коридора голос Нико, и Либби быстро развернулась, убегая в противоположном направлении, вверх по лестнице.

Там свернула направо (к чему уже привыкла), вошла в гостиную и, чувствуя, как заходится сердце, закрыла за собой дверь.

– Роудс, это ты?

Она медленно выдохнула, сделав небольшую паузу на секунду-другую.

– Да, это я.

– Дай минутку, – отозвался Тристан, и она молча кивнула.

Либби заметила, как в спальне мелькает и скользит по штабелям поселившихся у окна книг его тень. В открытые створки проникал солнечный свет, а с утренним ветерком влетали дурманящие и соблазнительные ароматы роз из сада.

Либби прошла в комнату. Тристан в это время рылся в гардеробе в поисках свежей рубашки, а при виде Либби чуть нахмурился. Однако стоило ей молча сделать еще шаг, как единственная складка тревоги на лбу преобразилась в нечто иное. Тристан развернулся. Она подошла совсем близко, сердце в груди грохотало громко и недвусмысленно, будто спрашивая или, может быть, напевая: вот оно, вот оно, вот оно… Либби скользнула пальцами по его груди, по знакомому шраму. Будто проследовала давно проторенной дорожкой.

Тристан нежно взял ее под локти. Отчетливый запах его лосьона после бриться напоминал о чистоте и опрятности, словно ничего не изменилось. Словно каждый день для него начинался одинаково, даже несмотря на разделявшее их когда-то время и расстояние.

Похоже, Нико не понимал, что Либби изменилась. Было бы несправедливо ждать от него иного, как и винить за то, что в голове у нее, ведь он не в состоянии ответить даже за собственные преступления. Однако Либби Роудс устала быть честной, до тошноты устала взвешивать каждый свой шаг, примеряться, что верно, а что нет. Устала делать выбор с боязливой оглядкой, в сомнениях, лишающих сил. Нико, похоже, не понимал, что Либби теперь известно нечто, чего прежде она не знала: нет верного ответа, нет никаких легких решений. О том, что есть хорошо или что вообще такое эта хорошесть, знала прежняя Либби, которая еще верила в подобные вещи, тогда как новая понимала истину: сейчас выбор может казаться простым, но в конце концов все окажется сложным.

Верное решение, необходимое действие неизменно причинит боль.

Зато в отличие от Нико понимал Тристан. Это чувствовалось в том, как он ответил на ее поцелуй, как сдерживался до последнего и наконец поддался. Капитуляция. Теперь Либби сама знала, как все происходит: сперва ты разрываешься, но в подходящее время наступает предельная ясность. Либби впилась ногтями Тристану в грудь, и он ответил мгновенно, машинально, легко двигаясь вместе с ней. Они рухнули на кровать. Книгу и рукопись Либби уже давно уронила на пол. Тристан подцепил пальцами резинку боксеров, которые она одолжила у него, да так и не вернула и вряд ли когда-то вернет. А она горячо выдохнула, когда он стянул с нее трусы до колен и огладил пальцами влажную изнанку ляжек.

Он знал, какая она, знал, что она это чувствует. Он видел ее настоящую и тем не менее позволял медленно, но верно, будто сбрасывая чешую, преображаться. Ту, какой она была раньше, он когда-то хотел. Ту, какой ей пришлось стать, берёг. Но ту, какая она теперь, не знали ни он, ни она, однако оба позволили ей цвести, раскрываться с каждым днем больше и больше, в полную силу. Тристан гладил ее, и под его ласками она распускалась бутоном.

Она жадно ловила его поцелуи, жарко зашептав в нетерпении, когда он прервался, чтобы избавиться от штанов, а потом они вместе закончили то, что начали, приблизили неизбежное, которое уже не могли отрицать. Боже, вот этого, да, именно этого она и хотела. Ощутить удовлетворенность, понять, что все верно. Простить себя через абсолютную убежденность, уверенность. Она хотела этого. Она жаждала…

…Этого, всего, без остатка. Поместья, его тайн и возможностей. Плотских утех и горького финала, уготованного им. Либби знала, что такое жертва, ведь у всего в этом мире есть противовес. Но что бы или кто ни запустил эти процессы – будь то Атлас Блэйкли или сама человеческая природа, познавая которую Либби творила себя, – это уже не остановишь. Ничего назад уже не развернешь: происхождение жизни, вероятность существования мультивселенной, потенциал силы, ее собственной мощи… Она по желанию остановила время, когда Тристан держал ее, когда завел ей руки за голову.

Это было быстро и жестко, ритмично, как пульс, закончилось неожиданно и сладостной агонией. Тристан рухнул рядом, он тоже был весь в поту. Еще не успокоилось дыхание, а в ушах по-прежнему стучало – дум, дум, дум, – как вдруг она спросила:

– Чисто гипотетически… ты веришь в конец света?

«Если бы ты все это видела, то не винила бы меня, – сказал как-то Эзра. Либби тогда еще не могла думать связно, томилась в темнице, вечно сонная, а он исповедался ей в грехах. – У меня нет слов, чтобы описать это побоище… Передать запах аннигиляции… Сказать, на что похожа тьма и горы тел. Такой просчет потом не исправить. Окажись ты там, среди мира, лишенного жизни, поверь, сама бы стала думать, как избежать этого. Увидев то, что видел я, ты и сама бы пошла на предательство».

Все еще бурно дыша, Тристан коротко посмеялся и покачал головой.

– Я что, не сумел привлечь твоего внимания, Роудс?

– Просто знать захотелось. – Она позволила себе слабость и томно, нежась, растянулась на кровати.

– Я не… – Он выдохнул. – Я не знаю. Честное слово.

– Ты тоже об этом думал, – тихонько напомнила она, задушив в себе чувство, что ее предают.

Тристан, к своей чести, остался непоколебим.

– Атлас говорил, что Далтон призовет бездну. Я ее увижу, а вы с Вароной станете ключом к двери, которую я теоретически потом открою. – Он напряженно замолчал. – Однако для того, чтобы склонить на нашу сторону Далтона, нужна Париса. – И об этом он тоже явно задумывался. Возможно, даже впустил Парису в свои мысли. – И еще Рэйна, чтобы сгенерировать такой выброс энергии. Без Рэйны эксперимент во многих моментах обречен на провал.

Либби покачала головой.

– Рэйна – батарейка. Костыль. – Она ненадолго прикрыла глаза. – С Вароной я проверну все одна. – Она повернулась к Тристану. – Тем более есть ты.

Тристан, все еще не отдышавшись, облизнул губы.

– Это уже не «одна», Роудс.

– Просто чем меньше ненадежных факторов, тем лучше. Привлечем Рэйну, возможно, придется брать и Каллума. А если предположить, что Атлас не заложил нам в головы какие-нибудь телепатические бомбы, то самая вероятная причина конца света – это вмешательство Каллума.

Тристан глухо замычал в знак согласия.

– Либо Далтон – скрытый мегаломаньяк. Вот будет смеху, если объект страсти Парисы с большим прибабахом.

Отутюженные воротнички Далтона и его сухие академические лекции остались в далеком прошлом, вспоминались как нечто нереальное вроде сказки на ночь.

– Каллум, – продолжила размышления Либби, – всегда был проблемой. – По эту сторону элиминации она видела в нем не теоретически второстепенную, но реально опасную фигуру. – И он не особенно хорошо влияет на Рэйну. Мы всегда можем просто…

Она вовремя осеклась.

«Думаешь, я уже была убийцей, когда вошла в его кабинет?»

Возможно, она стала такой, едва согласившись избавиться от Каллума.

Тристан поерзал.

– Ты что, передумала, Роудс? А вроде заперлась тут из моральных соображений до лучших времен.

– Нет, конечно. Я не имела в виду… – Она снова осеклась. – Неважно. Это все гипотетически. Суть в том, что, зная о провальности эксперимента, мы не стали бы его проводить. – Она повернулась боком, лицом к нему. – Верно?

Он долго и непроницаемо смотрел на нее.

– Это всего лишь дверь, – сказал он в конце концов, и Либби в ответ фыркнула.

– Так и ящик Пандоры можно назвать просто ящиком.

– Это тоже всего лишь ящик. С чего Эзра взял, будто понял, что он там видел? Или что к этому приведет?

«Есть два варианта гибели мира, – говорил ей в спину Эзра. – В огне или во льду. Солнце либо взорвется, либо погаснет. – Он подтянул колени к груди; Либби знала его, когда-то она его знала и видела в тот момент, что у него выдался тяжелый день. – Я видел оба конца».

– Время не стоит на месте, – продолжал Тристан. – Реальность можно интерпретировать по-разному, а иначе для чего нужен я? Само по себе открытие других миров все сущее не уничтожит. Должно быть еще несколько этапов. – Тристан задумчиво помычал себе под нос. – Эксперимент – это просто ящик, – повторил он. – Проблема в том, что внутри этого ящика.

Внутри ящика или в сердце того, кто рвется приподнять крышку.

Либби со вздохом поерзала, и тогда Тристан крепко прижал ее к себе, а она положила голову ему на живот. Некоторое время считала свои и его вдохи, потом приподнялась и уперла подбородок ему в ребра.

Тристан лежал, откинувшись на изголовье, закрыв глаза и подперев свободной рукой голову. Тогда Либби, размышляя о разном, погладила пальцем его шрам.

Так они долго лежали в тишине, и наконец его дыхание замедлилось, стало глубже. Он отдыхал. Почти уснул.

– Тристан. – Либби сглотнула. – Ты доверяешь мне?

Он напрягся, а жилка у него на бицепсе слегка дернулась.

– Ты знаешь, как я отвечу.

– Знаю. Просто спросила.

– Не надо было.

– Да, да, но…

– Что сделано, то сделано, – перебил Тристан. – Не надо казниться. Оставь это позади. Или же ты сама не доверяешь мне?

– Я этого не говорила. Я не это имела в виду, просто…

Он прижал ее крепче, а она вдруг поняла, что сопротивляется, отталкивает его. Хотя знала: Тристан держит ее не просто так. Он словно видел то, что не дает ей спать по ночам, и заранее принял ее выбор. Она поступится хорошим, предпочтя при возможности ему величие, ведь невинная версия ее давно ушла.

Либби почувствовала на себе взгляд Тристана, но прежде, чем посмотреть на него, глубоко вздохнула.

Глаза у него были красивые. Одухотворенные. Выражение лица – сдержанное. Либби снова задумалась над тем, что он сказал: «Оставь это позади». И о том, чего он не произнес: «Я прощаю тебя».

– Мне жаль, – тихо выдавила Либби, а он бережно обнял ее обеими руками и сказал именно то, что привело ее в эту самую комнату, в эту самую кровать.

То, что уже знала Белен Хименес и чего никогда не поймет Нико де Варона.

– Нет, не жаль, – произнес Тристан, и Либби закрыла глаза.

«Нет», – выдохнув, подумала она.

Она ни о чем не жалела.

Каллум

T

Вторник, 19 июля, 14:16

Держись подальше от моих сестер.

Опаньки! Он говорит!

И ты хотел добавить «а не то…»?

Мне и не надо ничего добавлять. Сам знаешь, что я имею в виду.

Сделай милость, уважь.

Ладно. Держись от них подальше, а не то я тебя убью.

Правда? Из-за сводных сестричек, о которых за два года ни слова не сказал?

Сомневаюсь, судя по твоему опыту.

Нова, мне даже повода не надо. Ты давно нарываешься.

Каллум оторвался от экрана телефона и вдохнул насыщенный запахами застоявшегося пота и еды воздух паба, а потом с таким видом, будто получил откровение, отпил английского светлого эля.

– Чудесный денек, не так ли? – обратился он к мелкому прислужнику Эдриана Кейна, который злобно зыркал на него из-за стойки. «Мелким» Каллум назвал его, конечно же, иронично, поскольку Эдриан Кейн предпочитал набирать людей, у которых мышечная масса намного превышала объем мозгов. Этого типа, который взял за привычку хвататься за нелегальный ствол всякий раз, когда Каллум объявлялся в пабе, звали Вин Кокберн, колдун, притом поразительно самодовольный – для того, в чьем имени, прямо в начале, можно сказать, неприкрыто болтался «член».

– О, Каллум. – Из кухни появилась Элис Кейн, и ровно в тот же момент взревела компания колдунов за соседним столиком (по телевизору показывали матч по регби). – Я и не заметила, как ты вернулся. Отца ищешь? – спросила она, подходя к его столику в углу.

– Так, просто пью, мисс Кейн, не волнуйтесь. – Каллум отложил телефон и улыбнулся ей, особенно довольный недавним успехом в переписке. – Как дела с соседской девочкой? – спросил он, красноречиво понизив голос. Членоименный колдун бросил на них взгляд с таким собственническим видом, будто Каллум имел наглость позариться на его любимую игрушку.

– Несмотря на твой революционный совет, цитирую, просто быть собой, она по-прежнему не догадывается о моем существовании. Так что, ну, все по-прежнему.

Она плюхнулась рядом, держась по-детски угрюмо и нагло и разговаривая с акцентом, который Тристан Кейн всеми силами пытался скрыть. Забавно, ведь ее говор ласкал слух.

– Пожалуй, тебе не стоит здесь находиться, – добавила Элис, махнув рукой в сторону Вина, и потянулась за стаканом Каллума. Каллум хихикнул, убрал телефон в сторону и игриво подвинул ей стакан. Элис, само собой, была совершеннолетней, однако папаша или, точнее, головорезы папаши имели несколько пуританские взгляды на то, как должна вести себя девушка (которым она, к слову, слишком охотно спешила соответствовать).

Открытость, с которой Элис рассказывала Каллуму о своей жизни, подразумевала, что ее воспитание разительно отличалось от полученного ее братцем. В отличие от Тристана Элис производила впечатление человека непуганого, которому нет нужды скрывать свое происхождение за семью печатями. Да и тумаков она, наверное, получала гораздо меньше.

– Вин тебя не больно-то жалует, – предостерегла Каллума Элис, пригубив эль. Каллум же в это время мысленно смаковал боль единственного сына Кейна. – Да и папенька вряд ли так терпелив, как показывает.

О, об этом Каллум знал. О чувствах Эдриана Кейна просто нельзя было не знать. Он, почти как и все знакомые Каллума, физически не мог скрыть извечной природы своих подозрений. К несчастью, было мало возможностей действенно запугивать взрослых и отчужденных детей Эдриана Кейна. Вот если бы Тристан питал больше привязанности к бывшим друзьям или невесте, Каллум опробовал бы совершенно иной подход, однако, как назло, именно близкая родня вызывала в Тристане самые сложные чувства. А Каллум, запомните раз и навсегда, умел в них копаться.

– Ума не приложу, отчего это брат Кокберн столь не расположен к моему присутствию, – сказал Каллум, подмигивая Вину и сладострастно прикусывая губу. Дразнить громилу было безответственно, но в последнее время Каллуму так редко удавалось поразвлечься. – В конце концов, я оказываю твоему отцу услугу, заманивая сюда сына, которого он столь упорно выслеживает.

– Ну да, – ответила Элис, словно не видя немого гнева на лице Вина и беспечно делая еще один глоток. – Вот только папенька терпит тех, кто оказывает ему услуги, ровно столько, сколько необходимо. – Она облизнула губы и вернула стакан Каллуму. – Ты ведь не думаешь, что он правда убьет Триса?

Интересы людей во многом переменчивы, совсем как бронзовый напиток в стакане. Выживет Тристан или погибнет от рук папаши, зависело от того, кем он станет, когда Эдриан его «отыщет». Однако на этот счет у Каллума были большие сомнения.

– Это ты мне скажи. – Он пожал плечами. – Папа-то – твой.

Элис поморщилась.

– У папеньки беда с чувством юмора, так что вряд ли это шутка. Хотя, – с намеком на авантюризм добавила она, – он ведь не говорит, чем так насолил ему Трис. Может, украл чего или еще что? – спросила она так, будто это правда нечто интересное и объясняет загадочное исчезновение брата.

Последние несколько недель она все чаще задавала различные варианты этого вопроса.

– Это строго между Тристаном и вашим отцом, – ответил Каллум. – Я не имею права говорить.

– М-м. – Элис задумалась на секунду и пнула его в лодыжку. – Тогда вон отсюда, – сказала она. Вин тем временем шепнул что-то одному из своих. При этом он не спускал с Каллума глаз, как бы прикидывая, куда ему всадить пулю. – Как друг советую.

В настроении Элис угадывались нотки корицы и гвоздики, придающие теплу ее голоса пряный оттенок. Ей как будто было очень приятно думать, что Каллум ей доверяет. Детки в ее возрасте склонны верить в силу своего двуличия. Главным образом, ошибочно.

И все же Каллум решил подыграть.

– Только не говори папе, что мы дружим, – посоветовал он. – Есть у меня предчувствие, что на тебе это дурно скажется.

– Да уж, Белла тоже не в восторге. Она считает тебя слишком смазливым.

– И совершенно справедливо.

– Ладно, короче, пока. – Элис встала, бросила на него взгляд страдающего бунтаря и вернулась в коридор на кухню. Сейчас, представлял Каллум, она пройдет в кабинет Эдриана Кейна и приступит к ежедневному исполнению долга возлюбленной дочери.

Либо же станет сохнуть по соседской девчонке, которая, как удалось выяснить Каллуму, вообще-то знала о существовании Элис. Но сказать ей об этом значило бы испортить все веселье.

Ах, молодость.

– Вот ты где. – Очень кстати в паб ворвалась Рэйна. Для полноты эффекта она смерила Каллума злобным взглядом. – Опять? Ты серьезно? Жить надоело? – спросила она, указав на Вина, и максимально безобидно (по собственной мерке) нахмурилась.

– Логично, – согласился Каллум, и Рэйна присела рядом на место Элис. Тем временем удача, похоже, изменила команде, за которую болели колдуны в пабе, и Вин, отвлекшись, перестал слать Каллуму немые угрозы. – Ну и что не так?

– Все в порядке, – ответила Рэйна, изобразив еще одну, припасенную специально для него злобную мину.

– Ну да, видно же, ничего страшного и ты в прекрасном настроении. – Он допил эль и убрал в карман мобильник. Вдохновение для достойного ответа еще не пришло. – В чем дело? Тебя снова пытались убить?

– Вообще-то, да, очередной агент правительства. Оторвалась от него за пару кварталов отсюда. – Она огляделась с нескрываемым отвращением. – Нам пора валить из Лондона.

Каллум покачал головой.

– Вот только это невозможно, да? Мы связаны обязательствами перед Эдрианом Кейном до тех пор, пока я не исполню свою часть сделки.

– Чего ты делать даже не пытаешься. – Рэйна сердито воззрилась на него. – Ты обещал ему Тристана. По сути, продал то, чем не владеешь. Тот же принцип, я уверена, лежит в основе того, чем тут занимаются, – неодобрительно добавила она: ни дать ни взять выпускница школы морали а-ля Роудс.

– Знаю, – согласился Каллум. – Я гений. – Он встал и бросил на стол несколько купюр разного достоинства. Курса местной валюты он не понимал и вникать в него не планировал. – Итак, – продолжил Каллум, – что у нас на повестке дня? Очередная банда, которой следует вправить мозги?

Рэйна не слушала его, заметив, что Вин вернулся к неусыпному бдению. Жаль, но взглядом он убивать не мог, как бы Каллум на это ни напрашивался.

– Тристан тебе хоть ответил? – тихо спросила Рэйна, глянув на карман, в который Каллум так ловко спрятал телефон. – Полагаю, когда ты устанешь дергать его за косичку, то снова найдешь более продуктивный способ применения своей жестокости.

– Разумеется, нет, – возразил Каллум. – Ты сама знаешь, что жестокости не будет конца, пока мы не исполним клятву, которую дали кровожадной библиотеке.

– Верно, тогда, просто чтобы уточнить: ты собираешься злить Тристана до тех пор, пока он не придет и не грохнет тебя?

– Нет, – ответил Каллум, – на этот раз я буду не столь благороден и сам его убью. – Все эти разговоры были к тому, что Тристан пока не ответил. По крайней мере, так, как хотелось бы. Просто Каллум еще не придумал приличной формулировки этой мысли. – Кстати, ты еще не написала своему таинственному благодетелю?

Несколько дней назад Рэйна получила сообщение с неизвестного номера. Каллуму она ничего не сказала, но тот втихаря залез к ней в голову и порылся в эмоциях (а еще она привыкла оставлять телефон без присмотра). Некоторое время Каллум позволял ей хранить «тайну», однако ждать, пока Тристан соблазнится и включится в игру, было так скучно, а развлечений – так мало.

– Я… – Рэйна бросила на него очередной злобный взгляд, в котором на этот раз читалась угроза насилия. – Откуда ты знаешь?

– Поверить не могу, мисс Мори, что приходится говорить об этом, но… – По пути к двери он шепнул Рэйне: – Я ведь член элитарного тайного общества.

Рэйна отпихнула его и подошла к двери первой.

– Не знаю, когда ты мне больше противен: когда хандришь или когда в хорошем настроении, – пробурчала она, покидая паб.

– Это в наших отношениях самое лучшее. – Каллум на прощание послал Вину воздушный поцелуй, потом нацепил очки и снова посмотрел на Рэйну. Она едва сдерживалась. – Ну так что, ты придумала, как ответишь?

Она поджала губы.

– А смысл? Сперва я решила, что это… – Она не договорила, отведя взгляд, а в ее ауре появились смешанные нотки чего-то, связанного с отцовством: старые книги в кожаном переплете, загадочные предложения, недостижимые планки оценки. Яркий патологический след Атласа Блэйкли. – Но это был не он.

Разумеется, нет. Каллум об этом уже знал, ведь он сохранил в телефоне номер Парисы, когда та втайне вышла с ним на контакт. Впрочем, настроение у него было великодушное, и он решил пренебречь собственными правилами ведения диалога.

– Разве не стоит радоваться? – с искренним любопытством спросил он Рэйну. – Ты же хотела, чтобы Варона ценил тебя, и вот, пожалуйста. Ты хотела признания со стороны Парисы – получай. Как по мне, ты достигла всего, о чем мечтала.

– Я не говорила, что это… – Ее враждебный взгляд был красноречивее любых слов. – Слушай, я не намерена возвращаться назад, – проворчала Рэйна. – К черту дом. Что до Парисы, – произнесла она с таким видом, будто готова была сожрать это имя, – то она даже не сказала, чего хочет. Ждет, что я стану исполнять ее поручения, не задавая вопросов?

Впрочем, такое еще можно терпеть, если допустить, что отправителем мог быть и Атлас. Но Каллум из вежливости не стал на это указывать.

– На нее это не похоже, – вслух подумал он.

– Что? Это как раз в ее духе…

– Нет, – поправил Каллум, – я о том, что она не станет ломиться в закрытую дверь. Например, требовать от тебя чего-то. И что она сказала, кстати? – Читать сообщения Каллум не стал из принципа. К тому же пароль к телефону Рэйны он так и не подобрал.

Рэйна ожидаемо попыталась солгать:

– Я превосходно читаю между строк, – буркнула она.

– А вот и нет. – Каллум протянул руку. – Давай сюда трубку.

– Я же сказала, – развернулась к нему Рэйна, – неважно, чего она хочет.

– Я чисто из энтомологического интереса. – Он повторил жест рукой. – Давай сюда трубку.

Едва сказав это, он ощутил чужой дискомфорт, небольшое раздражение. В мягком фоне человеческой слабости вдруг выделилась одна деталь: металлический привкус. Вкус крови.

– Зачем? – огрызнулась Рэйна. – Просто чтобы ты мог доказать, что я…

А, вот он, в форме. Снова представитель закона. Он выбрал удачное проявление комплекса неполноценности и любви к подчинению. Каллум выпростал руку в сторону, случайно угодив Рэйне в рот, и та укусила его.

– Ай, мать твою, Мори…

Несмотря на боль, он все же получил небольшой буст. Конечно, самостоятельно Каллум бы сумел отправить копа куда-нибудь восвояси. Может, даже убедил бы его принять Христа или еще какое-нибудь божество, которому Каллум смеха ради поручил бы спасение его душонки. Однако в последнее время Каллум забавлялся со способностью перебивать фундаментальную природу, прежде служившую инструментом или отправной точкой. С Рэйной, не тратя времени больше обычного, и без особых усилий он мог с нуля переписать код личности. Внезапно коп лишился цели, на место которой легко пришла другая. Каллум подкинул ему пару идей: заняться ручным трудом, пойти мыть унитазы или, разнообразия ради, устроиться каменщиком. И еще прекратить голосовать за консерваторов, удалиться из социальных сетей и позвонить маме.

Насчет границ собственных возможностей Каллум Рэйне не врал. Он же испытывал их на практике: запущенное им однажды не обязательно останавливалось, но почти наверняка искажалось. Люди по сути своей пребывали в процессе постоянного самоисправления или самоутверждения, менялись или становились более закостеневшими. Все зависело от того, насколько они податливы. Вот Рэйна хотела насильно привести всех к единой гармоничной ноте, синхронности; хотела, чтобы все стали чуткими. Каллум мог это устроить. Он был способен на это в огромных масштабах. На время и до определенной степени мог перехватить управление человеческой природой. Спасти жизни или оборвать их; в любой момент потянуть за ниточки, заставив марионетки плясать.

Это было ему по силам.

А еще он кое-что знал об иллюзиях, тонком фасаде ложного сострадания, из-за которого могло показаться, будто человек и впрямь чуток, заботлив, даже если он не обладал этими качествами. Каллум умел вызывать это чувство, но как с ним поступит потом человек, уже не контролировал. Не следить же за каждым его шагом.

Например, его мать. В один отдельный момент он мог вызвать в ней желание жить, но не мог заставить ее хотеть этого постоянно. Эмоции работали не так, и люди тоже жили не так. Мало сказать «да» однажды, в пусть и важный, но единичный момент. Жизнь – это цепочка тяжелых подъемов, следующих за оглушительными падениями. Жить значило испытывать широкий спектр ужасных, разрушительных вещей; главное, чтобы потом брало верх желание сделать благой выбор.

Рэйна, может, и не понимала разницы, зато понимал ее Каллум, как понимал и то, что менять политические пристрастия человека, который прикрывает кровожадную природу значком, – это, в конечном итоге, как лечить небольшой симптом непобедимой инфекции. В такой игре Каллум всегда проиграет, как бы ни мухлевал. Не этот коп, так другой. Кто-то всегда будет желать ему смерти, либо из-за его магии, либо из-за его характера; последнее, кстати, вполне обоснованно. В мире полно людей, которых другие убили бы с радостью, просто чтобы придать миру определенную форму. Для виду. У самого Каллума такой порядок чего-то сильнее смешанных чувств не вызывал. Он от этого только выигрывал, так зачем дергаться или что-то менять?

Мы не выбираем, кому нас ненавидеть или кому нас любить. Каллум, наверное, лучше всех видел, как мало на самом деле человек контролирует.

– Дай мне телефон, – повторил Каллум, когда коп удалился, поддавшись внушению. Рэйна наконец отдала мобильник, при этом надувшись точно как Элис, несмотря на разницу в десяток лет.

Каллум открыл сообщения, которых, к слову, оказалось немного: списка не хватало даже заполнить экран. В самом верху была переписка с контактом без имени (точно Нико де Варона). Дальше – с Парисой (Каллум узнал ее номер по коду страны). Он открыл чат.

Первые два сообщения были написаны еще в начале недели:

Видела тебя в новостях.

У меня есть идея получше.

Другие два – всего несколько часов назад:

Вероятно, Атлас скоро за тобой придет. Поверь, Общество может идти лесом, и все остальные тоже.

У нас в лучшем случае пять месяцев. Распоряжайся ими, как хочешь, Мори. Найди меня, когда будешь готова поговорить.

– Париса дошла до точки, – сделал вывод Каллум, возвращая телефон Рэйне. – Это предложение мира. Ты ведь в курсе, что без поистине ужасного повода она бы не подняла белый флаг.

Рэйну это нисколько не тронуло. Жаль, хоть и предсказуемо.

– Она может на коленях приползти, это ничего не изменит. Не желаю выслушивать ее наставления. – Рэйна сунула телефон в карман и оглядела редкую толпу. – Тот коп был один?

– Пока нам ничего не грозит. – Доброе расположение духа Каллума немного ухудшилось. Из-за сообщения Парисы? Обычно, для того чтобы оценить чувства человека, ему нужно было находиться рядом с ним, однако ее эмоции он неким образом считал: в сообщении так и сквозило неимоверным чувством потери: «Общество может идти лесом, и все остальные тоже».

Для Парисы Камали что-то изменилось.

Вы припасли для меня нечто особенное? – спросил Каллум аппаратчицу Общества, Шэрон как там ее, ту, что вызвала его в штаб александрийцев поболтать о видах на будущее. Разговор походил на просьбы о пожертвовании из Греческого университета, которые Каллум до сих пор получал; универ вообще звонил всем своим выпускникам, справляясь об их делах и пополняя пресловутую коллекцию особо успешных. Общество же хотело знать: нет ли у Каллума интересов в политике или управлении государством. Не желает ли он расширить семейную империю? Как применит полученные знания? Знания, доступ к которым – привилегия?

«С вашими навыками, мистер Нова, мы настоятельно рекомендуем государственную службу», – сказала Шэрон.

Восхитительно. Волнительно. «А в каком министерстве?»

Шэрон не ответила. «Мы бы могли ускорить получение визы, если предпочтете остаться в Соединенном Королевстве».

«Вы знаете, на что я способен, – ответил Каллум. – И готовы подвергнуть такому население страны? Вашей страны?»

В ее ответе Каллум ощущал множество чувств: ответственность, горечь. Каждый человек был глубоко привязан хотя бы к чему-то одному, но Шэрон свою привязанность прятала так далеко, что казалась одной из тех немногих, кто смотрел на Каллума с искренним равнодушием: «Мистер Нова, позвольте объяснить вам одну вещь: я просто выполняю свою работу, а ваше мнение о моей эффективности никак на нее не влияет».

Больной ребенок, сообразил Каллум. Вот кто важен для Шэрон. Он видел, как дорого стоит эта привязанность. Работа давала право заглядывать в его досье, забив на последствия, и, возможно, была лакомым кусочком по сравнению со схожими позициями, обеспечивая отличный соцпакет и приличную пенсию. Но взамен Шэрон подписала документ о неразглашении и, вероятно, носила перманентные чары молчания… Каллум ненадолго сосредоточился и нашел их; кожа у края рубашки слегка зудела, там была небольшая татуировка. Шэрон смиренно хранила тайны Общества. Ведь это позволяло ей возвращаться домой к… дочери? Да, к дочери, которая все еще – вернее, пока что – жива.

«Общество может идти лесом, и все остальные тоже».

– Ты готов? – нетерпеливо спросила Рэйна.

Парламентские дополнительные выборы. Крупнейшая попытка подтасовать результаты и предложить людям шанс сделать что-нибудь человечное. Рэйна хотела вручить победу партии, которая заботилась о больных детях, а значит, это будет и победа Шэрон. «Не за что», – подумал Каллум.

– Секунду. – Он достал свой телефон и вернулся к сообщениям от Тристана.

Едва ли мне нужен повод, Нова. Ты давно нарываешься.

Это пришло несколько дней назад. Каллум с тех пор сделал несколько селфи, в том числе в пабе, просто еще не отправил их. И сейчас решил тоже не посылать. Он быстро набрал сообщение и нажал «Отправить». Впрочем, в ближайшие несколько часов ответа ждать не стоило. Видимо, Каллум становился сильнее на расстоянии, потому что точно ощущал напряжение – в те разы, когда Тристан тупо таращился на имя Каллума в заголовке, а потом, сделав (минимум) десять неуверенных попыток устоять, наконец уступал сапиосексуальному искушению.

Рад, что до тебя наконец начинает доходить.

3:43

Что именно?

Один из нас просто обязан убить другого.

Париса

От ярких белых огней над головой в ушах басовито гудело. Мысли здесь кружили характерные для обычного рабочего места. Кто-то съел салат Дениз, наверное Фрэнк. У Эвелин было дурацкое настроение, а Терренсу до дрожи хотелось перепихнуться. Мог ли Стивен поверить, что свекровь Марии еще не скопытилась? Глянь-ка на эту потрясающе индивидуальную рекламу. Медитская техномантия работает просто чудесно, телепатия, да и только.

– Мисс Камали?

Сидя в приемной, Париса слышала, как эта женщина идет к ней, но из вежливости вскинула голову, как будто только заметила ее присутствие. Ведь она и правда умела быть вежливой, представляете.

– Да?

– Прошу за мной. – Женщина была ужасно рассеянной, ее мучил приступ мигрени, третий подряд за неделю. Париса ее понимала. Ее любимым ребенком была старшая дочь, Мэгги, а из-за другого, проблемного, не спалось всю неделю. У Рози склонность к ушным инфекциям, Джорджи плохо вел себя в школе, Джорджи обманывал. И все-таки женщина в своих желаниях была скромна, думала исключительно о здоровье Мэгги. – Спасибо за ожидание. Рада, что вы нашли время.

Париса присела за стол вместе с женщиной. Ее звали Шэрон. Шэрон встревоженно стрельнула взглядом в сторону лампы на краю стола, и Париса догадалась, что Нико уже побывал тут несколько недель, если не месяцев назад.

– Так, ладно, – сказала Шэрон, открывая досье Парисы на бумажном носителе. – Как я уже говорила, мы ждем от вас сотрудничества. – Это была уже не первая встреча Шэрон с членами выпуска Парисы. Тут определенно побывал Каллум, а вот Рэйна с Тристаном нет. – Мы понимаем, у вас наверняка есть какие-то карьерные и личные цели, вопрос в том, как нам помочь повысить ваш…

– Мне не нужен карьерный консультант, – отрезала Париса. – У вас болит голова, не надо распинаться. Я здесь только потому, что хочу знать о судьбе Насера Аслани.

Шэрон тупо посмотрела на нее.

– Кто это?

Чувствуя, как сами собой поджимаются губы, Париса постаралась расслабить их. Сейчас было бесполезно заводить врага в лице Шэрон.

– Насер Аслани. Это м… – Она прочистила горло. – Мой муж.

Царивший поначалу в голове у Шэрон гул незаинтересованности моментально пропал в море раздраженных мыслей, включая те, в которых она закалывает Парису ее же шпильками. Можно понять.

– Мисс Камали, наш офис не занимается домашними спорами. Если у вас какие-то неприятности с супругом…

– Две недели назад Насер попросил о встрече. Он беспокоился, что у меня неприятности. Он знал, что за мной охотятся, и вы, я полагаю, в курсе. Однако на встречу он так и не пришел. – Париса закинула ногу на ногу. – Нас всегда приходит на встречи. С ним что-то случилось, и я знаю, что это как-то связано с охотой, которую открыл на меня Форум. – Если не хуже. Однако Атласа Париса упоминать пока не хотела. Он еще мог пригодиться. С ним она еще могла проиграть в пух и прах. Или же победить.

Она ощущала пульсирующую боль Шэрон как свою собственную.

– Мисс Камали…

– У вас болит голова, – отрывисто повторила Париса. – Ваша дочь умирает. Давайте не будем тратить ваше время.

Шэрон так и уставилась на нее.

– Я знаю, вы нас отслеживаете, – незатейливо сказала Париса. – И вполне уверена, что следите вы не только за посвященными. Насер – медит, образование получил в Амманском университете магии. Вы знаете, как отыскать моего мужа. – От Шэрон накатывали колючие волны злости, презрение к статусу Парисы, к ее идеальной коже, но вместе с тем и хорошо скрытая капелька уважения. Маловато для сочувствия, конечно, но достаточно для того, чтобы признать: они обе – заложницы уходящего времени.

Париса уже много лет не говорила так много о Насере, это, пожалуй, понял бы даже не телепат.

– Скажите только, где он, – попросила Париса, – и я дам любой ответ, с которым вы закроете мое дело. Скажете, что работа сделана.

Шэрон явно платили немного. Опытный профессионал, она даже не вздохнула; не моргнув глазом, повернулась к экрану монитора (у нее и компьютер был не самый крутой). Несколько кликов мышкой, и Шэрон нахмурилась – видно, раньше в доступе ей не отказывали. Парисе даже мысли читать не пришлось, она увидела отражение красного сигнала в стеклах очков. Затем Шэрон мельком глянула на Парису и вбила пароль (дата рождения Мэгги), ткнулась еще кое-куда.

Она ничего не сказала, а Париса уже видела ответ.

– Блядь, – выдохнула она, одновременно с тем, как Шэрон произнесла:

– Соболезную.

Париса встала, жалея, что она – не Нико де Варона. Жалея, что не может устроить погром и со смехом уйти.

– Вы знали, где искать, – сказала она после секундного молчания, собравшись с мыслями. В груди образовался тяжкий груз сожаления, но он мог и подождать. – Вы знали, где искать, когда база данных отказала вам в доступе.

– Мы знаем, что вашим жизням грозит опасность, – ответила на невысказанный упрек Шэрон. Сейчас ее занимало что-то новое, возможно, сочувствие, формальное, из жалости. Париса не вызывала у нее неприязни. Повезло… им обеим. – У нас досье на членов вашей семьи и известных сообщников.

Париса подумала о близких Либби, о матери, отце и сестре-призраке. О матери Нико, которая научила его танцевать, и дяде, который научил его драться. Семья Каллума могла о себе позаботиться и даже заслуживала того, чтобы за ней так пристально наблюдали, а любой здравомыслящий человек знал, что охотиться за семьей Тристана – себе дороже. Рэйна своих близких, наверное, сама зарежет, если еще не зарезала.

– А еще кто-нибудь…

Шэрон снова покликала мышкой.

– Есть вероятность взлома с участием нелюдя, которого мы не в состоянии отследить. Отец и сестры Тристана Кейна защищают себя сами. Семья Феррер де Варона дружит с правительством своей страны и по умолчанию неприкосновенна. Нова…

Лицо Шэрон поплыло, в ушах загудела кровь. Париса не знала, как быть, когда от тоски сводит живот, а грудь разрывает от гнева. Обычно она себе такое, подобную горечь и злость, когда идешь пятнами, чувствовать не давала. Это бесцельно, бесполезно, бессмысленно, а она не из тех, кто позволяет себе расточительство. Всякая мысль в голове Парисы воплощала силу, за каждый миг ее времени другие готовы были убить. А что есть гнев, как не ослабление способности мыслить ясно? Что даст ярость, кроме тумана в суждениях?

Но сейчас… о, сейчас Париса Камали была охуительно зла.

– Как они узнали? Про меня. Про Наса. – Это неважно, сказал тихий и бесполезный внутренний голос. Неважно, как они все узнали. – Это был Форум?

– Да, мы так думаем. Вероятно, провели тайную операцию, задействовали спецназ, но инициатором определенно выступил Форум. – Атлас, моментально подумала Париса. Это его прокол. Он же сам признавался в ошибке. Вот сука. Он хоть и не пришел за Далтоном – или даже за самой Парисой, – но она совершенно точно убьет его. – Действовали очень четко, – продолжила Шэрон, – возможно, разведка. Скорее всего, ваш супруг отказался с ними сотрудничать.

О, ну конечно. В голове Парисы что-то поблекло или, напротив, возникло, приобрело смутные очертания. Ладно, проехали. Это все равно не происки Атласа; он слишком хорошо знал ее, должен был понимать, что нападение на Наса не принесет ни малейшей пользы. Это был кто-то глупый, кто-то бесконечно глупее Атласа, с абсурдными мотивами. Наверняка какой-нибудь американец или британец, единолично представивший Насера угрозой. Да, именно так все.

По иронии судьбы, в тот момент гнев был слишком силен, застил взор, не давал думать. У Парисы онемели кончики пальцев.

– Я-то думала, время будет, – сказала она; хотелось смеяться. – Думала, успею объяснить ему, что он со мной сделал. Объяснить так, чтобы понял. Я ведь была слишком юна, а он… как посмел?

Париса отвернулась, осознав, что так и стоит посреди кабинета.

Однако уже не могла остановиться:

– Я нуждалась в помощи и знала, что он не откажет. Знала, что он поможет и примет. Однако то, чего он ждал от меня в благодарность… это неправильно. Он заставил меня чувствовать себя должной. Да, он был добр, хорош, но не любил меня. При всем желании такое любовью не назовешь, а значит, это было неправильно. – Она задыхалась, как после пробежки. Или это ее душили слезы?

Шэрон сняла очки, некоторое время смотрела на стекла, а потом принялась протирать их. Париса хотела поблагодарить ее за этот неучтивый жест, своевременное напоминание о том, что мир не вращается вокруг ее личной беды.

– Короче. – Париса осторожно вернулась в кресло и оправила платье. – Уговор есть уговор. Вы мою просьбу исполнили. Чего ждете от меня?

Шэрон еще долго смотрела на свои очки, затем помассировала кончиками пальцев глаза. Ах да, точно, мигрень.

– Простите, – сказала Париса, подаваясь вперед. – Позвольте я слегка…

Она протянула руку, и Шэрон отпрянула. Однако Париса не обратила на это внимание. Коснулась лба Шэрон и потянула, как за локон волос. Болевые рецепторы обмануть было несложно, но мигрень вернется, если Шэрон не поспит, а она не поспит. Хотя так даже лучше. Сон для нее – трата времени, ведь ее дочери осталось немного.

– Надежды нет? – тихо спросила Париса. – Для Мэгги?

Если Шэрон и тревожило вмешательство в ее мысли, она этого не выдала. Лишь покачала головой.

– Есть новая магическая разработка, – ответила она, закрыв глаза. – Но это в Америке. Нам отказали.

– Видимо, очень сложно выбрать, каким пациентам можно помочь. – Париса так и не опустила руки. Приятно было почувствовать себя полезной. Пусть даже помощь удалось оказать временную, тщетную, но все же Париса ощутила странное умиротворение. Как будто нашелся выход для гнева, и получилось остыть. – Рак непредсказуем, а биомантия – не столько наука, сколько искусство. Мутации вроде этой, они…

– Нотазай – биомант, – неожиданно произнесла Шэрон. Видимо, Париса слишком увлеклась. Вместо магии и рассудка положилась на некий непривычный орган, расположенный в груди. – Это он председатель совета директоров Форума, – добавила Шэрон, хотя Париса прекрасно знала, кто такой Нотазай, просто поначалу не уловила связи. – Он был кандидатом в александрийцы, но его отбраковали. Выбрали другого медита, способного быстро распространять болезни. – Шэрон открыла глаза.

Это что… обида? На Форум или Общество? Париса только сейчас поняла, в каком ненадежном она положении. Поняла, чего от нее ждут в этот момент открытости. Она же знала, как работают социальные транзакции: нельзя что-то взять, не отдав ничего взамен. Вот к чему приводят чувства, эта бесполезная трата ресурсов.

– Если думаете, что где-то в архивах найдется лекарство… – Париса помолчала. – Вся проблема в учреждении. В его жадности, – в лоб высказала она. – В неспособности отделить жизнь человека от необходимости получить выгоду. Если бы даже лечение для Мэгги нашлось в библиотеке…

– Думаете, я виню Общество? Или вас? Нет. – Шэрон резко выпрямилась и посмотрела на Парису с неожиданной ненавистью. – Думаете, я зла на капитализм? – спросила Шэрон с выражением снисходительности, причину которой Париса не смогла найти, и от этого ее слегка коротнуло. – Думаете, я не пошла бы с радостью по миру, не продала бы собственные органы, лишь бы дать моей дочери еще хотя бы денек на этом свете? Дело не в том, чем магия не может, а Нотазай не хочет помочь. Суть не в том, на что я пошла бы, а они – нет. Несправедливость ни при чем, мисс Камали, Аслани или кто вы там вообще… Все дело в нелепости. – Ее слова звучали ясно, напоминая отчеканенное заклинание. – В привилегии, которая пока еще есть у меня и которой вам не светит. В привилегии просто знать ее. Я одна из очень, очень малого числа причастных, кто услышит ее смех, и это преступно. Мне жаль вас, – договорила Шэрон, с такой непоколебимой искренностью и бескорыстием, что Париса растерялась, ощутила себя маленькой. – И даже этой жалости никому из вас не понять.

Мысли в голове Шэрон были неясными. Париса их видела и ощущала, чувствовала, как в горле жжет от сдерживаемых слез, но смысл ускользал. Мыслей было слишком много, и все они нахлынули разом.

Самый опасный человек из присутствующих? Чувствуя пустоту внутри, Париса чуть не рассмеялась.

– Запишу у вас в деле, что вы намерены заняться предпринимательством, – резко произнесла Шэрон, и шум у нее в голове превратился в тонкий звон ясного и сосредоточенного на работе ума. Она что-то быстро набрала на клавиатуре, потом снова обернулась к Парисе и закрыла папку с ее именем. – Примерно через год мы с вами снова свяжемся. До тех пор – всего наилучшего.

Вскоре Париса покинула офис. Дошла до кафе и там села за столик, не выпуская из руки телефона. Набрала номер и молча стала ждать, вслушиваясь в гудки.

– Кому звонишь? – спросил Далтон, присаживаясь напротив.

– Никому. – Париса отложила телефон. – Нас мертв. Его убил Форум. – Она подумала, получит ли новость огласку, и если да, то как ее раскрутят. Назовут ли Наса преступником, раз он был с ней связан?

– Он вроде был натуралистом? – Далтон заказал напитки: ей капучино, себе чай. Живописная получалась сцена: пара тайных любовников за столиком в бистро, сидящих так близко, что она могла бы потереться лодыжкой о его голень. – Какая утрата.

Какая утрата…

– Да. – Кто-то рядом засмотрелся на Парисины ножки. Она отпила капучино и взглянула на Далтона. Он был свеж: отоспался и принял душ. Он взирал на мир сквозь призму четко поставленной цели, и Париса ему завидовала.

– Как поступил бы Атлас? – спросила она.

Если Далтон и удивился, то этого не выдал. Только пожал плечами.

– Ты знаешь, как бы он поступил.

Разрушил бы мир.

Нет, ведь дело не в этом. Не совсем. Мир и сам умирает, если еще не умер. Возможно, он как Мэгги: боль и уход были предрешены, и Атлас просто действовал на упреждение.

Собрал все элементы головоломки. Составил план, который заключался даже не в том, чтобы разрушить мир.

А в том, чтобы создать новый.

– Что тебе нужно? – спросила Париса.

– Я уже говорил: два физика плюс батарейка. И еще – штурман.

– Мне слегка не по себе оттого, чтобы ты не называешь их по именам, – вздохнула Париса.

– Прости, ладно. – Далтон коротко и грубо рассмеялся. – Тристан Кейн, – отчетливо произнес он, – нужен позарез. Он единственный, кто, скажем так, может править кораблем.

Париса, нисколько не удивившись, кивнула.

– Тебе точно не нужен Атлас?

– Скорее ты нужна Атласу. Он сам себе не доверяет.

Далтон и прежде избегал разговора об этом, но Париса, как обычно, в водовороте его мыслей не усмотрела ничего настораживающего или загадочного. Чувствовалась обычная для Далтона отстраненность. Даже сильнее, чем в обсуждении всего, что они обговаривали до этого.

– В чем он себе не доверяет?

– В… оценке ситуации. Он не может ее понять…

– Что значит – понять? Я не физик.

– Дело в другом. Ты требуешься ему не из-за магии. Он нуждается в тебе для… ясности, для… – Далтон вдруг нахмурился, его перекосило от злобы. Париса увидела перед собой прежнего, юного Далтона, который молотил кулаком по стене замка. – Атлас Блэйкли разработал код, – сказал он, с трудом подбирая нужные слова. – Нашел детали и собрал компьютер, но утратил объективность и больше программированием заниматься не может. Боится, что его алгоритм неверен.

Мысли Далтона помутнели. Разумеется, он говорил метафорами, но сути Париса не совсем уловила. Логика у нее сегодня страдала. Все выглядело бессмысленным.

– Что?

– Он запустил слишком много программ одновременно. Ему нужен кто-то, чтобы проводить тесты и дебагинг. Какой-нибудь… человек.

Возможно, дело было в смерти мужа, или в разговоре с Шэрон, или, может, в том, что ноги покалывало от тупых, завистливых взглядов: в семи столиках от Парисы кто-то таращился на ее безумно дорогие туфли. Или она всегда была так зла, а сейчас просто заметила это и теперь не сможет об этом забыть; глупой же она останется до конца жизни (если честно, то поделом).

Злая на себя, она постаралась забыть на время все плохое.

– Хочешь сказать, что Атлас нам не нужен? – рубанула она, переходя сразу к сути.

– Да, он нам не нужен. – Далтон явно испытал облегчение от того, что не надо больше пытаться объяснять иносказательно. – Если уж на то пошло, Атлас – слабое звено в цепи.

– Точно. Ладно. – Париса помолчала, набрала на телефоне сообщение, потом написала второе, третье, пытаясь сообразить, которое из них самое перспективное. Нико был рад получить ответ, ну еще бы, сейчас он откисал у моря и перезвонит ей позже, а пока – чмоки-поки. Ответа Рэйны Париса не ждала и даже четыре дня спустя ничего не получила. Впрочем, не стоило беспокоиться, время еще оставалось; это Далтон заметил Каллума в толпе на кадрах с двух разных пресс-конференций и мелькающую рядом с ним фигуру в черных ботинках и худи. Несложно было догадаться, какие навыки последний год нарабатывала Рэйна. Если Париса и знала что-то о людях наверняка, так это то, что они разочаровывают; вот и Рэйне вскоре грозило разочарование. Тогда Париса найдет ее без усилий.

Однако ответ с номера Тристана пришел моментально и удивил.

Тристан в душе, это Либби. Где ты хочешь встретиться?

Интерлюдия

Долги

Если говорить совсем точно, то Атлас Блэйкли не спешит уничтожить вселенную.

Он лишь хочет перебраться в другую.

* * *

Вопрос не в том, может ли наступить конец света. Это как раз не вопрос. Мир и так погибает каждый день, и все его смерти разные: от прозаичных до библейских. Вопрос даже не в том, способен ли один человек погубить целый мир, а в том, тот ли человек на это способен и так ли уж необходимо разрушение. В чем же беда? Проблема постоянства судьбы и вариативности исполнения. Она в теории относительности Эйнштейна. Она в парадоксе путешествий во времени. Она – в Атласе Блэйкли, в Эзре Фаулере. В неизменности одной конкретной ветки мультивселенной, где встречаются Эзра и Атлас.

Беда в том, что Эзра Фаулер был сладкоежкой и жить не мог без перекусов. Мычал себе под нос надоедливые попсовые мотивы, пока думал, и оставлял жирные следы от арахисового масла на каждой странице неразборчивых заметок Атласа Блэйкли. Беда в том, что Эзра не подчинялся линейному ходу времени, часто путался в датах и потому был наделен необычным мышлением. Беда в том, что он грыз кончики Атласовых ручек и порой засыпал с краю у него на кровати, словно верный пес, и не понимал, зачем вообще стучаться в дверь. Беда в том, что Эзра мучился ночными кошмарами и сенной лихорадкой. Беда в том, что он прочел все книги на полках у Атласа и оставил на полях собственные заметки. Беда в том, что Эзра замечательно играл в нарды, а в другой, не столь необычной жизни мог бы стать профессиональным теннисистом. Беда в том, что он пристрастился к заварному кофе и часто забывал про свой чай. Беда в том, что до обеда и время от времени после ужина его невозможно было вразумить. И что он высказывал людям все в лоб. Чувствуя себя неуютно в обществе, он зачастую, разозлившись, блистал колкостями.

Беда в том, что он был человек яркий, несчастный и по-прежнему способный удивляться, и это его любопытство, такое заразное, зажгло искру в светлой части души Атласа Блэйкли.

Беда в том, что он привык создавать аватар личности в наших умах, собирая его из излюбленных фрагментов памяти, до тех пор, пока тот не упростится и со временем не утратит сходство с оригиналом.

Беда в том, что порой, когда Атлас смотрел на Эзру Фаулера, то видел в нем себя, словно глядел в зеркало, которое отражало все его лучшие стороны, забывая дурные. Беда в том, что в этом не было ничего романтичного, платонического или братского.

Беда в том, что чувство, будто ты встретил того, с кем хочешь творить магию до конца своих дней, больше походило на алхимию.

Беда в том, что порой, когда Атлас смотрел на Эзру, то видел лишь финал; того, кому он в итоге неизбежно проиграет.

Ведь невозможно убрать из уравнения проблемы фундаментальное ядро истины: Атлас Блэйкли любил Эзру Фаулера, и тот любил его. А то, что они стали смертельными врагами, было, к несчастью, одной из реальных ветвей и концовок.

* * *

Первой про убийство догадается Айви, а потом уже Атлас не сможет сказать, пришла ли та же мысль в головы всем одновременно или распространилась подобно вирусу, с которыми Айви баловалась. Она, кстати, была самой прагматичной, что неудивительно для ходячего геноцида. Идея в ее голове родилась тихо и ненавязчиво… чего не скажешь о других подобных мыслях. Атлас не знал, с чьей подачи Айви пришла к выводу, что кого-то надо убить, но грешил на Нила. Тот и впрямь обладал нюхом на ключевые моменты в крупной картине, а то и вовсе видел ее целиком. Пришла ли подсказка изнутри или снаружи, Атлас не знал. Обычно источник идей найти сложно, да и внезапная формулировка типа «Лучше уж тот чудик вместо меня» прийти могла откуда угодно. Однако мысль родилась, и это был факт.

Практику инсценировки – когда врагам Общества сливали дату прибытия кандидатов – не придумал лично Атлас. Он и его курс тоже прошли испытание, и тогда на них напали молодой и порывистый Джеймс Уэссекс, несколько групп спецназа и горстка предсказуемых головорезов Форума. Команда Атласа, в которой не было двух физиков – соперников, способных заключить союз на время битвы, – рассредоточилась, каждый стоял за себя. Но именно Атлас, оставшись один в гостиной, заметил исчезновение Эзры Фаулера.

Уже потом, планируя с ним стратегию, Атлас будет получать несказанное удовольствие. Эзра Фаулер был начитан, умен и подготовлен сразу в нескольких дисциплинах. Не то что большинство медитов. Себя он относил к физикам и, не будучи таковым по природе, сносно косил под него, умея при этом кастовать неплохие иллюзии. А еще его острый ум пытался постичь теории и секреты. Эзра был по-хорошему скрытен, то есть замкнут и интровертивен, однако под одной крышей с яркими медитами эти же качества стали для него смертным приговором. Впрочем, в ту пору ни он, ни Атлас о таком не задумывались. Не видели пока причин.

Итак, в ночь инсценировки Атлас поймет две вещи. Первое – Эзра не желает расставаться с жизнью и любым способом избежит смерти; и второе – не догадайся Атлас, что Эзра ускользнул сквозь время и пространство, сам Эзра в этом бы не признался. Он был пуглив и дергался раньше времени, не любил нарушать порядок: тишины, покоя, парадокса времени-пространства, любой ситуации, в которой позволял себе расслабиться (с осознанным чувством обреченности).

– Жизнь, какой я ее вижу, – сказал как-то Эзра Атласу (то есть Атлас так это помнил), – имеет шанс продлиться долго, но почти все дурное в ней неизбежно. Так что я, ну, мог бы и банк ограбить.

Вскоре после этого Атлас и Эзра провели опыт с галлюциногенами и принялись моделировать механизм субъядерной физики для космической инфляции, который позднее станут в шутку называть «зловещий заговор Атласа Блэйкли». Они никому ничего не сказали, посчитав это верным. Ровно до того момента, пока Атлас не понял, что Айви считает Эзру магически несостоятельным, словно дите, которое само себе и шнурков не завяжет.

Чисто для ясности: в этом ее вины не было. Как уже говорилось ранее, Айви Бретон больше других подходила на роль жертвы – с филантропической и общечеловеческой точки зрения, к которой в целом практичный Атлас и склонялся. Биомант, Айви специализировалась на вирусных болезнях и генерировала взрывные выбросы энергии несравненной силы. То есть мощные и не особо полезные. Занятный такой антипод дарам Рэйны Мори, однако не о них сейчас речь. Так, захотелось немного отвлечься, щекотнуть воображение.

Вторым кандидатом была Фоладе. Ей не нравились Айви и Атлас, но еще больше – Эзра.

Нил, простачок и общий любимец, знатно вспотел и помучился, однако он привык оставлять подобные решения на волю небес. Он самоустранился, свалив ответственность на пятерых однокашников.

Какие мысли были в голове Алексис, Атлас узнает лишь спустя много лет, но будет уже слишком поздно и ее мнение погоды не сделает. Впрочем, другом Атлас был хорошим, и еще лучше он умел притворяться и лгать. Поэтому скрыл непростую истину, а именно, что все остальные приговорили Эзру к одной из двух паршивых участей: либо смерть, либо убийство (в профилактических целях).

Подлый, изворотливый и нетерпеливый бунтарь нашел иной выход. Решил обмануть всю верхушку, ослепить их вспышкой прямо в глаза и постепенно сместить, отдав престол двум слегка упоротым взрослым юношам, которые, как ни странно, посчитали убийство неприемлемым.

Так между молотом и наковальней появилась третья возможность – путешествие во времени.

Беда, разумеется, в Атласе Блэйкли. Беда в его склонности верить, будто он умнее, лучше, быстрее и прозорливей прочих, хотя на самом деле он – как универсальный решебник в руках того, кто толком не слушал вопросов. Беда в его постоянной потребности путать телепатию с мудростью или, что хуже, с проницательностью. А еще беда – в деньгах и, совершенно точно, в капитализме. Беда – в украденном знании! Беда в колониализме! В обожествлении организаций! В жадности компаний! Беда в том, что целые популяции отказываются от бескорыстного труда ради мимолетного кайфа дешевых потребительских товаров! Беда в поколениях! В истории! В англичанах! Беда в…

– Круто, – сказал Эзра.

– Ты правда его убил? – спросит позднее Алексис наедине, когда остальные примут за чистую монету историю Атласа. Убедить их было несложно, ведь они не стали сомневаться в том, во что так отчаянно хотели поверить. Больше никаких убийств, только книги. И пьянящее коллективное облегчение, если не считать вялых мук совести одного некроманта. – Вы же были лучшими друзьями.

– Мы сюда не дружиться пришли, – уклончиво ответил Атлас. – Да и что мне оставалось? В шкаф его спрятать?

– Хм, – промычала Алексис, которая потом скажет, будто все знала или, по крайней мере, догадывалась, хотя и было железное телепатическое доказательство обратного. Впрочем, в то время она уже умирала, и Атлас подарил ей роскошь сомнения.

– С чего ты взяла, будто я лгу? – спросил он.

– Ты не просил вернуть его.

И так, по сути, то, что началось с Айви, привело к необратимым последствиям, бардаку, тому, с которым Атлас столкнется позднее, в следующем десятилетии, и из которого извлечет урок, решив использовать его в свою пользу. Эта начальная искра была неизбежна, ее высек инстинкт самосохранения и вместе с ним амбиции, а еще благородная – если такое вообще возможно – жадность. Убить самого слабого или убить самого опасного – тут неважно, к какой философской школе ты принадлежишь. Повод найдется всегда. Как только убийство станет необходимым, даже обоснованным, всегда найдется тот, без кого стадо может и обойтись.

* * *

Первый раз Эзра тайно встречается с Атласом через пять секунд после побега и вместе с тем через пять лет после инсценированной смерти. К тому времени Нил умирал трижды, Фоладе дважды; Айви Атлас с Алексис решили не возвращать – ради эксперимента, проверить, поможет ли это хотя бы временно ублажить архивы. А вот что Эзра неверно понимает в манерах Атласа, сочтя их продолжением былого чванства, так это новый и вместе с тем старый защитный механизм, вызванный паникой, заносчивостью и последними рудиментами юности. В этот момент, за несколько минут до того, как они вдвоем примут решение поставить во имя справедливости Общество на колени, Эзра еще любит Атласа, и Атлас любит его – поэтому молчит о последствиях. Однако буря назревает, и в итоге вызванная критической ошибкой волна истины поглотит все.

Он знает, о чем вы хотите спросить. Ну же, не молчите. Узнав то, что нужно, – то, что теперь знаете вы, – Атлас должен разбираться в своей же истории. Заметьте, он не утверждает, будто бы предсказание Эзры обязательно должно остаться под спудом. А значит, если он в курсе, что пытался остановить Эзра, и ничего при этом ни словом не отрицает, то наверняка считает себя злодеем.

Хорошо, выходит, злодей – Атлас. Ну, довольны? Конечно же нет, ведь в жизни не бывает откровенных злодеев. Не бывает откровенных героев. Есть только Атлас Блэйкли, которому надо расплатиться с долгами.

* * *

К тому времени, как Атлас Блэйкли познакомится с Далтоном Эллери, он уже будет знать, что во вселенной у всего есть цена. Он сам напоминал вам об этом, оправдывая цену, которую просил уплатить других. Ведь теперь ему ясен смысл жертвы, а значит, он понимает, что дается даром и что создается спонтанно.

Ни-че-го.

Можно сказать и так: Атлас Блэйкли точно знает, как опасен Далтон Эллери, однако эта мысль приходит ему в голову слишком поздно. На нем уже висит долг всей жизни.

Далтон

Ты вступаешь в цикл собственного разрушения, в колесо

Собственной удачи. Рим падает, все

Рушится. Границы, цели, клетки, предохранители, стены,

То, что запущено спящей,

– Париса? – уже не кажется меньше.

Твой собственный пепел обломки стены Мы тот состав / Из которого сделаны сны / прошлое это пролог, Остановить. Моя ошибка

Далтон, ты слушаешь? Ты должен жить. Если запустить нечто, оно по собственной воле не

Вивиана – сорокапятилетняя женщина франко-итальянского происхождения. Ее по ошибке отнесли к смертным

Остановить сейчас прошлое это

Пролог: нечто, что я усвоил давным-давно, не все, чему я даю жизнь, живет дальше

Портал такой силы, выброс подобной мощности, из ничего не появится,

– Париса, я должен тебе кое-что сказать…

Он не всегда помнит, оно то приходит, то уходит, вертится у него на языке, о да-да, вот оно

Не могу обещать, что в бездне не ждет смерть, и тут же другая мысль: в чем еще смысл

Не привлекают ли благословенные долголетием люди аварии со смертельным исходом? Может, магия не только дает, но и отнимает? Это негласный закон природы или доказательство

Вторая половина его судьбы, зеркальное отражение его души, оно не лишено романтики

Если не попытаемся? Конец голода, завершение цикла, Рим падает, все

Запущено, уже не

Останови меня, кто-то должен, пусть это будет

Ты не понимаешь, я слишком сильно этого хочу, скажи мне правду, Далтон, правда в том

Уничтожить-уничтожить-уничтожить!!!!!!

Послушай, Атлас, архивы выдали мне какой-то там университетский учебник по физике за 1975 год, а значит, в вычислениях наверняка ошибка

…ли быть силы слишком много? Да о боже Далтон да, но уже слишком

Поздно, она ворочается во сне.

– Париса?

Она распахивает глаза. По утрам она капризна, он дико заведенный, что он там говорил? Все такое разрозненное, в последние дни невозможно удержать

Одну конкретную мысль: я хочу создавать миры вместе с тобой. Не то чтобы любовь, нечто схожее, симметрия, это как увидеть зеркальное отражение его души, оборотную сторону его судьбы. Она встревожена, слегка рассеяна, слишком рассеяна и потому не видит, что он не способен

Скажи ей, скажи сейчас, создать или уничтожить, подумай о том, что это значит…

Он пускает в ход язык и губы, королева заслуживает трона, да-да-да вот оно думает он или, возможно, вспоминает,

Энергию нельзя создать или уничтожить; в ответ на каждый спонтанный процесс увеличивается энтропия вселенной; послушай-ка ты, долбоеб, я же не со стеной говорю

Как разрушить чью-то жизнь? Легко, просто дай ей все, чего она

Хочет сказать ей что-то, один нюанс, следует кое-что помнить, кое-что,

Следует помнить, Далтон, если запустить нечто, оно по собственной воле уже не

(Она вздыхает у него над ухом) Далтон, прошу, не надо

Остановить.

III

Стоицизм

Шестерка Эзры

Второй

Ли

Согласно корпусу английского языка, Ли – одна из самых распространенных китайских фамилий. Поэтому наши Ли взяли себе ее, принимая условия Эзры Фаулера.

Эзра знал кое-что о людях по фамилии Ли, включая их настоящее имя, однако их дело было почти чистым, не обремененным большими грехами. Не годилось для шантажа, как дела прочих членов команды, набранных Эзрой для антиалександрийского плана по спасению мира. На самом деле грехов за Ли водилось немного, если не считать пороков, свойственных человеческой природе в принципе. Ли едва не погибли позорной смертью, при рождении перешли на попечение государства, не то из-за своей специализации, не то из-за бедности родителей, которых сами никогда не знали. В случае с Ли Эзра выбрал стимул в виде морковки, не хлыста, и Ли слушались, зная, что при малейшем намеке на неудачу руководство снимет их с задания. Время от времени Ли гадали, почему вообще Эзра их выбрал – они были руководителями высшего звена, но полной свободой действий не обладали, – и пришли к выводу, что это благодаря их личным талантам. Вероятно, Эзра наблюдал за Ли продолжительное время, оценивая эти самые таланты, а Ли об этом и не догадывались…

* * *

Формально, за Ли и так следили с самого рождения.

Во всех отношениях Ли не имели лица, отпечатков пальцев и были невидимы. Получался своеобразный парадокс: они оставались тенью и при этом за ними все время следили. Но если бы у Ли имелась склонность к пустым размышлениям, они задались бы вопросом: зачем? Какой смысл в таком существовании, настолько эфемерном и ускользающем, которое даже не разделишь с кем-то еще? Какое они в принципе могли иметь значение, ведь, умерев, не оставили бы и следа (о чем начальство непременно позаботится)? Возможно, поэтому Эзра Фаулер и выбрал их. Ли сами несколько недель наблюдали за Эзрой и выяснили массу вещей. Главным образом, узнали, что они с Эзрой похожи, Эзра – тоже тень, усердно маскирующаяся под человека.

– Эти двое активнее прочих, – потея, рассказывал директор ЦРУ. Он указал на растущее число случаев, когда натуралист и эмпат влияли на события все возрастающей политической важности. Занятно, как Перес не обратил внимания на то, что эмпат почти всегда держит руку на плече натуралиста, будто гладит или смахивает невидимую пыль. Так это виделось всем невнимательным. – Они несколько раз уходили от агентов МИ-6 и, по крайней мере, частично втерлись в доверие к мелким лондонским бандитам, вероятно, Кейнами, – пояснил агент дочери Уэссекса, на лице которой появилось недовольное выражение: она явно понимала, о ком речь. – Они повышают ставки. Откровенно насмехаются над нами.

Объяснение Переса казалось удобным. Ли понимали его точку зрения, но видели все в ином свете.

– Арестуйте Нову по обвинению в промышленном шпионаже, – предложил Нотазай. Он определенно оценил роль натуралиста, но приберег наблюдение на потом. Видимо, ждал подходящего момента, когда то, что он разглядел, третье (субъективное) откровение оформится. – На данном этапе сойдет любое нарушение статута о медитах, разве нет?

Перес покачал головой, остервенело переключая кадры.

– Мы пытались, но эмпат слишком силен, и местные органы правопорядка не могут схватить его. Обвинение должно быть достойно публичного расследования. А еще оно должно быть конкретным, иначе семейка его отмажет.

Ли, которые некоторое время пронаблюдали за семьей Нова, собирались уже возразить, но за них это сделала Иден Уэссекс:

– Я знаю Аристу Нову и встречалась с Селин, – сказала она, имея в виду младшую и старшую дочерей Новы. Последняя была на десять с лишним лет старше эмпата. – Поверьте, семья не станет прикрывать его, если им невыгодно. И напротив, если будет выгодно, они его сдадут.

– Вы уверены? – Перес посмотрел на нее со сдержанным нетерпением, а Нотазай изобразил одну из своих лукавых улыбок, ту, которая должна была успокоить всех, однако не подействовала на Ли. Нотазай улыбался одними губами, в глазах его было пусто.

– Поверьте, – повторила Иден. – Устройте формальное расследование всей семье Нова. Организуйте им проблему покрупнее, и они мгновенно сдадут эмпата.

Сама Иден Уэссекс в таком раскладе не сомневалась, убежденная, что так поступит ее собственная семья. Ли разделяли ее мнение, но им были понятны и колебания Переса. Директор ЦРУ не воспринимал дочь Уэссекса всерьез и в некоторых отношениях был прав. С тех пор как пропал Эзра Фаулер, внимание подлинного патриарха семьи переключилось на иные дела в ущерб этому. В отсутствие стимулирующего компромата – да и самого Эзры, их единственной связи с реальностью архивов, если не считать мифологии, в которую они глубоко, если не сказать фанатично, верили, – Джеймс Уэссекс погнался за собственными интересами. В связи с чем польза Иден как инструмента в глазах Переса, который и так считал ее полномочия узкими, сильно снизилась.

Однако то, что Джеймс Уэссекс рассматривал только как бизнес, для Иден было делом личным, а личные дела – это несгибаемая решимость и воля. Ли считали, что в затянувшееся отсутствие Эзры Иден внезапно осталась единственной, кто может и дальше подстегивать интерес распадающейся группы. Цели Нотазая уже отделились от общих. Как именно, пока оставалось неясно, но Ли были уверены, что при случае Нотазай будет принимать иные решения и заключать иные сделки. Впрочем, сейчас он кивнул, молча одобряя тактику Иден.

Оставалось еще несколько голосов. Сидя подле Нотазая, Ли прикинули: Сеф Хасан, защитник окружающей среды из Египта, вроде бы разрывался по поводу семьи Нова, однако он определенно кое-что понимал, вот и не спешил в постель к Пересу и американскому правительству. Это всегда большой риск, даже если альтернатива – кража у клана иллюзионистов. Что Англия, что Америка редко когда окажутся меньшим из двух зол. Уж об этом-то во всех учебниках сказано. В итоге Хасан промолчал, а Ли равнодушно пожали плечами, и Перес сделал собственный вывод.

– Ладно, – мудро уступил он, несмотря на напряжение. – Однако семья Нова вне нашей юрисдикции.

– Форум обо всем позаботится, – заверил его Нотазай. Хасан при этом продолжал смотреть на экран проектора; на его лице ясно читались невысказанные тревоги. – Объявим крестовый поход, разгоним тему в прессе и социальных сетях, и корпоративное расследование, считайте, обеспечено.

Да, подумали Ли, толпа со своей мнимой добродетельностью наступит на горло правительству, да так, что эта семейка лишится легальных доходов и, возможно, ослабнет на целый финансовый квартал. Уже этого хватит, чтобы их приструнить. Сделать сострадательней, заставить платить компенсации, публично, хоть и без ощутимого ущерба для кошелька (учитывая, как они делают деньги).

Семья Нова кинется спасать состояние, то есть, скорее всего, обрубит связи с эмпатом – устранит угрозу, сделает показательный жест доброй воли. Вынудив эмпата подставить собственную семью, Форум получил бы тактическое преимущество, если бы не мизерная вероятность того, что кто-то из Нова заставит его сдаться. Мать – пьяница, отец – тиран, сестры безжалостны, у двух старших – собственные семьи, которые они и станут защищать. Какую такую любовь мог испытывать к ним эмпат?

К тому же, если верить сведениям Эзры Фаулера, Каллум Нова считается мертвым. А то, что он жив – и никто из семейки не знает и даже не догадывается об угрозе его жизни, – доказывало тщетность и безрезультативность покушений.

Ли по этому поводу, естественно, не сказали ничего, поскольку начальство дало ясно понять, что им надо проникнуть в Александрийские архивы и только, никаких других, ненужных действий и ненужной информации. У Ли и правда были собственные интересы, и в данном конкретном случае, например, они гадали, что еще такого мог не сказать Эзра Фаулер. В чем еще Эзра Фаулер ошибался.

Ли тайком провели собственное расследование относительно единственного из шестерых александрийцев, на которого Эзра Фаулер не стал так старательно и щепетильно собирать информацию, – Элизабет Роудс, выпускницу Нью-Йоркского университета магических искусств, которая, как с ироничной уверенностью заявил сам Эзра, никоим образом их целям не поможет. Очевидно же, что она представляла для него личную значимость. С ней он, по своим же словам, «разобрался».

Ли, тени, что следили за тенью Эзры Фаулера, были с этим строго не согласны.

Ли видели ее лицо, однажды, когда скрупулезно собирали информацию для собственного, тайного досье. Тогда она пользовалась псевдонимом, хоть и неизобретательным, однако не было никаких сомнений в том, что на выцветшем фото сотрудника корпорации «Уэссекс» по имени Либби Блэйкли из 1990 года – физик-александриец Элизабет Роудс.

Ничего-то Эзра Фаулер с ней не разобрался. Он не контролировал ее и даже не вел, и если обстоятельства внезапного исчезновения Эзры – в результате недавнего столкновения с неукротимым Атласом Блэйкли (как, видимо, из чистого паникерства, полагал Нотазай) – были именно такими, как подозревали Ли, то угроза исходила именно от Элизабет Роудс.

Псевдоним она выбрала сознательно. Однажды став оружием, остаешься им навсегда.

Ли не дергались. Не привлекали к себе внимания открытым нетерпением, в отличие от многих. За богатством семьи Нова и влиянием Форума пускай гоняются другие. Ключ к Обществу – это не деньги и не власть, иначе они уже отворили бы заветную дверь.

Ли не удивились тому, что алчность так глубоко сплелась с целями их пестрого союза, сшитого из множества кусков чудовища, однако Ли знали: если что и отопрет Александрийские архивы, то только не жадность.

Это будет яростная молодая женщина, которая, такая слабая с виду, стоит у порога поместья.

Нико

Сперва, по возвращении в поместье взаимодействие Нико с Тристаном выдалось странное. Какое-то формальное, будто весь прошлый год они не провели в компании друг друга. Нико не считал Тристана близким человеком, отнюдь, просто в убийстве было нечто интимное, пусть даже оно дает лишь временный результат. После такого рутинные теплые приветствия, как у морских капитанов, которые салютуют в ночи друг другу сэндвичами с водяным крессом, кажутся неуместными.

Тристан вел себя подозрительно. Был вежлив с Нико, а порой даже учтив. Может, возвращение Либби подняло ему настроение? Не факт. Нико видел, что между Тристаном и Либби что-то происходит – хоть и не очень сложное (Либби не вылезала из Тристановых шмоток и слабо пахла его средствами для ухода, въевшимися в память Нико за год покушений), – однако проблема была не в этом.

Пропало напряжение, а ведь Тристан постоянно, хоть капельку, да ненавидел Нико. Но куда делась эта враждебность? Неясно. В последнее время Нико казалось, будто в беседах Тристан прилагает немалые усилия, лишь бы не ранить его чувства.

– Ты же понимаешь, что мне плевать, спишь ты с Роудс или нет? – заявил Нико после нескольких недель размышлений; при этом он напугал Тристана, сидевшего за книгой в одиночестве в читальном зале. – Желая ее возвращения, ты вроде как не думал ее совращать. Знаю, в это трудно поверить, ведь все вы считаете меня ребенком, но мои отношения могут быть поразительно сложными. К тому же у меня есть… – Нико замолк, подбирая подходящий термин для чего-то, что и так всегда у него было, только теперь слегка изменилось. – Гидеон, – договорил он наконец.

– Мне бы очень не хотелось увидеть совращение в твоем понимании, – ответил Тристан, и под его взглядом у Нико чуть не разыгралась ностальгия. Он вновь испытал жгучее, не покидавшее его все время, что они работали в хрупком союзе, желание свалить.

Так может, в конце концов, все дело правда в Роудс? И теперь можно расслабиться, снова, как прежде стать вынужденными типа коллегами? Нико подвинул стул и с облегчением упал на него.

– Я вообще-то не играю ни в какие игры. Главным образом я вежливо спрашиваю.

– И как, помогает?

– Ты удивишься. – Нико заглянул через руку Тристана на название книги, которую тот читал, и заслужил раздраженный взгляд. – Она с тобой так и не поговорила?

– О чем? – Тристан ничего не отрицал, и хорошо. Нико бы в жизни не смог играть в загадки с тем, кого когда-то душил.

Он пожал плечами.

– О Фаулере… О прошлом годе… Сам как думаешь?

Тристан поерзал, ему снова стало неловко. Очень, не очень – Нико не знал. Просто чувствовал, что Тристану не по себе, вот и все, как свинья чует трюфели. Видимо, считал как-то язык его тела. Тристан отодвинулся и немного развернулся в противоположную сторону.

– Она не обязана ничего объяснять.

Нико тяжело вздохнул.

– Ты у нас, конечно, король в подавлении эмоций, но этим ты, возможно, вообще не помогаешь ей, не позволяя проработать какой-то косяк. Либби предали, а это большая проблема.

– По-твоему, я в жизни не знал предательства? – неожиданно вскинулся Тристан, будто жалящий скорпион.

– Я не это имел в виду, просто подумал…

– Хочешь поиграть в мозгоправа, делай это в свободное время. – Тристан захлопнул книгу, и Нико потянулся за ней. Увидел обложку, и голова закружилась от восторга.

– Чьи это заметки? – спросил Нико. Когда того требовал момент, он тоже умел быть козлом.

Тристан ответил сердитым взглядом.

– Твои, дятел. Сам же знаешь.

– Так ты, выходит, задумался, да? – Ну хотя бы это есть. – Кстати, а где был Атлас?

– На дворе июль, – ответил Тристан. – Мы в Англии. Он в отпуске.

Как и семья Макса, чем и объяснялось недавнее отсутствие в доме самого Нико – уходил он, правда, ненадолго, чтобы не слишком удаляться от Либби, – вот только прежде за Атласом вроде не водилось привычки бездельничать на летних каникулах. Атлас эпохи их однокашничества был человеком строгих привычек, если не сказать постоянной величиной их повседневного быта. Нынешнюю же его версию, как какого-то Одиссея, мотало неизвестно где. С другой стороны, у него, надо думать, есть право. Новая партия кандидатов появится не раньше, чем через восемь лет, так, может, сейчас самое время для восстановительных странствий.

– И все же он мог хотя бы заскочить, поздороваться…

– Эта… твоя теория… – Тристан открыл книгу на странице со схемой, которую успел снабдить собственными заметками. – Объясни вот это.

Нико извернулся и прищурился, вчитываясь в аккуратный почерк Тристана.

– А что, думаешь, неверно?

– Я думаю, здесь ни хера не понятно, Варона. Что это за галиматья?

– Так это… – И верно, двухмерные проекции – не конек Нико. – Погоди-ка. – Нико вырвал страницу с заметками, и Тристан чуть не подавился возмущенным возгласом. – Ты слишком долго тусил с Роудс. Это же просто книга, Тристан. Короче, так будет проще объяснить. – Он сложил листочек пополам, затем верхнюю часть отвернул так, что «гармошка» стала короче на дюйм. – Вот, взгляни, – предложил он, кладя листок на стол и разглаживая его. – Видишь? Он плоский.

– Теоретически. – Тристан щелкнул по страничке, которая к тому времени выгнулась буквой Z.

– Точно, ладно, это все – теория, понимаешь? – Нико силой магии сделал так, что промежутки между складками исчезли. – Пропавшего дюйма нет. Если смотреть на страницу – она плоская.

– Верно.

– Вот только она не плоская. – Нико убрал давление, позволив сложенной странице распрямиться. – Получился карман, в котором обычная материя складывается. Если несколько раз согнуть страницу таким образом, то карманов получится множество. Множество складок, воображаемых вселенных, умножающихся в каждой точке, где плотность одной конкретной галактики нарушена. Но живи ты в верхней части страницы, и не увидишь их. Ты бы двигался над ними, по совершенно плоскому миру.

Естественное выражение сосредоточенности на лице Тристана слегка напоминало гримасу презрения.

– Ты думаешь, что мультивселенная существует где-то между складками?

– И да, и нет. – Нико пожал плечами. – Я не делаю предположений касательно мультивселенной… Это уже совсем не начальный этап эксперимента, – подстраховываясь, сказал он, – а начинаю я с гипотезы о том, чем вообще может быть темная материя, что такое бездна. То есть наличие чего-то, что является его же отсутствием. – Нечто такое упоминала Рэйна, говоря про способности Далтона, еще в том году, когда случайно забыла о своей ненависти к Нико. – Именно это тебе надо будет увидеть, – добавил он, – в теории, когда я… или ты, если тебе хватит убедительности, уговоришь Роудс дать шанс зловещему заговору Атласа.

– Хватит его так называть, – велел Тристан, не сумев придумать ответа резче, так как был слишком занят, пытался переварить модель вселенной а-ля Нико. – Значит, ты согласен с Атласом? – спросил он, нахмурившись в своем фирменном стиле. – Думаешь, можно отыскать вход в другие миры в… темной материи? В некой космической складке?

– Звучит эротично, и – да, – подтвердил Нико. – Хотя я не знаю, согласен ли с этим Атлас, он же так ничего и не сказал про мои заметки, но в теории, – да. В конечном итоге, – пришел он к заключению, – все сводится к тому, чтобы выдать столько энергии, чтобы хватило сложить уголок этой галактики в равное ему противоположное отражение. Это наша с Роудс задача. Потом ты в теории смог бы увидеть его форму и…

– Провалиться в него? – Тристан выгнул бровь.

– Открыть дверь, – уточнил Нико. – Ты мог бы стать тем единственным, кто пройдет между отражениями, но сейчас не об этом. Сейчас мне надо только, чтобы Роудс сделала работу вместе со мной, а Рэйна – сгенерировала что-то там рэйновское. И удержала то, что не под силу удержать нам с Роудс.

– Забыл про Далтона, – пробормотал Тристан. – Его мы не получим, если только Париса не проявит несвойственную ей благосклонность.

– Точно, хотя это же все равно лишь гипотеза. – Нико поразмыслил и выдал: – Хорошо бы и саму Парису вернуть, не думаешь? Хотя бы для того, чтобы спасти ее от мести архивов. А еще чтобы Каллум не слинял в другой мир и не устроил войну.

– Об этом не переживай. Мир ему до свечки, ему главное убить меня лично, – проворчал Тристан, не сводя взгляда с модели вселенной.

– Могло быть и хуже. В некотором смысле это даже льстит. Дать ему подсказки?

– Лечиться тебе надо, Варона. – Тристан обратил на Нико долгий пристальный взгляд. – Для Атласа ты бы провел этот эксперимент? Гипотетически. – Последнее, как подозревал Нико, Тристан добавил в качестве тактической хитрости.

– Гипотетически? А то!

Тристан снова присмотрелся к нему.

– А ради Парисы?

– Она уже спрашивала. И я сказал ей то же самое.

– То есть?

– Гипотетически я всерьез опасаюсь, что попроси она – и я сиганул бы с обрыва. Но она, слава богу, пока не просила.

Тристан закатил глаза.

– Так, по-твоему, это хорошая мысль?

– Это мысль, – уточнил Нико, пожимая плечами. – Сама по себе она не хороша и не плоха. – Он не стал говорить о том, что именно это пытается донести до Либби. – Тут не надо принимать никаких решений. Никакой этики. Это моральная мертвая зона. Что делать, пройдя в ту дверь, решать философам. Или одному из двух очень убедительных телепатов. – Он снова пожал плечами. – Я просто физик, который потенциально может помочь этой двери появиться.

– Просто физик, ну-ну. – Тристан начинал капризничать. Говорил в пустоту. Покачав головой, он еще раз посмотрел на Нико. – По-твоему, такое бывает? Решение без этической нагрузки?

Как и пресловутое естественное состояние, стаз, которому плевать на чьи-либо срочные дела и повестки.

– Технически, думаю, нет, – признал Нико, – не совсем. Однако этика – дело странное, хитрое. Вот я не могу быть этичным. Не могу купить футболку или съесть манго так, чтобы при этом не пострадала тысяча человек. Верно? В смысле, такое надо обсуждать с Роудс, – добавил Нико. – Это она у нас эксперт по высокой морали. Меня вообще взяли за красивые глазки.

– Да, точно, конечно, – устало выдохнул Тристан, массируя виски.

– И вообще, – импульсивно напомнил Нико, – кто сказал, что гибель миру принесет именно Атлас?

– Роудс, – ответил Тристан.

– Вот-вот. Да только проблема может быть в любом из нас. Кто знает, что пробудила бы перспектива мирового господства во мне? То-то Роудс запищит от восторга, узнав, что все это время именно я был злодеем.

Тристан, похоже, не проникся попыткой Нико обернуть все шуткой и вместо этого нахмурился, глядя в пустоту. Потом он попробовал сменить тему:

– Что ж, ладно, для галочки: я вообще не задумывался, парит ли тебя, что я сплю с Роудс. На этот счет мне твое мнение по боку.

– А вот и он, Тристан Кейн, которого мы знаем и любим, – бодро объявил Нико. – Ладно, рад, что с этим мы разобрались.

– Нет, я говорю… – Тристан закатил глаза. – Между нами ничего этакого, – пояснил он, указав на себя и Нико. – Все нормально. Мне твои чувства совершенно параллельны, потому что да, ты сам сказал, у тебя Гидеон…

– Которому ты, похоже, нравишься, а значит, мы хреново разбираемся в людях. – Нико помолчал, озираясь. Он пока еще не привык, что в доме почти никого. Так и ждал, что вот-вот придет Париса, возникнет из ниоткуда Каллум, а Рэйна впорхнет и взглянет на него как на придурка.

Нико время от времени по просьбе Макса пропадал из дому – всякий раз, когда обострялось чувство, будто… стены давят. Когда это становилось особенно невыносимо. Гидеон там или не Гидеон, а задержавшись в доме, Нико чувствовал, что сходит с ума. Старое напряжение никуда не делось, ему по-прежнему казалось, будто его иссушает и из него, как из клена, тянут сок. Только теперь ощущение заметно ухудшилось.

Нет, чем дольше он проводил в этом доме, тем острее хотелось заняться каким-нибудь делом. И теперь, когда вернулась Либби, она словно бы принесла с собой ворох новых задачек, однако вместе с тем, неизбежно, Нико будто бы получил в распоряжение набор новых ключей. То есть мог открыть новые двери, найти то, что искал целый год.

Шанс узнать, не раскроет ли вселенная свои тайны, если ее как следует умаслить. Попросить вежливо.

– Искренне надеюсь, что ты, ну, это, счастлив, – сказал Нико Тристану, не заметив, как впал в задумчивость. – Вы ведь хорошая пара. Ты и Роудс. С тобой она не такая дерганая.

Тристан издал непонятный уклончивый звук.

– Я не ради красного словца говорю, – добавил Нико. – Это… не знаю… вы вдвоем…

Он осекся.

– Это логично, – признал он. – И она, очевидно, тебе доверяет. – Ему показалось, что Тристану стало неуютно или что эти слова вообще не к месту. – Да просто вы…

Еще пауза.

– Что ж, рискую показаться ужасно прямым, – сказал потом Нико, – но я реально не против застрять в этом доме вместе с вами. Я бы, конечно, предпочел свалить, – уточнил он, – но если уж компанию выбирать не приходится, то вы определенно сносные соседи. С вами тут почти прилично. И если Роудс смотрит на ситуацию так же…

– Я не знаю, где она, Варона, – неожиданно перебил Тристан. Нико сперва решил, что он просто хочет так нагрубить, однако, присмотревшись, понял, что дело не в этом. Тристан говорил правду.

– О. – Нико развернулся, посчитав, будто ему иносказательно велели проваливать, но тут сообразил, что разговор еще не закончен.

Он только-только начался.

– Так ты…

Нико медленно обернулся и посмотрел на Тристана. В тот же миг оба поняли, что следующий вопрос будет не менее, а то и более важен.

– Ты знаешь, где Атлас? – осторожно закончил Нико.

Тристан дернул желваком.

– Варона, вряд ли…

– А, вот вы где. – У них за спинами со стороны двери раздался грохот. Вслед за поступью Либби послышались шаги Гидеона, который нес коробку, набитую книгами в кожаном переплете. – Что это? – спросила Либби, указывая на сложенный гармошкой лист бумаги.

– Этическая дилемма, – ответил Тристан, одновременно с Нико, который произнес:

– Бумажный самолетик.

– Неважный какой-то самолетик, Ники, – заметил Гидеон, опуская коробку на стол рядом с заметками Тристана. В ней лежало пять здоровенных томов. Одним таким дашь по голове – и человек вырубится или быстро ко всему охладеет.

– Что это, Сэндмен? Обманул наконец-то архивы, чтобы тебе выдали легкое чтиво на ночь? – Нико заглянул в коробку, а Гидеон пожал плечами.

– Мне вообще-то нельзя открывать книги. Я несу их на починку. Ура, – слабым голосом бросил он в сторону Либби, которая, как только что заметил Нико, надела нечто не из гардероба Тристана.

– Ты покидала дом? – озадаченно поинтересовался Нико, хотя и так было ясно, что в какой-то момент сегодня Либби и правда выбиралась за пределы поместья. Если только не нашла некий способ заставить местные чары пропустить на территорию бесценных архивов курьера. А ведь Нико уже где-то месяц уговаривал ее выйти, либо с ним, либо без него, но она якобы держалась прежних правил и традиций: не собираться компанией в одном месте. Нико еще думал, что это как-то связано с Тристаном, но, видимо, Роудс действовала в своем, классическом духе Роудс. А судя по наряду – платье вместо свитера, которым она как бы сигнализировала окружающим: «Мне по кайфу учиться», – сперва повидалась с Парисой. Тристана о планах смотаться во внешний мир и вовсе не предупредила.

– Постриглась, – сказала Либби; Нико запоздало заметил, что так и есть. Слава богу, обошлась без челки. С тех пор как Либби вернулась, волосы у нее отросли – их можно было считать длинными, и они никак не вязались с ее прежним образом, – однако сегодня она их остригла по плечи. Казалось бы, не сделала ничего из ряда вон, и все же Нико ощущал одновременно вину и негодование.

– Чем вы тут занимались? – спросила у него Либби.

Нико посмотрел на Тристана, но тот демонстративно отвел взгляд.

– Ничего зловещего, заверяю тебя, – попытался сострить Нико.

– Зачет, – вздохнул Тристан, посмотрев на него, не на Либби. – Ни добавить, ни убавить.

Гидеон тем временем внимательно разглядывал коробку с книгами. Как-то все это странно, подумал Нико. Причем не в том смысле, когда неловкость возникает между двумя людьми, которые спят друг с другом.

Вообще, едва Либби вошла в комнату, энергия приобрела совершенно иной заряд. Нико не знал, что и думать. Он вроде бы гордился Либби, ведь она отрастила здоровое чувство независимости – он сам твердил, как важно иметь нечто вроде хребта, а путешествие во времени, казалось, должно было укрепить ее самость, – однако в комнате ощущалась более сложная и тяжелая аура. Присутствие чего-то сокрытого и пугающего.

– Можешь сказать правду, – обратилась Либби к Тристану, ударив не в бровь, а в глаз (чего старая Либби не сделала бы), и Нико снова испытал странное чувство гордости. – Не надо врать про эксперимент. Я точно знаю, что это, – объяснила она, опуская взгляд на сложенный лист бумаги, – за модель. Читала записки Вароны.

– Ну хоть кто-то сумел в них разобраться, – сказал Нико, а Гидеон одновременно с ним произнес:

– Записки о чем?

– О гипотетическом конце света. – Либби открыто и со значением посмотрела на Тристана. Эти двое быстро что-то обсудили в полном молчании, как это умеют те, кто видел друг друга без одежды.

Тристан недолго колебался и покивал. Либби отвернулась. Взглянула через плечо на Нико, а потом – на Тристана, и тот вместе с ней покинул комнату.

Нико краем глаза заметил Гидеона – и словно вошел в этот момент в столбик солнечного света.

– Ты сильно разозлишься, – невыразительно произнес Гидеон, – если я скажу, что с Либби что-то не так?

– Я сам заметил, idiota. С первого дня твержу тебе. – Нико потянулся, подняв руки над головой, потом пересел на стул Тристана, а свой подвинул ногой Гидеону. – Как странно, – сообразил он после секундного ощущения дежавю. Розовые ноготки на ногах и телепатия, кризис сознания и профессор Икс («Просто скажи это, Николас».) – Твое присутствие здесь, – сказал он Гидеону, – это странно. Не плохо, просто странно.

Гидеон опустился на стул и тоже задумался.

– Ты о чем-то конкретном?

– Понял, что забыл кое-что сделать. – «Тебе надо обзавестись талисманом. – Стопа с розовыми ноготками у него на колене. – Больше не придется гадать, что есть настоящее».

Он гадал, что на уме у Парисы. Она ведь не совсем отстранилась. Время от времени они перебрасывались сообщениями: ты такой милый и безнадежный; если попрошу подпрыгнуть, ты по-прежнему уточнишь, как высоко? Да. Если честно, хотелось спросить ее о большем и рассказать тоже, просто он не знал, что такого обсудить с женщиной, поцелуй которой все еще чувствовал на губах. Ему отчего-то казалось, будто такой слабости Париса не одобрит. Иронично, если учесть, что, кроме Гидеона, Париса в поместье была единственной, кому не было совсем плевать на него. «Мы у меня. В голове».

Нико мысленно посмеялся и обернулся к Гидеону.

– Помнишь, я говорил, что нам положено разжиться талисманами?

– Смутно, – дерзко улыбнулся Гидеон.

– Ты вообще присмотрел себе что-нибудь?

– Талисман-то? Нет. А ты?

– Нет. А на что? – пожал плечами Нико. – У меня всегда был ты.

– И то верно, – сказал Гидеон теплым, хоть руки грей, голосом. – И вообще, я так и не нашел никаких доказательств тому, что я достаточно смертен, чтобы потеряться на астральном плане. Ну ты понимаешь. Это всего лишь очередная, чуть менее связанная с концом света гипотеза.

Гидеон прикрыл глаза. Нико уже решил было, что друг спит, но тот неожиданно пнул его стул. И Нико рассмеялся.

– Я еще бодрствую, – сказал Гидеон. – Пока.

– Все так плохо? Sois honnête[19].

– Стал бы я тебе врать…

– Да. – Нико придвинулся, стукнувшись с ним коленками. – Конечно, стал бы, просто не делаешь этого.

– Ладно, мне… – Гидеон отвел взгляд. – Это все-таки происходит.

Он имел в виду то, что окружающие воспринимали как приступы нарколепсии и что сам он называл жизнью – до тех пор, пока в нее не вмешался Нико. Последние два года, пока его не было рядом, Гидеон практически не вылезал из царства снов. А Нико с опозданием сообразил, что пока отсутствовал дома, не варил Гидеону волшебного зелья.

– Могу сварганить еще, если надо…

– Ресурсов же нет. – Гидеон отмахнулся, как бы говоря «ну его, забей». – Здесь тебе не НУМИ, где можно было елейными речами проложить себе дорогу в личную кладовую профессора Брикенридж. Здесь ни у кого нет заначки.

– Это же волшебный дом, – не сдавался Нико. – Уверен, его можно заставить накастовать какой-нибудь отравы.

Гидеон вперил в него взгляд, полный чистейшего недоумения.

– Ники, ты так ничему и не научился? Этот дом ничего не накастует.

– Ты о чем это? Он обладает разумом, мы все знаем, что…

– Он разумен, а не услужлив. Ты хоть знаешь, что на кухне почти нет еды?

– Как?!

– Еды практически нет, Ники. Два дня назад пришел имейл от кейтеринговой компании. Тристан, – добавил Гидеон, – обещал разобраться, но…

– Кейтеринговой компании? – Нико немного помолчал, прикидывая, не шутит ли Гидеон. С него станется. Приколы Гидеона можно было назвать очаровательными и восхитительными, однако сейчас он вовсе не поддевал Нико. – Погоди, что?

– Дом не готовит еду, Николас. – Гидеон закатил глаза. – Я знаю, ты привык жить припеваючи, но, черт возьми… – Не прекращая улыбаться, он добавил: – Еще скажи, Либби не пришло в голову хотя бы заикнуться об этом. Она, я уверен, единственная из вас, кому завтрака в постель не приносили.

– Вообще-то, Тристан не… погоди. – Нико нахмурился. – Кто же тогда готовит?

– У вас есть повар, а то и несколько, и все они работают на одну фирму. Хранитель либо же кто-то из его подручных заказывает продукты прямо сюда, в дом, но если верить некоему Форду из отдела кадров, которому на меня, похоже, плевать, – и, кстати, да, у вас есть отдел кадров, – заказов не поступает вот уже больше месяца.

– Что?

– А еще Форд уведомил, что к вам не приезжают посетители. Видимо, Хранитель не допускал сюда людей, и это доставило Форду личное огорчение. Если так будет продолжаться, то Хранителю выразят вотум недоверия, что бы это ни значило.

– С каких пор у нас есть повар? – Нико только тогда сообразил, что хмурится, когда Гидеон взглянул на него и расхохотался.

– О, Ники, ты правда удивлен? Я же советовал подумать, откуда бабки.

– Какие еще бабки? Речь-то шла о тебе, – неожиданно вспомнил Нико, пытаясь угадать, не крутил ли тогда Гидеон ему мозги, лишь бы уйти от разговора об ухудшении своего здоровья. В голове словно бы раздался не в меру громко и навязчиво звон гонга. Нико не ради каких-то там гипотез отправился в Общество, и все же за два года игр со смертью это как-то выскользнуло у него из головы.

– Бабки, которые всем этим движут. – Гидеон пространным жестом обвел интерьер дома. – И я лишь говорю, что если на кухне закончатся элементарные припасы, то вряд ли тебе в ближайшее время будет дело до алхимии.

– Это была обязанность Далтона? – спросил Нико, хмуро глядя в пустоту.

Гидеон покачал головой.

– Не думаю. Формально это и не мои обязанности, а Далтон просто занимался исследованиями. Разве управляющий в доме не Атлас?

– Он Хранитель, – моментально уточнил Нико.

– А в чем разница?

– Я… – Этого Нико, разумеется, не знал. Он вообще не знал, в чем состоит работа Атласа. Графики там, всякие планы? Ему казалось, что обязанность Хранителя – как раз планировать гала-мероприятия вроде прошлогоднего приема. Возможно ли, что тот, чьего одобрения он так немудро жаждал, всего лишь… администратор? Сложно было представить, как Атлас составляет опись продуктов в кладовой у червоточины, для создания которой сам же выделил Нико заоблачные ресурсы.

Откровение, да и только. Гидеон, хитрец такой, не просто так его преподнес. Нико решил пока задвинуть мысли о бюрократии и деньгах подальше. Гидеон уже не доверял Обществу, но это он, при всей своей чудесности, еще не познакомился с Атласом. Кто знает, может, его подозрения имели под собой основания, однако они же послужили болезненным напоминанием: какие бы страшные тайны ни хранили стены поместья, Нико не ради них согласился принять приглашение.

Если Гидеон и не разделял преданность Нико планам и выбору Атласа, то лишь потому, что Гидеон – махровый аутсайдер, которого втиснули в эту реальность силком. О его членстве в Обществе не могло быть и речи.

А еще он по-прежнему нуждался в помощи.

– Как-то мы удалились от сути разговора, – медленно проговорил Нико. – Если у тебя какие-то проблемы, ты обязан рассказать мне. Я раздобуду что-нибудь за пределами дома.

Гидеон слабо улыбнулся.

– Подумаешь, схлопнется мирок-другой.

Нико прикинул, не дожать ли тему, но потом очень неуверенно спросил:

– Может, расскажешь, кто такой Счетовод?

Гидеон удивленно моргнул и тут же сделал невинное лицо.

– Я снова говорил во сне?

– Говорил. – Немного помолчав, Нико поинтересовался: – От Эйлиф известия есть?

Гидеон побарабанил пальцами по столу.

– Никаких, – ответил он наконец.

– Гидеон. – Нико покачал головой. – Мы когда-нибудь это перерастем?

Он не хотел мудрствовать и говорить как типичный взрослый. Он и не ждал, что у него получится такая интонация, немного печальная, как в последний день летнего лагеря, в предчувствии, что веселье вот-вот закончится.

С другой стороны, разве это так плохо? Нико еще, конечно, не успел пожить, но знал: порой веселье, закончившись, перерастает в нечто большее, глубокое.

– Не надо лгать и пытаться меня защитить, – сказал он. – Недомолвками ты меня не удержишь.

За свой риск все испортить он получил желанную награду.

– Ладно, твоя взяла, – неохотно произнес, глядя на него, Гидеон. – Меня кое-кто разыскивает. Должно быть, этот тип выкупил долги моей матери, а меня хочет забрать в уплату процентов. За телепатические барьеры дома ему не пробиться, – добавил он, – но и от матери ни слуху ни духу. То ли потому, что я тут, то ли с ней что-то случилось…

Нико никогда не понимал, как относится Гидеон к мамаше: чувствует ли вину, страх или нечто чуднее, чем смесь того и другого?

– Все с ней хорошо, – горячо заверил он Гидеона. – И ничего ты этому Счетоводу не должен.

– Знаю, но… – Гидеон не договорил. Покачал головой и пожал плечами. – Ладно, все нормально. Я тут, чтобы не мозолить глаза твоему Обществу…

– Для безопасности, – напомнил Нико.

– Я в безопасности и не мозолю, – уточнил Гидеон. – Если вдруг неожиданно отъеду, то вряд ли они станут возражать. Если даже свалюсь с балюстрады, то, уверен, балясины застрахованы.

Нико вдруг захотелось наказать Гидеона за его обычное небрежное отношение к собственной смерти, и он решил действовать жестко. Подался вперед и прямо через стол поцеловал его в губы.

– Заткнись, – не открывая глаз, замерев, пробормотал Нико, потому что между ним и Гидеоном на самом деле ничего не изменилось.

С одной только крохотной разницей: Нико показалось, что на этот раз он сам заставил Гидеона улыбнуться.

– Николас, ты уходишь от разговора. Этот дом наказывает тебя за что-то. Ваш Хранитель пропал, исследователь лжет. Твоя теория о множестве миров держит тебя, словно поводок-удавка, песня сирены. И, – осторожно добавил Гидеон, – я насмотрелся кошмаров Либби изнутри, поэтому знаю: проблемы у нее огромные, и никому из вас их не решить. Сами вы их игнорируете, потому что наделены адским даром избирательного внимания. – Помолчав, он пробормотал: – То, что я с тобой счастлив, еще не значит, что ты не можешь меня выбесить.

Само собой, Нико услышал только то, что хотел слышать:

– Это правда, Сэндмен? Ты счастлив?

– Бог ты мой… – простонал Гидеон.

Все остальное решаемо, думал Нико. Что бы ни затевали Атлас с Тристаном, Либби наверняка об этом известно, а уж если Нико кому и доверял – не считая Гидеона, – так это Либби с ее моральным компасом. Да, Тристан определенно что-то скрывает, однако Нико и Либби когда-то условились: если ей что-то потребуется, она придет к нему. Он поймет, когда настанет тот самый момент, а до тех пор ему нужно было чем-то занять праздные руки.

Желательно чем-то полезным.

Интерлюдия

Приобретения

Это была любовная история

Дальше будет поучительная.

* * *

Первый раз Атлас вновь навестил мать спустя несколько часов после окончания стажировки. Позднее он возьмет эти визиты за привычку. Сделает их ритуалом, исполнять который станет примерно раз в месяц, стараясь не удаляться далеко и надолго от архивов, возложивших на него философское бремя. Временами эти встречи почти ничего не значат ни для него, ни для матери, поскольку она не в состоянии поддерживать разговор, а он не уверен, чем ей обязан, разве что как сын.

В конце концов визиты начинают сливаться.

– Его зовут Далтон, – говорит Атлас, – и если я прав, он способен на экстраординарные свершения. Если ошибаюсь… – Он думает, говорить ли это вслух. – Что ж, если я неправ, то выйдет все равно невероятное дело. Просто оно приобретет чуть более опасный оборот.

Мать не отвечает, молча жуя пудинг на пару, которым Атлас бездумно кормит ее с силиконовой ложечки, как какого-нибудь младенца.

– Помнишь Клеманса? «Падение» Камю. – Ответа не следует. – Помнишь, он не спас девочку, и она утонула? Не захотел рисковать собой, а в итоге все обернулось падением. «Кинься еще раз в воду, чтобы вторично мне выпала возможность спасти нас с тобой обоих!»[20] – Ноль реакции. – Ладно, не бери в голову. Я, похоже, все равно переоцениваю себя. Формально никто не просил спасать их. И тем не менее, – продолжает Атлас, – что есть магия, как не шанс упразднить законы природы? Законам вселенной не обязательно нас сдерживать. И если кто-то себе чего-то не вообразил, это еще не значит, что этого не может быть.

– Ты не изменился, – выдает мать. Она говорит не с ним. Позднее более взрослая и чуть более мудрая версия Атласа пожалеет, что не поделилась этим с Парисой хотя бы потому, что так мог уберечь ее от повторения собственных ошибок, собственных недостатков. Она единственная на курсе, чье включение он не может оправдать; ее не выбрали в качестве жертвы, и она, пожалуй, не так уж необходима для его неоплатного долга. Зато она единственная, кто имеет хотя бы намек на шанс разделить с ним понимание, что ты не более чем символ в чужом уме. Лишь бремя чужих призраков.

Атлас рассеянно кивает, нежно утерев матери рот.

– Я волей-неволей думаю, – продолжает он, обращаясь вроде бы к ней, а на деле к самому себе, – что все это не просто так, вот в чем дело. Правда ли подобная магия сама попала мне в руки? И есть ли смысл в том, что лишь я вижу, как ее применить? – Тот же вопрос Атлас задаст себе вновь, когда Эзра раскроет существование Нико и Либби; и позднее, когда увидит выгоду в открытии Рэйны. – Кусочки мозаики не могли сложиться подобным образом просто так. Или к чему тогда все?

Мать молчит, и Атлас вздыхает.

– Я лишь пытался поступить верно, – говорит он, чувствуя в этот момент сильную жалость к себе. – Я ведь правда верил, что поступаю правильно.

Мать поднимает на него пристальный взгляд усталых глаз. На мгновение в голове у нее почти проясняется, наступает благостное слияние прошлого и настоящего, и вот уже кажется, что она погладит Атласа по щеке. Она не делала так уже много лет, несколько десятков…

Но в последний миг мать отвешивает ему оплеуху. Этакое неуместное предостережение. От неожиданности Атлас роняет пудинг, и тот разлетается по полу. Плошка звенит у ног матери, и острые осколки фарфора ореолом окружают ее дырявые шерстяные носки. Атлас думает, давно ли мать принимала ванну.

– Ты сделал из меня лгунью, – говорит она. – Что мне сказать Атласу?

Мгновение проходит, будто его и не было, и внимание матери вновь уплывает куда-то, в сторону телевизора в углу. Атлас молча поднимается на ноги. Думает, что достаточно обмыть ее мокрой губкой. Потом нужно будет покопаться у нее в голове, выставить этакие предохранители. Хотелось бы отправиться куда-нибудь, посмотреть мир, вырезать себя из утробы собственных мыслей. Хотелось бы сказать Эзре, что, свернув с пути, он почти наверняка погибнет. Но не поставит ли он тогда Эзру перед этическим выбором? Не станет ли лишение Эзры свободы этаким смертным приговором?

– Ты не тот французик из мамкиной книжки, ясно тебе? – говорит Атласу Алексис. – Любишь ты излишне мифологизировать себя любимого. Не самая твоя сексуальная черта.

– А что во мне самого сексуального? – спрашивает Атлас.

– Твоя аморальность.

Атлас гладит пальцами корешки в сломанном книжном шкафу. Один из томиков не на месте. Видимо, сиделка переставила. Атлас задерживается, рассматривая золотую филигрань на страницах Библии короля Якова, бросает взгляд на знакомое фото юноши в рамке. Он жутко похож на самого Атласа; Атлас будто смотрится в зеркало и видит былую юношескую чувствительность.

– Мам, – не оборачиваясь, говорит Атлас. – Если я сделаю так, как предлагает Далтон, изолирую и запечатаю те его стороны, которые он не хочет показывать архивам, то, может, и получится. Может, архивы дадут ему то, о чем он просит, и однажды, собрав нужных медитов, я отыщу способ его силами спасти их. – Он делает паузу. – Либо же я просто проигнорирую кое-какие весьма обоснованные предупреждения и разрушу все, спасая жизни каких-то пятерых человек.

– Проблема вагонетки, – бормочет она, или так ему кажется.

Как бы там ни было, Атлас с улыбкой отворачивается от книжного шкафа. Сегодня ритуал прошел успешно. Атлас скажет Эзре, что их план работает и что у мамы дела хорошо. Найдет человека, чтобы присматривать за ней, на всякий случай. Он даже знает такого.

– Да, типа того. – Он снова задумчиво замирает. – Это ведь у тебя философское образование, мам. Как думаешь, может ли силы быть слишком много?

Она не отвечает.

Да и не надо.

Атлас Блэйкли уже знает ответ.

Либби

– Итак, – сказала Париса, присаживаясь напротив Либби в шордичском[21] кафе. – Выходит, ты нашла-таки путь назад.

Либби окутала себя подходящей случаю иллюзией, узнать которую можно было только по томику «Джен Эйр» в мягкой обложке. Книгу Либби нарочно положила так, чтобы Париса ее видела. Париса же ничуть не изменилась и выглядела в точности такой, какой Либби ее запомнила, – словно сошла с портрета. На ней было вязаное платье ярко-синего цвета оттенка кобальт, по сравнению с которым новенькое платье-комбинация Либби смотрелось тусклым и немодным.

Либби отпила кофе и огляделась, проверяя, нет ли у них зрителей. Место было популярное, непринужденная атмосфера и негромкий шум маскировали природу их разговора. Париса явно таиться не собиралась, но даже так Либби логично было попытаться слиться с толпой.

– А ты во мне сомневалась? – спросила она.

В ответ Париса оглянулась через плечо и вскинула палец. Движение было коротким и символическим, ни к чему не обязывающим, вроде утонченного взмаха платочком, и тем не менее из-за стойки к ней тотчас же вышел бармен.

– Выпьем? – предложила Париса Либби, которая вертела в руках чашку.

– Я себе уже взяла.

– Да ладно. Есть повод. – В голосе Парисы, как и прежде, слышались нотки непринужденной насмешки, словно все ее поступки самое меньшее на шестьдесят процентов были пропитаны иронией.

Либби пожала плечами. Ей все равно было, что они выпьют или оставят нетронутым на столе.

– Тогда на твой выбор.

– Как насчет бутылочки… – Париса присмотрелась к Либби; бармена в этот момент подвинул в сторону официант с подносом, а в столик с извинениями врезался посетитель, спешивший, видимо, в поисках туалета, – …москато?

Либби выдавила слабую улыбку.

– Ты смеешься надо мной, так ведь?

– Чепуха, просто сладенького захотелось. – Этим она только подтвердила догадку Либби, хотя сама молча обернулась к бармену, подтверждая заказ, и отпустила его кивком.

Бармен отошел и достал из небольшого холодильника бутылку шампанского. Потом не спеша протер до блеска два фужера и подобострастно вернулся к Парисе.

– Не рановато ли? – спросила Либби после того, как бармен налил немного в фужер Парисы.

– Может быть. – Париса подалась вперед. Методично покрутила бокал, принюхалась, посмотрела на свет. Сделала небольшой глоток с такой непринужденной чувственностью, что бармен, наверное, уже не знал, как скрыть эрекцию. – Отлично, – вынесла вердикт Париса. – Благодарю.

Бармен налил еще, потом – Либби, будто не слышал, как та напомнила, что на часах еще нет полудня.

– Если что-нибудь потребуется… – начал было бармен.

– Обязательно позовем, – перебила Париса и улыбнулась ему, как показалось Либби, чисто по-деловому.

Бармен удалился, просияв так, словно его поцеловали взасос.

– Итак, – сухо произнесла Либби, потянувшись за бокалом. – Вижу, для тебя мало что изменилось.

– Присмотрись лучше, Роудс. – Это не было буквальное приглашение. Так, обычный упрек. Париса пригубила вино, дала вкусу раскрыться, а после опустила бокал, готовая снова говорить о деле.

– Итак, – сказала она, – ты устроила атомный взрыв.

Либби поставила бокал.

– Спасибо за прямоту, – пробормотала, точнее, буркнула она. Сохранять хладнокровие было просто… на расстоянии минимум квадратной мили от Парисы.

– О, я не в обиде, Роудс, – рассмеялась Париса. – Мы ведь с тобой знаем, тактичность – не мое. И я правда восхищена тобой.

– Вот как?

– Да. – Париса вперила в Либби свой нервирующий взгляд, заставив ее чувствовать себя не то голой, не то освежеванной. Разница была тонкой, но принципиальной. – Отвечая на твой вопрос, – наконец сказала Париса, – да, я знала, что ты вернешься.

Либби выгнула бровь.

– Даже когда выяснила цену?

– Особенно когда выяснила цену. – Париса закинула ногу на ногу и откинулась на спинку стула. В ее присутствии тесный ресторанчик казался просторнее: зал словно бы расширился для нее. – Мне интересно, – добавила Париса, снова потянувшись за вином, – перепаяло ли это тебя.

Либби разглядывала вино, к которому так и не притронулась. У нее было четкое ощущение, будто она все еще пытается заработать хорошие баллы по навыку вести переговоры: невыполнимая задача приводила в бешенство. – Ты единственная, кто может прочесть меня. Ну как, меня перепаяло?

– Трудно сказать. Ты через многое прошла. – Говоря это, Париса скорее констатировала факт, а не выражала сочувствие. – В общем, послушай, – продолжила она, снова подаваясь вперед и решив, видимо, отбросить дальнейшее притворство. – Полагаю, ты уже догадалась, чего от тебя хочет Атлас?

– Можно и так сказать. – Москато походило на чистый мед, расплавленное золото.

– Зловещий заговор, – умиленно посмеялась Париса, так, словно рядом сидел и таращился на нее с обожанием Нико. – Думаешь, это возможно?

Либби облизнула губы.

– Наверное.

– Думаешь, выполнимо?

Даже ей было ясно, что именно этого ответа от нее и добиваются.

– Не обязательно. Может быть. – Либби открыто уставилась на Парису, гадая, почувствует ли она когда-нибудь, что заслужила ее уважение. Видимо, нет.

– Ты же атомную бомбу взорвала, Роудс. – Париса отвела взгляд, то ли задумавшись о чем-то, то ли потеряв интерес. – Я бы на твоем месте перестала волноваться о таких вещах.

Забавно, как она умела подать чудо физики, словно рутинное достижение. О взрыве атомной бомбы она говорила, будто бы сообщая: «Это девочка!»

– Я тебя утомляю?

Париса резко обернулась.

– Это ведь я пригласила тебя сюда, нет?

– Да, ведь тебе от меня что-то нужно. Но даже так я не перестаю утомлять тебя.

Либби просто старалась говорить прямо, подражая самой Парисе, но получилось все равно какое-то детское нытье. Может, она сама себя утомляла? Может, в этом-то и беда?

– Пока меня тут не было, я кое-кого повстречала, – добавила Либби, рассматривая медоцветное содержимое бокала. – Кое-кого очень похожего на тебя. – Перед мысленным взором возник белый свет экрана в глухой ночи; стучали клавиши, выбивая одно старое имя. Голое плечо, ненадолго промелькнувшее на фоне фланелевой простыни; палец, скользящий по тонким линиям татуировки паука.

– Знаю. Она хорошенькая, – заметила Париса. – Ну или ты так думаешь.

– Да. – Либби сглотнула, прочистила горло. – Короче, чего тебе нужно?

– Что ж, я хочу, чтобы ты провела эксперимент. Просто не с Атласом, – сказала Париса; при этом ее твердый, как сталь, взгляд встретился со сдержанным взглядом Либби. – Атласа с меня хватит. Просто хочу увидеть результат, – сказала она, поднеся бокал к губам, – когда ты вскроешь мультивселенную, Либби Роудс, и вынешь из нее целый новый мир.

Либби мало не фыркнула.

– Вряд ли все произойдет именно так.

– Ну знаешь, на науку-то мне, по правде, насрать. – Париса изобразила полуулыбку Моны Лизы, отпила еще вина и подержала его во рту. – Однако признай, это было бы впечатляюще. И, в принципе, достойно атомного взрыва.

Либби хотела было возразить, мол, понимала бы, о чем говоришь, но в горле сдавило. Педантичность ее не красила, напротив, раскрывала мелочность.

– По-твоему, я недостойна сделать это? – спросила Либби, прекрасно сознавая, что поступать так не стоило.

Поэтому она молча взяла бокал за ножку и повертела его, подумала, как еще можно ответить. «Я этого не сделаю», – много раз отвечала она Нико, но даже он почти не верил. «Чисто гипотетически», – часто говорила она Тристану. Только вряд ли Париса позволит так просто отделаться.

– Если честно, я об этом думала.

Париса устремила на нее пристальный взгляд.

– И?

– Ничего. Просто думала, и все. – Либби вернула бокал на стол, так и не попробовав вина. В конце концов, это ведь ее должны уговаривать.

Либби терять было нечего, это Париса в ней нуждалась. Никак не иначе. Если кому и предстоит за что-то ответить, то только не Либби. Она свою высочайшую цену просто за то, чтобы сидеть тут, уже заплатила. И она здесь, живая, невредимая, сильнее, чем когда-либо прежде.

«Думаешь, я уже была убийцей, когда вошла в его кабинет?»

«Что еще сломаете, мисс Роудс?..»

– Если я и займусь этим, то с какой стати мне это делать ради тебя? – спросила Либби. – Эксперимент не твой. – Как и не ее, но если уж кто и заслуживал права собственности, то уж точно не Париса. Не она страдала просто за то, чтобы опыт стал возможен в принципе. Насколько Либби могла судить, пока ее не было, Париса ни капельки не изменилась.

Они с Тристаном, может, и не общались, однако она по-прежнему незримо стояла между ним и Либби. Как если бы улеглась на кровати, посередине, обняв их за шеи.

– Тебе нужна Рэйна, – глухо проговорила Париса, почувствовав, что началась деловая часть переговоров. Потоки энергии вокруг них изменились, закручиваясь циклоном. – Для Атласа она этого делать не станет. А для меня – станет.

– Сомневаюсь, – настороженно ответила Либби.

– О, скажи, пожалуйста, Роудс! Сомневаться во мне… – Париса по-мальчишески рассмеялась, поднеся бокал к губам. – Попробуй – увидишь, что выйдет.

– Неважно. – Испытав небольшой приступ тревоги, Либби отодвинула бокал в сторону и взяла чашку кофе. – Рэйна мне не нужна. Сама говоришь: я взорвала атомную бомбу, – напомнила она, и Париса впервые замерла, так и не донеся бокала до рта. – Мне не нужны батарейки и костыли.

Париса сощурила темные глаза.

– Рэйна – не батарейка и не костыль.

С небольшим трепетом Либби отметила какие-то перемены. Стоило упомянуть Рэйну, как на лице Парисы появилось некое новое выражение, какая-то… озлобленность.

– Тебе же вроде плевать на науку?

– Так я не про науку толкую. – Париса опустила бокал и словно забыла о нем. Либби отзеркалила ее движение: поставила на место чашечку и отодвинула, чтобы ничего не стояло между ней и Парисой. – Думаешь, тебе это под силу без Рэйны? – спросила та, и в ее голосе послышались какие-то неопределенные нотки.

Может, это был страх?

– Я знаю, что обойдусь без Рэйны. – Получай, подумала Либби, и Париса наконец все поняла. – Ты хотела, чтобы я познала собственную силу, Париса? Поздравляю. Она мне открылась.

И она впервые по-настоящему смело, не моргая, посмотрела Парисе в глаза.

Либби сама не знала, чего ожидать. Нет, конечно же, Париса не бухнулась бы перед ней на колени, но когда она заговорила, скривив губы, то словно бы отвесила Либби пощечину.

– О, ну понятно. Ты наебала подружку, убила бывшего парня и теперь думаешь, что знаешь, как быть плохой? Мило.

Либби потребовались все силы, чтобы не поддаться мысли, будто ею пренебрегают.

– Мы вроде сошлись на том, что взрыв атомной бомбы – не пустяк?

– Не пустяк, – согласилась Париса. – Просто не пытайся меня убедить, будто ты забыла про остальное.

Остальное…

Нико звал ее Роудс, указывая на слабость; Тристан умел прогнать одним взглядом; Рэйна говорила, что у них нет причин для дружбы; Каллум не раз пародировал выражение ее лица. Однако ярче прочего вспомнилось ощущение вины, неотступная тревожность. Либби сама не заметила, как регрессировала до прежней версии себя, от которой, видимо, не избавилась окончательно: в закоулках разума снова зазвучал голос сомнения, вернулось чувство, будто она карлик – по сравнению с кем-то лучше нее, обладателем большего потенциала…

Колючие огни больничной палаты.

На какое-то время Либби лишилась дара речи, однако новый голос, сильный и злой, быстро нашел путь назад.

«Либби Роудс, примерная девочка». Не за это ли ее всегда дразнила Париса?

За ее добродетель? Хорошесть?

– Разве не в этом твоя фишка? Плевать на людей? – как можно холоднее сказала Либби, едва не обжегшись об лед в собственном голосе. Париса вдруг показалась ей декоративным пресс-папье в обертке из красивого платья.

Либби ощутила, как копаются в ее разуме. Париса словно бы охотилась за чем-то в дальних его уголках, и Либби наглухо закрыла для нее ментальный занавес. Тот упал ножом гильотины.

– Ты не нужна мне, – невыразительно произнесла Либби. – Не нужно мне твое одобрение и, уж конечно, твоя магия. Решусь я на эксперимент или нет, расходным материалом для тебя не стану. Единственная разница между тобой и Атласом в том, что ты эгоистичнее и тебе почти нечего терять.

– Думаешь, с Тристаном ты на стороне победителей? – спросила Париса, выгнув бровь. – Он спичка, которой я чиркнула, чтобы спасти тебя. А ты уже решила, будто он твой ответ?

– Мне не нужны ответы. Я сама – ответ.

Либби прикинула, не уйти ли быстро и резко, но настроение было другое. Она, сука, и так чувствовала себя неплохо: она пила кофе, который сама себе заказала, и не думала бежать от сражения.

– Я вернулась, Париса, – сухо сказала Либби, – и ты точно знаешь, чего мне стоило это возвращение, так, может, пришла пора вспомнить, что я больше не твоя игрушка?

Где-то в ее мыслях отогнулся уголок, и на поверхность всплыли туманные образы: безжизненные глаза, выброшенная в сторону рука, вытянутые ноги. Приподнялась именно эта, болезненная страничка воспоминаний.

«Что еще сломаете, мисс Роудс?..»

Либби разгладила складку.

Лицо Парисы никак не изменилось.

– Ты – глюк, – пробормотала она себе под нос.

– Что? – растерялась Либби.

Париса не сразу отреагировала, но затем покачала головой. Допила вино. И после кратчайшей паузы сказала:

– Ты дефектна. Не делай этого.

Дефектна? Это так-то Париса решила описать похищение Либби? Или у нее просто выдался год жертвы, добычи?

– Как это следует понимать? – огрызнулась Либби.

– Думаешь, будто всем управляешь? – ничуть не дрогнув и тем разозлив ее, заметила Париса. – Я вижу вину, Роудс. Это не ясность. Все, чему ты научилась, это как оправдывать средства.

Читала она мысли Либби или нет, но это замечание жалило в самую душу.

– Тебе ли говорить мне о цене? – процедила сквозь зубы Либби. – Ты даже не представляешь, на что я пошла, лишь бы сюда перенестись…

– Нет. Это ты не представляешь, чего мне стоило прийти сюда. – Париса поставила пустой бокал и плотно поджала губы. – Думаешь, болезненный выбор что-то оправдывает, Роудс? Нет. Люди совершают ужасные поступки каждый день, и это просто порождает больше боли. – В ее темных глазах читалось нечто близкое к осуждению. – Подружка тебя этому не научила?

– Разве не ты говорила мне брать то, чего я хочу? – накинулась на нее Либби, вспыхнув при упоминании Белен так стремительно, что чуть не прожгла дыру в скатерти. – Типа у тебя амбиции пипец какие моральные!

– Нет. – Париса помолчала, замерев на некоторое время, будто где-то у нее внутри произошел сбой. – Они не такие и никогда такими не были.

На секунду она словно бы завелась, но потом отбросила эмоции.

– Впрочем, я лишь злодей, Роудс. Мое дело – проигрывать. – Париса мрачно улыбнулась и приготовилась встать. – Думаешь, будто у тебя все хорошо, – твердо, словно приняв некое решение, произнесла она, – но это не так. И лучше верь, когда я говорю, что ты пожалеешь о задуманном.

Так вот что у нее за карты! Однако Либби наслушалась проповедей о конце света.

– Не стой у меня на пути, – сказала она, показывая, что не шутит.

Париса Камали не получит ничего, за чем бы ни пришла. Либби Роудс ей не наемный стрелок. Не игрушка в руках Атласа Блэйкли и в ее тоже.

– О, Роудс. – Париса холодно покачала головой и встала из-за столика. – Мне твой путь не интересен. Не желаю иметь с ним ничего общего.

Ну да, конечно. Тем же тоном Париса говорила и с Каллумом.

– Правда думаешь, что сработает? – хмыкнула Либби, удивляясь, как это ею прежде столь легко манипулировали. Все же очевидно, бросается в глаза, точно подсказка, которую просто стоило хорошо поискать. – Может, ты и уходишь, Париса, но уходишь с пустыми руками. Ты пригласила меня сюда, потому что нуждалась во мне.

– Я тоже так думала. Но я ошибалась, да и ты не права. – Париса озадаченно посмотрела на Либби, и за мгновение до того, как она потянулась за солнечными очками, на ее лице отразилась нерешительность. Париса как будто медлила, возможно, хотела раскрыть свои карты. Сделать признание. Назвать подлинную причину этого разговора.

Разумеется, в ее понимании это была бы демонстрация силы, ведь Париса все к ней и сводит. А впрочем, без разницы. Теперь Либби ее понимала. Она видела, что цель Парисы в этой жизни – выбивать у людей из-под ног почву, потому что сама она себе опоры найти не может. Куда бы ни пришла Париса, всюду бармены будут расшибаться в лепешку, лишь бы ей угодить, но при этом никто не даст ей то, чего она желает на самом деле. Никто не увидит ее такой, какая она есть.

Зато все видела Либби. Парисе Камали приходится выживать, рассчитывая только на себя, и каково это – Либби понимала как нельзя хорошо. Если их обеих определяет то, в чем их кинула жизнь, то ей нечего было добавить. Просто Париса дошла до предела, а Либби только встала на путь.

Разница казалась очевидной. Возможно, говорить такое вслух было жестоко, однако Либби в последнее время узнала кое-что о бессердечии, поэтому…

– Я могу создавать новые миры, – сказала она. – У тебя есть только этот.

Вот теперь правда все. Либби оторвала взгляд от чашки кофе, а Париса надела очки. Обе они в этот момент поняли, что разговор окончен.

– Что бы ни случилось дальше, – сказала Париса, устремив на нее непроницаемый взгляд, – это будет твоим крестом.

С этими словами она покинула ресторан и исчезла.

* * *

В идеальном мире ничего из сказанного Парисой не возымело бы действия.

Однако Либби жила в старинном поместье, и ее мрачными галлюцинациями преследовали нравоучительные приговоры высокомерных бывших любовников. В тот день лицо Белен слилось с Парисиным, а обвинения перемежались с мысленными образами безжизненных глаз и издевательствами библиотеки.

«В доступе отказано».

Либби ждала, что ей полегчает, если занять себя чем-то полезным, прочитать что-то новое и стоящее. Однако дом будто тоже решил посмеяться над ней, дразнил как живой, словно где-то под его половицами правда билось горячее сердце.

– Если тебе от этого станет легче, – напугав ее, произнес за спиной Гидеон, который складывал книги в коробку, – то мне и дорожное чтиво в бумажной обложке выдают со скрипом.

«Просто ты не посвященный», – чуть не выпалила Либби, и тут ее осенило. Ответ был очевиден и пришел с надменной фигурой в шелковом платье, под медовый блеск сладкого вина в хрустальном бокале: «Да и ты, собственно, тоже».

Бессонница напала, точно проклятье. Либби уже несколько часов пролежала в кровати, хотя не ей одной не спалось. Рядом дернулся Тристан, когда вспыхнул экран телефона. Тристан потянулся за мобильником, и свет выхватил из тьмы его хмурую мину. Тристан набрал ответ.

– Кто это был?

Он удивился тому, что она не спит, затем подался ближе и поцеловал в плечо.

– Варона. Кажется, у нас закончился хумус. – Тристан убрал телефон на тумбочку и повернулся к Либби лицом. – Я отправил его к нашему новому архивариусу, тому, поди, нечем заняться. И потом, они живут в одной комнате.

– М-м. – Либби медленно выдохнула, глядя в потолок. – Мне как-то не по душе, что Гидеон здесь, – спустя секунду призналась она.

Тристан приподнялся на локте и стал легонько выводить пальцем узоры у нее на руке.

– Он же вроде твой друг?

– Бывший. – Она покачала головой. – Тут все… не знаю, сложно. Он будто следит за мной или еще что. Как будто…

Как будто все знает.

Безжизненные глаза. Выброшенная в сторону, неподвижная рука.

«Думаешь, я уже была убийцей, когда вошла в его кабинет?»

«Что еще сломаете, мисс Роудс?..»

Тристан немного помолчал.

– Я же говорил, – произнес он потом, – ты не виновата.

– Виновата. Эту схему не перепаять. – О выборе слов она пожалела практически сразу. Вспомнилась Париса; она смотрела на Либби презрительно и одновременно с жалостью. Или же она просто такой запомнилась? «Тебя перепаяли», – говорил ее взгляд.

– Я ничего и не перепаиваю. Он собирался убить тебя, убить всех нас. Все серьезно, но в тот кабинет ты его не тащила. Он туда сам пришел. Ты не виновата.

– Меня тоже никто ни к чему не принуждал. – И это имело значение, как ничто в последнее время. – Я не сожалею. Я лишь, – она пожала плечами, – принимаю свой крест.

– Несешь его на себе.

– Разве это не одно и то же?

– Не знаю. Разве?

Некоторое время оба молчали.

Тристан со вздохом перевернулся на спину.

– Я свой выбор тоже сделал.

Либби кивнула, хотя Тристан этого не видел.

– Знаю.

– Я выбрал тебя.

– Знаю. – Она не глядя взяла его за руку и поднесла ее к губам. Поцеловала в ладонь и слегка сжала пальцы, как бы пряча в них поцелуй. – Это навсегда останется между нами? – спросила в темноту Либби.

В доме было очень тихо, слышалось только гулкое тиканье часов. За окном шелестели листья, стрекотали в тумане сверчки. Лето стелилось в сторону осени, точно выпростанная мертвая рука.

Тристан прижал Либби к себе, лег к ней лицом. Она видела тысячи проекций завтрашнего дня, которые разыгрывались в точности так же.

– Я понимал, что выбираю, – произнес Тристан.

Либби покачала головой.

– Я не о том спросила.

– Я просто так говорю. Я знаю, что выбрал.

Либби прижалась к его груди, вслушиваясь в биение сердца.

– Почему ты хочешь провести эксперимент? – Осуществить «зловещий заговор». Ох уж этот Нико, его солнечная улыбка… Никак от него не избавиться.

Тристан погладил Либби пальцами по спине.

– А ты почему?

«Я зашла далеко, это не может быть просто так, вот почему. И если сейчас выберу обычную жизнь, то, получается, плюну в лицо каждой жертве, которую принесла. Я заплатила непомерную цену за то, чтобы быть здесь, и пришла пора отвечать за сделанный выбор.

И раз уж мне дана такая сила, то гори оно все синим пламенем».

Дело не в этом конкретном эксперименте. Дело во всем, за чем она станет гоняться после того, когда наконец скажет «да». Жизнь – это выбор, череда выборов. Судьба – в том, чтобы соглашаться до тех пор, пока что-нибудь не случится. Что-нибудь да случится обязательно, а нет – так все бессмысленно и бесцельно. Тогда и жизнь – это мертвая сестра и дешевая наркота; пять секунд на прощальную речь в универе. Тогда жизнь – это кинуть подружку и взорвать просто так бомбу, увидеть себя, блистательную и бесхребетную, в отражении в зеркальных очках той, с кем больше никогда не заговоришь.

– Потому что могу, – сказала наконец Либби.

– Потому что могу, – рефреном отозвался Тристан. Или даже произнес вместе с ней. А потом он ее поцеловал. Позднее, когда его дыхание сделалось мерным и он погрузился в спокойный сон, Либби вышла из комнаты и направилась вниз.

* * *

Задним числом все могло показаться простым. Слишком легким. Сколько раз за время пребывания в доме Либби образно падала на колени перед всемогущими архивами, унижалась в мольбах, и все – затем, чтобы напороться на безразличие, граничащее с враждебностью.

Лишь однажды Либби желала чего-то еще столь же глубоко, страстно, всей душой и телом, что небрежная уступка показалась едва ли не жестокой. Неудивительно, что она мысленно персонифицировала архивы, как Париса Камали, воображая их пассивными и холодными.

Итак, она не ждала ответа, и все же он пришел. В форме страницы, заполненной небрежными, трудноразличимыми заметками, сделанными почерком, который она опознала с первого взгляда, как и размашистые инициалы, изредка попадавшиеся ей на глаза. Подобно ответу от призрака или головокружительного бега времени, на нее смотрели две буквы:

А.Б.

Вот бы она могла сказать, что не доверяла обстоятельствам. Вот бы приучилась ассоциировать Атласа Блэйкли с угрозой, не избавлением. «Сама виновата», – прозвучала в голове заезженная мысль, когда Либби бережно провела пальцами по странице, его рупору, в попытке – так потом расскажет об этом в анналах ее внутренний летописец, – напомнить себе, будто все, что сейчас в ее руках, заслуженно, по праву принадлежит ей.

Записанный каллиграфическим почерком Атласа ритуал посвящения, торжественно подчеркнутый, располагался ближе к концу страницы. Возможно, Атлас записал его много лет назад, когда еще был исследователем, занимал пост, который позже перейдет к Далтону, а потом и к Тристану. Либби коротко вздрогнула, осознав: когда-нибудь и Тристан возьмет в руки этот лист бумаги, сверится с руководством.

Однако вздрогнула не от страха. Из зависти, чувства собственничества.

«Роудс, – раздался в голове дразнящий голос Нико, – если тебе мало того, что есть, ты никогда не будешь довольна…»

Либби прочла заметки как можно быстрее, небрежнее, словно это поможет ей потом убедительней соврать, будто она не читала их вовсе. Она словно пропускала грязные моменты в дамском эротическом романе, который умыкнула из библиотеки; с чувством, что ее вот-вот застанут за непотребным действом, что дверь откроется, как раз когда она, затаив дыхание, дойдет до самого интересного.

Плохие новости для озабоченных подростков: даже если читать невнимательно, это не обеспечит железного алиби. Слова тянулись по странице, выписывая похожие на бурные всплески завитки, но содержимое ритуала было удивительно, даже устрашающе несложным. Как команда бежать блондинке, очень кстати не надевшей бюстгальтер, в ужастике.

Ровно настолько же оно было и бессмысленным. После первого прочтения стало ясно, что это никакой не свод инструкций, а просто письмо. Либби жадно просмотрела страницу еще раз, потом еще. Затем, чувствуя бабочек в самом низу живота, еще. Бросила взгляд на дверь читального зала, подумала и зло, будто поддавшись гормонам, решила: пусть ловят, если хотят.

Если у письма и было в начале что-то еще, Либби узнать не позволили. Оно стартовало примерно на середине мысли, а то и предложения:

…цель ритуала формально неизвестна, однако тонко мыслящие интеллектуалы (я) могут догадаться. Это не оригинальный ритуал, ведь такое попросту невозможно, учитывая, что о нем нигде, вплоть до восемнадцатого века, упоминаний нет. (При всем желании удивляться не получается: подобный переход мышления от ремесленного к производственному вполне в духе промышленной эпохи. Позволю себе смелость в метафоре и скажу: самолетный челнок – так вроде бы называется штуковина, которая автоматизировала ткачество? – может во имя прогресса отсосать у меня, конец цитаты.)

ЧТО ИЗВЕСТНО: архивы бестелесны и хотят нашей крови. Ритуал – назидательный, элементарный, слегка лестный (ха!), жестокий. Также известно следующее: у архивов нет души, им нужна наша душа. Для чего? Я думаю, чтобы заново создать нас. Или мучить. Не обязательно нашу плоть. Состоит ли ритуал в демонстрации мысли, боли или магических способностей? Да, да и, наверное, да. Или архивам плевать на то, что мы думаем и чувствуем; вполне возможно, это я домысливаю, но с какой стати архивам деконструировать нас, как не затем, чтобы увидеть нашу подноготную, кишки? Весь фокус, секрет которого мы с тобой так ловко разгадали, довольно прост: за этим не стоит никакого гения. Никакой магии. Это Общество, как ты не заметил? Вся суть во владении и контроле. Закрой глаза и сделай вид, будто ничего не видишь. Кланяйся, когда тебе велят, ломайся, когда тебе велят. Вот бы мне и дальше развивать эту высокопарную и антибуржуазную теорию заговора, но даже я вынужден признать, что, сидя здесь, во чреве разумной библиотеки – в сердце неоконченной истории рода людского, – я в некотором роде вознагражден.

Эзра, заткнись, я даже отсюда слышу, как ты меня передразниваешь, и это не смешно. В общем, здесь – полная логистическая форма ритуала инициации. Ты сидишь? Попроси архивы тебя впустить, и они ответят. Мы дали им разум (нет, не буквально мы с тобой, а образно – тысячи тех, кто проливал кровь и произносил обеты) (формально это вообще не мы с тобой, о чем я говорю с восхищением и обычной, свойственной мне рисовкой) (да, я курнул, что такого?), и, как известно представителям определенных специализаций, архивы бдят и слушают. Где-то там, в обычном томике в кожаном переплете (гримуаре а-ля Медичи), подробно описана исключительная святость и прочее, и прочее, но в этом-то и фишка. Кстати, ты знаешь, что на ритуале я сошелся с тобой? На этот раз я тебя порешил, ведь это было не по-настоящему, да и потом, нельзя было, чтобы архивы узнали о твоих дверях, а то какой тогда смысл? И правда, в чем вообще смысл? Возможно, в том, что я, сказать по чести, чудесный притворщик.

Хм, пожалуй, я тебе этого не отправлю. При следующей встрече перескажу какую-нибудь версию того, что было, подытожить будет нетрудно. Зачем я тогда продолжаю писать? Хороший вопрос, Эзра, наверное, потому что я уже пятьдесят семь дней торчу один в этом жутком доме, и мне скоро кормить с ложечки мать, а больше почти ничего не остается. Засим вынужден откланяться и вновь предаться изоляции, которую я, в своем безумии, сам на себя навлек.

В той версии истории, которую Либби, если придется, поведает, у нее подогнулись ноги. Так она была потрясена. Потрясена! Разумеется, не найдется свидетелей тому, как она сотворила себе стакан воды (глупости же) или переместила мебель к читальному залу. Никто не подтвердит, как в душу ей закрались страхи того, что сойтись придется с Каллумом, а то и вовсе с Парисой. Или даже с самим Атласом (это стало бы поэтичным возмездием).

Никто не услышит, как она скажет, обращаясь к дому: «Я хочу пройти ритуал, – и как потом, не дождавшись ответа, добавит: – Вы дали мне письмо. – И: – Не отрицайте, я заслужила это. Не отрицайте, у меня есть право на попытку».

И никто не увидит, как потом, спустя еще пять мгновений в тишине, Либби Роудс обратится к пышному особняку Александрийского общества: «Просто впусти меня, сука ебучая».

Огни погасли. В читальном зале освещение и так всегда было глуше, чем в остальных частях дома, ради сохранности архивов, но разница между светом приглушенным и светом погашенным есть. Тьма проглотила Либби.

Она с трудом встала на ноги и прислушалась: не донесется ли широкая поступь, цокот шпилек? Постепенно глаза привыкли к мраку, и Либби различила смутные очертания дивана, каминной полки, кресла, – а потом вспомнила, что она вообще-то не дура, и включила свет.

Оппонента она не услышала. Она его ощутила, как чувствуешь пульсацию синяка.

Это была раскрашенная комната в ночи. Даже не оборачиваясь, Либби знала, кто стоит в дверях и усмехается.

– Смотри не поранься, Роудс.

Используя магию, она вихрем обернулась и вслепую – правда, не наугад, – метнула в сторону Нико заряд энергии. Он отразил выстрел играючи, ненавязчиво отбив его ладонью. Что такого из нее сейчас вытащил Ритуал? Типа Нико всегда был лучше, быстрее, талантливей?

Или это она до сих пор считала его таковым?

– Я заслужила место здесь, – напомнила ему Либби и снова ударила. Нико со смехом парировал, будто просто спарринговался с Рэйной. В реальной жизни в это время Нико дрых либо же снова отлучился куда-то за компанию с Максом. Либби никогда не слушала его отмазок. А вот и слушала. Сейчас он объяснил, где находится, в мельчайших подробностях и с заметной долей тепла, словно она когда-то заблудилась во времени и пространстве, и теперь он не хотел тревожить ее, заставлять чувствовать одиночество, без нужды заверял, будто всегда будет рядом.

– Пятерых членов уже посвятили, Роудс.

Глаза у него были другие. Привычный блеск юношеской проказливости пугал, или же это архивы дразнили ее, добавив в образ Нико черты, которые она сама ему напридумывала. Так что такое ритуал? Игра? Сон? Пытка? Либби стремительно приблизилась к Нико со смутным намерением залепить ему пощечину, но едва подняла руку, как он ее перехватил. Или же Либби намеренно подошла слишком близко и поддалась?

– Пятеро, – повторил Нико, – уже прошли посвящение. А значит, ты, – добавил он, сладострастно подмигивая, – остаток, в самом скучном и бестолковом смысле этого слова.

Либби рывком высвободила руку.

– Ты сам в это не веришь. – О, так ведь это ее голова, не его. Это она подпитывает симуляцию, а не он. Разве не о том говорил Атлас? – Я в это не верю, – поправилась Либби. – Я заслужила право на посвящение. – Она зло закружилась, обращаясь к стенам дома, к апсиде у окна раскрашенной комнаты, золе в камине. – Мы ведь Каллума решили убить, а намерения что-то да значат. – Смертоносные стрелы, удача и антиудача. – Мы принесли жертву в тот самый момент, когда выбрали его.

Для магии это имеет значение. В голове раздался голос Атласа, затем Эзры. «Ты – его оружие». «Кто есть стрела, а кто лучник?» «Думаешь, я уже была убийцей, когда вошла в его кабинет?»

«Что еще сломаете, мисс Роудс?..»

Что-то зрело в голове, давило, нежно и одновременно мучительно, взрываясь, словно разбухшие внутренности. С болью в сердце и побледнев от гнева, Либби зарычала, обращаясь к безликим стенам:

– Только не говорите мне, что я не пролила кровь ради вас!

– Увы и ах, несовпадение философий, – перебил ее фантом Нико, и Либби снова обернулась к нему. – Ты для Архивов ничего такого не сделала.

Ощутив горький привкус во рту, Либби с трудом сглотнула.

– Еще как сделала…

Нико закатил глаза и велел ей молчать, вскинув палец.

– Роудс, архивам не нужно было твое возвращение. Зачем оно им, если у них есть я? Ты вернулась лишь затем, чтобы что-то доказать себе. И то не смогла.

Либби прямо чувствовала, как из нее тянут секреты, и это было больно. Физически больно, как если бы ее ударили в живот. Тогда она захотела ударить в лицо Нико, однако он рассеял заряд движением брови.

– Нет, ты серьезно? – рассмеялся он. – Поздравляю! Выходит, ты наконец готова спалить этот мир, лишь бы доказать, будто что-то да значишь…

– Я не спалю его, – процедила Либби сквозь зубы и снова вспомнила, что все это – лишь уловки разума. «Есть два варианта гибели мира, – шептал в пустоту Эзра. – В огне или во льду…» – Ясно же, ведь именно этого я делать не собираюсь…

– Даже сделай ты это, все равно бы не верила, и это печально, – сказал Нико, любуясь ногтями, вокруг которых вились с шипением струйки дыма – единственный след огненной атаки Либби.

– Верила во что? – огрызнулась она, внезапно, к собственному неудовольствию, заметив, как он хорош. Тут ей словно соль на рану насыпали. Либби могла сколько угодно отрицать это, но Нико никогда не перестанет радовать ее глаз. Никакая косметика и чары иллюзии не сравнятся с его естественным обаянием.

На миг ей показалось, что Нико похож на Каллума.

Сверкнула ослепительная вспышка. Либби даже отвернулась, а Нико вдруг превратился… в Каллума.

– О Роудс, ты так и гонишься за финишной чертой, которую не видишь. – Самодовольный и прекрасный, Каллум словно пришел из ее снов. Его будто бы поднатаскала в снисходительности сама Париса – пока Либби не было, пока она в одиночку пыталась вырваться из ловушки. – Думала, что, когда тебя завербуют, ты ощутишь себя ценной? Вернешься могущественной? Думала, после посвящения почувствуешь, наконец, себя достойной? Теперь уверена, будто распахнешь дверь в другой, мать его так, мир, и сразу…

– Не стану я этого делать, – зашипела Либби. В воображении возникло перекошенное лицо Белен: «Ты все равно это сделаешь, да?» – С какой стати мне провоцировать катастрофу?

Каллум, к ее ужасу, улыбнулся.

«Я это вижу, вижу по твоей роже».

Внезапно вернулся Нико.

– С такой, что Эзра – лгун и болван, и ты ему не веришь, – ответил он с таким задором, будто ничто не доставляло ему большей радости. – Я, кстати, много раз тебе говорил это, и ты всегда втайне верила, ведь по иронии судьбы… – он посмеялся, словно готовый бросить скандальный тост и затмить Либби на ее же празднике, – …если бы он мне нравился или я испытывал к нему хоть какое-то подобие уважения, то ты бы не стала с ним встречаться. Ты все делаешь назло мне, что-то доказываешь.

– Вообще неправда… поверить не могу, как ты… – Ответ так и вертелся на языке, но Либби никак не могла выдать его, он все ускользал.

– Становится хуже, правда? – Нико подался вперед, подошел чуть не вплотную: еще немного – и коснется ее или поцелует. Но тут он снова стал Каллумом. Потом Тристаном.

И… Парисой.

– Ты любишь меня, милая, это ужасно, но терпимо.

И снова Нико. Либби кожей чувствовала его дыхание.

– В глубине своего морализаторского, пессимистического ума ты сознаешь, что у нас с тобой просто что-то когда-то не заладилось, однако убивает тебя не это. Смертельно другое: часть тебя знает, что я мог бы любить тебя в ответ, и это правда. Но ты не такой хороший человек, как мне кажется, верно?

Его поганые длинные ресницы щекотали ей щеки.

– Оглушительная правда в том, – сказал Нико чуть слышным шепотом, – что будь ты правда хорошей, осталась бы в прошлом.

В груди у Либби болезненно загрохотало, а Нико взглянул на ее губы.

– Что?

– Признай. – Он танцующе отошел и с ухмылкой послал в нее волну энергии. От неожиданности Либби пошатнулась. – Роудс, ты же все просчитала. Твою цену за возвращение сюда ничем не оправдать. Одна жизнь против тысяч. Страдать будет несколько поколений. Многие поколения. Ты не могла этого не знать и теперь изводишь себя, казнишь.

– Это… – У Либби закружилась голова. – Это все голая теория и…

– Ну-ну, как будто бы все уже свершилось, – отмахнулся Нико. – Время – петля, так что ущерб давно причинен. Но вопрос стоял иначе, верно? Вопрос был в том, как поступить правильно, а ты выбрала… дзынь-дзынь-дзынь! – Он снова превратился в Каллума, так быстро и ненадолго, что заболели глаза, будто Либби посмотрела прямо на солнце. – Неверный ответ.

Вернулся Нико. Либби почувствовала, что ее оторвало от пола, и поспешила перенаправить силу притяжения. Резко и болезненно ударилась ногами о половицы.

– Вот откуда я знаю, что ты проведешь эксперимент, – добавил Нико. Он снова подошел к ней почти вплотную, бегло чмокнул в щеку, толкнул на пол. – Ведь ты уже один раз спалила мир и осталась невредима. Тебе хватает тупости полагать, будто это что-то значит.

Глядя ему в глаза, Либби медленно поднялась на ноги и подожгла ему штанину. Нико не стал гасить пламя, будто не чувствовал боли. Будто огонь Либби никогда его не страшил.

– Просто зная о том, что эксперимент реален, ты понимаешь: больше ни один успех в жизни не принесет тебе удовлетворения, – произнес Нико. Теперь он смотрел на нее нежно, как смотрел на Гидеона. Всегда. – Это очередная финишная черта, которую ты должна пересечь, а иначе так и останешься неудачницей.

Языки пламени взвились над половицами и лихо перекинулись на одежду Нико. Он приподнял край футболки и посмотрел, как краснеет, пузырится и, наконец, чернеет кожа.

Потом подался ближе и зашептал Либби на ухо, роняя ей на плечи капли пота, словно то были слезы, которых он не желал показывать.

– Ведь добиться успеха в эксперименте – твой последний шанс доказать, что нервная, бесючая, нелюбимая, ты достойна цены, которую заставила заплатить остальных. И все ради того, чтобы на одну сраную секундочку поверить, будто ты что-то да значишь.

Он отступил, а Либби поняла, что у нее есть железное доказательство обратного. И если она сейчас стоит раскрыв рот, то так и надо, ведь в густом, плотном дыме дышать очень трудно, а воображаемый Нико сгорит… если она позволит.

Понятно, что она выбрала не самый достойный восхищения путь.

– Заткни пасть, – ответила Либби, врезав ему кулаком по лицу.

Может, и попала бы, но у Нико был талант, и он отвел удар без труда, не моргнув глазом. А потом вдруг стал Рэйной.

– О, Роудс, – сказала та с безразличием психопата, которое, видимо, припасла специально для нее.

Либби хлестко ударило чем-то вроде щупальца чистой энергии, природной силы. Отлетев и опрокинув книжный шкаф, она упала на спину, зашипела от боли. Почувствовала себя обессиленной, сломленной, опустошенной; вокруг шеи нежно оплелась лоза, погладила по щеке.

Затем на лицо Либби упала тень, внезапным затмением погасив свет.

Либби поморгала: перед глазами плыло, кружилась голова, но все же она увидела, как над ней встала она сама.

С рук фантома капала кровь.

– Что еще сломаете, мисс Роудс? – шепотом спросил он.

Сверкнула вспышка ослепительного света, и, ощутив пронзительную боль, Либби проснулась в тускло освещенном читальном зале, с четким понимаем, двух вещей: это был ритуал, и она его провалила.

IV

Нигилизм

Тристан

КН

Воскресенье, 14 августа

Ну что, Тристан, придумал, как убьешь меня?

Медленно.

Знаешь ведь, что нож – не вариант. Или хочешь еще раз попытаться?

Не собираюсь подходить к тебе так близко.

Технически тебе и не пришлось бы, но я вижу, к чему ты клонишь. Очень интимно. Такая сексуальная смерть.

Значит, тебе не подходит.

Lol

Ты сам-то себе веришь?

Вторник, 23 августа

Знаешь, познакомившись с твоим отцом, я понял, как ошибался на его счет. Думал, все куда проще, легче поддается анализу. Все эти мелкие детские травмы, которые ты отчаянно пытаешься оставить в прошлом, поначалу казались мне неоригинальными и примитивными. Однако между вами, я смотрю, все куда сложнее. Любовь можно извратить на корню.

То есть формально я на девяносто девять процентов был прав, во всех отношениях. Особенно насчет природы этого твоего характера жертвы. Однако я слегка ошибся и теперь пишу о том, как мне жаль.

Вряд ли ты когда-то хоть о чем-то искренне сожалел.

Неправда. Мне жаль, что я убил Парису.

Жаль, что купился на ее уловку и дал ей заставить убить ее?

Есть такое, но я не о том, мне правда жаль. С другой стороны, если совсем честно, не я ее убил. Она сама сделала выбор, без моего влияния.

Никакой разницы.

Точная формулировка в некотором роде важна. К нашему разговору она очень даже применима. Просто знай: я не убеждал Парису покончить с собой. Всего лишь… отделил от нее причины не поступать так.

Снова юлишь. К тому же криво.

Ну и ладно, короче, мне жаль. Мне ее не хватает, только не говори никому.

* * *

А что? Париса мне нравится. Она прикольная.

Она натуральный садист.

Ой, да ладно, Тристан. Не прикидывайся, будто ТЕБЯ это не заводит.

Среда, 1 сентября

Новости слышал?

Смотрю, ты еще жив. Паразит.

ССЫЛКА: ИДЕН УЭССЕКС ВСТРЕТИЛА ЛЮБОВЬ ПРИ ДАТСКОМ ДВОРЕ.

И что, мне теперь… ревновать?

Да нет, конечно. Я же знаю, тот парень для тебя низковат.

Зачем было это показывать? Иден не стала бы сохнуть по мне.

Неожиданный поворот, тебе так не кажется? Где ты, а где аристократы…

Если только дело не в классовой солидарности. Тогда – эгей, я открыт для предложений.

Пошел ты в…

Ну да, ну да и далее по списку.

Прогрессивизм Иден – это игра на публику. Очевидно же, раз она пытается укокошить меня теперь, когда я больше не вгоняю в краску дядю Луиса за ужином.

Она пытается тебя убить? Ох, Иден, где же твое достоинство? Одержимость тебя не красит.

Сказал тот, кто упорно шлет мне сообщения.

С чего ты взял, будто она на тебя покушается? То есть я-то знал, конечно, но тебе откуда известно?

Спросил у Общества, кто стоит за покушениями. Замешаны деньги Уэссексов, что неудивительно.

По-твоему, это прямо указывает на Иден?

Почти наверняка.

Ты что, нарочно подбираешь себе партнеров со склонностью к убийствам? Или это так, приятный бонус? Хотя ладно, забей, я слышал, что ты теперь с Роудс. Она, конечно, НЕ убийца, но… думаю, я свою мысль донес.

Суббота, 10 сентября

Только не говори, что тебя это запарило. Я предупреждал, что без бомбы не обойдется.

На двух стульях не усидишь, Тристан. Роудс либо святая и остается в ловушке прошлого, либо возвращается, и тогда она такая же, к хуям, пропащая, как и все мы.

Хочешь сказать, будто между тобой и Роудс нет разницы? Серьезно?

Смотрите, кто пришел! Как я рад тебя видеть. Надо думать, романтических планов на сегодня не было?

Воскресенье, 11 сентября

А она знает, что ты все еще думаешь обо мне?

Да. Она в курсе, что я пока еще не выбрал оружие.

Атомную бомбу не предлагала?

22:10

ДА ЛАДНО, БРОСЬ, ПРИКОЛЬНО ЖЕ!

Среда, 21 сентября

У Вароны есть теория, что ты используешь Рэйну для влияния на людей через телеэфир.

Простите, это кто?

15:45

Мне дозволено шутить, Кейн. И, на секундочку, это не я использую Рэйну, а она – меня.

18:15

Ха, так я и поверил.

20:21

Стану я тебе лгать.

* * *

Ладно, стал бы я лгать тебе конкретно об этом? Мне нет дела до мирового господства. Это Рэйна у нас с комплексом бога.

И ты вот так просто соглашаешься с тем, чего она хочет?

Мои личные желания мелки и невыполнимы. В некотором смысле я восхищаюсь Рэйной.

В одном (1) смысле?

Она все равно проиграет. Это не зависит от того, буду я ей помогать или нет, просто у меня нет срочных дел.

Есть, конечно, вопрос твоей смерти, но с ним я не тороплюсь.

Ты хоть в кого-нибудь веришь?

Слышу цинизм, Тристан, но говоря о том, что ты во всем неправ, я с тобой предельно честен. Я верю в Рэйну, верю в тебя. Я даже в Роудс верю, по-своему, по-глупому, иначе не дал бы тебе инфы для того, чтобы ее вернуть. Но вера во что-то не меняет нас самих. Сколько раз ни прогоняй симуляцию, шансы все те же.

Ты говорил, что у Роудс нет ни шанса обрести полную силу, и ты ошибся.

Нет, так говорила БИБЛИОТЕКА, Тристан, а у нее, если честно, сознание машины.

Что это значит?

Библиотека «жива» ровно настолько, насколько «жив» искусственный интеллект. Архивы нас отслеживают. Возможно, она способна примитивно мыслить, но информацию о мире она черпает из сведений, которыми мы ее снабжаем.

И?

Эта информация несовершенна, но не так, как человечество. В природе то, что не вписывается в схему, отмирает. Эволюция – код, определяющий, что жизненный цикл любого вида – это вопрос распознавания образов. Однако люди не дают другим людям умирать, даже когда это следовало бы сделать, даже когда для сохранения жизни требуется неоправданно много ресурсов. Или же, напротив, они друг друга истребляют – противореча кодам выживания, и все из-за чего-то совершенно незначительного вроде цвета кожи или того, к чему там взывают на небе. Будет ли человек жить или умрет, определяется чуть ли не произвольно.

У меня есть теория.

Да ну? Удиви меня.

Ты несешь какую-то ерунду, маскируя то, что сам в свою хренотень не врубаешься.

О, Тристан, мы оба не понимаем, что несем, только зря время тратим. Ладно, я что сказать-то хочу: конечно же, архивы могут ошибаться. Конечно же, есть один шанс на миллион, что тебе все же удастся меня убить или что Роудс сотворит нечто впечатляющее собственными силами.

Где-то есть по меньшей мере одна вселенная, в которой Атлас Блэйкли совершил-таки убийство и спас четыре жизни. Собственно, для того он ее и ищет.

Но так ли это важно?

А что вообще важно?

Вот, видишь, ты ухватил суть.

Ну ты и мразь.

2:37

Как думаешь, библиотека видит сны?

Что, не спится, Кейн?

4:13

Не знаю.

Ты вроде раньше так не отвечал.

О, твои воспоминания обо мне омрачаются всякими глупостями вроде того, что я убийца или что там еще не дает тебе покоя. Разумеется, есть то, чего я не знаю.

Больше всего мне не дает покоя мысль, что ты слишком заносчив и недееспособен.

Вообще-то, заносчив именно настолько, чтобы БЫТЬ дееспособным.

Я порой забываю, что ты в семье самый младший, но стоит вспомнить, и все становится куда очевиднее.

О, только не надо сравнивать меня с Беллой. Какая грубость.

Я не шучу, когда предупреждаю, чтобы ты, сука, держался подальше от моих сестер.

Нетушки <3

7:44

Господи боже. Я же шучу. Что я, по-твоему, им сделаю? Это же ДЕТИ, Тристан. МЛАДЕНЦЫ.

Рад, что ты заметил.

А вообще, знаешь, любопытно видеть тебя их глазами. Прикинь, они почти уверены, будто ты их бросил.

Пятница, 30 сентября

7:53

Было бы странно, если бы они считали иначе. Я давно ушел. Они тогда буквально были детьми.

То есть ты знал, кто твой папаша, и все равно ушел от них?

3:21

Тристан, я тебя заманиваю. Это наш язык любви. А правда в том, что тебе не нужно корить себя. Ну серьезно, брось, не надо казниться.

С какой стати? Ты знал, что им ничего грозит. С ними отец обращается не так, как с тобой. К тому же у них по-прежнему есть мать. Я и представить не мог, ты такого себе напридумывал, а теперь таскаешь это в себе… Все с ними хорошо, Тристан. Уж точно получше, чем с тобой.

Тогда какого хрена ты вообще об этом заговорил?

А чего ты хотел, Тристан, я садист!

Ну и повторюсь: не надо корить себя за то, что ты ушел от пагубной для тебя ситуации.

Чего в ней пагубного?

Тристан. Я переживал твои чувства, так что не пытайся меня запутать.

Суббота, 1 октября

15:12

Похоже, я совершил ошибку.

Возможно. А то и не одну. Но опять же, кто из нас не ошибался?

Что бы ты отменил, если бы мог?

В смысле, в какой мир мультивселенной я бы ушел?

Если тебе угоден этот мысленный эксперимент, валяй.

Я не верю в мультивселенную.

Даже если я могу доказать ее существование?

Ладно, я верю в ее теоретическую возможность, но в саму мультивселенную НЕТ. Своих ошибок нам не отменить. Мы лишь продолжаем совершать их снова и снова, но так, чтобы они были интереснее прежних.

Не ломайся, скажи, какое событие ты бы хотел изменить?

Я, кажется, знаю, какого ответа ты ждешь, но все равно считаю вопрос бессмысленным.

Ну, и какого же ответа я жду?

О, ну не знаю. Я повлиял на твой выбор напитка? Убил Парису? Сейчас-то какая разница…

Думай, думай.

А, ну да, я и забыл, что вы с Роудс создаете собственные вселенные.

Все не смиришься, что я предпочел тебе ее? Да я просто тебя не предпочел, это слепому видно. И потом, если честно, я себе не враг.

Правда?

Так что там за ошибка?

Вторник, 11 октября

1:15

А если бы я провел эксперимент Атласа?

Это как выстрел по Луне. Даже если промажешь, попадешь куда-нибудь между звезд.

Сука, мать твою, ненавижу.

Кто бы сомневался!!! Ржунимагу, взаимно.

Отвечай на вопрос.

С каких пор тебе интересно мое мнение? Тебя послушать, так мне скоро крышка.

Мы оба знаем, что ты не упустишь случая удариться в поэтику о том, как я ошибся, а ты прав, как человечество ужасно, и вообще мы смотрим очередной эпизод сериала о грядущем конце вселенной.

Человечество не ужасно, оно просто не стоит того, чтобы его исправлять. Кстати, у меня это уже второй подобный разговор за день, и наш – точно такой же бессмысленный. А в чем вопрос?

Отлистай переписку вверх, дебил.

А, точно, проводить эксперимент или нет… Мне по фигу, Тристан, все это так утомительно.

Ух ты.

Ты собираешься провести эксперимент! Я это знаю! Ты знаешь! Атлас Блэйкли знает! Роудс тоже! И, что куда уместнее, знает Ее Божественность, потому что Варона прислал еще одно голосовое сообщение в попытке уговорить ее присоединиться к веселью. Так что, думаю, ТЫ и сам понимаешь, насколько глупо это моральное словоблудие.

Почему это мораль глупа? Просто она – единственное основание общества, плюс-минус разные врожденные человеческие добродетели, на которые мы, в принципе, не можем забить и чего тебе не понять.

Ой, рассердился. Как это мило.

Ты прав, я конченый мазохист. Что со мной не так? Зачем я здесь?

Интрига!!! Обожаю!! Жду не дождусь, какую смерть ты мне приготовишь.

В общем, я знаю, как ты себя успокаиваешь: что эксперимент сам по себе не зло, – и ты прав.

То есть стоит провести его.

Ты собираешься его провести, это чрезвычайно обоснованно, однако лично я думаю, что НЕ СТОИТ. А как считает Париса?

Ее забыл спросить.

А ты поинтересуйся ее мнением. Если она считает, что провести эксперимент стоит, то тебе совершенно точно не стоит им заниматься, а если она считает опыт ужасной затеей, то она права.

Похоже, ты сам не заметил, как выдал свою позицию по этому вопросу, Сократ.

О, я на 100500 % уверен, что проводить эксперимент нельзя. Но ты ведь его проведешь! Зря тратишь мой международный трафик.

Как там твой план по мировому господству?

Потеряет смысл, едва ты откроешь новую ветку мультивселенной, но ты это скажи Богине. Она тебя просто не услышит, так что еду я в Америки.

Далась тебе американская политика…

Почему кофе вместо чая? Почему небо голубое?

Поскорее бы убить тебя.

Оружие выбрал? Или тупо перенесешься в мир, где я не рождался? Уверен, где-то под диванными подушками мультивселенной парочка таких завалялась.

Почему ты думаешь, что мне не стоит этого делать?

Позволь перечислить доводы.

* * *

Это была поэтическая метафора. Не собираюсь я все доводы перечислять, на это дня не хватит.

А ты куда-то торопишься?

Подловил. Главная причина в том, что ты – всегда оружие в чьих-то руках. Ты оружие Атласа Блэйкли. Своего папаши. Иден Уэссекс. Парисы… список длинный. И главная причина, по которой ты так отчаянно хочешь любить Роудс, в том, что тебе кажется, будто она тебя никогда не использует.

Тогда как ты можешь винить меня в том, что я выбрал не тебя, а кого-то другого?

Тристан, этот спор меня порядком утомил, может, отложим его на время? Припомнишь как-нибудь потом, когда будешь душить меня – или что ты еще уготовил. Было бы просто сбросить меня со скалы. Надежный (если Рэйна правда надежна) источник сообщает, что меня невероятно легко заманить в ловушку.

Ты владеешь магией. Падение переживешь так или иначе.

Ух, аж мурашки по коже!!! Давай, говори мне про убийства, ты, хитрец.

А знаешь, в чем настоящая ирония?

Просвети. Сгораю от нетерпения. Х

Ты не убьешь меня, Каллум. Не сможешь. Придет день, и я убью тебя, а ты лишь обомлеешь. Несмотря на все свое могущество, ты ни на что не способен.

Прикинь, Варона тебя раскусил. Ты используешь техномантские передатчики, чтобы влиять на живую толпу. Вмешиваешься в выборы в масштабах целой страны, но влияешь не на одного кандидата даже, а сразу на всех. Ты намерен перевернуть систему правительства, и все же ПОЧЕМУ-ТО боишься выяснить наверняка, что вселенная чуть больше, чем ты себе представлял.

Боишься разочарования. Боишься, что тебя затмят, боишься ошибки. И еще тебя приводит в ужас мысль о мире без меня, ведь, как только меня не станет, ты окажешься один.

Спустил пар, Кейн? Среди твоих мыслей правда есть толковые.

Что, и возразить-то нечего?

А чего ты ждал? Разумеется, вселенная больше меня. Я в масштабах вселенной решений не принимаю.

Зато принимает Рэйна.

Уж она-то да, принимает, и я им подчиняюсь, ведь на каждое действие всегда найдется равное чего-то там… Оно вернется и даст ей по роже. Во вселенной действует принцип равновесия, да и закон бумеранга не отменяли, это единственное, что мне понятно.

Но вот чего ТЫ желаешь услышать? Этого я искренне не понимаю.

Можешь повлиять на мое следующее сообщение?

А что, чувствуешь на себе влияние? Нет, ты прав, давай не будем прыгать в кроличью нору. Наверняка не отвечу, но испытываю сомнения. Это сеть Вароны и, как ни странно, было бы неспортивно в ней ковыряться. К тому же то, что у меня получается через ТВ, по сетке не выйдет. Мы с Рэйной уже пытались. Возможно, магическая инфраструктура слабее, а может, и сильнее. И, даже если мы вдруг выясним, все это неважно.

Верно, все неважно.

Точно! Ты понял!

А если я откажусь признавать это правдой?

Ну, а что такое смысл, Кейн? Что значит быть важным?

Иметь значение?

Да, значение, цель. Что если мир скажет тебе, будто ты и правда можешь со всем справиться? Счастливых миллиардеров не бывает. Мне ли не знать, ведь мой отец – один из них. Тех, кто называет себя счастливым, забывают через поколение, от силы два. А посему то, чего ты, Тристан, добиваешься, лично мне видится не только бессмысленным, но и невозможным.

Не в том ли смысл того, чтобы быть человеком? Хотеть чего-то стоить? Иметь цель?

Позволь кое-что спросить: вот добьешься ты цели, откроешь мультивселенную, а что потом?

В каком смысле?

Скажем, я не сотру тебя в порошок и не успею убить тебя первым, и ты проживешь еще… сколько? Где-то полвека? Скажем, отворишь ты портал в мультивселенную завтра или через недельку, или когда там твоя банда физиков решится на дело… Что тогда?

Отворю портал в мультивселенную.

Точно. Но полюбит ли тебя отец? Затоскуют ли по тебе сестры? Оставят ли архивы попытки тебя съесть? Получится ли у тебя забыть обо мне? Получишь ли ты наконец ответы на вопросы, которые так и рвутся с языка? Поймешь ли ты, зачем терпел всю эту боль, лишь бы сегодня оказаться тут, просто жить? Если сумеешь доказать, что для кого-то или чего-то конкретного что-то да значишь, то поверишь ли наконец в это сам?

Четверг, 13 октября

12:32

Нет.

Но я все равно это сделаю.

* * *

Особенность читального зала была в его скудном освещении; время тут не действовало, и часы пролетали как минуты или мгновения. Тристан взглянул на временную метку последнего сообщения и только тут осознал, что минула уже целая вечность. Приходили и уходили Нико с Гидеоном, но за весь вечер ни он, ни Либби с места даже не встали.

– С кем это ты все переписываешься? – зевая, пробормотала Либби. Она оторвалась от страниц с заметками, и Тристан вдруг увидел то, чего никак не ожидал, такое знакомое лицо прежней Либби, оставшейся то ли в прошлой, то ли в позапрошлой жизни. Он словно застиг мгновение из вымышленного воспоминания, попал во время и место, которых никогда не существовало или не существовало пока еще.

– Хм? Так, ни с кем. – Тристан отложил телефон и, не снимая очков, помассировал веки. Нужен был новый рецепт, а то на что ни взглянешь – все режет глаз. Чувство, что он, планируя нечто столь масштабное, неумолимо увядает, чахнет, было и странным, и вместе с тем понятным.

– Ты уверена, – медленно произнес он, – что мы обойдемся без Рэйны? – Либби скосила на него взгляд, и Тристан подчеркнуто добавил: – Чисто гипотетически.

– Гипотетически да, я уверена. Все равно я ей не больно-то доверяю. Особенно сейчас, когда она такое задумала. – Либби печально улыбнулась. – Если ставить на то, кто из нас попытается захватить мир, я бы точно Рэйну не выбрала.

– А я бы выбрал, – сказал Нико, резко и неожиданно опуская на стол стопку книг. – Кстати о гипотезах, – добавил он, – с меня их хватит. Будем реалистами, мы знаем, на что идем…

– Небольшое замечание: нет, не знаем, – перебил Гидеон, возвращая книги на полки раскрашенной комнаты.

– Точно, поправка: мы не знаем. Но ведь на то и эксперимент, – не сдавался Нико, падая в кресло рядом с Либби. – И если ты права насчет мести архивов, то пять месяцев из отпущенных шести уже миновали. Так что либо мы убьем кого-нибудь сегодня… Гидеона брать не станем, – добродушно оговорился Нико, и Гидеон коснулся полей воображаемой шляпы. – Либо проведем эксперимент. Не сработает так не сработает.

Либби моментально отодвинулась от него.

– Если не сработает, то мы всего лишь высвободим мощь солнца, – пробормотала она. – Ты прав, Варона, это ведь такой пустяк.

– Да ну тебя, мы все контролируем. – Он поманил к себе Гидеона, который стоял по ту сторону стола, как бы не решаясь войти в священное поле их нескончаемых гипотетических споров. – Присаживайся, Сэндмен, а то нервируешь всех.

Дисплей телефона засветился, когда пришло сообщение. Тристан открыл его под столом и всмотрелся в экран, готовый увидеть ответ на свое первое в жизни волеизъявление. «Я все равно это сделаю», – признался он Каллуму, а сейчас читал его ответ, и пульс у него зашкаливал: «Знаю. От всей души хочу пожелать тебе всемогущества».

Тристан поднял голову. Гидеон поспешил отвести взгляд. Тогда Тристан убрал телефон в карман, гадая, отчего так гулко колотится в груди сердце. Будто его застукали за чем-то неприличным.

Тристан уже знал, как поступит, когда настанет срок. Без ножа, без ствола, вообще без оружия. Оно ему не нужно. Разве смысл не в том, чтобы раскрыть в себе способность ломать, перестраивать? Вот он и разберет штуку в груди Каллума, которая гонит кровь по телу в мозг и которую язык не поворачивался назвать сердцем. Просто выключит ее, как будто кнопкой щелкнет. Это легко. Без сомнений, без суеты, без угрызений совести. Каллум, поди, еще посмеется, а то и спасибо скажет.

– Я думаю, – продолжал Нико, – что мы слишком усердно думаем над этим.

– Не может быть, – возразил Гидеон, приближаясь к сидевшему в кресле Тристану.

– Верно, – согласился тот, сообразив, что уже какое-то время молчит.

– Ладно. Значит, это Роудс думает лишком много. – Нико погладил Либби по голове, и она неуклюже отмахнулась. – Давайте, что ли, ну, прекратим.

– Выбей это на камне у моей могилы, – пробормотала Либби. – «Давайте, что ли, ну, прекратим».

– А у меня на надгробии пусть высекут «Скоро буду», – сказал Нико и щелкнул пальцами. – Гидеон, поручаю это тебе.

– Я в курсе, – ироничным тоном произнес Гидеон, подойдя слишком близко. Похоже, Либби была права и он что-то такое знал. Гидеон знал очень многое, оставаясь нейтральным, однако это было самое страшное. Мысль о том, что он все видит и даже не пытается вмешаться, выбивала почву из-под ног, лишала равновесия.

– Надо все провернуть поскорее, – сказал Нико. – Прямо завтра.

– Даже если бы я с тобой согласилась, нам нужен отдых, – ответила Либби. – Еда.

– И Далтон, – напомнил Тристан.

– Смысл в намерении, – возразил Нико. – Если, скажем, получится убедить Далтона через Парису или, там, я не знаю, Тристан как-то его завлечет…

– Верно, – ответил Тристан, заметив, как неуютно поерзала в кресле Либби. – Это прям вариант.

– …то завтра мы кутим, отсыпаемся двое суток, а потом создаем, к херам, новый мир. – Нико пронзил кулаком воздух, что в это время суток – ночью – показалось Тристану жутко неуместным. – Принцип стрелы. Нам надо решиться. – Он обвел остальных умоляющим взглядом. – Взяться и сделать.

Либби отодвинула книгу и посмотрела Тристану в глаза:

– Будь добр, повтори ему, а то у меня уже сил нет.

Гидеон так и стоял у Тристана над душой. Что он видел? Или что ему виделось?

«Ты мне доверяешь?» – спрашивала Либби. Как далеко придется зайти ради нее?

– Мистер Кейн, это снова Форд, прошу простить за беспокойство, но доктор Блэйкли с вами еще не связывался? Мы так и не получили отчета о новом архивариусе. Совет попечителей пока отложил решение о вотуме недоверия, но это лишь вопрос…

Телефон оттягивал карман. Тристан подумал, не написать ли Каллуму, так, внести толику нелепости, ослабить гнетущее чувство в груди, которому там совершенно не место, ведь тревожиться нет смысла. Это пережиток прошлого, когда еще страхи изводили его.

Тристан напишет: «Вдруг ничего не выйдет?» – на что Каллум наверняка ответит: «О, милый, а вдруг ты полетишь?»

– Гипотетически, – сказал Тристан, – я бы согласился с Вароной.

Либо этот мир не совсем прост, либо в нем ничего нет, и тогда Либби перестанет так смотреть на Тристана, а боль наконец-то, наконец-то пройдет.

Нико с грохотом хватил рукой по столу.

– Бум, – аки блажной или пророк сказал он. – Есть, решено.

Рэйна

Рэйна на ходу листала новостную ленту на телефоне. От нагретой мостовой зловеще поднималось марево, люди в толпе сновали туда и сюда. Конец октября в Париже выдался душный и людный из-за того, что лето вздумало задержаться в гостях, видимо, до тех пор, пока его все же не потеснят листопад и все оттенки красного с желтым. Поток туристов, казалось, никогда не иссякнет: эти не спеша прогуливались по городу, наряду с местными, одетыми обескураживающе в духе Парисы. К слову, Каллум воплощал собой чистое зло: он не сгорел только потому, что рубашка на нем сияла отраженным светом. Он и сам лучился бы непростительным благодушием, однако расслабиться ему не давала переписка с бывшим. Видимо, решались какие-то крупные (тупые) вопросы.

У Рэйны на экране тоже высветилось сообщение: «Почти закончили предварительные исследования. В общем, просто держу тебя в курсе!» Дальше смайлик в праздничном колпачке, красная мигалка и: «ОЧЕНЬ жаль, что ты так и не приняла хулиард моих извинений. Но все равно лю тя чмок зайку».

– Боже, – произнес Каллум, приспутив очки и заглядывая Рэйне через плечо. – Ты еще не внесла его номер в черный список? Ну так выбрось телефон на фиг…

– Кто бы говорил. – Для полного счастья она подняла на него злобный взгляд. – Я так понимаю, Тристан уже рассказал тебе о прогрессе в зловещем заговоре?

– Ты даже говоришь как Варона. Очень мило. – В слепящих бликами стеклах очков Рэйна увидела свое сердитое отражение. Но тут Каллум кивнул на экран ее телефона: уведомление о сообщении пропало, осталось окошко браузера с новостями. – Что ищешь?

– Новых кандидатов. – Рэйна показала на статью в техасской газете о молодой женщине-политике, набирающей популярность будущей конгрессвумен. – Можно проверить ее. Или переключиться на ее оппонентов, если так проще. – К тому времени, ориентируясь на объемы силы, которые через нее поглощал Каллум, Рэйна поняла, что намного легче заставить толпу ненавидеть кого-то, чем перенаправить ее внимание или остудить пыл.

Каллум в ответ скорчил рожу и изящно обошел группу туристов, которые остановились сделать селфи.

– Нет. Не люблю Техас.

– Почему? Там же не все фанатики. – На прошлой неделе они заскочили в техасский сенат и сорвали там акт, который, как выяснила Рэйна, был частью призыва к действию в соцсетях. Сенатор от штата, продвигавший законопроект, передумал (разумеется, благодаря Рэйне и Каллуму), но процессу это не сильно помешало. Еще один конгрессмен просто-напросто подключил лидера другой партии, и, по итогу, даже перемена мнения общественности не принесла результата. Рэйна не учла специфики политической жизни Америки (в которой не разбиралась), хотя ее мотивировало доминирование американских политиков. Каллум все объяснял трудностями перевода. Правительства, говорил он, как люди, тут необходимо четко владеть языком системной коррупции. В Соединенных Штатах, например, влияние складывалось из денег (ожидаемо) и географии (неожиданно, нелогично, бредово).

Суть в том, что, если даже законопроект не снискал любви у общественности, это никак не угрожает заинтересованным политикам. В конце концов пришлось Рэйне с Каллумом задержаться, предпринять еще пять дополнительных вбросов, окончательно смешать все карты и похоронить нежелательный акт. Каллум всячески показывал, как его это угнетает. Благодаря рудиментарному сочувствию Рэйна понимала: то, что Каллум берет у нее (или то, что берет природа с ее позволения), восстанавливается куда быстрее и проще, чем то, что излучает сам Каллум.

– Не обязательно будет как в прошлый раз, – бодро сказала она. После прошлого раза Каллум страдал и мучился, пытаясь, впрочем, это скрыть с помощью серии закидонов. Главным образом он докучал Кейнам, отцу и сыну. Рэйна почти поверила, ведь неповторимая несносность Каллума была сродни неукротимому и, честно говоря, волшебному дару. Вот только у него десять часов кряду шла носом кровь, чего Рэйна никогда не забудет.

Каллум как будто уловил эту озабоченность и взглянул на Рэйну с презрением. Точно такое лицо он делал всякий раз, когда им приходилось иметь дело с парижскими стоками.

– Мне плевать на техасских муравьев, – сказал он, поправляя воротник. – Они здоровые, зараза, и кусаются.

Это точно.

У светофора остановились, и Рэйна, пользуясь моментом, пролистала новости. Пролистала еще. Увидела что-то про выборы в Гонконге; надо будет заняться ими после Америки. Если, конечно, получится протянуть так долго. Близился конец якобы отпущенных Рэйне шести месяцев, хотя ей не верилось, что архивы останутся равнодушны и не зачтут ей усилия. Если уж кому и помирать первой, так это бесполезной Парисе. Военный удар? Вашу мать, она же вроде благополучно изменила оборонный бюджет… Видимо, война – дело бесконечное. Пока. Еще что-то про анонимность в интернете: нарушены медитские статуты о слежке. Вот суки. Надо добавить и это в список дел. Следом за статьей-списком под заголовком «Как помочь жертвам природных пожаров в Южной Калифорнии» шла статья «Почему замалчивают наводнение в Бангладеш?»

– Что это?

– Хм. – Подняв взгляд, Рэйна увидела, что Каллум читает заголовки с ее экрана.

– Вот. – Нахмурив светлые брови, он кончиком мизинца указал на фото. – Знакомое лицо.

Это была женщина средних лет и непримечательной внешности. Из Юго-Восточной Азии, не то с Филиппин, не то из Вьетнама. Однако заголовок был на английском: «Университетская лаборатория закрывает неоконченное расследование о нецелевом использовании бюджетных средств».

– Это?

Толпа двинулась дальше, и Каллум не глядя протянул руку, в которую Рэйна вложила свой телефон. Они остановились под навесом бара. Каллум прочел про себя абзац-другой, потом открыл новую вкладку поиска.

– Что-то любопытное в той лаборатории? – спросила Рэйна, гадая, что она такого могла пропустить.

– Нет, дело не в лабе. То есть, может, и в ней, но… – Каллум не договорил, увлеченно пролистывая список научных статей.

Рэйна выгнула шею и взглянула, что он вбил в строку поиска: «Доктор Х. Аранья».

– Первый раз о ней слышу.

– Я встретил ее в том году. Не совсем то есть. – На безупречном лице Каллума тревоги было заметно не больше обычного, но за ухом скатилась капелька пота, прямо за острую кромку воротника. – Она приходила на гала-прием. Болтала с Атласом. – Он тапнул по ссылке на ее страничку в Википедии, бегло просмотрел публикацию.

– И? Она может оказаться полезна?

– Хм? Нет, конечно, Мори, она под следствием по делу о мошенничестве. И, судя по всему, об измене тоже. – Каллум закрыл вкладку и вернул телефон Рэйне. – Упс, – добавил он, продолжая переходить улицу.

Рэйна догнала его.

– Упс? – недоуменно повторила она. – Что значит это твое «упс»?

Каллум не замедлил шага.

– У нас дело, Мори. Разве не ты говорила, что в календаре общественных дел Нотазая сегодняшнее мероприятие – единственное в этом месяце, которое связано с Форумом?

Всего-то семьсот раз, из которых шестьсот девяносто девять напоминали серенады под пустыми балконами. Вытаскивать Каллума из Лондона было все равно что дергать зуб – словно вдали от Тристана он терял смысл жизни. Рэйна своего добилась, лишь заверив Каллума, будто ошеломить Нотазая, припугнуть или поквитаться – это очень даже в его интересах, да и, возможно, будет забавно.

– О, как ты кстати вспомнил о Нотазае.

– Как тут не вспомнишь? Я его и не забывал. – Он взъелся, встревожился. Любопытно. Таким Рэйна видела его редко, но сразу же поняла, что в этом стоит покопаться.

– Что ты сделал с той женщиной? – заинтригованная, спросила она. – Только не говори, что ничего.

Каллум проворчал в ответ что-то неразборчивое.

– А?

– Я говорю, сколько ты еще будешь тянуть с ответом Вароне? – громче спросил он. – Я же вижу, ты начинаешь сдавать.

Ну уж нет, не отмажется.

– Если Париса спустит Далтона с поводка, что вряд ли, – сказала Рэйна, – то Варона проведет свой дурацкий эксперимент, потерпит неудачу, осознает, что без меня ему никак. Все, конец истории. Отвечай на вопрос.

– А, так ты все же любишь, когда перед тобой стелятся, – довольный, произнес Каллум. – Я всегда это знал.

– Кто она? – снова спросила Рэйна. – Если ее пригласили на гала-прием, то она, очевидно, шишка. Член Общества?

– Нет.

– Форума?

Каллум промолчал.

– Каллум, – зарычала Рэйна, и он резко остановился.

– Помнишь, я говорил, что у моей магии правил нет?

Удивленная, Рэйна чуть не налетела на пешехода.

– Что? – остановилась она.

– Моя магия. – Даже окутанный яркими иллюзионными чарами, Каллум выглядел не совсем обычно. Рэйна порылась в памяти, но так и не припомнила, что может означать это его выражение лица. – У нее нет… – Каллум помедлил, неосознанно нагнетая интригу; он был какой-то сам не свой. – Я не управляю исходом, – наконец произнес он. – Потяну там, подтолкну здесь, но куда все покатиться дальше, я предсказать не в силах.

– Постой. – Вина, вот что видела на его лице Рэйна. Как восхитительно. – Хочешь сказать, ты ее обработал?

– Похоже на то. – Он скривился и отвернулся. Присмотрелся к зданию, возле которого они встали. Оно ничем не отличалось от прочих построек вдоль проспекта. – Мы, кстати, на месте.

А их западня может и подождать минут пять.

– В каком смысле – похоже, что ты ее обработал? Разве ты не должен знать наверняка?

– Я был немножко не в себе, – вспылил он.

– Пьяный, что ли?

Каллум резко опустил на нее сердитый взгляд по-над очками.

– Ладно, да, я напился. А она пришла кончить Атласа, но потом передумала. Я чувствовал, как она сдается, и чуть подкрутил в ней ручку регулятора.

С этими словами Каллум отвернулся.

– Какой еще регулятор? – Рэйна вытаращилась на него.

– Неужто все надо разжевывать, Мори? Это ж, блядь, магия. Цель этой женщины, не знаю, ее… joie de vivre, – сардонически произнес Каллум. – Он гас, вот я его и включил заново.

Рэйна почувствовала укол ярости, осознав, к чему привел этот откровенно дурной поступок.

– Она из тех, кто за нами теперь гоняется?

– Разумеется, нет. – Каллум раздраженно указал на ее телефон. – Она под федеральным следствием. Если еще не в тюрьме, то вот-вот сядет.

– Это ты ее туда упрятал, – сообразила Рэйна. – Ты… толкнул ее на преступления?

– Нет, я заставил ее хотеть что-то делать, – уточнил Каллум. – Откуда же мне было знать, куда ее понесет? Я же не велел творить бардак, – угрюмо проворчал он. – Решение принадлежит ей и только ей.

Рэйна выгнула бровь.

– Как будто это тебя оправдывает. Ты натурально свел ее с ума.

– Я не сводил ее с ума. Она стала безрассудной и вела себя опрометчиво. Это же просто, не знаю, естественная черта ее личности, которая существовала и до моего вмешательства. Профессор была активисткой, – добавил Каллум. – Инфа об этом есть в открытом доступе.

– О чем ты тогда совсем не знал. – Рэйна не понимала, что с ней творится. В ней зрело какое-то пока еще безымянное чувство. Как трава сквозь трещину на асфальте, оно пробилось и теперь быстро росло.

– Ты что это, поучаешь меня? Сама при том же используешь мои силы. Уже несколько месяцев. А я ведь предупреждал, не все пойдет так, как ты хочешь…

– Давай уже войдем внутрь. – Рэйна чувствовала, как колотится сердце в ожидании пока еще смутных последствий.

Каллум, что бы он ни сотворил с профессором, был пьян. Действовал один и импульсивно. А вот у Рэйны имелась схема. Целое громадье планов. Она не бегала повсюду, распаляя людей и не думая, что те могут поджечь в результате.

Человек за стойкой в фойе произнес что-то по-французски, видимо, спрашивал документы, но быстро сник под взглядом Каллума, который даже не удосужился снять очков. Сердце Рэйны по-прежнему колотилось, уже не так быстро, но в горле все же пересохло. Она откашлялась и взглянула на Каллума – смотрела долго, даже не зная, что хочет увидеть, – однако тут приехал лифт, и они вошли в кабину.

– Я же говорил, – снова произнес Каллум, хотя и не так сердито.

Лифт с тихим жужжанием поднялся на нужный этаж и остановился со звоном.

Рэйна вздохнула.

– Ну да, – неохотно признала она. – Знаю.

Они едва не синхронно вышли из лифта и оказались в помещении с опенспейс-планировкой под прозрачными стеклянными панелями вместо крыши. На море пустых столов лежали резкие и четкие, как линии бумажных журавликов, тени.

– Здравствуйте, добро пожаловать во французское отделение Форума, – с мягким акцентом приветствовала их женщина за стойкой ресепшена. – Нотазай сейчас на встрече, но скоро вас примет.

Никто не должен был заметить их, не говоря уже о том, чтобы знать о цели визита. Рэйна встала как вкопанная и посмотрела на Каллума – ожидая подтверждения, что это его рук дело. Он посмотрел на нее в ответ и едва заметно качнул головой.

– Присаживайтесь, – гостеприимно предложила им женщина. – Я принесу кофе. Или вы предпочитаете чай?

– Нет. – Рэйна отвечала бы куда вежливей, если бы чувствовала, что женщина действует по собственной воле. Никто не должен был знать об их визите. Это напомнило работу Каллума, хотя они уже так давно работали в паре, что Рэйна сразу поверила: он не при делах.

– Что ж, тогда принесу лимонад, – сказала женщина, исчезая за дверью без таблички.

Рэйна снова обернулась к Каллуму, ища следы смятения в том, как он нахмурил брови.

– Она опасна?

– Она? Нет. Она на автопилоте. – Вот и Рэйна так подумала. – Насколько я могу судить, эта женщина даже не понимает, что бодрствует.

– А как же…

– Нотазай? Если он и представляет угрозу, то я бы сказал, что мы к ней хорошо подготовлены. – Каллум огляделся и присел в одно из кожаных кресел. – Нас просили подождать, вот давай и подождем.

– Ты уверен, что она не…

– Зачем портить сюрприз, Мори? – В голосе Каллума слышалось раздражение. Видимо, потому что он второй раз за день столкнулся с чем-то, чего не ожидал. – Просто сядь. Надо будет убить кого-нибудь – убьем. Просто еще один, сука, вторник. – Теперь его голос звучал глухо, совсем без иронии. Это был ответ ради ответа.

– Вообще-то понедельник, – опасливо напомнила Рэйна, чем заслужила сердитый взгляд. – Ладно. Аргумент принят.

Каллум достал из кармана телефон, чтобы проигнорировать ее или же подоставать Тристана, или просто отыскать ближайший суши-бар… кто его знает. Рэйна тоже достала мобильник и открыла вкладку с новостями.

«„Уэссекс“ приобретает новейшую компанию-подрывника[22] на рынке безрецептурных медпрепаратов».

«Форум одерживает сокрушительную победу в международном деле по иску о правах человека».

– Они и правда считают себя хорошими, – пробормотала она.

– Как и все, Мори, – буркнул Каллум. – Все считают себя хорошими.

Раздраженная, Рэйна решила забить на новости и наугад открыла приложение соцсети. У нее было ноль фолловеров, и сама она была подписана на десяток аккаунтов, главным образом новостных агентств, однако прямо сейчас увидела фото, которое ее ободрило. На нем пес и младенец лежали в обнимку, оба в одинаковых чепчиках. Снизу разместился дремлющий смайлик.

– Снова Бэ? – спросил Каллум.

Рэйна подняла голову и наткнулась на его взгляд.

– Чего?

– Ничего. – Каллум слабо улыбнулся.

Рэйна мысленно вздохнула. Как же он все-таки быстро забывал страх и тревогу, снова оказываясь на коне.

– Его зовут не Бэ, а Бэк.

– А, ну да, прости, что забыл.

Аккаунт принадлежал конгрессмену Чарли Бэк-Маэда, американскому политику, который шел на переизбрание. Он, молодой и любимый, обладал приятной внешностью и подвешенным языком. Его родители были иммигрантами скромного достатка. Этим он отличался от рядового продукта неоптизма вроде чиновника, которого потеснил в сенате. Дочери Бэк-Маэды, Норе было всего десять месяцев от роду, а собака-спасатель по кличке Моти сопровождала его повсюду в предвыборном турне. Благодаря обоим число подписчиков – включая Рэйну – насчитывало сотню тысяч.

– Щеночек и ребеночек. – Каллум с умилением взглянул на экран ее телефона. – Это он там на гитаре бренчит?

После трех фотографий шел ролик, на котором Бэк-Маэда играл на гитаре. Малышка Нора в наушниках сидела у него в сумке-кенгуру, лицом к зрителям.

– Есть ли на свете женщина, у которой от этого зрелища не лопнут яичники? – вслух подумал Каллум. – Твои не в счет.

– Не трогай мои яичники, будь так добр, – пробормотала Рэйна, листая страничку дальше.

– Втюрилась? – ликующе спросил Каллум. – Скажи правду.

– Я слежу за ним из политических соображений. Он в комитете по деньгам.

– По ассигнованиям, – поправил Каллум. – По деньгам у них все комитеты.

– Как скажешь. Это профессиональные тонкости.

– Он тебе нравится, – издевательски-насмешливым тоном произнес Каллум.

– Он может быть полезен.

– Одно другому не мешает.

Ладно, мысленно уступила Рэйна. Каллум был прав. Идеалистичные сторонники Бэк-Маэды легко поддавались редким проблескам надежды. Если уж на то пошло, то почти всех, кто смотрел его дебаты, можно было убедить и без помощи Каллума с Рэйной, однако лично к Бэк-Маэде она испытывала некоторую благосклонность. Возможно, потому что у него такая милая дочка… Или же потому, что взгляды Бэк-Маэды совпадали со взглядами Рэйны.

– Он твой избранный, – с сочувствием произнес Каллум.

– Прекрати.

– У всех богов есть фавориты, – напомнил Каллум. – Почему бы тебе не завести своего?

Рэйна тяжело вздохнула.

– Вот, снова ты дразнишься.

– Да, Мори, как всегда. Но разве я не прав?

Каллум угадал, у Рэйны и правда были фавориты. Бэк-Маэда добился всего сам, без помощи Рэйны или кого-то другого. А она вроде как не просила его принести в жертву первенца или соорудить ковчег.

– Что плохого в том, что я хочу ему подсобить?

– Ничего, разумеется.

Рэйна еще раз глянула на Каллума, ища признаки насмешки.

– Не надо сравнивать это с тем, как ты отрегулировал военного преступника, – предупредила она.

– Профессор не была военным преступником, пока я не вмешался, – напомнил Каллум.

Рэйна нахмурилась.

– Ты же понимаешь, что это не оправдание.

– Мои поступки ничем не оправдать. Ты и сама это знаешь.

В офисе царила тревожная тишина. Растений нет, заметила Рэйна, увидев круглый оттиск на ковролине, где когда-то, вероятно, стоял горшок. И убрали его совсем недавно – судя по следу из земляных комьев.

Рэйна снова оглядела офис и на этот раз заметила больше улик: декоративная лейка на стойке ресепшена, пустота на столах – там, где много солнечного света.

– Мы в опасности?

– Я ничего не ощущаю. – Каллум вытянул ноги и скрестил лодыжки.

– Его могли предупредить?

– Мори, ты не скрывала своих перемещений, но я сомневаюсь, что Нотазай предугадал наш приход. Расслабься уже, – посоветовал Каллум. – Не трать энергию. Вдруг еще пригодится.

Ладно. Верно. Рэйна со вздохом откинулась на спинку кресла.

– Пожалуй, стоит брать с собой небольшой суккулент.

– Разве они тебя не раздражают?

– Меня раздражаешь ты.

В кармане у Каллума завибрировал телефон. Он достал мобильник, глянул на экран и снова убрал. Рэйна знала, кто это, так как общался Каллум с одним человеком.

– Отвечать не станешь? – спросила Рэйна.

– Позже. – Он взглянул на нее. – А ты?

Наверное, он имел в виду Нико с его экспериментом. Или Парису и… просто общение с ней. В последнее время, вот уже несколько месяцев, весточек от нее не приходило.

И все-таки Рэйна продолжала задаваться одним и тем же вопросом.

– Я? Да когда мне.

– Это не ответ.

Верно, не ответ.

– А я не обязана отвечать.

– Но ведь я сегодня был очень открыт, разве нет?

Рэйна развернулась к нему и как бы между прочим поинтересовалась:

– Зачем она приходила убить Атласа? Та доктор, военный преступник.

– Она профессор, а он – глава тайного общества, стерегущего пресловутую магическую библиотеку, так что… – Каллум мельком взглянул на Рэйну. – Этим всем сказано, Мори.

Она нахмурилась.

– Что бы ей дало его убийство?

– Я не обязан отвечать. – Каллум рассмеялся под ее сердитым взглядом. – Не знаю, – уступил он потом. – Ничего, наверное. Мне показалось, у нее к нему личное дело.

– В каком смысле?

Каллум промолчал. Рэйна уже собиралась ткнуть его, растормошить как какую-нибудь упрямую скотину, но тут открылась дверь без таблички, и Рэйна вздрогнула.

– Мисс Мори? Мистер Нова? – сказала женщина, держа в руках по стакану шипучего лимонада. Их имен она тоже знать не могла. Рэйна с Каллумом закрыли себя слоями иллюзий, ведь проникнуть требовалось в настоящий серпентарий, однако теперь стало ясно, что в их идеальные планы кто-то вмешался. Предложение освежиться стало особенно коварным и демонстративным штрихом, ведь еще никто из киллеров не предлагал лимонад. – Прошу сюда.

Рэйна посмотрела на Каллума, как бы спрашивая, стоит ли беспокоиться. Тот встал и, пожав плечами, принял стакан. Потом жестом пригласил Рэйну идти первой.

– Нет, – прошипела она, подчеркнуто отказываясь от лимонада, поскольку ни в стане врага, ни в царстве мертвых практичные люди не едят и не пьют.

– Ладно. – Каллум зашагал вперед, следом за секретаршей, шпильки которой цокали по мраморному полу. – Если впереди мины, я закричу. Это будет условный сигнал.

– Заткнись. – Секретарша как будто не слышала их полемики. Проводила их сперва по коридору в конце светлого и просторного офиса, затем свернула влево и остановилась у приоткрытой двери кабинета.

Оставаясь снаружи, жестом пригласила войти Каллума и Рэйну.

– Нотазай ждет, – сообщила она с улыбкой, а потом, унося лимонад Рэйны, вернулась тем же путем, что и пришла.

Стоило ей скрыться за поворотом, Каллум приоткрыл дверь шире. За ней был кабинет: стеклянные панели, много света, изящная кожаная мебель и стол.

– О, – произнес Каллум, остановившись так резко, что Рэйна чуть не врезалась ему в спину.

– Вот уж правда «о», – произнес сидевший за столом, и Рэйна в голос застонала.

– Ты. – Их встретил совсем не тот, кто однажды пытался переманить в Форум Рэйну.

Это была женщина.

Конкретная женщина.

– Сюрприз, – сказала Париса Камали, закидывая на стол ножки в золотистых туфлях на шпильках и скрещивая лодыжки. Ее отброшенные назад волосы ободком держали солнечные очки, удивительно схожие с теми, которые висели на кармане у Каллума, а платье, бледно-синего, почти серого оттенка, было как всегда безупречно.

Она нисколько не изменилась, а Рэйна не могла определиться, отчего так гулко стучит в груди сердце. От запоздалого испуга? От возродившегося омерзения?

– Где Нотазай? – прорычала Рэйна. Каллум же поставил стакан на стол и выдвинул стул, присел. Рэйна осталась стоять. В ее планы не входило рассиживаться тут и прохлаждаться: она забыла об отдыхе месяцы назад и сейчас не думала ему предаваться, хотя с трудом могла представить себе место безопаснее, чем рядом с Парисой Камали. Париса Камали вообще будто не нервничала и не боялась ничего, кроме самой Рэйны, которая однажды пырнула ее ножом в похожей на сон симуляции. Тем не менее пульс отказывался униматься.

– Ох, мать твою, сядь уже, – велела Париса, глядя на Рэйну.

Она и забыла, как прекрасна Париса. Осознание этого было похоже на удар.

– Иди на хер, – ответила Рэйна.

– Дамы, я вас умоляю… – вмешался было Каллум.

– Пошел на хер, – хором перебили Рэйна с Парисой, чем явно восхитили его.

– Работает безотказно, – хихикнул он себе под нос, заслужив этим злобные взгляды.

– Сядь, – повторила Париса.

Рэйна, к собственному большому неудовольствию, села.

– Где он?

– Нотазай? Убрался отсюда пару часов назад, сразу как мы с ним переговорили. Pâté[23]? – предложила Париса, подвигая им тарелку. Каллум подался вперед с намерением угоститься, но Рэйна демонстративно не обратила на паштет внимания.

– Ты что, правда просто так держала нас в вестибюле? – прорычала она.

– Нет, – уточнила Париса. – Я держала вас по одной важной причине, а именно ради собственного развлечения.

– Не пикируйся с ней, Париса, а то еще сложнее будет убеждать, – предостерег Каллум, слизывая капельку паштета с большого пальца.

– Иди в задницу, – снова осадила его Париса с жаром толкая в его сторону тарелку с картошкой фри. – В общем, надо бы тебе извлечь из этого урок. Твои действия невероятно просто предсказать, а следить за тобой и того легче. – Она сосредоточила внимание на Рэйне. – Что ты, кстати, думала здесь учинить?

– Он покушается на нас, – в лоб заявила Рэйна. – Думала попросить его… – Тут Каллум захихикал, и Рэйна устремила на него сердитый взгляд, – …завязать с этим.

– А-а. Ну что ж, больше тебе о Нотазае волноваться не стоит, – пожала плечами Париса. – Есть у меня ощущение, что он последовал на свет в конце тоннеля.

Так Париса вместо Рэйны устранила угрозу? Рэйна испытала нелепое сожаление, что не успела убить тех, кого подослали к Парисе. Или, возможно, ее саму. Баланс сил снова нарушился, потонув в жажде крови. Что теперь, упасть Парисе в ножки из благодарности? Прикинув, как посильнее разозлить ее, Рэйна решил вообще не реагировать. Итак, Париса нашла время встретиться с ними здесь. Это могло значить только одно: ей что-то нужно.

Но чего бы она ни хотела, ей этого не видать.

– Ладно. Наслаждайся. – Рэйна встала. – Мы уходим.

К несчастью, Каллум ее примеру не последовал. Только взял с тарелки пригоршню картошки и присмотрелся к ней.

– У тебя, чисто случайно, не будет?..

– Подавись. – Париса подвинула ему соусницу с айоли. – Сядь, Рэйна.

– Чего бы ты ни хотела, мне это неинтересно, – ответила она.

– Какая наглая ложь. Тебя распирает от любопытства, ты едва соображаешь. Сядь. – Париса невыразительно посмотрела Рэйне в глаза. – Мне нужно поговорить с тобой о Роудс.

– Про меня забыла, это оскорбительно, – лениво жуя, подал голос Каллум.

– Твою позицию я и так знаю. Нужно ее убить, – недрогнувшим голосом продолжила Париса, обращаясь к Рэйне. – Мне самой не по душе, но иначе нельзя.

– О, ну ладно, – сказал Каллум, тогда как Рэйна позволила себе на миг смутиться.

– Что, прости? – переспросила потом она и не заметила, как села. – Я-то думала, речь о чем-то другом.

Прочитав сообщения Парисы – те, на которые не соизволила ответить, о которых потом не думала, а точнее, не раздумывала, – Рэйна предположила, будто игра Парисы завязана на эксперименте, исследованиях Далтона, «зловещем заговоре», как его окрестил Нико. Опыте, связанном с космической инфляцией, созданием новых миров, искрой жизни, которую однажды Рэйна зажгла. Рэйна сперва, по глупости, решила, что это Атлас пытается до нее добраться, признав наконец природу своих амбиций, ведь он столь щепетильно выбрал для этого именно Рэйну, и она готовилась сказать «нет». Хотя временами, дав волю фантазии, мысленно позволяла себя раболепно умаслить, чтобы потом – возможно – все равно отказать.

Зато теперь, зная, что это Париса, Рэйна исключила даже фантазии. Создавать новые миры для того, кто так откровенно плюет на все богатство и многообразие собственного, – это немудро и безответственно. Париса не приняла предложение Общества, не стала спасать этот мир или хотя бы пытаться улучшить его; как и Каллум, она не верила в это. Просто в отличие от того же Каллума Париса имела мотивацию, была компетентна и зла.

Черта с два она станет добиваться чего-то, кроме собственной тирании.

– Сказала та, которая вовсю манипулирует выборами, – заметила Париса.

– У меня свои причины, – проворчала Рэйна.

– Вот и у меня тоже. – Париса еще какое-то время пристально смотрела на нее. – Послушай, я передумала, – сказала она якобы искренне, но вот беда: искренность Париса позволяла себе лишь с прицелом на выгоду. – Этот эксперимент – дурная затея. Да и потом, у нас есть более срочные дела.

– У нас? – Рэйна ушам своим не поверила.

– Атлас еще не пытался связаться с тобой? – спросила Париса, садясь прямо и кладя подбородок на сплетенные пальцы.

Париса уже знала ответ, и за это Рэйна возненавидела ее с новой силой. Париса еще и устроилась за столом босса, как будто она тут главная, как будто лишь ее мнение имеет вес и у нее одной есть право на голоса.

– С какой стати Атласу со мной связываться? Наше время в архивах вышло. У меня свои планы, в которых ему нет места. А если ты пытаешься убедить меня не участвовать в зловещем заговоре, – черт побери, Нико, – то можешь не волноваться. Возьмется Роудс за дело или нет, ей все равно не хватает инструментов. Без меня ей никуда и без Далтона тоже. Атласу меня ни за что не убедить. И ты не станешь слушать остальных, не дашь Далтону работать на Роудс. Оставишь его себе. Если я права, то ситуация патовая, – заключила Рэйна, – поэтому эксперимент заранее обречен.

– Итак, твой ответ «нет», и это меня тревожит, – вслух поразмыслила Париса, оборачиваясь к Каллуму. – Тебе так не кажется?

Тот молча пожал плечами в знак согласия:

– У меня были подозрения, что к этому времени Атлас угостит нас новой порцией философского позерства, однако Рэйна справляется сама. Так что, видимо, нет.

Снова-здорово. Каллум и раньше предупреждал, что Атлас попытается склонить ее на свою сторону – попросит стать его послушным оружием, каким все видели Рэйну, которое мало что делает по собственной воле, если только кто-то (обычно писклявые растения) ничего не потребует, – однако к этому времени она утратила всякую надежду увидеть его. Предложение Парисы, как и Нотазая, если так подумать, ничем не отличалось.

Возможно, они ошибочно полагали, будто Рэйна в конце концов сдастся, но она держалась. Она бы не сдалась. Она даже с Каллумом Новой объединилась, лишь чтобы не допустить исполнения уготованной ей роковой судьбы.

Нико она простит, когда момент будет подходящий; когда от мысли, что год прошел без него, будет не так больно. Она недооценила дружбу с ним, однако разочарование в конце концов перестанет волновать и пройдет. Зато Рэйна сполна получила все, чего наобещал Атлас, заглянув однажды к ней в кофейню. А уж если он счел ее недостойной того, чтобы посвятить в свои планы, то и она ради него своих пересматривать не станет. Может, она и не вольна была распоряжаться своими же силами, зато предоставлять их соратникам могла в любой момент, по желанию.

Атлас дал все, что ей было нужно. Так зачем и дальше быть его избранной?

– Выгода от успеха или падения Рэйны – вопрос риторический, оставим его на другой раз. Сейчас у нас проблема очень даже реальная. Я говорила с Роудс, – продолжила Париса, снова обратив внимание на нее. – Она вернулась.

– Знаю, – невольно бросила Рэйна.

– Она не та, что прежде, – сказала Париса и, подумав, добавила: – Или она та же, что прежде, просто раньше это не вызывало вопросов. В определенном свете моральная закоснелость может показаться достоинством. Однако сейчас она сулит большие трудности.

– Что заставило тебя передумать? – видимо, довольный таким поворотом, поинтересовался Каллум. – Это ведь ты изменила принципам, спасая своего агнца, когда еще требовалось кого-то убить. Если бы не ты, она бы уже была мертва.

Это вряд ли, даже Рэйна так думала. Видимо, поэтому Париса, отвечая, не отвела от нее взгляда.

– Может, Роудс и заставила. Может, заставил тот факт, что ты все еще жив и приносишь пользу обществу. Правда ли это важно? Я сложная натура, Каллум, так бывает. Я способна передумать, когда обстоятельства меняются, а вот Роудс – нет. – Париса элегантно взяла с тарелки картошечку. – Ей известно нечто такое, зловещее, и даже Варона сознает, что кто-то должен умереть, – тихо произнесла она, будто напоминая Рэйне. – Либо это будет кто-то из нас, либо кто-то из них.

– Нет никаких нас, – ответила Рэйна, и Каллум одновременно с ней сказал:

– Я подумывал убить Тристана. Ну, знаешь, забавы ради.

– Умоляю, не трать мое время, – попросила его Париса и снова обратилась к Рэйне: – Пока нам грозит наибольший риск, мы – это мы. Остальные трое вернулись в архивы неспроста. Они еще могут пригодиться дому. Он все еще доит их. Когда придет пора платить за нарушение контракта, им отпустят срок больше, а вот мы… Чем дальше от архивов, тем сильнее рискуем. И это я еще не говорю о прочих угрозах, которые всюду нас находят.

– Ты же решила проблему с Нотазаем, – сухо напомнила Рэйна, однако ехидство не возымело действия: Париса знала, что Рэйна просто вредничает.

– Атлас не довел ритуал до конца, чем убил остальных членов своего выпуска, – сказала Париса. – Мы вшестером пока живы. И торчим архивам труп.

– Могу убить тебя прямо сейчас, – предложила Рэйна. – Сэкономлю уйму времени и сил.

– Можешь, – согласилась Париса. – Жаль, платье пропадет, а так – хрен с ним.

Недолгое противостояние нарушил Каллум, снова взявшийся за картошку.

– Что изменилось? – повторил он вопрос. – Почему Роудс?

– Я всегда говорила, что она опасна. – Париса побарабанила пальцами по столу. – Просто раньше имела в виду, что она должна жить, а ты – нет, потому как она своего потенциала тогда еще не раскрыла, а потолок твоего мы видели. А сейчас понимаю, как сильно ошибалась в оценке ее сил. Теперь очевидно, – она сделала красноречивую паузу, – что если кто и должен заплатить за свою смертельную опасность, то твоя кандидатура была и остается худшей.

– Обижаешь, – сказал Каллум. – И повторяю, я намерен убить Тристана.

– Когда? – не скрывая раздражения, спросила Париса.

Каллум макнул картошку в соус.

– Как раз готовлюсь к этому.

– Угрозы убийства, – кисло произнесла Париса, – не лучший способ соблазнения.

– А ты пробовала? – с набитым ртом спросил Каллум.

– Да, Нова, я же тебе не любитель…

Нечто еще тревожило Рэйну. Слабо, но заметно.

– Почему ты просишь меня? – вмешалась она в спор Парисы и Каллума.

Ощутила, как к ней забрались в мозг, как перебирают там мысли.

– Я задала вопрос, – раздраженно напомнила Рэйна. – Ответь на него, и, может быть, я отвечу на твой.

Париса посмотрела на нее сердито и с нетерпением.

– Не понимаю, при чем тут твой вопрос.

– При чем? Что значит «при чем»? Это просто вопрос. Ты столько усилий приложила, чтобы найти меня, связаться, уговорить, хотя ты единственная из нас, кто видел Роудс и мог убить ее на месте. Разве что… ты не могла этого сделать, – сообразила Рэйна. – Выходит, есть кто-то менее опасный, чем Каллум, и это ты.

– В яблочко, – восхищенно прошептал Каллум.

– Заткнись, – в унисон велели ему Рэйна и Париса, вставшая на ноги.

Париса плотно сжала губы, видимо, раздраженная тем, как Рэйна указала на принципиальный момент. Рэйна вообще постоянно выделяла самое важное, просто ее не слушали; чепуху городили остальные.

– Ритуал не просто предусмотрен контрактом, у него есть мистический смысл, – натянуто произнесла Париса. – Не зря же мы изучали его. – Ее красивые губы превратились в тонкую линию, которая их совсем не красила. – Мы выбрали Каллума, и у этого выбора был смысл. Теперь надо выбрать Роудс. Стрела тогда смертоноснее, когда цель праведная. Мы затянули с жертвой, но если это убийство спасет нас, то сделать все надо верно.

Любопытно. Очень любопытно. Рассуждения звучали здраво – Париса не была дурой, как не была посредственным медитом или академиком, – однако самое интересное заключалось в другом.

– Ты лжешь, – победно заявила Рэйна и, когда Каллум не стал возражать – соглашаться он тоже не спешил, однако Рэйна готова была довольствоваться любой победой, – улыбнулась. – Тебе это не по силам, верно? Ты боишься Роудс.

Лицо Парисы застыло.

– Может, и так. Может, и тебе стоит. – Рэйна по опыту знала, что Париса скоро уйдет. Уйдет, потому что Рэйна подобралась слишком близко к правде. Рэйне открылось то, чего ей видеть не стоило, – что Париса не справится в одиночку. Это ведь Рэйне изначально полагалось быть бесполезной, бестолковой, той, кто неспособен распоряжаться собственным даром, а в итоге, утратив свои силы, поместье покинула именно Париса.

В дом она вошла готовой на убийство, а вышла из него, исполнившись мягкости и сожалений.

– Ты пришла просить, умолять меня как настоящего бога. – Рэйна не сдержала смеха. – Хотела, чтобы я считала себя безумной просто потому, что пыталась изменить мир, но я не сошла с ума. Я не безумна. Я могу изменить этот мир. Я решила менять его, а ты на это не способна. Кишка тонка. У тебя никогда не было хребта.

Как же это все глупо, осознала Рэйна. Столько тягалась с Парисой, беспокоилась о том, что она ощущает или что думает. Игра длилась больше двух лет, но вот Рэйна поняла: она постоянно побеждала. Она уже победила.

На лице Парисы читалась растерянность. Каллум молчал.

– Ты так думаешь? – спросила Париса.

– Ты знаешь, о чем я думаю, – ответила Рэйна.

В какой-то момент ее сердце замерло – в ожидании, что Париса съязвит, срежет ее метким замечанием. Однако та промолчала. Париса молчала долго, даже слишком, но вот наконец на ноги поднялся Каллум.

– Пошли, Мори. – Он толкнул Рэйну плечом.

Нет, подумала она, глядя прямо на Парису. «Скажи последнее слово, – мысленно приказывала она, – я же знаю, ты хочешь. Попробуй, отними его у меня.

Отбивайся».

Париса не ответила. Вид у нее был усталый.

Она выглядела…

– Мори. – Каллум мотнул головой в сторону двери. – Мы закончили. Идем.

Париса его не остановила. Она молчала. Победа осталась за Рэйной, но, как бы то ни было, она не принесла удовлетворения. Напротив, Рэйну будто чего-то лишили.

Хотя нет, она ощущала, что это конец. Да, подходящее слово. Все закончилось, завершилось. Не было скрытых угроз, посулов опасности, обещаний следить, новых игр. Никаких «берегись, Рэйна», чтобы та боялась оставаться в темноте. Выражение лица Парисы сейчас было точно таким же, как в то мгновение, когда она готовилась спрыгнуть с балкона в поместье.

Больше Рэйне видеть ее не придется.

Рэйна последовала за Каллумом осторожно, дважды, трижды чуть не задержавшись, чтобы бросить что-нибудь напоследок – пусть ей будет слаще, а Парисе горше, – открыть новый уровень, найти еще повод для драки. Однако Рэйне и без того хватало забот, этот мир за каких-то полгода не изменить. Список дел Рэйны мог опоясать весь земной шар, не хватало еще, чтобы Париса Камали дала ей повод остаться в этом офисе.

Однако Рэйна ждала этого, на всякий случай.

Офис тем временем закончился, он имел свои границы, и в конце концов Рэйна перешагнула порог, оставив позади неподвижную Парису. Вместе с Каллумом они вернулись по гулкому коридору в вестибюль, разошлись с секретаршей, которая так и сжимала в руке запотевший стакан для Рэйны.

– Я не ошиблась, – сказала Рэйна, входя в лифт. Все, что она говорила, разумеется, было точным. Париса боялась Либби Роудс и к Рэйне пришла потому, что иного выбора не осталось. Критика Рэйны была обоснованной и оправданной, Рэйна не ошибалась, определив мотивы Парисы.

Каллум надел очки и чуть заметно пожал плечами.

– Ошибаться свойственно человеку, – неопределенно заметил он, когда закрылись, отрезав их от света солнца, двери кабины.

Интерлюдия

Как Атлас Блэйкли добивался силы. Вопросы для дискуссии книжного клуба

1. После того как Атлас узнал об условиях принятия в Александрийское общество (то есть о пункте с убийством), они с Эзрой решили инсценировать смерть Эзры, чтобы избежать кровопролития. Атлас утверждает, якобы преследовал цель совершить переворот и, в конце концов, революцию в Обществе. Как по-вашему, он говорит правду?

2. Атлас вот уже длительное время живет один в особняке Общества в качестве исследователя. Во время этой изоляции его ненависть к Обществу крепнет, а клиническая депрессия обостряется. Как, по-вашему, он поэтому дает однокашникам умирать одному за другим в неведении, не раскрывая им правды? Вы согласны, что Атлас, по сути, убийца?

3. Когда Атлас узнает, что, не исполнив свою часть договора с архивами, он приговорил к смерти однокашников, его личная мотивация коренным образом меняется. Возможность существования параллельной вселенной и соответственно альтернативных исходов (то есть его личное искупление) начинает пересиливать философскую оппозицию Обществу. Здоровый ли это способ проработать чувство потери?

4. После того, как Далтон Эллери осознает, что архивы не дадут ему сведения, необходимые для создания квантовых флюктуаций и призыва альтернативных вселенных, он просит Атласа провести своего рода телепатическую операцию на сознании: отделить от основной его части подлинные устремления, сделать их незаметными. Атлас соглашается, даже будучи уверенным в том, что это: 1) больно, 2) нанесет непоправимый вред сознанию Далтона, 3) поставит под угрозу весь мир. Может, стоило убить Атласа еще в колыбели?

5. Прежде чем причинить разуму Далтона огромный и непоправимый ущерб, Атлас решает провести пробную операцию на том, кто ему не так дорог. На отце. Вот только он не отсекает часть сознания, как позднее поступит с Далтоном, а создает замкнутый круг, нечто вроде беличьего колеса, и запирает в нем мысли. Раз в месяц, как по часам, отец испытывает непреодолимое желание навестить одну халупу в Лондоне – с продуктами и букетом цветов. Таким образом он вынужден периодически вспоминать, что исключительно по его вине умирает разум одной женщины. Это истина, но оправдывает ли она решение наказать отца? Чем это обернется для его мозгов, Атлас знает; то же произошло с матерью, только без стороннего вмешательства. Здоровый ли это способ для Атласа проработать свой гнев – безвозвратно покалечить разум отца?

6. Отсекая часть разума Далтона, Атлас чувствует, что это физически больно. Далтон даже успевает выкрикнуть: «Стой, стой, остановись же!», самое меньшее раз пять за всю процедуру. И даже когда ужасающе могущественная анимация Далтоновых амбиций задирает Атласа, говоря ему: «Ты, еблан, хоть понимаешь, что нет никакого спонтанного творения, ты вообще сознаешь, что натворил?», Атлас не сдается. В какой момент Атлас Блэйкли променял свою душу на вселенское всемогущество?

7. Для того чтобы занять место Хранителя, Атлас калечит своего предшественника, на всю оставшуюся жизнь повредив тому мозг и когнитивные способности. Значит ли хоть что-то для близких Уильяма Астора Хантингтона то, чем Атлас это оправдывает: Уильям Астор Хантингтон родился для жизни в комфортных условиях, и пенсия непременно станет для него замечательным, укрепляющим отдыхом? Да и важно ли это? Что вообще имеет значение?

8. Вы считаете Атласа Блэйкли плохим человеком?

9. Считаете ли вы, что Атлас Блэйкли заслуживает страданий, раз он определенно дурной человек?

10. Считаете ли вы, что единственный приемлемый с моральной точки зрения исход – это смерть Атласа Блэйкли?

11. Это шутка?

12. Это что, шутка?

13. Когда Атлас снимает защитные чары, впуская Эзру в поместье, то делает это с расчетом на то, что Эзру – которому претит убийство и который по глупости стакнулся с компанией, чьи мотивы, возможно, еще отвратнее, чем у Атласа, – еще можно переманить на свою сторону. Не козел ли Атлас?

14. И хотя Атлас не может знать, что Либби Роудс услышит признание Эзры (у него чисто логически нет иного выбора, кроме как убить ее), вся его провокация заключается в мелочных подколах. Он выплескивает негодование, накипевшее за двадцать лет, в течение которых, как тля, вынужден был таиться. Говоря объективно, Атлас верил в возвращение Либби; он уже тогда мог предсказать, что вернется она в любой момент, возможно, даже в тот самый. Атлас пусть и не знал наверняка, что подводит Эзру к гибели, все же не мог исключать фатального исхода. Выходит, именно он убил Эзру и тем увеличил счет до пяти?

15. Сколько жизней разрушил Атлас в погоне за силой? Если больше одной (определенно), то значит ли это, что он как человек хуже отца? Хуже ли он Эзры Фаулера?

16. Может ли силы быть слишком много?

17. Или же сила просто измеряется количеством трупов?

V

Рационализм

Париса

– Ты где была?

Далтон напугал Парису. Он сидел в углу съемной квартиры, к которой она так еще и не привыкла. Отчасти Париса была рационалисткой, но пока еще не нашла места для своих вещей, остатков себя самой, разбросанных по полу: непрактичное кружевное белье, дорогущие туфли… Она поддерживала прежний образ жизни, но с одним исключением: приняла обязательства перед другим человеческим существом, которое, похоже, решило преследовать ее, словно призрак, засевший в темноте возле окна.

– Я же говорила, что разбираюсь с Нотазаем. – Это было просто, даже проще, чем то, что планировала Рэйна: этакое силовое вторжение. Рэйна хотела ворваться как бульдозер, выломать дверь, оставить Нотазаю всего один выбор, практически поднести пистолет к его виску, без слов говоря: отъебись или сдохни. Париса же предпочитала действовать глаже. – Меня утомило, что так много людей хотят моей смерти, – сказала она, расстегивая ремешок туфельки. – У меня возникла мысль, что, если убрать с дороги Форум, это избавит меня от внушительной доли ежедневных неудобств, и оказалась права. Осталось только разобраться с наказанием от архивов и Атласом Блэйкли, хватило бы только времени.

Далтон встал со стула и направился к ней. Босой, в расстегнутой рубашке. В последнее время он походил на поэта: все время где-то витал мыслями, не сидел на месте. Балкон уже ломился от недопитых стаканчиков эспрессо, у камина громоздились горы книг.

Они вели прямо-таки французский образ жизни. Круассаны и секс по утрам, а вечерами – красное вино и безумные, бессвязные беседы.

– Что-нибудь еще? – невыразительно спросил он. Париса хотела было солгать, но этот порыв затронул какую-то зияющую пустоту внутри, рафинированную неопределенность в том месте, где прежде обитала страсть.

– Да, – сказала она, сняв туфельку. – Я говорила с Рэйной и Каллумом.

С каменным лицом Далтон смотрел, как она наклоняется, чтобы расстегнуть ремешок второй.

– Ну и как, помогли?

И снова она подумала, не солгать ли. Правда, в голову ничего убедительного не пришло.

– Нет, – сказала Париса и выпрямилась. Голова болела. Теперь она болела не переставая, и Париса – по крайней мере, отчасти – винила в этом Далтона. Ее всегда окружали мысли посторонних, звучавшие на заднем фоне, докучливые, вроде музыки в кабине лифта, но они были безобиднее жужжания мухи. Мысли Далтона действовали иначе.

Прежде Париса и не сознавала, что к нему ее влечет из-за тишины, молчания, которые воцарялись у нее в голове в его обществе. Теперь же фон вблизи Далтона постоянно менялся: он был то громкий, то мягкий, напоминал вопли и взрывы идей, воспоминания и догадки.

– Они тебе не нужны, – сказал Далтон.

«Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня искать», – напоследок мысленно произнес Каллум во французском офисе Форума.

«Ты мне не нужен», – ответила Париса.

«Ну и ладно. Как угодно».

Оказалось, она жалкая неудачница. Не было никаких сомнений в том, что она проигрывает: на каждый шаг вперед откатывалась на два назад. Где-то насмехался над ней один мистер Твидовый, Атлас Блэйкли.

– Знаю, – сказала Париса, но Далтон покачал головой.

– Нет, в смысле для ритуала, – объяснил он, и Париса замерла. – Они тебе не нужны, – повторил Далтон. – Это же не командное усилие, просто выбери кого-нибудь. Я вот со своими не советовался, просто взял нож, и все.

Париса вспомнила ощущение, как лежал в руке Далтона нож. Воспоминание-ловушку в его голове. Созданную специально для нее? Возможно, и нет. Но если так, то для кого-то другого. Для кого угодно.

Даже приди эта мысль в голову Парисе еще утром, она не стала бы от этого приятнее. То есть так Париса себе сказала.

– Тебе, конечно, не понравится, – сказал Далтон. Разочарование замутило и сделало колючими его мысли, и оно, похоже, было связано с ней. Хотя, чисто технически, смотреть на себя его глазами было ничуть не страшнее, чем глазами кого-то еще. Для Далтона Париса все еще оставалась прекрасной, все тем же объектом умопомрачительного вожделения, однако при этом была чем-то непокорным, проблемой, требующей решения.

Багом в коде, мрачно сообразила она.

– Удовольствия тебе это не доставит, – продолжал Далтон, – но сделать это надо. И чем скорее…

– Я могу убить Роудс. – Возможно, так правильней, однако рассудок подсказывал, что с кем-то другим вышло бы проще. Остальные не так мнительны, не стерегутся, застать их врасплох было бы легче. – Могу убить любого. – С Нико будет несложно, подумала Париса с каким-то извращенным чувством нежности. Ей только дверь открыть, и он тут как тут, просеменит внутрь, виляя хвостиком: спасибо, я люблю тебя, пока.

– Точно можешь? Ты не справилась со сноходцем, – напомил Далтон, имея в виду любимого Нико, Гидеона. – Хотя уже тогда считала его опасным.

– Это другое. Я не желала ему смерти. – Она наконец избавилась от второй туфельки и размяла лодыжку – там, где остался след от ремешка. – На сей раз желаю.

«Придется убить их, чтобы выжить самой». А ведь ее с самого начала предупреждали, и тем не менее сейчас все виделось совершенно иначе. Как много хотелось совершить прежде из того, что сейчас казалось утомительным и формальным, вроде того же мазка шейки матки: неприятно, но ради здоровья в будущем можно и потерпеть.

– Ты ведь не сдаешься? – спросил Далтон, и Париса подняла взгляд, увидев его глазами еще одну себя, маленькое размытое пятнышко. Уже не такую красивую.

– Сдаюсь?

– Как-то эмпат уже помог тебе покончить с собой, – заметил Далтон. Звучало унизительно, и Париса вздрогнула. Остальные восприняли это как убийство, как будто Каллум держал в руках оружие, но в конечном счете ближе к истине оказался именно Далтон.

Однако прав он, разумеется, был только потому, что Париса сама раскрыла ему, как дело было, используя те же самые слова. Она вложила это знание ему в руки, зажгла эту спичку. И если пламя сейчас спалит Парису, то она сама виновата. Такова уж природа близости. Или искренности, которой она прежде никогда не заморачивалась.

– Я не хочу умирать, – раздраженно сказала она. – Хочу только, чтобы меня оставили в покое.

Взметнулся новый вихрь мыслей, промелькнула капелька ясности.

– Вот и он того же хотел.

– Я не… – огрызнулась было Париса, но вовремя сдержалась, одернула себя, погасила огонь в груди, который не довел бы до добра. – Я тебе не Атлас Блэйкли, – стиснув зубы, процедила она. – Мне не нужна другая вселенная, я не бегу, не создаю выход туда, где буду хорошей. Я не сдаюсь. Я просто хочу…

«…жить своей жизнью» – подумала про себя Париса, но даже она слышала, как пусто звучит эта мысль. Десять лет, даже больше, прошло, а она все твердит себе то же самое, словно тянется к недосягаемой финишной ленточке. К концу, который постоянно от нее ускользает.

Далтон подошел сзади и мягко, даже сочувственно прижал к себе. Еще немного – и ткнется носом в плечо, станет кормить сахарком с рук, но только не спорить. Она откинулась к нему на грудь, позволив себе мимолетное успокоение, чтобы тут же прикинуть в голове новый план.

У нее всегда, всегда был план.

– Без физиков не получится, – сказал ей на ухо Далтон, и Париса со вздохом обернулась.

– Зачем тебе этот эксперимент? – проворчала она.

Ладно, да, она горькая неудачница, но еще и прагматик. Кто-то должен был прийти в себя, выбрать иной путь, тогда как прежний привел к гибели близкого, мужа.

– Разве не будет других? Планов получше? Форум ничей – бери не хочу, – напомнила Париса. – Мы могли бы захватить завтра. Могли бы захватить его сейчас, и я тебе гарантирую, Нотазай даже бровью не поведет…

– Этот эксперимент мой по праву рождения, – сказал Далтон. – Я родился, чтобы провести его.

Париса мысленно вздохнула. Ох уж эти мужчины с их величием, призваниями. Ей-то зачем взваливать на себя это бремя? Оно так утомительно.

– Далтон, ты можешь найти новую цель. Люди каждый день меняют…

– Нет, – грубо перебил он. – Я рожден для этого.

Париса молчала, гадая, не стоит ли этим заняться. Вернуться к старым рефлексам: углубиться в его разум, как бы заполняя собой трещины в его основании, множество слабостей в каркасе.

– Смотри, – сказал он.

Сел на пол по-турецки, словно маленький мальчик в теле взрослого мужчины; невидимое дрожащее пламя подчеркивало рельеф его мышц. В квартире по-прежнему царил почти полный мрак, освещаемый только мерцанием каноничных уличных фонарей под открытым окном. И тем, что создавал Далтон, пустив в ход свою магию.

Тому, что Париса видела, что видел глаз, объяснения не было. Это напомнило буйство пикселей, которое она как-то раз заметила в замке в голове Далтона, королевской клетке, в которую его поместили. Но сейчас Париса застала все наяву, не в воображении. Она понимала, что все взаправду, и Далтон творит какую-то детскую магию, нечто удивительное и живое, заставляя тьму изгибаться и принимать форму: он увещевал ее, играл с ней, словно создавая жизнь из глины.

Его руки плели в воздухе знакомый узор. Париса уже видела, как они столь же чувственно скользят над изгибами, которые она так давно знала и игнорировала. Далтон мял в руках свет, лепил из него, словно гончар у печи для обжига.

И только когда его руки замерли – дрожа от усталости или сведенные судорогой, – Париса поняла, что ей не померещилось. Он не просто воспроизводил ее формы. Он создавал их из ничего.

Париса осторожно приблизилась, на носочках подошла взглянуть на его творение.

Ее волосы. Ее губы. Ее бедра.

– Как ты…

Ее версия, лежавшая на полу, внезапно открыла глаза и слепо уставилась на нее. Париса попятилась в испуге.

– Так она что…

– …живая, – подтвердил Далтон, вставая и протягивая руку анимации. Та поднялась и, склонив голову набок, посмотрела на живую Парису, а той вдруг захотелось выпить. Четыре бокала.

Париса шагнула назад, анимация – к ней. Париса стала медленно кружить по квартире, анимация повторяла, двигаясь с пугающим терпением и не сводя с нее спокойного взгляда. Теперь-то Париса понимала, что имел в виду больше года назад Далтон, когда с полной уверенностью утверждал, будто лишь он мог создать анимацию жуткой смерти, сцены, оставленной на месте Либби Роудс. Еще никогда Париса не видела ничего подобного, если не считать того самого случая. Разница лишь в том, что предыдущая анимация была трупом, а эта…

У нее в голове мелькали проблески любопытства, а возможно, и чего-то, больше похожего на осознанность. Может быть, вспышки синапсов, если такое вообще можно сотворить из воздуха.

– Далтон, – тихо проговорила Париса, – у нее в голове ни одной мысли. – Вернее, настоящей мысли. Лишь что-то вроде криков и шепотков в голове Рэйны, голосов растений, что звали ее Мамой. Только у этой твари не было матери, и она ни к кому не тянулась.

– Это жизнь, – согласился Далтон, – а не мозг.

– Но ты же не можешь… – Парисе не удавалось подобрать нужного слова, потому что ее вдруг накрыло тошнотой. – Ты не можешь создать жизнь из ничего. Это никому не под силу.

– Я и не создаю из ничего. – Он пожал плечами. – Я создаю из чего-то. Атлас это знал. Архивы это знали. Я только потому и оставался в доме.

– Разве ты исследовал не мультивселенную? Порталы? – Анимация Парисы тем временем утратила к ней интерес и теперь скользила по себе пальцами, трогала губы, принимая соблазнительные позы. – Разве ты не хотел создать новый мир?

– Это применение моего исследования, – уточнил Далтон. – Это мы намеревались сделать с тем, что я открыл вовне. – Оторопь Парисы его словно бы забавляла. – Ты ведь не чиркаешь спичкой, просто чтобы посмотреть, как она горит, Париса. – Он изводил ее как школьный задира.

– Ну так и откуда ты ее черпаешь? Жизнь? – Париса взглянула, как дуется ее анимация, как улыбается. Как потом удивленно округляет глаза. Как балериной тянет ножку и делает осторожный шаг.

– В этом смысл эксперимента.

– То есть ты и сам не знаешь? – Анимация сделала два шага, затем соединила коленки и выпятила бедра. Прямо модель из нулевых на подиуме.

– Откуда-то я ее да черпаю. Из чего-то. Есть вероятность, что откуда-то извне – из темной материи, бездны, называй как угодно. Энергия – она и в вакууме энергия, она существует, и, может быть, я как-то с ней работаю. А может, я убил нечто, чтобы подарить жизнь этому. Творение – это энтропия: создай достаточно хаоса, и, возможно, солнце сожмется. Кто знает.

Далтон снова пожал плечами, и Париса наконец отвела взгляд от анимации, которая выполняла «приветствие Солнцу», словно окружая своим нагим телом отсутствующее светило.

– Что? – спросила она. Анимация увидела ее туфельку и приподняла за ремешок.

– Вполне возможно, открытие одного портала уничтожает другой, – сказал Далтон. – Наверняка не скажешь, а выяснить можно лишь на практике. Но ответ где-то там, и я обязан найти его. Я существую потому, что я – ключ. Мост между тем, что мы есть, и тем, чего мы пока не видим.

Он посмотрел на Парису голодным, до боли простодушным и полным удивления взглядом. Как маленький мальчик с новенькой сияющей игрушкой. Подобное сравнение очень часто приходило в голову Парисе, однако сейчас этот взгляд нервировал, потому что в нем читалась уже не невинность, а нечто страшное. Это был взгляд незрелого мальчишки, лишенного всего, что приносит с собой взросление: разочарование, да; лишение иллюзий, да, конечно, и боль, но еще и сочувствие. Сострадание.

Самоконтроль.

– Я заслуживаю знать, – сказал Далтон. – Я дал ему посадить себя в клетку на десять лет. Я сидел взаперти, вел себя хорошо, был паинькой. – Паинькой. Разве не она сама как-то сказала то же самое? Далтон все ворчал, а анимация вдруг замерла. Надела обе туфли и застыла как статуя, наблюдая и слушая.

– Эксперимент надлежит провести правильно. – Далтон принялся перечислять, загибая красивые и ловкие пальцы художника: – Оба физика, натуралист, видящий и я.

– Я нужна Атласу, – внезапно сообразила Париса. Далтон уже говорил ей это, теми же словами, но их смысл дошел только сейчас.

Она думала, будто все поняла, когда увидела то, что пыталась скрыть от нее Либби, и ошиблась… Или оказалась права лишь отчасти. Да, Либби – баг, ошибка в коде, но почему, Париса сообразила не сразу. Она заметила проблески вины, потребность в самоутверждении, и решила, будто Либби так защищается, или это все эгоизм, но лишь потому, что судила по себе. Ее саму мучила эта боль.

Париса знала, эгоистичные выборы ведут к постоянному саморазрушению, и ставила себя выше чужой любви, над правилами так называемых моралистов, полностью сознавая, что ее эгоизм – это язва. Париса могла быть хоть сто раз права в своих решениях, но последствия будут преследовать ее до конца жизни, поскольку без боли такие решения не даются. Париса думала, что Либби испытывает ту же боль и прячет то, что не желает показывать окружающим, поскольку сама знала, каково это – когда тебя клеймят эгоисткой. И стоило Либби спросить, с какой такой стати амбиции Парисы чище ее, Париса сам поняла: ни с какой.

А еще она знала, каково это, когда тебя называют испорченной, грешной и нечистой, недостойной жизни, и все равно жила просто потому, что для этого чужого разрешения ей не требовалось.

В разуме Либби Париса увидела боль, уловила чувство неразрешенности, и тогда свалила все на вину, зато теперь понимала: то была уверенность и свобода. Не сомнения, а определенность, даже с избытком. Ослепительный свет убежденности в собственной правоте, сиянием фанатизма освещающий путь.

И от его избыточной силы у Парисы болела голова. Он был слишком похож на определенность, которая прямо сейчас откалывалась от самой Парисы, отслаивалась от нее подобно чешуйкам после совершенно незначительного события – потери того, кого она даже толком не любила.

Но не в том ли был источник ее постоянной опасности? Не в магии и не в силе, а именно в неприкаянности – готовности зажечь спичку, спалить все в этом мире, потому что ничего она толком здесь не любила? Определенность – это щит от чужого осуждения. Его противоположность, понимание собственной сути. Она походила на горячечную уверенность Рэйны и в то же время отличалась от нее кардинально. Либби хотела стать героем, Рэйна – нести бремя героя. Для Рэйны идея создания мира была, скорее, маяком во тьме. Бессмысленная, она не принесла бы плодов, зато помогла бы вести за собой других. Тот же Каллум уже таскался за Рэйной. И наоборот, что вообще могло вырасти на пути, мертвой борозде, оставшейся после Либби Роудс?

Настрадавшись, Либби Роудс собственноручно возложила на себя венец добродетельности. Неоспоримой правоты. И в этом заключалась ее опасность. За это ее стоило бояться. Самый опасный – не тот, кто все еще видит, в каком направлении они движутся, но тот, кого уже не остановишь.

Вот таким и видел самого себя Атлас.

Итак, она нужна Атласу. Теперь Париса это знала и поняла, как все на самом деле просто. Атлас нуждался в ней хотя бы потому, что ему хватало мудрости увидеть собственные слабости. Атлас слишком упорно шел к своей цели и доверил Парисе выбирать правильный путь.

Он хотел, чтобы она разглядела обреченность эксперимента, но она пропустила тревожные звоночки, ведь Атлас, даже сознавая греховность собственных поступков, все еще надеялся выйти сухим из воды. Он собирался совершить нечто ужасающе безответственное, а в качестве стоп-крана выбрал Парису – ту, которая была в силах его раскусить, но не захотела этого делать. Эгоизм не позволил просто ответить отказом.

Атлас вручил ей свою судьбу, и как она поступила с доверием? Похоже, он предвидел ее бесчестное поведение, потому и не открыл на нее охоту. Зачем? Не зря же его вера в нее напоминала швейцарский сыр.

Он знал, что Париса подведет и его, и себя.

Париса не понимала, что тупо пялится на свою анимацию, пока та спазматично не дернулась. Далтон взял штопор, лежавший у пустой винной бутылки, и непринужденно воткнул его анимации в живот. Вышло почти комично, будто шарик пронзили булавкой. Париса смотрела, как она же истекает кровью, синеет, и, неожиданно для себя, не могла пошевелиться. Либби поняла, что Париса – ничто, Рэйна знала это с самого начала, и вот пришла пора открыть глаза самой Парисе.

Столько разговоров о других мирах. Либби пусть пытается создать новый, Рэйна – исправить этот. Обе ошибутся и придут к одному выводу: Париса – ничто… как и они сами. Однако Париса могла бы тянуть дольше обеих, пока не станет седым последний волосок на голове, но ради чего?

Ради чего?

– Она ненастоящая, – невозмутимо произнес Далтон, чуть не со смехом, будто Париса, такая глупенькая, еще верила в Санта-Клауса или загадывала желание на падающую звезду. Анимация покачнулась, упала на колени и рухнула ничком, даже не пытаясь удержаться. Волосы разметались по ее лицу; по полу тонким слоем растеклась лужица чего-то похожего на кровь – в темноте она отливала расплавленным красным золотом. Наконец остались только туфли.

Чувствуя, как грохочет в груди сердце, Париса отступила на шаг. Потом еще.

– Не беги, – сказал Далтон.

Париса сделала еще шаг, и Далтон покачал головой.

– Стой, – предостерег он, а она продолжила пятиться. – Париса, послушай. Я ведь не способен…

Дело было не в его потенциале, а в стремлении и желании. Париса видела их в голове Далтона: нечто огромное и непредсказуемое, скованное рамками, которые сжимались и растягивались, пропадали и снова появлялись. В некотором смысле телепатия подвела, впервые в жизни. Париса не знала, что дальше выкинет Далтон. Никогда еще прежде не чувствовала она такую беспомощность, не сталкивалась с опасностью, от которой не могла защититься. Убьет ли ее Далтон? Вряд ли, он вроде как против смерти, однако были исходы намного страшнее, и кому как не Парисе знать об их разнообразии и ужасе.

О том, что Далтон опасен, Париса знала всегда, на его счет она не ошибалась. Она ошиблась насчет себя: она хотела быть опасной, но не была такой. Рэйна оказалась права. Париса умела лишь оставить за собой последнее слово, но это ведь ничего не решает.

Париса была просто злой. Она не помнила, когда не испытывала бы гнева, когда бы у нее все было хорошо и прекрасно. Париса словно с рождения видела окошко в мир, который все остальные предпочитали не замечать, и жила один на один с ужасом, как Кассандра – перед падением Трои. Если Далтон что и разглядел в ней, или она в нем, так это именно чувство, будто бы она родилась и прожила свою жизнь ради чего-то. Она пыталась отыскать смысл, а иначе ее существование – это сплошное проклятье.

Ее брат Амин был хорошим. Хорошим и богатым. Сестра Мехр вышла замуж, родила троих детей и даже не вспоминала о Парисе. Единственный, кто отнесся к ней по-человечески, это Насер, да и тот сделал ее частью своего плана. Он мог сколько угодно называть такое отношение любовью, но это ничего не меняло. Сперва Париса была ему даже благодарна, однако позднее почувствовала гнет и неволю. Она испытывала вину за все, что приняла от Насера, за то, что воспользовалась его добротой, а потом взяла и сбежала. Хотя на самом деле в глубине души все это время была зла на него.

Все хотели ею обладать, все хотели ее контролировать. Она была прекрасна снаружи, создана такой, чтобы притягивать взгляды, зато внутри состояла из почерневшей смеси злобы, ревности и гнева. Этого уродства под изысканной оболочкой никто не видел, кроме Рэйны, пожалуй. Просто та не искала красоты, и вожделение было ей чуждо. Однако проницательность Рэйны не смягчала ужаса правды: есть люди, способные бросаться в глаза, а есть Париса, на которую можно только смотреть. Она посчитала Далтона не таким, как остальные, и все же он оставался стрелой, выпущенной Атласом Блэйкли, и лучником была не Париса. Она, мать его, лук.

И вот Далтон приближался к Парисе, а она ясно и спокойно сознавала, что магия сейчас не поможет. Разум Далтона будто разнесло в клочья самодельной бомбой: его сознание напоминало мешанину осколков. Всегда ли он был таким? Возможно, Атлас так и задумывал с самого начала, а она ошиблась в Атласе Блэйкли, приняв его за лжеца. Возможно, за всю жизнь он совершил одно доброе дело: высказал неприглядную правду.

– Стой, – снова велел Далтон, но Париса услышала «беги».

Она развернулась к единственной двери под грохот крови в ушах Далтона, ощутила, как его чувства обостряются перед погоней. Его прилив адреналина подстегнул и ее. Париса сделала вид, будто хочет выбежать, а сама в последний миг круто развернулась и, припав на колено, врезала Далтону по яйцам. Вложила в удар все свое разочарование. А когда он рухнул на пол, бездумно кинулась к раскрытому окну. Выскочила в него, как птица без крыльев, босая. Полы юбки отчаянно развевались в неподвижном воздухе парижской осени.

Даже не будучи физиком, Париса здорово умела выживать. Она вцепилась, будто в поводья, в ночные токи силы, и те подчинились усмиренным скакуном, позволив приземлиться – мягко, будто она не с третьего этажа сиганула, а с высоты в несколько футов. Париса побежала. Надо будет кое-что поменять, решила она, чувствуя, как липнут к потной шее волосы. Никаких больше коктейльных платьев. Ее жизнь превратилась в череду побегов, так что пришла пора вырасти, принять это, стать профессиональным беглецом.

Ведь правда, она такова: однажды Париса убила себя при помощи Каллума, а чего она потом никому не сказала, так это того, что она запомнила прыжок, как зависла на грани, предвкушая близкое избавление… которое не наступило. Никакого блаженства, никакого экстаза, никакого пика не было. Только падение, а в самом конце – ничего. Может, у нее и не было цели, может, так и надо. Может, у Парисы остались только гнев да страх, – не самое приятное в жизни, но все же, – и пусть, когда она окончательно поседеет, то превратится в высушенный клубок разочарования и боли, дешевкой она из-за этого не становится.

Может, ее целью и было выживание, что ни хера не легко, и этого, наверное, достаточно.

Париса бежала, бросив телефон, бумажник и, сука, мать их, туфли. Она бежала, запинаясь, стирая ноги, терпя ослепляющую боль. Лишь с опозданием она поняла, что видеть ей мешают слезы, и тогда же осознала, что бежать некуда. Вряд ли Далтон кинется в погоню. Он хотел лишь одного, а у Парисы сейчас совсем не осталось сил на борьбу с ним, на спасение мира. Да мог ли он вообще погибнуть? Нет. Мир будет жить. Для Парисы жизнь оканчивалась ежедневно: она умирала по кусочку за раз; надежду украли, похитили покой, а мир как вращался, так и вращается. Да умри они все шестеро хоть завтра, орбита планеты не изменится. Спросите у любого из растений Рэйны.

Где черти носят Атласа Блэйкли? Париса приближалась к остановке, пламя в груди так и полыхало; чувствовалась опасность, постоянно и отовсюду. В эти дни за ней везде кто-то да следовал тенью. На этот раз не полицейский – медит; в этом Париса не сомневалась, уловив гудение телепатической защиты. Киллер приоткрыл полу пиджака, и Париса заметила нечто новое: логотип на корпусе пистолета. Разум убийцы был необычен, а следовательно, необычным было и оружие. Что там? Инициал? Буква «У»?

Неважно. Всегда будет кто-то, и он принесет с собой что-то. Собрав капли сил, Париса убрала киллера прочь с пути.

«С тебя причиталось больше, – зло обратилась она в мыслях к Атласу. Она должна была остановиться, оставить ложь. Два года вблизи всех мистических знаний мира, но она так и не узнала, как жить. – Ты обещал мне большее, и я, дура такая, поверила. Ты не спрашивал, хочу ли я обрести смысл, потому что и так знал, должен был знать, что мой ответ – еще бы».

Париса утерла глаза и рассмеялась, глядя на ладонь в черных разводах. Люди кругом гадали, не спятила ли она, может, вызвать полицию, не нужна ли этой женщине помощь, а может, она сумасшедшая… И тогда Париса, ощутив крохотную вспышку истерии, осознала, что при всем при этом минимум четверо пялятся на ее грудь. Вот вам и человечество! С какой стати думать о нем, с какой стати она вообще о нем думала? Что такого дал ей мир?

Стоит ли париться из-за того, что Далтон поглотит всех людей и выстроит на их останках вселенную, руководствуясь собственным, извращенным пониманием цели? Стоит ли париться из-за того, что Рэйна убежденно пытается подчинить мир своей воле? Какой смысл дергаться? Куда-то идти? Что-то делать? Пытаться быть кем-то в оставшееся время, которое утекает – тик-так, тик-так, тик-так, – будто на часах в сердце Тристана, на дисплее последнего отсчета до разрушения, которое Париса мельком увидала в голове Либби Роудс? Вот еще секунда миновала, потом еще одна. Саднящие ноги ступают по мостовой, шаги неверные, но надо идти, просто идти. Дальше. Дальше.

Вперед.

Станет ли кто-то слушать ее? Нет, да, может быть. Впрочем, она не совсем одна. По меньшей мере один человек бросил ей спасательный круг, так что ладно. Ладно. Будет больно, стыдно, и кое-кто, возможно, потом решит весь остаток жизни попрекать ее этим, но она проглотит гордость, а боль… боль пройдет.

Вот-вот, это оно, то самое хроническое состояние – последний смысл жизни Парисы, а вовсе не тайное общество, не древняя библиотека, не эксперимент, на планирование которого ушло двадцать лет. Это подъем каждое сраное утро и решимость тянуть дальше. Крохотное, незатейливое, бесподобное чудо – дожить до конца очередного чертова дня. Знание того, что жизнь подла и взыскательна. Что она жестока и проклята; строптива и драгоценна. Она постоянно заканчивалась, но давалась просто так, без заслуг.

Дрожа, Париса вспоминала, что увидела в памяти Либби посреди обломков прошлого; одну особенную вещь, которую Либби не хотела показывать. Кровь на полу кабинета. Ладно, выходит, она кого-то убила, но этого следовало ожидать. Париса тоже убивала, не раз, однако там было что-то еще, нечто более конкретное в царстве мыслей об Атласе Блэйкли. Нечто свежее, знание, которым Либби не поделилась.

Разумеется, Атлас Блэйкли. Даже у Хранителя была история, момент появления, место, с которого для него все началось. Если уж он не станет гоняться за ней, она сама погонится за ним. Вот он, импульс. Маршрут или, на худой конец, направление. Следующий шаг, который Париса сделает, если решит продолжать.

«Ну ладно, – подумала она, пытаясь сориентироваться. – Хорошо».

И пошла дальше, скрываясь в ночи.

Каллум

T

Суббота, 12 ноября

21:27

Ну как там приготовления к эксперименту?

ВНАЧАЛЕ БЫЛА ТОЛЬКО ТЬМА.

А ПОТОМ ПОЯВИЛСЯ ТРИСТАН КЕЙН.

Только не говори, что тебе вдруг стали интересны основы вселенной.

Нет, конечно. Но если мои подсчеты верны, то тебя в данный момент окружают три идиота двадцати с небольшим лет.

Ближе к тридцати.

А, ну да, это важно. Значит, им хватает мудрости осознать, насколько они глупы.

Разве венец всему – не зрелость? Постепенное принятие собственной тупости?

Что-то ты какой-то капризный. Сколько уже выпил?

Два стакана.

Интересно. Роудс отправила тебя передохнуть и набраться сил перед предстоящим чудом космологии?

Нам нужна разрядка. В последнее время царит странное напряжение.

Между тобой и Роудс?

Так и тянешь из меня какой-то ответ. Интересно, что бы это могло быть?

Все будет в деле об убийстве Тристана Кейна.

Вот именно. Ну так скажи правду, а? Раз уж я такой капризный. Давай оба побудем спонтанными. Ты встретился с моим папашей и обещал убить меня, верно? Вот зачем тебе все эти фотки моих близких?

Да. Не самая утонченная моя работа, но порой очевидное и так очевидно.

И что он сказал, когда ты приперся? Хотя бы хлыщом тебя обозвал?

Я не хлыщ.

А, значит, так все и было. Что еще он сказал?

Ты правда сейчас этого хочешь? Обычно ты не жалуешь откровенности. Если память не подводит, они всегда болезненны, когда надо признать глубину дерьма.

Я капризен, Нова, капризен. Уважь мою прихоть. Не могу раскочегариться, одолжи немного душевной боли, чтобы побороть гордость. Мне уже не страшно, во мне плещется два стакана.

Категорически неверно.

Не прикидывайся, будто не УПИВАЕШЬСЯ возможностью подвергнуть меня унижению и отчаянию неслыханной степени. Ты смерть как хочешь поговорить со мной, это даже мне понятно, так что давай, Каллум, отвечай.

Что он сказал?

Ну ладно, он наставил пушку на мои яйца. Твой папаша вообще человек немногословный.

Нет, я серьезно. Что он сказал?

Я тоже серьезно. С другой стороны, я вломился без приглашения, так что заслужил.

Каллум. Будь добр, ответь уже на вопрос.

По-твоему, одной только вежливости хватит?

Да.

Ну ладно.

Я обещал найти тебя, привести к нему. Сказал, что знаю, где ты и как тебя поймать.

То есть солгал. Это ты зря. Как показало время, отец такого не терпит.

Я не лгу. Я собираюсь привести тебя. Просто не указал конкретных сроков.

Правда думаешь, что я прибегу по щелчку пальцев? Ты сам, прямым текстом сказал мне, что стакнулся с папашей-убийцей. И, что самое главное, я тебя ненавижу.

Да, принял к сведению. Но есть кое-что, перед чем тебе не устоять.

И что же?

Забыл? Ты должен убить меня, Тристан Кейн. Или мне придется убить тебя. Я забываю, что сейчас важнее, но смысл в том, что и то, и это неизбежно.

Назовем это рабочими вариантами. Ну или, хрен с ним, пусть это будет судьба.

Романтизируешь убийство?

Это НЕ сексуально, Тристан, но я не виноват, что наша игра в кошки-мышки выглядит так мило.

Ты в точности описал, в чем состоит твоя ловушка, и ждешь, что я в нее попаду? Ты худший суперзлодей в мире.

А вот это еще надо доказать. Вообще-то, ты у нас скрупулезно исполняешь зловещий заговор.

Вряд ли Атлас такой зловещий, каким ты его представляешь.

Скорее, надеюсь, что он такой. Да, знаю, это одно из самых больших разочарований в моей жизни.

[печатает]

Кейн, ты уже вечность набираешь ответ. Что у тебя происходит?

Тебе интересно, что на мне? Только спроси.

Я собирался кое-что сказать, но передумал. Оно того не стоит.

Что не стоит и чего? Не жалей меня.

Усилий оно не стоит. Ты только накидаешь чуши, да и вообще, времени нет.

У тебя оно есть, Тристан. Это я – открытая мишень для дюжины киллеров и кровожадной библиотеки. А вот у тебя буквально время есть.

Вот видишь. Ничего щедрее ждать не приходится, так на кой заморачиваться?

О, понимаю. Ты собирался спросить, не влюблен ли я в тебя?

Да, Тристан, я тебя люблю. НЕ МОГУ без тебя. ЖАЖДУ тебя. Чмоки.

Ух ты, ну ладно.

Я просто хотел сказать, что ты не был со мной честен ни разу, а жаль. Ты вываливал передо мной кусочки картины, давал разглядеть лишь ее очертания, но если бы просто признался, что твоя жизнь – ебучая катастрофа и это сказалось на твоей способности взаимодействовать с обществом, то… Не знаю. Я бы, наверное, понял. Или если бы ты, сука, спрашивал, а не указывал мне, кто я такой и что чувствую; если бы не втягивал меня в свой внутренний монолог; дал сохранить открытую концовку и не делал ее определенной, тогда было бы трудней, но я бы справился. Мы бы остались друзьями.

Да, что ж, накати там стаканчик за нашу потерянную дружбу.

Ну да, ладно. Доброй ночи.

12:32

Моя жизнь – ебучая катастрофа. И, если честно, она сказалась на моей способности взаимодействовать с обществом. И заводить друзей.

Поздновато, Нова.

Вот как? Ты здесь, я здесь. Что такое «поздновато»?

Мне надо тебя убить. Или тебе – меня.

Легко запутаться, да? Lol.

Суть в том, что нам этого не отменить. Не выйдет начать с того, на чем мы остановились. Или, вообще, заново.

Я и сам ни того, ни этого делать не собираюсь. Говорю же, моя жизнь – ебучая катастрофа.

Расскажи о своей.

О моей ты уже знаешь.

Да, но как кое-кто сказал, мне нужно было, сука, спрашивать, а не указывать тебе, кто ты и что чувствуешь.

Ладно. Я большой и грустный мальчик, у которого проблемы с отцом.

Не обязательно говорить словами Парисы.

Хоть они и точны.

Мне правда немного не хватает сестриц, или же мне просто нравится так думать. Очень надеюсь, что они счастливы. Надеюсь, уйдя, я не обосрал им все. Просто остаться я не мог.

А вот мои сестры меня защищали. В каком-то смысле. По-своему. Я им не нравлюсь, но я для них хотя бы член семьи.

С чего ты взял, что не нравишься им?

Я никому не нравлюсь, Кейн. Это моя фишка.

Я хотел сказать, что, может быть, мои сестрицы думали, будто они мне не нравятся. У всех свои тараканы в голове, свои проблемы, свои взгляды. Может, даже эмпаты ошибаются.

Я не ошибаюсь, но спасибо, что подыгрываешь.

Насчет меня ты ошибался.

В каком смысле? Я предсказал все твои действия.

А вот и нет, поэтому тебе так больно, да? Ты ошибался во мне. И был удивлен. Так что повторюсь: спросил бы просто, чего я хочу выпить…

Вот интересно, тебе когда-нибудь надоест переживать эти мелочные обиды прошлого?

Мне кажется, в том и суть – чтобы люди тебя удивляли. В том, чтобы не знать их до конца. Постоянно находить в них новые грани, рассматривать их в новом свете и видеть нечто, чего не замечал прежде, нечто еще более восхитительное. Я почти конченый циник, но когда во мне три с половиной стакана, я капризен, а в открытое окно светят звезды, то я начинаю вспоминать, что самые приятные чувства приходят, когда ты…

Не знаю…

Охуенно удивлен.

ПОЧТИ конченый циник???

Главным образом, я потому и хочу это сделать. Я устал волноваться. Устал от тревог. Я хочу испуга, хочу испытать благоговение, хочу потрясения до глубины души. Хочу вспомнить, каково это, когда испытываешь нечто близкое к изумлению.

Крепко же тебя каблуком Роудс придавило…

Дело не в Роудс, Каллум, вот почему я тебе это говорю. Дело не в Атласе Блэйкли и не во вселенной.

Вдруг я столкнусь лицом к лицу с Богом, Каллум?

Бог спит в соседней койке, Тристан. На ней маска для глаз и беруши, потому что я, по ходу дела, храплю.

Ты правда храпишь, и, что еще важнее, я знаю, что ты меня слушаешь. Я знаю это. Я знаю, как ты выглядишь на самом деле, и что никакой ты не психопат, ведь, откровенно говоря, психопат принимает более рациональные решения.

Я тебе должен спасибо сказать?

Я не хочу жить как ты, Каллум. Не хочу – и все тут. Я в этом доме не прячусь, я здесь ИЩУ. Хочу открыть нечто. Пока еще не знаю, что именно, не знаю, что это, но оно есть. Ты хочешь, чтобы я был таким, каким тебе нравлюсь, то есть таким же закрытым для эксперимента, как и ты, ведь подобное рвение и энтузиазм недостойны, они ребяческие, и да, идиоты в доме – правда идиоты, зато у Вароны есть нечто, чего у нас с тобой не будет никогда (плюс этот его странный мелкий дружок). То же было у Роудс. И это важно. Я имею право желать для себя большего, и пожелай большего ты, я бы помог тебе это найти.

Не думай, я заметил, что ты пишешь в прошедшем времени, Кейн.

Боже, ты несносен. Забей. Иди спать. Передай Богу от меня: «Заебала, ответь уже Вароне, а то его энергия выносит мне мозг».

Хочешь поговорить?

Мы уже говорим, дятел.

Нет, я серьезно. Хочешь поболтать?

Да, кретин ты пустоголовый. Да. Я охуеть как хочу поболтать.

* * *

Каллум на цыпочках вошел в ванную. Подумал, не зажечь ли свет, но потом решил, что не стоит. Встал на крышку унитаза, открыл окошко, радостно вздрогнув на холодном сквозняке. Близилась зима, его время тоже было на исходе, так пусть остаток жизни станет желанной заслугой. Или сладкой наградой. Интрига возбуждала, как дешевый наркотик с коротким приходом.

– Где ты? – спросил он, перешагнув бортик ванны, когда зажегся экран телефона.

– Так ты отвечаешь на звонки? Признаю, ошибся, ты и правда психопат.

Каллум закатил глаза.

– Ответишь на вопрос?

– Наверху. В кровати.

– Один?

– Да. Роудс и Варона внизу, а Гидеон отрубился в архивах. Хочешь грязи? Я совсем не это имел в виду, когда сказал, что хочу поговорить.

Он снова закатил глаза.

– Гидеон – это мелкий приятель Вароны, сноходец?

– Он не то чтобы мелкий, но да. Его запрягли в какие-то архивариусы, но это формальная должность. Такая программа защиты свидетелей в понимании Общества.

– И как он?

– Бесит. Очень тихий. Ходит неслышно, только меня раз семь до усрачки пугал. Он как кот, который подкрадывается, пока ты ешь.

– Ты же вроде хотел испугаться?

– Не в этом смысле, сам знаешь. Вредничать будешь? – В трубке зашуршали простыни, когда Тристан перевернулся в кровати. – Если так, я отключаюсь и сплю.

– Возможно, да, я буду вредничать. – Каллум помолчал. В окно влетел порыв холодного ветра, и он решил наконец присесть. Возможно, даже устроиться поудобнее. Если вообще можно устроиться поудобнее на крышке унитаза. – Хотел сказать, что твои сестры не держат на тебя зла.

Молчание длилось секунды две.

– Вот как?

– Они немножко сбиты с толку, но это не… повод испытывать муки совести. Они в курсе, что папочка пытается привить им ненависть к тебе, но это не вяжется у них в головушках с воспоминаниями о братике.

– Они сами так сказали?

– Элис я нравлюсь чуть больше, чем Белле, ну, или она просто не так активно меня ненавидит. Как бы там ни было, им и не пришлось ничего рассказывать. Элис знает, что я собираюсь убить тебя, но все равно спрашивала о тебе. Знает, что ответы, пусть даже дурные, есть только у меня.

Тристан помолчал еще какое-то время.

– И что ты решил им рассказать?

Каллум тоже ответил не сразу.

– Сказал, что ты все тот же ворчун и бука.

– И все?

– Ну еще что ты не любишь суп и у тебя слишком много водолазок.

– Они и так знают.

– Про твой талант останавливать время тоже сказал. – Пауза. – А еще – что все желают тебе смерти только по причине твоего могущества. Ты способен создать новый мир, это опасно.

Снова пауза.

– И как, поверили? – спросил потом Тристан.

– Да.

– Папаша точно говорил им нечто совсем другое.

– Да, почти наверняка. Однако мне все равно поверили.

– Ты такой убедительный?

– Легко поверить в то, что ты особенный.

Он практически слышал, как роятся мысли в голове у Тристана.

– Это часть твоего замысла? – сказал наконец тот. – Повлиять на меня через телефон? Ослабить мою бдительность? Убедить встретиться где-нибудь и передать папаше?

– Разумеется, таков мой план. Но ведь он не сработает, да? Ты собираешься убить меня первым.

– Так будет честно.

– Правда? У тебя была попытка. Так что формально теперь моя очередь.

– У тебя был год, а ты бухал и производил расчеты.

– Сам знаю, – рассмеялся Каллум. – В общем, это то, что дети называют раскачкой.

– Нет.

– Да, не то. – Смех застрял у Каллума в глотке. – Ладно, в общем, я говорю это, потому что такова, само собой, часть моего плана: расслабить тебя, а потом убить.

– Ты худший в мире суперзлодей, – пробормотал Тристан.

– А вот тебе явно нужен отдых, так что просто…

– Не могу понять, пошло бы мне на пользу, – перебил Тристан, – если бы я умел пропустить через себя чувства отца?

Каллум не ответил.

– С одной стороны, я, наверное, упускал некую подоплеку? Причину? А так видел бы триггеры, что его злило, и обезвреживал их, пока не сработали. А может, это было бы жутко скучно. Следить за каждым своим шагом, продумывать последствия. Чего доброго, решил бы остаться, проследить, что в мое отсутствие ничего дурного не произойдет.

Каллум лениво поскреб отслаивающуюся краску на стене у туалетного столика.

– Это метафора?

– Я пытался быть эмпатичным, вообще-то. Хотел понять, почему для тебя все было так сложно.

– Оборжаться, – сухо произнес Каллум, – и, для справки, у меня ситуация другая.

– Вот как?

– Конечно. Я оставался там, где был, не только потому, что пришлось.

– О Каллум, – многострадально вздохнул Тристан. – Видишь, как это плохо? Желать остаться с кем-то, кто явно тебя не любит.

– Ой, – сказал Каллум. Он ощутил небольшой укол, словно бы его сердце или даже все его чувство значимости целиком оказалось на кончике булавки.

– Ты сейчас не этим занят, – сказал Тристан.

– Да, знаю. Я говорю со своей жертвой либо же с моим убийцей, тут уж кто кого.

– Это трудно, – сказал Тристан. – Нет ничего тяжелее, чем любить того, кто не может любить тебя в ответ. Это такой облом, Каллум, но никто тебя не винит. – Тишина. – Тебя винят во всем остальном, притом совершенно заслуженно.

Каллум насмешливо фыркнул.

– С Роудс ты стал отвратительно дзэнским.

– Нет, это все виски. А с Роудс просто невероятно душно.

Каллум моргнул.

– А вот это…

– Не слишком-то радуйся. Я ведь не сказал, что ничего к ней не чувствую, а я чувствую, но в том-то и беда. Это… – Он помолчал. – Столько всего навалилось, столько всякого дерьма, которым она не желает делиться со мной, но все равно делится. И вот поэтому, – добавил он, – я могу наконец выразить словами, как меня бесило, что ты пытался снять с моих плеч всякий груз, но при этом не спрашивал, какого хера мне вообще от тебя надо.

– Я так понимаю, ты критикуешь мой стиль управления, – через секунду сказал Каллум. – Он лишний раз облегчает тебе мое убийство.

– Вообще-то, да, – признал Тристан. – После такого и правда несложно желать тебе смерти.

– На здоровье. – Каллум отвернулся от туалетного столика, сев лицом к душевой и немного развалившись. – Как бы там ни было, надеюсь, ты увидишь Бога. Или кто там есть.

– Да, если Роудс признает, что хочет этого, а Париса спустит Далтона с поводка на необходимый срок. Хотя, для справки, надеюсь, что бог – это просто идея, не реальное божество.

– Одно другому не мешает. Он всегда будет оставаться вне нашего понимания.

– Вне твоего – возможно.

Каллум хихикнул.

– Идея всемогущества тебе по нраву? Сколько нужно комплексов бога, чтобы вкрутить лампочку?

– Шесть. Но чтобы пятеро согласились убить шестого.

– Кстати о Парисе, мы с ней недавно виделись. – Тристан молчал. – Она хочет убить Роудс.

– Правда? Вот уж перемена так перемена.

– Париса не меняется. – Она вообще была как обычно последовательна. Каллум и прежде видел эту боль в ее сердце, знал ее постоянную природу. Он не раз говорил об этом, просто ему никто никогда не верил. – Париса может только план скорректировать.

Тристан промычал нечто неопределенное.

– Я так понимаю, вы в сговоре? – спросил он потом.

– Неважно. Ты же убьешь меня, или я убью тебя. Я и забыл, что реальнее, мне главное – чтобы архивы прониклись.

– Вряд ли Роудс можно убить, – заметил Тристан. – Я бы даже пытаться не советовал. К тому же она мне нужна.

– Это в тебе говорят чувства? Та Роудс, которую мы знали, убить было можно, даже очень. Вероятно, этим она от нас и отличалась.

– Неправда, ты знаешь.

– Да, – глубоко вздохнул Каллум, – ладно, я знаю, что это не так…

– Париса не объяснила своих причин? – изменившимся голосом поинтересовался Тристан. Он теперь говорил как будто бы настороженно, Каллум точно не мог определить.

– Кажется, она решила, что с Роудс что-то не так. Вероятно, нечто сбило ее моральный компас, которым ты так восхищаешься. – Каллум подождал ответа, а потом решил разведать местность, сказав: – Но ты ведь сам уже это знаешь.

В трубке он услышал лишь тишину. Попытался вообразить комнату Тристана, вспомнить, какие по ночам раздаются в особняке звуки, вспомнить стрекот сверчков в неподвижном воздухе… Ощущение, будто теряешься во времени и пространстве.

– Ты знал, что в доме есть наемные работники? – спросил вдруг Тристан, и Каллум чуть не подавился смехом.

– А кто, по-твоему, нарезал твои любимые салаты?

– Ты разговаривал с шеф-поваром?

– Нет, разумеется, Тристан, но все же дом разумный, а не живой. Он не умеет нарезать морковку соломкой.

– А садовники есть? Почему мы никогда их не видели?

– А может, это крохотные эльфы, которые возгоняют траву по ночам?

– Как будто все это осознанный выбор. Сила, престиж, прочее…

– Думаю, да. Пункт об убийстве весьма однозначен.

– Сейчас все по-другому. – Тристан помолчал. – Я не хочу убивать тебя ради книг. Возможно, и тогда не хотел, но сейчас… – Еще одна пауза. – Сейчас я хочу убить тебя, потому что ты меня офигенно выбесил. И потом, должен же тебя кто-то грохнуть.

– Я предупреждал. Говорил, что как только Роудс вернется, мы все превратимся в легкие мишени.

– Я все еще делаю вклад в архивы, – напомнил Тристан. – Так что оглядываться надо тебе или Рэйне. Или Парисе. Это вы умрете первыми. – Возможно, даже с минуты на минуту.

– Ну так опереди библиотеку, – соблазнительно предложил Каллум. – Так стремно было бы сдохнуть от чего-то банального вроде тифа.

– Чумы.

– Утопления в ванне.

– Остановки сердца.

– Высокого холестерина.

– Ты прав, ножом по сонной артерии – это куда лучше, – сказал Тристан.

– Сонная артерия? Господи… Бедренная сойдет ничуть не хуже.

– Запомню, – ответил Тристан. – На будущее.

Каллум невольно кивнул.

– Ну что ж. – Тристан прочистил горло. – Сам уже не помню, за каким хреном позвонил тебе, но, кажется, получил от этого все, что мне было нужно.

– Убийственные фантазии, – подсказал Каллум.

– А, точно. И держись подальше от моих сестриц.

– Нет.

Тристан глухо зарычал.

– Гондон.

– Тем же концом по тому же месту. – Пауза. – Удачи, че.

– Я знаю, что ты говоришь неискренне, но все равно спасибо…

– Увидишь белый свет – остановись.

– Боже мой… ты закончил?

– Тристан, если с Роудс что-то не так, то, бога ради, забудь про свои пафосные порывы. Зачем все усложнять? Бедренная артерия – это же так просто.

– Ух ты, ну, снова спасибо…

– Честное слово, там совсем легонько чикнуть надо. Она даже не заметит. Будет как засос, только при помощи ножика для конвертов, наверное…

– Знаю, Каллум, тебе это понять не под силу, но я правда ее люблю. И мне правда неохота ее убивать.

– Разве одно мешает другому? Ты и меня любишь, – напомнил Каллум, – а сам все думаешь, как бы меня убить.

В трубке щелкнуло, и раздались гудки. Каллум взглянул на экран, на сальное пятно в том месте, где он прижимал телефон к уху.

– Ты закончил?

Каллум вздрогнул и, подняв голову, увидел в дверях Рэйну с кислой миной. Это лишний раз напомнило, что его чувства, обычно острые, в последнее время были чем-то таким перегружены. Чем-то, что терзало его изнутри, подобно агонии или запору.

– Прости. – Он резко встал, услужливо делая приглашающий жест. – Место свободно.

Сам протиснулся мимо нее в сторону двух одноместных кроватей. Рэйна занимала ту, что дальше от окна (снаружи якобы рос плющ со склонностью к вуайеризму). Она проводила Каллума взглядом; ее лицо сияло отраженным светом ванной.

– Ты бы еще сказал Эдриану Кейну и его членорожим громилам, что не собираешься исполнять свою часть уговора. – Рэйна, как обычно, ворчала, но к тому времени Каллум наловчился различать тональности и оттенки ее недовольства и понял, что конкретно сейчас ее претензии внимания не стоят.

– Если тебе кажется… – Он подумал, как закончить фразу, и выдал это: – …будто я привязался…

– Если? – с отвращением переспросила Рэйна.

– Если тебе кажется, будто я привязался, – повторил Каллум, – то это не обязательно плохо. – Каллум повалился на свою незастеленную кровать и пожал плечами. – Жертва не должна быть пустой, разве нет?

– Так ты признаешь, что Тристан для тебя что-то значит.

Каллум разблокировал телефон и обновил страничку с результатами поиска.

«В отношении корпорации „Нова“ идет расследование о нарушениях антитрестового законодательства», «Что же происходит со всемирно любимой компанией – поставщиком иллюзий?», «В ходе торгов после закрытия биржевой сессии доля „Нова“ уменьшилась на три процента», «Все что вам нужно знать об обвинениях в адрес Димитриса Новы».

– Может, перестанешь уже вести себя так, будто обманом втянула меня во что-то? Разумеется, он не пустое место, ты же больше года насмехалась надо мной по этому поводу.

– Нет, – возразила Рэйна, да так подчеркнуто, что Каллум поднял на нее взгляд. – Я не насмехалась над тобой из-за чувств. Я насмехалась над тобой из-за того, что ты придумал самый, наверное, идиотский план мести, какой мне доводилось видеть.

Каллум раздраженно вздохнул и отбросил телефон в сторону.

– Если хотим, чтобы он сработал, хотим спасти то, что от нас еще осталось, жертва не должна быть пустой. Я не могу убить Роудс, потому что она мне не нравится. Ты тоже не можешь, потому что она для тебя – ни о чем. Париса права, самая смертоносная стрела – праведная, а это значит…

– Я Парису больше не слушаю. – Рэйна захлопнула дверь ванной, отрезав единственный источник света.

Каллум сознавал, что Рэйна пока еще не нашла слов для того, чтобы выразить чувство, с которым покидала Парису в офисе Нотазая. Во рту у нее ощущался привкус, желчный, едкий и, что еще хуже, сладкий. Вроде сахара, маскирующего горечь пилюли, только наоборот.

Назвать это ненавистью было просто. Подлинное название найти оказалось намного, намного сложнее.

Каллум хорошо знал это чувство. Он перевернулся на бок и, вспомнив кое о чем еще, снова схватился за телефон, словно наркоман. Застыл на грани, готовый отдать какую-то часть своей силы ради еще пары строчек под инициалом Тристана, но… В туалете зашумел слив, и Каллум раздумал, спрятал телефон под подушку.

– Ты точно не желаешь подсобить Вароне? – спросил он главным образом для того, чтобы позлить Рэйну, но еще и потому, что ощущал себя уязвимым, а это было отвратительно.

– Точно. – Рэйна упала на кровать и потянулась за берушами.

– А вдруг их эксперимент провалится? – Говорил он, разумеется, не о том, что мир возьмет и сгинет. Он вообще не думал, что застанет конец света. Более того, он в принципе не понимал, откуда у людей время на столь непрактичные неврозы.

Рэйна, похоже, была с ним согласна, а если нет, то как леди оставила возражения при себе.

– Тогда потом можем снова начинать пресмыкаться. Жизнь продолжается.

Зазвучало в ее беззаботном тоне нечто зловещее – легкость не была свойственна Рэйне и очень давила, как низкие облака, – но гордыня Каллума пересилила, поэтому он не стал копать глубже.

– Какая ты холодная, Мори.

– Хотелось бы. – Она сварливо показала Каллуму экран своего телефона, на котором красовалось облачко с сообщением (и пониже с другим) от Вароны. В ответ она ограничилась одной строчкой:

Если будешь заниматься этим в раскрашенной комнате, то переставь подальше инжир в горшке, он не любит сильной магии.

Рэйна

– Бог ты мой, – сказал Каллум. – Мори, незачем подписывать свои сообщения, это же не имейлы. Тебе что, восемьдесят лет…

– Я тебя не слышу, – ответила Рэйна, демонстративно вставляя в уши затычки, и Каллум закатил глаза. Упав на кровать, он еще раз подумал о заголовках статей в ленте.

«Кто же такой Каллум Нова и как он связан с расследованием Форума в деле о корпоративном мошенничестве?»

Как ни прискорбно, скоро он и правда мог связаться с этим.

– Развиваться же надо, – произнес он во тьму.

– Заткнись, – сонно произнесла Рэйна.

Каллум со смехом закрыл глаза.

Далтон

Далтон решил к вам присоединиться. Он знает, как важен для Атласа этот эксперимент.:)

Это самое криповое, что ты мне писала.

Но так-то ок!!!!!!

Скучаю по вам, ваша королевская нежность.

* * *

Далтон решил к вам присоединиться. Он знает, как важен для Атласа этот эксперимент.:)

Господи, Париса, ты ебнулась?

Ощущение, что ты меня сейчас нашинкуешь и на рагу пустишь.

Я уж молчу о том, что это ну вообще неожиданный поворот, на который ты не пойдешь, об этом даже Каллум знает.

…И что, все? Тебе не бесит, что я общаюсь с Каллумом? Я знаю, ты считаешь, что паранойя – это моя фирменная черта, но ты либо помираешь, либо кто-то стащил у тебя мобилу.

* * *

Далтон решил к вам присоединиться. Он знает, как важен для Атласа этот эксперимент.:)

Ты же говорила, что я не права.

Чего это вдруг передумала?

Нико

Нико и забыл, как и что за пределами Общества. Забыл летнюю вонь Нью-Йорка, которую успевала временно смягчить осенняя листва – пока не приходила предвосхищающая зиму влажность. Забыл, как часто надо стричься, как часто интересуются его планами на будущее: «Только не говори, что собираешься тухнуть в своей учаге», и всякое такое прочее, хотя Нико толком не представлял, какой может быть альтернатива сохнуть в стенах поместья. Чахнуть в конторе? В гетеросексуальных связях? За бранчами[24] в хаки?

– Надо бы тебе присмотреть стартапчик, – прозвучал непрошеный совет от Максова отца, Максимилиана Вулфа-старшего, с которым Нико вынужден был общаться во втором доме Вулфов в Беркширских горах. – Запомни: трезвая оценка – это все. Найди время, найди правильных инвесторов, и достойное портфолио тебе обеспечено.

– Он что, прямо так и сказал? – спросил позднее Макс в машине для побега, испытывая небольшое благоговение от (слегка искаженного) рассказа Нико, пока они, откинув верх, медленно пробирались по запруженным городским улицам. Для такого рода поездок было уже холодновато, но что такое жизнь, как не цепочка безответственных решений в погоне за диким восторгом? – И чем ты, по его мнению, должен заняться? Ковриками для мышек?

– Думаю, экономикой, – предположил Нико. – Но об этом, похоже, все мечтают.

– Н-да, жаль, что тебе пришлось это терпеть. – Макс, сидевший за рулем, бросил на него взгляд. – Хотя ты знаешь расклад.

– Да, знаю. – Раз в год, с тех пор как они познакомились в НУМИ – не считая тех лет, что Нико провел в Обществе, – Нико ездил с Максом в загородный дом Вулфов, где друзья разыгрывали красочный спектакль: изображали деловых партнеров, тем самым обеспечивая Максу еще год инвестиций из кармана непостижимого Макса Вулфа-старшего. По итогу цена была не такой уж и большой: обычно требовалось провести уйму времени на поле для гольфа (где Нико сказочно мухлевал) и много ржать (за что впору было выдвигаться на «Оскар»), но все же это выматывало.

– Предлагаю, – сказал Нико, – в следующем году разнообразия ради изобразить нищеброда.

Он почти не сомневался, что Макс посмотрел на него с укоризной из-за стекол темных очков.

– Ники, мне не лень поработать, ты сам это знаешь…

– Вот как? – с сомнением произнес Нико.

– Ну ладно, меня хрен на работу затащишь, это верно. Но как предлагаешь за Гидеоном присматривать, а? Я, считай, работаю гувернанткой на полную ставку при нашем любезном Сэндмене, а сейчас у меня так, краткий отпуск. – Макс, который, как потрясающе пробивной человек и блудный сын, еще не сменил костюм, приспустил вайфареры и кисло посмотрел на Нико. – Как он там, к слову?

– Вот это пригодится, – сказал Нико, имея в виду пробирку, которую раздобыл для него Макс и которую он убрал в карман темно-синего блейзера в стиле примерного мальчика. Пиджак он держал именно для таких выездов, и в этот раз надел поверх самой своей пафосной жилетки крупной вязки. – И я считаю, что у него все почти хорошо. То есть… ладно, нет… Я почти уверен, что он лжет о том, что у него с башкой, – бодро уточнил Нико, решив не упоминать кошмары о таинственном Счетоводе из царства снов (или кошмары о Счетоводстве? Мало ли, вдруг у Гидеона где-то припрятан пухлый портфель акций? Нельзя его недооценивать), – а так ему не хуже, чем обычно. Просто…

Макс кивнул.

– Я тут на днях задремал, а он прислал мне послание с голубем во сне. Типа все в шоколаде.

– Ах да, – вздохнул Нико, – мне кажется, я тоже знаю текст этой песенки. Это хит-сингл с его платинового альбома «Не слипнется»…

– Ты ведь в курсе, – перебил Макс, – что он шесть лет по тебе сох? Это я так, хочу убедиться, что вы все проговорили. А то несколько месяцев прошло. – Он снова посмотрел на Нико, не выпуская руля новой крутой машины, с которой не боялся проскочить на красный и (почему-то) не платил часть налогов. – Я вовсе не наезжаю, типа я же говорил…

– На этой неделе ты только и делал, что наезжал на меня, просто не признавал этого, – ответил Нико. – Я даже больше скажу, ты наезжал, как бы не наезжая…

– …я хочу сказать: не отнимай у него этого. – Макс погрозил пальцем. – Картина неоднозначная, понимаю. Варик не фонтан, да и ты у нас юбочник тот еще… Зато Гидеон счастлив, хотя как уж он там понимает это самое счастье, будучи в плену у этих твоих Иллюминатов… Короче, ты понял, – закончил Макс. – Не обламывай его.

– Да не Иллюминаты это, – ответил Нико. – Так, чуваки знакомые.

– Как скажешь. Но и меня давай не обламывай. – Макс хлопнул Нико по плечу. Они к тому времени добрались наконец до платформы выгрузки при вокзале Гранд-Централ. – Ну все, пиздуй. И постарайся не вспоминать обо мне, пока вы там любитесь с Гидеоном, – посоветовал он.

– Чтоб я о тебе еще и думал! – ответил Нико, выбираясь из машины. – Хотя вот ты сказал, и мне кажется, что было бы прикольно…

– Мне-то не рассказывай, Николас! – прокричал ему вслед Макс. – Прям вот ни разу обо мне не думал?

Нико, не оборачиваясь, показал ему средний палец и пошел привычным путем на выход – минуя толпы сонных пассажиров и устричные бары; сбивая с толку следящие чары, настроенные специально на него и готовые активировать западню; исполняя все ту же свистопляску в тысячный, казалось, уже раз. Покидая реальный мир и переходя в измерение Александрийских архивов, он испытывал тривиальный набор ощущений. Как будто проходил через портал в сказочный мир, разве что здесь у него трескались губы и болезненно сводило мускулы.

– Я вернулся, – прокричал Нико, входя в особняк и направляясь через фойе к лестнице. Услышал вялый ответ (вроде Тристана) и устремился наверх, к себе, чтобы бросить вещи. Комната была та же, в которой он жил до того все два года, разве что изменилась пара деталей: на двери ванной висела футболка Гидеона, в ящике стола лежала пара носков Нико, свернутых аккуратными шариками, а то «чего они на полу валяются, такие разные и одинокие, грусть-печаль, Ники». Нико слабо улыбнулся, пошел вниз и по пути на площадке столкнулся с тем, кого совсем не ожидал тут увидеть.

– Привет, – сдержанно произнес Далтон Эллери, а Нико моргнул. Их прежний исследователь выглядел как-то иначе, но не только потому, что больше не жил здесь. Нико даже почувствовал смутный испуг. Видимо, из-за того, что Далтон не носил очков, или в том, что надел косуху, которая, как показалось Нико – несмотря на все свидетельства обратного, – когда-то была нереально крутой.

– Далтон? – Париса, конечно, предупредила, что он возвращается, и все же… – Ты какой-то…

– Смотрю, мою бывшую комнату заняли. А я тут с вещами приехал. – Он тряхнул сумкой за плечом.

– А те… – Нико нахмурился, решая сперва, как спросить у Далтона, один ли он, а потом – не опустошит ли его ответ на этот вопрос (минуты так на три, на пять – возможно). – Тебя Париса убедила прийти?

– Она сказала, что вы планируете провести эксперимент.

– Ну типа того. – Точнее, если удастся привлечь к делу Либби, как в теории, так и на практике, что пока оставалось неопределенным. А если кто и мог справиться с уговорами, так это Париса. Нико с трудом сдержался, чтобы не заглянуть Далтону за спину. – Она с тобой?

– Похоже, она утратила интерес к моим изысканиям. Увлеклась другими вещами, что вполне в ее духе. – В глазах Далтона промелькнуло нечто вроде нетерпения. – Займу тогда, пожалуй, ее прежнюю комнату.

– А… это, да, конечно. – В памяти чуть было не нарисовалась схема того, кто чью спальню теперь занимает. – Ну, это, в общем, ладно. Увидимся.

Далтон кивнул и быстро пошел дальше. В его походке ощущалось нечто новое. Какая-то странная… чванливость. Черт, а ведь правда, прикинул Нико: нельзя быть объектом страсти Парисы Камали и не позволять себе при этом хотя бы капельку зазнайства. О, а вот и чувство, которого Нико так боялся: не совсем опустошение; скорее, ностальгия по другим жизням, другим мирам.

Конечно, не в духе Парисы вот так внезапно остыть к чему-то, особенно к научным изысканиям, но Нико решил, что было бы слегка самоуверенно предполагать, будто он знает ее по-настоящему. Пожав плечами, он продолжил спускаться по лестнице. Заметил свет в читальном зале.

Осторожно вошел, еще не зная, кого потревожит, и ощутил волну облегчения, когда увидел, кто же там засиделся. Над столом красного дерева мерцала непослушная шевелюра песочного цвета; единственная лампа светила на вытянутую руку и мерно вздымающийся бок спящего. Нико задержался в проходе, словно фотограф, который ловит в кадр момент, и наконец осторожно прокрался внутрь. Он собирался перенести Гидеона со стула на кровать.

Однако, приблизившись, заметил, на чем уснул Гидеон. Это была книга, осознал, испытывая прилив теплоты, Нико. Выходит, можно убедить архивы побаловать Гидеона. Нико сдвинул в сторону экземпляр «Бури» и мягко погладил Гидеона по щеке. Тот во сне ткнулся в его ладонь носом.

– А я как раз шел его будить. – Обернувшись, Нико увидел в дверях Тристана. В одной руке тот держал пустой стакан, под мышкой другой руки – книгу. Быстро набрав какой-то текст на телефоне, Тристан поднял взгляд.

В груди Нико шевельнулся клубок вины и беспокойства при мысли, что пробуждение Гидеона могло стать частью еженощной рутины Тристана.

– Такое часто происходит?

Тристан взглянул на него с сочувствием.

– Роудс рассказала, что у него нарколепсия.

Нечто в его голосе намекало на то, что слово «нарколепсия» он употребил, просто не желая задеть каких-то чувствительных струн в душе Нико.

– Спасибо. – Ему показалось, что благодарность будет уместной, учитывая щедрое предложение Тристана и тактичность в обсуждении деликатной темы. Нико поднял Гидеона, прислонив его к себе. – Кстати, – вспомнил он потом, – ты знал, что Далтон здесь?

Тристан кивнул.

– Наверное, Париса пытается быть полезной. Оправдываться лично для нее – уже слишком.

Нико перехватил Гидеона поудобнее и обернулся к Тристану.

– Она хороший человек, Кейн. Только не говори, что это я тебе сказал, а то, сам знаешь, она меня прибьет. – Тристан рассмеялся, и Нико ощутил прилив какого-то тепла, удовлетворения. – Так ты наверх?

Тристан кивнул, подождав в дверях Нико.

– Ты не заметил в нем ничего странного? – спросил Нико, снова поудобнее перехватывая руку Гидеона.

– В ком, в Гидеоне? – уточнил Тристан, бросая на него взгляд. – Он проторчал в читальном зале с обеда. Уснул совсем недавно, где-то за час до твоего возвращения.

– Нет, я про Далтона. – Тристан взглянул на Нико, рассеянно нахмурившись, будто мыслями витал где-то еще. – Забей. А как там… – Нико замялся. – Как там Роудс? – Когда Тристан выгнул бровь, он пояснил: – Я, м-м, подумал, что она ко мне не больно-то расположена. – Во всяком случае, когда они говорили в прошлый раз, она точно была недовольна.

– А бывает иначе? – сухо поинтересовался Тристан.

– В точку. Неинформативно, но в точку. – Некоторое время они поднимались по лестнице молча.

– С твоего последнего ухода изменений не было, – расплывчато ответил Тристан. Это можно было понимать по-разному: Либби так и не изменила мнения о зловещем заговоре или до сих пор не может смотреть в глаза Тристану, который принял сторону Нико и открыто заявил, что хочет эксперимента. Ничего из этого, однако, упоминания не стоило.

Когда они расходились на площадке, Тристан по-прежнему витал в облаках. Нико же принес Гидеона в комнату, где чуть подправил тяготение, чтобы смягчить посадку.

– Эй, мистер Сэндмен, – шепотом пропел Нико. – Пусть мне приснится он, самый тупой, кого я видел[25]…

Гидеон даже не пошевелился. Плотно же он вырубился. Тогда Нико тихонько посмеялся, подождал немного, слегка коснувшись большим пальцем лба Гидеона, и мысленно, беспечно произнес одно слово: «Precioso[26]».

Сам Нико спать не хотел, со всеми этими сменами часовых поясов, а потому решил пока не ложиться и со вздохом развернулся к двери, прикинул, какой у него есть выбор. Оставался один разговор, который больше нельзя было откладывать.

В раскрашенной комнате Нико застал Либби. Она сидела на диване, забившись в угол. Хмуро смотрела в пламя камина и, к удивлению Нико, сжимала в руках бокал вина.

– Пьешь?

Вообще, трезвенницей Либби никогда не была, просто алкоголь употребляла лишь за компанию. Из всех знакомых Нико в одиночку напивался только Каллум.

В ответ Либби обратила на него такой знакомый сердитый взгляд, что Нико чуть не запрыгал от облегчения.

– Недавно мне посоветовали расслабиться, – сухо проговорила она.

– А, да, точно. – Да ведь он сам же и советовал, еще неделю назад, перед отъездом. А забывчивость была Либби несвойственна: она, как слон, запоминала все, особенно личные обиды на Нико.

В тот раз он хотел раззадорить Либби, умасливал, пытаясь вновь зажечь ее, чтобы это пламя – хотя бы в теории, а так кто знает – создало новые миры и всякое такое прочее. Теперь творить с ней чары было странно, изменилась ее магическая подпись, как если бы Либби вдруг стала левшой или освоила парочку новых слов на иностранном языке… Объяснить было сложно. Еще это напоминало поцелуй старой любви, когда у тебя есть новая. Либби все отстранялась, резко обрывала Нико на полуслове, лишая равновесия их обоих, пока наконец он не позволил ей одной нести тяжелое бремя. Отказался делить поровну боль, дал прочувствовать ее в небольшой и безопасной дозе. Такая не убила бы. Вызвала бы онемение, как если бы Либби отсидела ногу или получила удар по бедру.

Позднее Нико поискал Либби в часовне. Ему словно суждено было сообщать ей дурные известия именно там.

– Прости, – сказал он, ожидая обычного сердитого взгляда («Варона, ты долбоеб, мог ведь и убить меня»), однако между ними все разладилось, стало странным. Он думал, что хуже всего это сказалось на магии, хотя, может, и нет.

– Идиотизм. – Ее взгляд блуждал по залу, по пустым скамьям, а сама она сидела в сиянии витражного триптиха.

– Да, верно. – Он не придумал, как успокоить ее. – Ты знаешь, что нам это под силу. И я знаю, что ты хочешь это сделать. Не понимаю я только, почему ты по-прежнему сдерживаешь нас.

– Я же говорила, Варона, последствия…

– Хватит прятаться под метлой, Роудс, – отрезал он, понимая, что кипятится из-за пустяка. – Нельзя вечно торчать в этом доме просто из страха, что твой выбор обрушит мир…

– По-твоему, меня тревожит собственная серость? – проговорила Либби, пугающе неподвижная, омытая сиянием факела знаний. – Ты хотел, чтобы я горела, Варона, и я подожгла себя. Не смей говорить о моем выборе. – И свет этого пламени подсвечивал ее челюсть. И тонкую складку между бровей. – И если я снова подпалю себя, то не ради того, чтобы что-то тебе доказать.

В ее голосе звучала обида, сильнее обычного. Серьезное обвинение. Либби словно указывала Нико на ошибку, мол, я изменилась, а ты остался прежним, болваном, и теперь будешь впустую отнимать мое время: я переросла тебя, а ты, дурак, не видишь этого и пытаешься ужаться до моих прежних размеров.

Он правда ходил на цыпочках, был учтив, внимателен. Видимо, для Либби это ничего не значило, так что ладно. Быть по сему, подумал Нико.

Пришла пора сменить тактику.

– Ладно, хорошо, как скажешь. – Он скрежетнул зубами не то от гнева, не от разочарования, потому что не понимал этого, не понимал больше Либби. – Я просто подумал, что тебе надо слегонца расслабиться, Роудс…

– Расслабиться? – Слово было самое неподходящее, однако Нико намеренно употребил его.

– Эксперимент… магия такого полета… мы ради нее сюда и прибыли! – сказал он, не сдерживая гнева, отдавшись ему. – Мы должны доказать, что мы лучшие, что мы единственные на это способны, а ты… ты этого даже не видишь… – Он замолчал в отчаянии. – Чего ты вообще заморачивалась с возвращением, если собираешься профукать все?

Нико сразу же, не видя реакции Либби, понял, что говорить так не стоило. Однако поздно извиняться. Поздно воспевать то, какими людьми они были, прежде чем эти слова слетели с языка.

В ту ночь, неделю назад, Либби просто ушла, а он отправился с Максом в Беркширские горы. И вот они снова встретились, и Либби смотрит на Нико так, будто бы вывесила белый флаг. Только она не мириться спешила, а просто хотела поговорить.

К тому времени как Нико осмелился наконец переступить порог, Либби налила вина во второй бокал и поставила его на поднос. Нико опустился на пол у камина. Либби помедлила, но потом тоже скользнула с дивана на пол и протянула ему вино.

– Понятия не имею, хорошее ли, – призналась она. – Тристан выбирал.

– О, ну тогда винишко топ, – заверил Нико. – Он же главный поставщик зачетных вин и саркастичных замечаний в доме, ты знала?

– А кто тогда ты?

– Я, – ответил Нико, – главный доставала. Будем, – добавил он, чокнулся с ней и пригубил напиток.

Либби повторила за Нико, настороженно глядя ему в глаза поверх кромки бокала.

– Слушай, я тут подумала…

– Это самое, прости, – одновременно с ней произнес он. Оба замолчали, но потом Нико, решив, что он виноват сильнее, продолжил: – Я не должен был велеть расслабиться. Но в свое оправдание скажу, что между нами нет больше ритма.

– Я… – Либби, огорошенная, осеклась. – Мог бы и помягче. Но ладно. Это… – Она поиграла с ножкой бокала. – Я сама думала примерно о том же.

– Ты с ума сошла, – сказал Нико. – В смысле, реально сошла, а не прикидываешься.

– Я никогда не прикидывалась безумной, – раздраженно пробурчала Либби. – Это от тебя одни беды.

– Благодарю…

– Но я понимаю, о чем ты. Я плохо отреагировала. – Она отпила вина, а он нахмурился.

– Я бы не назвал это «плохо», – произнес Нико. – Просто… так, будто ты о чем-то забыла.

– О чем-то?

– Типа что я тебе не враг. – Ну, приехали. – Типа что мне полагается быть твоим союзником. Я с тобой заодно.

Либби замерла, не донеся бокала до рта.

– Правда?

– В смысле? – Он недоуменно моргнул, ощутив укол чего-то, стоило мельком вообразить, будто все обстоит иначе. – Разумеется.

– Ты правда обиделся или просто рожи корчил?

– Я… – Нико осекся. – Знаешь, обижаться глупо, начнем с этого, но раз уж ты сама подняла тему, то да, я оскорблен. Мы ведь уже через это проходили, – сказал Нико, вспомнив, как почти два года назад Либби его спасла (когда он один вознамерился усилить охранные чары поместья), как его тогда вымотало, в чем он ни за что не признался бы. Он не просил помощи, не попросил бы ни у кого, а Либби сама его выручила. Просто потому, что знала его.

Тогда же Нико клятвенно обещал обратиться к ней за помощью, и она обещала то же в ответ.

– Ты совершенно забыла наш уговор.

– Вот ведь я глупая, – запросто ответила Либби. – Интересно, может, у меня горе какое случилось за прошедшее время…

– Я серьезно. – Нико убрал бокал в сторону. – Я нужен тебе, прямо сейчас, больше, чем когда бы то ни было… – Он помолчал. – Тебе нужен хоть кто-то, – уточнил он, видя странное выражение ее лица и заподозрив, что берет на себя слишком много. – Тебе нужна помощь. Надо с кем-то поговорить, не обязательно со мной, просто…

Он отвернулся, посмотрел на свой бокал и решил: хрен с ним, выпить и впрямь не помешает, – а потом взял его и сделал большой глоток.

– Твою мать, – произнес Нико, разглядывая пустой бокал. – А ведь правда вкусно.

– А я бы правда не поняла, – сказала Либби, потянувшись к приставному столику за бутылкой, и налила ему. – За последний год я пила вино только из коробки.

Если не считать предупреждений о конце света, то с момента возвращения Либби еще не говорила так много о времени, проведенном вдали от Нико. Он медлил, опасаясь испортить момент. Молча привалился к дивану, устроившись поудобнее, и как бы приглашая Либби сделать то же.

Она последовала его примеру.

– Я не… – Либби осеклась в нерешительности. – Я не то чтобы не хочу тебе про это рассказывать. Просто… – Она пристально посмотрела в огонь, и он тоже, понимая, что сейчас она слишком уязвима, чтобы смотреть ему в глаза. – Даже не знаю, с чего начать.

– Было что-то хорошее?

Она удивленно моргнула.

– Я… да. Вообще-то, было.

– Вкусная еда?

Либби рассмеялась, причем, похоже, неожиданно для себя самой.

– Ты серьезно?

– Абсолютно серьезно. Даже если не на что жить, всегда надо думать о еде, – пошутил Нико, и Либби снова рассмеялась.

– Ух ты, это так…

– Гедонистично с моей стороны?

– Наверное… да.

– А есть еще вендетта, – добавил он. – Это две самые важные составляющие жизни.

– Еда и месть?

– Да. – Нико рискнул взглянуть на Либби: она улыбалась. Первым порывом было испортить момент, и он не устоял. – А еще, – произнес Нико, развивая мысль, – шанс вернуться и сказать мне, что я все это время был прав насчет Фаулера.

Он приготовился, что сейчас Либби снова замкнется, спрячет свою боль и уже никогда не расскажет о ней, но тут она поджала губы, изобразив – он готов был поклясться – усмешку.

– Ты только в голову не бери, но, знаешь, – сказала Либби, – за последний год эта мысль не раз приходила мне на ум.

– О том, что я был прав?

– Нет, о том, что ты прав сейчас, а доставала меня эта идея, как какой-нибудь телепатический вирус, в прошлом. – Она заглянула ему прямо в глаза, и от неожиданности его сердце пустилось в галоп.

Тогда он поднес к губам заново наполненный до краев бокал и осторожно сделал большой глоток.

– Странно вот так сидеть тут, попивать марочное вино и болтать о твоем бывшем?

Либби снова рассмеялась, огорошенная во второй раз.

– Да.

– Чувство, что мы в претенциозном кино про замученных гениев.

– Точно.

– А ведь мы просто дети с дорогими бокалами.

– Я даже думаю, что это хрусталь. – Склонив голову набок, она поднесла бокал на свет. Отраженное в его стенках пламя обратилось подвижной радугой. Некоторое время Нико наблюдал за игрой света, зависнув на краю момента. Готовясь к падению и тому, о чем больше нельзя молчать.

– Знаешь, я ведь о тебе думал. – Он сделал еще один большой глоток того, чем угощал их Тристан. – Полагаю, технически можно сказать так: я скучал.

Либби не ответила.

– Когда я думал, что ты… – Нико остановился, ощутив, как сжалось горло. – На секунду я решил, что тебя больше нет, и я как… я как будто утратил частичку себя.

Либби убрала за ухо прядку волос и уткнулась носом в бокал.

– Я это не к… – Он помедлил. – В смысле, не было… тебя и меня, всегда были мы, – закончил он за неимением лучшего определения. – Как тебе сказать… Есть что-то такое в тебе, в понимании, что ты существуешь. Без тебя как будто есть импульс только в одном направлении, сечешь? Толчок, но без тяги. Ты исчезла, и я упал. – Господи, что за чепуху он несет. – Прости, сам не знаю, что мелю. Просто, наверное, для меня это все не просто так. Да, я строю из себя пофигиста, но это вообще не так.

Он только сильней все запутал.

– Я просто хотел, чтобы ты знала: мне не по фигу. Ты мне не по фигу, то есть мы. – Нико неловко показал на себя и на нее. – Я прочувствовал, что такое жизнь без тебя, и… – Он вдохнул, шумно выдохнул и откинул голову на диван. – Официально заявляю: я не желаю, о чем ты говорила на выпускном, типа… не видать нам больше друг друга. Раньше, может, мечтал об этом, но сейчас – определенно нет. Я реально не хочу снова тебя потерять.

Потрескивало и танцевало пламя, тикали часы на каминной полке.

Сделав еще один глоток, Нико фыркнул в бокал.

– Ого сказанул, Варона, – произнес он, подражая голосу Либби.

К его облегчению, Либби рассмеялась, захихикала, одновременно икая, и обернулась, раскрасневшаяся от вина. В ее аспидных глазах танцевали веселые огоньки.

– Как говорят поэты, я реально не хочу снова тебя потерять, – передразнила она его.

Он закатил глаза.

– Да, да…

– Без тебя, – с напускным трауром проговорила Либби, – я бы… упала.

А, твою ж налево.

– Ладно, все ясно, Роудс, у тебя истерика…

– Это так мило, – сказала она и попыталась взъерошить ему волосы. Нико уклонился, стараясь не расплескать вино по ковру, который потом еще хрен знает как отчистить.

– Брось, Роудс, я же знаю, ты бессердечный монстр, но прошу тебя, я же просто муж…

– Я всегда считала… – Она умолкла, не договорив, а он снова выпрямился и выгнул бровь, как бы прося не томить. – Нет, забудь, – помедлив, сказала Либби.

– Ой, да ладно. – Он пихнул ее плечом. – Я оголился перед тобой. Ну так, образно.

Она резко вскинула бровь.

– Мне что, раздеться?

– Образно, – подчеркнуто повторил Нико. – Да, давай. Вот, – сказал он и, взяв бутылку, собрался подлить ей вина. – Может, это поможет, а то у тебя все…

– Ну да, это поможет расслабиться. Если бы ты только знал… – пробормотала она себе под нос, забирая бутылку.

– А это что еще значит? Только не говори, будто весь прошлый год без меня ты провела в бегах и открыла клуб любителей вина из коробки.

– Нет, но я определенно считала твою правоту насчет Эзры какой-то злой вселенской шуткой. – Она вздохнула и, видимо, послав подальше все ограничения с приличиями, поднесла к губам бутылку. – Пообещай выслушать не перебивая, – сказала Либби между большими глотками винтажного вина из Старого Света.

– Обещаю. Я весь изведусь внутри, но буду нем как рыба, клянусь. – Нико поднял бокал, но она протянула ему бутылку. – Ну ладно, с волками жить…

Нико приложился к бутылке, а Либби воспользовалась его молчанием, сказала:

– Знаешь, насчет Эзры ты ошибся. Просто не до конца, но это бесит не меньше.

– И то верно, – легкомысленно произнес Нико.

– Ты обещал помалкивать, – проворчала Либби, забирая у него бутылку. И, зло посмотрев на Нико, продолжила: – Не хочу шутить на эту тему. Не хочу говорить на нее, – пояснила она, – я хочу просто… наверное… – Вздохнула. – Отчасти я думала, что будь у меня ты, все обернулось бы не так плохо. Или что без тебя я влипла как никогда крепко.

Она задумчиво сделала еще один глоток. Нико, который все же был не таким уж и чурбаном, ждал неподвижно, хотя даже он чувствовал некие перемены. Защита Либби ослабла.

В повисшей тишине он мысленно перенесся в спальню наверху, представил спящего Гидеона; подумал, что тот в каком-то смысле одобрил бы эту беседу и то, что Нико пытался сказать, хотя другая часть Гидеона испытала бы, наверное, боль. Его ранит, но не убьет. Разницу Нико чувствовал, а для этого нужно было понимать всю сложность отношений со спящим наверху сноходцем.

– Ты, в принципе… – хриплым, но уверенным голосом начала Либби. Нико не смел шевельнуться, даже дышать. – Если мы правы, – сказала она, – если эксперимент сработает, если теория Атласа верна и у нашего мира правда существуют иные версии и там есть мы, то, как ты думаешь…

Она повернулась к нему, забыв о бутылке.

Пламя продолжало свой танец. Часы все тикали.

Либби заговорила первой.

– Ты, в принципе, думаешь, что там должны быть «мы»?

В тот момент этот вопрос казался ему неизбежным, как если бы к нему вели все пути, все возможные обороты событий. Как если бы в глубине души и он, Нико, и Либби знали, что всю свою жизнь вращаются на орбите одного очевидного факта.

– Да, – сказал Нико. – Я так думаю.

Шестерка Эзры

Третий

Иден

Отец снова медитировал. То есть он называл это медитацией, как будто Иден не хватит ума, чтобы представить весь масштаб того, чем он занимается. Как будто, если он пялится в пустоту, это занятие становится чем-то важным.

Он «медитировал», сколько она себя помнила; на протяжении почти всего ее детства и большей части сознательной взрослой жизни. Он «медитировал», когда она сообщила о Тристане Кейне, подумав, что это пробудит великого Джеймса Уэссекса, и тот перестанет мариноваться в своем бесполезном сне. Увидит, наконец, что упускает. А недостаток Тристана – он, видимо, тоже «медитировал» почти все время, что они были вместе, предпочитая не замечать, чем (и с кем) занимается у него за спиной Иден (как позже и саму Иден), для которой интрижка стала этаким вызовом, конструированием хрупкого миража, – некоторое время даже забавлял. В самый раз для такого привереды и брюзги.

Зато потом до Иден дошло, что она пытается впечатлить кого-то намного ниже нее, и все равно это не имело значения. Секс у них был живительно хорош, и при желании – когда обоим хотелось посмеяться или от души поспорить, или когда ей приходилось полдня торчать запертой в комнате с тем, на чьем месте она хотела видеть Тристана и только Тристана, – они замечательно ладили.

И ничего из этого не отменяло того факта, что Тристану от нее было нужно лишь имя.

Покинув кабинет отца, Иден вернулась к незавершенному видеозвонку в гостиной.

– Он занят, – отчеканила она. Нотазай никак не изменился в лице, а значит, именно этого ответа и ждал. А что еще хуже, этот ответ стал гвоздем в крышку гроба. Очередным напоминанием, что в конце концов Иден Уэссекс не чета папочке. Селин Нова могла беззаботно пройтись по улицам Лондона, внушая акционерам спокойствие, пока отцовскую корпорацию готовились выпотрошить в суде, а вот Иден оставалась всего лишь вестником Джеймса Уэссекса. Его корону она не наследовала.

– От Тристана Кейна по-прежнему ни слуху ни духу, – сказал Нотазай, уже не первый раз. – Пока он в пределах библиотеки, его не достать. Тем временем, как мы говорили, лучше сосредоточиться на эмпате.

– Нельзя же вот так перестать искать Тристана. Вы знаете, как к этому относится мой отец. – Иден огромным усилием воли постаралась изгнать из голоса нотки женской истерики. – И что там с телепатом?

Париса Камали была вполне во вкусе Тристана, ее бы он трахнул. Дьявольски стильная, как та же Селин Нова, хотя земля горела у нее под ногами. Иден готова была поклясться, что Париса ведет какую-ту тайную игру.

– Мы прилагаем все усилия, чтобы поймать мисс Камали, как и остальных, – с безграничным терпением ответил Нотазай, чем ударил Иден по больному; он напоминал воспитателя, который успокаивает разбушевавшегося ребенка. – Однако, принимая во внимание ее действия, мы не рассматриваем ее как приоритетную цель.

– Это что, шутка? – Иден как могла постаралась не вытаращиться. – Она живет как ни в чем не бывало, но при этом никто из ваших людей ее и пальцем не тронет, и по-вашему, это совпадение? Может… Может, потому что она женщина? И выходя из дома, она всем своим видом словно предлагает себя трахнуть?

У Иден почти сразу же родилось чувство, будто Париса как-то прокралась сюда и следит за ней, посмеивается. Иден и сама не знала, что ее так бесит в ситуации с Парисой, но… было чувство, что те же мужчины, которые считают Иден миленькой безмозглой куклой, неспособны увидеть угрозу в Парисе. А еще Иден видела Парису на фото в платье как у себя и с тех пор не могла не представлять ее под Тристаном в этом наряде.

– Прошу вас, мисс Уэссекс, – проговорил, уже не скрывая покровительственного тона, Нотазай, – передайте отцу, что, если он желает изменить курс расследования, я готов переговорить с ним в любое время. Вас же я больше не смею задерживать, – добавил он, бросив красноречивый взгляд на предназначенные для посещения Аскота предметы ее гардероба. В их число входила шляпка, которую Иден сочла очаровательной в салоне, а теперь ненавидела.

Сядь, девочка. Наслаждайся своими перьями и побрякушками, трахни секретаря папочки – просто чтобы посмотреть, заметит ли он, есть ли ему до этого дело. О, так мужчина разбил твое глупое, суицидальное сердце тем, что ему не хватило достоинства поднять шум из-за твоей измены? Милая, он просто тебя не любил. Неужто ты такая безнадежная дурочка? В общем, он персона важная, а ты совсем нет, так что иди играй с лошадками в компании других глупышек в дурацких шляпках. Беги уже, золотко, не стой.

– Вам не приходило в голову, – закипая, начала Иден, – что цели эмпата никак не пересекаются с целями корпорации «Нова»? Политики, на которых он якобы влияет, связаны с личными свободами и правами человека, – с тем, что у него, как у человека, и так есть, – а не с тем, что хоть как-то выгодно его семье? Так, может, лучше следить за натуралистом? – презрительно сказала Иден. – Если только вы не считаете, будто эмпат жаждет какого-то антиутопического мирового господства, которого мог бы куда быстрее достичь, сидя в конференц-зале «Нова».

Она больше не владела вниманием Нотазая, это было видно. Он улыбался, явно демонстрируя, что упустил нить ее рассуждений.

– Разумеется, мы продолжим наблюдать за натуралистом. У местных властей есть досье на всех шестерых посвященных. О, и да, кстати, я полагаю, уместны будут поздравления, – добавил Нотазай, опуская взгляд на ее руку.

Твою мать!

– Я не помолвлена, – отрезала Иден. – Это все сраный таблоид! – Который, как и всякий другой таблоид, видел лишь то, что она сама демонстрировала. Богатая наследница, идущая в гору, развлекается с симпатичным мужчиной, полагая, будто это и есть власть.

Но что вообще такое власть, если к Иден никто прислушивается? Ее фотографируют и платят за это, публикуют снимки на ее условиях, но образом, который в итоге получается, она не может пользоваться. Получается, не так уж и важно, как остры ее зубы и как умело она скрывает сердечные раны?

Опасность исходила от телепата. Иден это знала, видела знаки грядущего рока, интерпретируя их с той же кристально чистой ясностью, с какой манипулировала заголовками еще с тех пор, как округлилась в свои двенадцать. Они с Парисой Камали почти наверняка пользовались одним и тем же набором навыков, а это значит, что надо забыть про Каллума Нову, забыть про Атласа Блэйкли, забыть про влиятельных мужчин, пораженных одинаковыми слабостями. Париса Камали скомпрометировала Нотазая, но как? У Иден случалось много интрижек, и она понимала, как дешево продаются мужчины вроде него.

Даже у ее отца были пороки. Он хотел вечной жизни, как и всякий богач. Банального возвышения над другими, за которое заплатил бы любую цену. Что могло стать эквивалентом этому только для Нотазая, которого, казалось, интересовало лишь то, чем владел Атлас Блэйкли?

Не то чтобы это было важно. Мир на самом деле не такой уж несправедливый. Всего на свете не завоевать. Как-нибудь и Тристан переживет разрыв, ощутит ту же горечь и боль в груди, какую переживает Иден. Пусть мужчины играют в свои обреченные фантазии.

А как попросят лишнего – откроют для себя бесчисленные способы, которым мир говорит «нет». Разорванные помолвки, закрытые в медитации глаза…

В жопу все.

Иден Уэссекс сама со всем разберется.

Либби

Бутылка красного вина, два бокала на приставном столике в раскрашенной комнате, лицо Тристана – жестокое в своей бесстрастности, что даже противно. «Не знаю, можно ли исправить это».

«Ты о нас? Или обо мне?»

Это не ловушка, сказал он в начале. Просто мысль.

«Тебе не кажется, что… что-то не так?»

* * *

Под взглядом Нико у Либби зашлось сердце, его удары отдавались в горле.

Разве так было не всегда? Они сближались и расходились, повторяя непрерывный эллипс взаимной орбиты. Выходит, это было не просто так. Возможно, чутье впервые не обмануло, и, сказав: «Варона, нам надо поговорить», Либби сразу приняла верное решение. Наверное, она это подозревала, только сопротивлялась очевидному; надеялась как-то избежать неизбежного. Классического и примитивного поворота, когда прав тот, кому не верили. Может, даже хорошо было выяснить это сейчас, именно сейчас, когда оба жарко зарумянились от надежды и одновременно стеснения. В воздухе витало: может быть, да, может, ты, может, и я. А Либби просто все это время искала каких-то подсказок, не замечая того, что лежит перед ней.

Либби сглотнула и прикинула, как сделать шаг навстречу. Сократить дистанцию. Губы Нико казались ей отвратительно чувственными. Он вечно брал у нее ручки и грыз их, а потом заносчиво улыбался. Либби ненавидела ямочки у него на щеках так горячо, что это пламя порой обманчиво казалось иным чувством. Похоже, так было всегда, и Либби знала это. Нико толкал ее вперед, постоянно, присутствовал в сердце каждого ее свершения, стоял рядом всякий раз, как она достигала чего-то. Какой-то цели, любой. Он вращался на ее орбите, и это, наверное, что-то да значило.

Наверное, время пришло. Наверное, было пора.

Наверное…

– Мне кажется, гарантированно есть три вселенные, в которых мы вместе, Роудс, – сказал Нико как раз в тот момент, когда она подалась вперед, мысленно просчитывая идеальную траекторию поцелуя. – А по самым оптимистичным прогнозам, то и в половине параллельных миров.

Он повернулся и взял бутылку, а Либби моргнула. Момент она упустила.

Либби моргнула еще раз, вспомнив, что он сказал, и решив, что ослышалась.

– А что в другой половине?

– О, мы друг друга убили. – Нико улыбнулся и пожал плечами, как бы предлагая посмеяться. Она бы и рада была в каком-то смысле, однако в тот момент показалось, будто от этого станет больно, будто у нее внутри что-то оборвется. – Но во всех мы оба определенно есть, – уверенно подытожил Нико. – Трудно вообразить мир, в котором есть только кто-то один.

Либби подавила желание отпрянуть и ущипнуть себя, чтобы проснуться.

– Так вот она какая, твоя гипотеза о мультивселенной? Пятьдесят на пятьдесят? Смерть или свадьба?

Нико засмеялся, не отнимая от губ горлышка бутылки, сделал большой глоток и отсалютовал Либби.

– Может, даже сорок девять на сорок девять. Надо же оставить место для маневра, пусть еще будут соперники-академики, распивающие на пару бутылку вина.

Либби подождала, пока успокоится сердце, гадая, почувствовал ли Нико, как оно разошлось. Вряд ли он, настроенный на ее частоту, не пропускающий ни одного шага, ни одного промаха, этого не заметил. Либби уже не понимала, какая атмосфера царит в комнате, хотя еще пять минут назад, если не меньше, ей все казалось предельно четким и ясным. Союзники, значит? Каково это было бы?

– Шансы могли быть и меньше.

– Точно. – Она пожала плечами. – Порой мне кажется, что я готова рискнуть.

– Порой?

Нико поставил бутылку на пол и пристально посмотрел на Либби. Но не успел он раскрыть рот, как она ощутила, будто внутри разверзлась бездна и она туда падает.

– Ты хочешь, чтобы я стал твоим ответом, Роудс, – произнес в конце концов Нико, – но я не могу. Я не ответ. Так-то я много кто, – с усмешкой добавил он, – но то, чего ты желаешь… оправдания или еще что… Оно куда сильнее меня.

Он снова стал ей противен. Ненависть просто взяла и вернулась.

– Так, значит, твой ответ – Гидеон?

Нико отвернулся. Казалось, он станет все отрицать, но Либби распознала бы ложь. В этом она не сомневалась. За последние несколько минут Нико наговорил много правды. К тому же она хорошо знала его и поняла: не так уж она и неправа, что бы тут между ними ни происходило.

Нико тем временем прочистил горло.

– Моя мать делает так, – произнес он. – Касается моего лба, вот здесь. – Он указал на точку выше линии бровей. – Благословляет. Раньше меня это всегда раздражало, я ведь не разделяю ее веры. Но потом…

Нико умолк.

– Теперь мне понятно это желание благословлять, – снова заговорил он. – Не знаю, не уверен, что смогу объяснить. Просто понимаю это стремление, потребность признавать нечто ценное, почитать это, называть словами вроде «любимый», «дорогой», «желанный». И… – Он пожал плечами, начисто убивая момент. – Суть в том, что нет, Гидеон – не мой ответ. Гидеон – это Гидеон. Но вопрос-то задаю не я. – Он посмотрел в глаза Либби. – Спрашиваешь ты, Роудс, но ни я, ни Тристан за тебя не ответим.

– Вот, снова ты за старое. – Удары сердца отдавались в ушах, где-то за висками. – Ты указываешь мне, что чувствовать.

– Точно, извини, не стану. Я не стану… Ничего не понимаю. – Нико отодвинулся, а Либби, испытав внезапный приступ паники и гнева, поняла, что он вот-вот уйдет. – Прости, мне кажется… мне кажется, мы не в ту степь пошли, все я виноват, я не хотел…

– Чего ты не хотел? Вести меня дальше? Лгать? – Она ощутила во рту горький привкус, то ли от желчи, то ли от ужасного красного вина, которое Нико находил таким вкусным. Они словно бы существовали все это время в двух совершенно непохожих мирах.

Нико устремил на нее взгляд.

– Роудс, у тебя есть ко мне чувства?

– Я… – Она же странствовала во времени, отринула принципы физики. С какой стати теперь пугаться мелкого идиотского вопроса типа «У тебя есть ко мне чувства?» от парня, который с самого первого дня знакомства дергал ее за косички! – Сука, может и есть, Варона. Хочешь сказать, у тебя нет?

– Нет, конечно, я этого не говорю. Мы же оба знаем, это… это сложно, странно, не похоже ни на что, что у нас бывает с другими…

– А это не чувства?

– Я тебе и говорю, что это чувства, конечно же, как не чувства? Просто… я этих чувств целое море испытываю, ясно тебе? – раздраженно проговорил Нико, и Либби захотелось придушить его голыми руками. – Я люблю Гидеона, люблю тебя и, наверное, немножко Парису, Тристана и, господи боже, наверное, даже Рэйну. И, честно говоря, – напряженно произнес он, – если бы Каллум позвал меня выпить, то вряд ли я сумел бы ему отказать…

Испытывая полную беспомощность, Либби ощутила привкус дыма на кончике языка.

– Что ты такое несешь?

– Говорю, что у меня есть чувства, и что я выбираю, а прямо сейчас мой выбор – пойти баиньки, – проворчал Нико и, растирая шею, кое-как поднялся с пола. – Я прямо говорю: да. Ясно? Да, я, конечно же, порой задумываюсь, Роудс, ведь ты меня толкаешь вперед, и мне это нужно, ты нужна мне. Ты просто охрененно нужна в моей жизни, просто… – Он снова поморщился. – Видимо, не так охрененно, как того хотела бы ты.

– Я этого не говорила. – О, эта ненависть определенно была сильна. Такое чувство было ничем не измерить. – Я не говорила, что мне от тебя что-то нужно.

– Ладно, круто, зашибись. – Нико снова сел, осознав, видимо, что по собственной же вине не в силах устоять на ногах. – Значит, мы любим друг друга, Роудс, что дальше?

– Что дальше? – Либби ощутила, как накатывает истерика. – И ты вот так меня об этом спрашиваешь?

– Послушай, – вздохнул он, – мне сейчас только одного хочется: лечь спать, потом проснуться, запилить на пару с тобой новый мир, а потом, как закончим, возможно, перекусить начос. – Он взглянул на нее, и в нем она увидела подростка, ребенка, который словно бы предлагал поохотиться на подкроватных чудовищ. – Я бы очень хотел услышать, что в тебе изменилось, что нового. Что вызывает у тебя откровенно ужасные чувства, и о чем ты не хочешь мне говорить. Но на этом все… как не поймешь?

Он смотрел на нее с мольбой.

– Может, в каком-то ином мире мы и сходимся, Роудс, только не в этом, – сказал Нико. – Может, просто не сейчас, а потом, как-нибудь… Да и как бы мы сошлись сейчас? – напомнил он голосом, лишенным обычной игривости, опустошающей заносчивости, но оказалось, что Либби и таким с легкостью его ненавидит. – Ты мне даже правды сказать не можешь!

– Правды хочешь? – Она возбужденно вскочила на ноги. – Я доверилась человеку, а он меня предал, Варона, запер в ловушке и заставил сделать катастрофический выбор, так что худо-бедно можно понять, почему я не хочу об этом говорить. Тебе так не кажется?

– Ты на меня злишься? Правда? – Он тоже поднялся. – Разве можно на меня злиться, ведь я всего лишь сказал, как много ты для меня значишь? – Он презрительно сощурил глаза. – И не прикидывайся, будто сохла по мне, ведь за помощью ты пошла к Тристану.

Накатившая волна гнева, горечи и вины унесла Либби за грань. Она задымилась.

– Слышал бы ты, как это по-детски звучит…

– Ну давай, назови меня ребенком, – помрачнел он. – Все так говорят. Ты понимаешь? Все, кроме Гидеона, – потеплевшим голосом добавил он, – и может быть, это для меня что-то значит. Может, это для меня значит больше, чем игра в какое-то кривое зеркало, за которой мы провели шесть лет, – отрезал он. – Гонялись друг за другом по кругу, туда-сюда, туда-сюда, а вышло так, что мы постоянно лишь убегали…

– И кем же мне стать? Святым Гидеоном, чтобы ты смог спокойно любить меня и не чувствовать себя как в ловушке? Я убийца, Варона, – само собой сорвалось с губ. – Я не испытываю ни печали, ни жалости… – Казалось, что она выжимает из себя это признание, ломая позвонки с ребрами, лишь бы выдавить истину. – Я уже не та, что прежде. Смог бы ты любить меня, зная это? Зная всю правду обо мне?

– Да. – Он воинственно вскинул руки. – Да, дура ты проклятая. По-твоему, я тебя за непорочность люблю? – воскликнул он, охваченный чистой яростью. – Ты правда думала, будто я смогу любить тебя, только если твои руки будут чисты?

Она моргнула.

Потом еще раз.

Нико понурил плечи и в расстройствах почесал голову.

– Я до конца жизни буду вращаться на твоей орбите, – произнес он с усталостью, которую Либби прекрасно понимала. Это измождение было ей знакомо. – Для меня это привилегия. Меньше ли она от того, что мы не спим вместе? От того, что у нас никогда не будет детей и мы не держимся за ручки? Ты есть в каждом мире, где есть я, твоя судьба – моя судьба. Либо ты следуешь за мной, либо я за тобой – неважно, да мне и все равно. Если это не любовь, то я тогда просто не понимаю любви, но меня все устраивает, а если я правда болван, то не страшно. Если же тебе этого мало, то пусть. Чего бы ты ни ждала от меня, это не изменит того, что я готов тебе дать.

Нико отошел на шаг. Потом еще. Он направился к двери, и Либби не стала его задерживать.

На пороге он встал и обернулся, посмотрел, как она остывает, глядя на пламя в камине.

– Роудс, – сказал Нико, не то вопросительно, не то с мольбой.

Либби закрыла глаза и вздохнула.

– Ну ладно, ты прав, – сказала она. – Я знаю, что ты прав. Все дело… – Она повела рукой в воздухе. – Дело в вине.

Нико помедлил и спросил:

– А тебе вообще…

– …понравилось красное вино? – подсказала Либби. – Нет, – мотнула она головой. – На вкус как Иисус в бутылке.

Нико выдавил смешок, и она тоже чуть не рассмеялась. Чуть…

– От этого, – искренне, надломившимся голосом сказал Нико, – от нас с тобой не убежишь. Выхода нет.

– Это угроза?

– Да. Обещание, грозное такое. – Он помедлил еще немного. – Я серьезно, Роудс, вряд ли я тот ответ, который ты ищешь. Со мной тебе довольнее не стать. То, что ты сейчас испытываешь, при тебе и останется, просто рядом будет кто-то, кто танцует намного лучше Тристана.

Вид у Нико был самодовольный (а как же иначе), но, к счастью – и облегчению, – Либби понимала, что он прав. Осознание было похоже на сработавший болезненный рефлекс – как если бы напрягла травмированный мускул, который до этого стабильно жалела. То, что сказала симуляция Нико – будто бы все в ее жизни вращается вокруг него или приводит, в конце концов, назад к нему, – было ложью. Всего лишь очередной невидимой финишной чертой, которую Либби сама себе наметила, очередным слабым и несостоятельным решением. Будь это правдой, признание в чувствах к Нико могло бы подарить завершенность, замыкание очень простой и не требующей большого ума петли обратной связи, однако проблема заключалась совсем не в Нико.

Либби понимала, видела, почему не прошла обряд. Начать хотя бы с того, что посвящение ей не светило, ведь правил никто не отменял, однако подлинная причина, по которой она провалилась столь оглушительно – одна болезненная правда, оттененная другой, удобной и романтической, – состояла в том, что Либби всю жизнь кому-то что-то доказывала, и началось это еще задолго до появления Нико де Вароны. Уже до встречи с ним она испытывала страшный голод, ненасытность, чувствовала себя непринятой. Она верила этому букету комплексов, сделала его своим непрочным фундаментом, а присутствие Нико, живого воплощения всех ее недостатков, с готовностью подлило в огонь масла.

Вот теперь она рассмеялась, пусть и хрипло.

– Варона, перестань говорить мне, что я чувствую. Не тебе указывать, чего я хочу.

– Нет, но я могу тебя спросить, – пожал он плечами. – Чего же ты хочешь?

Она снова посмотрела в камин.

Чего же она хочет?

Ответа. На хер все, он прав. Вот ради чего все это было, всегда.

Либби хотела ответа, но не на этот вопрос.

– Я хочу провести эксперимент, – сказала она. – Завтра.

Хотелось верить, что это ее решение. Что оно рациональное, исходит от ума, а не из колодца одиночества глубиною в полжизни.

Впрочем, неважно.

– Ладно, – сказал Нико. – Ладно.

* * *

– Тебе всегда снится одно и то же, – заметил Гидеон.

Либби не помнила, когда и как он сюда проник. Где-то вдалеке над холмами поднимался дым. Сперва она решила, что это соседи жарят барбекю: шипели бургеры, отец нацепил дурацкий фартук, который Либби сшила для него в пятом классе. Кэтрин закатила глаза: пап, глупо выглядишь. Все как обычно. Жизнь идет своим чередом.

Но теперь тут был Гидеон, и Либби поняла, что по какой-то причине привязала его к этой границе сна и кошмара.

Она что-то заметила. Пятно на овеянной чувством ностальгии пригородной идиллии. Знакомая пара обуви, торчащая из-под соседского шезлонга. Вытянутые ноги. Лужа крови, просачивающаяся в щели мостовой.

Безжизненные глаза. Выброшенная в сторону рука.

Либби молча притенила глаза от палящего солнца.

– Не могу его найти, – не глядя на нее, мягко напомнил Гидеон, и Либби зажмурилась.

«Есть два варианта гибели мира, – напомнил Эзра, подтянув колени к груди, к сердцу, которое, по его словам, билось для нее. – В огне или во льду. Я видел оба».

Он еще много чего говорил. Например, «Я люблю тебя» и «Я могу ее убить».

Безжизненные глаза. Выброшенная в сторону рука.

«Проснись, – подумала Либби. – Вставай».

* * *

Она и забыла детали этой спальни. То, как целый год по утрам в окошко на восточной стене струился солнечный свет – если только она не забывала плотно задернуть занавески.

Ей полагалось спать, отдыхать. Вот она и повернулась набок.

Дверь в комнату отворилась, потом тихо закрылась.

Он забрался в кровать, мягко и плавно прижимаясь к ней сзади.

– Может быть, все изменится, – сказал на ухо Тристан. – После того, как мы все провернем. Наверное, дело в доме, в архивах, или же надо просто расшатать что-нибудь. Не знаю. – И потом еще раз, тихо: – Не знаю.

Либби не глядя взяла его за руку, погладила костяшки кулака.

– Наверное, – согласилась она чуть виновато и немного с охотой.

* * *

Когда они спустились в раскрашенную комнату, Нико силой левитации поднял огромный вазон и вывел его в раскрытое окно апсиды. Тристан выглянул на улицу и увидел там целый импровизированный садик из комнатных растений в горшках. Вопросительно взглянул на Гидеона. Тот пожал плечами.

– Мы просто не знаем, как выглядит инжир, – пояснил тот.

Тристан и Либби переглянулись в легком недоумении, но не успел никто из них ответить, как со стороны двери донесся голос Далтона:

– С натуралистом было бы проще.

Тристан не стал оборачиваться, а вот Либби посмотрела на Далтона. Выглядел он уже не так окультуренно, как прежде. Ему не мешало бы подстричься и побриться. Когда Далтон объявился накануне, они с Тристаном перекинулись буквально парой слов, однако Либби тревожило, что бывший исследователь может оказаться неизвестной переменной, преследующей цели Парисы. Причем связанные не обязательно с экспериментом, а с некой хитростью, которую Либби не распознает, пока не проснется с похмелья, лишенная одежды и моральных принципов. С другой стороны, может, когда Париса предостерегала Либби от эксперимента, это означало, что сама она умывает руки с концами? Или она просто отшила Далтона? Ни то, ни другое Либби не удивило бы; сейчас в ретроспективе Париса казалась ей незначительным элементом уравнения.

– Поверь, я звал ее, – задорно ответил Нико. В его голосе не улавливалось следов эмоциональной травмы или бремени душевных мук после недавних разговоров. Нико вошел через апсиду и миновал всех присутствующих, включая Либби, – легко и незатейливо, будто вчера они не сказали и не сделали того, о чем стоило бы беспокоиться. Хотя… все логично. – Рэйна ни в какую не соглашается. Думаю, ждет, когда я провалюсь, чтобы потом чутка позлорадствовать и назвать меня придурком. Без обид, – добавил он, возможно, обращаясь к Либби. Ну раз так, то и ладно.

– Не думаю, что нас ждет провал. – Далтон мельком глянул на Гидеона, который как-то нехорошо хмурился и косился в его сторону. – А ты какой вклад вносишь?

Гидеон нерешительно открыл рот, но в последний момент словно бы передумал и выдал:

– Я просто зритель.

Далтон прищурился.

– Зрители нам тут без надобности.

– Он для эмоциональной поддержки, – быстро проговорил Нико, вновь возникая рядом с Либби. – Подноситель закусок и мастер напитков. Ты ведь не против, да? – пробормотал он в сторону Либби, тогда как Тристан подчеркнуто уставился на свою чашку кофе. – Неловко заставлять Гидеона томиться снаружи.

Далтон, видимо, не счел это достойным внимания, и жестом велел Тристану подойти. Тот напрягся, раздраженный тем, что им помыкают, но все же не стал сопротивляться и направился к Далтону. А тот в это время взял в руки записную книжку, страницы которой покрывали лихорадочно выполненные заметки.

Либби с Нико остались наедине в углу. Гидеон демонстративно взялся переставлять книги на полках в другом конце комнаты.

– Гидеон умеет что-то делать во сне, да? – шепотом спросила Либби. Нико удивленно уставился на нее в ответ.

– Конечно. Ты что, сама еще не поняла этого в прошлом году? Это же он тебя отыскал.

– Да помню я, просто мы так и не поговорили о его способностях. – Только увидев, как Нико озабоченно морщит лоб, Либби сообразила, что в ее голосе он, наверное, слышит неодобрение.

– Ну ты ведь не злишься? Сперва это может показаться бестактным, – обеспокоенно признал Нико, – но без Гидеона мы бы тебя никогда не нашли. Да и потом, в эксперимент он вмешиваться не собирается, об этом не переживай, – поспешил добавить он. – Вообще, я слегка…

Нико замолчал, не договорив. Слова застыли у него на языке.

– Просто скажи, Варона, – проворчала Либби, а когда Нико поднял взгляд, то не увидела в нем и намека на раскаяние. Вот таким она знала Варону. Таким его ненавидела. Он был прав, он остался прежним, и кто знает, может, этого-то ей не хватало. Может, в этом-то она и нуждалась, как в спасательном круге. До знакомства с Нико Либби знала только горе, а после вкусила вины.

Только она не спешила его отвергать.

– Не странно ли это? – спросил Нико. – Сперва сообщения от Парисы, теперь Далтон пришел… без нее.

– Так ведь исследование принадлежит ему.

Назвать возникшее в тот момент чувство облегчением значило бы перегнуть палку. Либби и без Нико была способна на многое, она это знала… как и то, что подвластно им в паре. Может, в этом и беда? Она ненавидела подобную привязанность к Нико, хотя по-настоящему тяготили не столько узы, сколько их ироничность, бесспорный символизм и легкость того, как удавалось перенимать эстафету друг у друга.

Не так уж и романтично оказалось быть половинками. В литературе всё врали.

– Знаю, знаю, просто… я прежде не видел, как он творит магию. И это… новая неизвестная величина, – сказал Нико. Вид у него был взъерошенный. Казалось, он вот-вот начнет объяснять нечто, о чем Либби и так уже в курсе. Например, значение термина «неизвестная величина».

– Мы ведь раньше колдовали командой, – напомнила Либби.

– Да, с Рэйной. Без Далтона. – Теперь Нико говорил быстро и тихо, как бы опасаясь, что Далтон подслушает.

– Разве не ты настаивал на эксперименте? – Либби посмотрела на него, перебрав с укоризной во взгляде.

– Да, верно, просто обстоятельства… – Он тряхнул головой. – Но ты права, он нам нужен. Все хорошо.

Формально она не говорила, что все хорошо, только то, что Нико слишком торопится. Но не успела она указать на это, как он сам же ее заверил:

– Я доверяю тебе, Роудс.

В этот момент Тристан взглянул на нее.

«Ты мне доверяешь?»

Либби раздраженно встряхнулась, перебрала в памяти символы и решила забыть их. Имелась у нее старая привычка: искать указания на то, что может пойти не так. Высматривать признаки будущей неудачи. Как же она устала от этого, она ведь уже другой человек, она сделала выбор. А вселенная с ее указаниями пусть идет лесом.

Гидеон обернулся, посмотрел Либби в глаза, и она ощутила проблеск чего-то. Уверенности? Зависти? А может, гнева? Если кто и был в этой комнате лишним – не смирился и не делал достойного выбора, не заслужил права пребывать в этих стенах, – так это Гидеон. Нет, Либби испытывала не гнев, совершенно точно. Но тогда что? Неважно. Все равно здесь нет Каллума. Самое главное, ее мучили не сомнения.

Права на сомнения Либби лишилась давно. Время от времени, конечно же, они возвращались. Во снах, в мыслях… в истории запросов браузера. Зря она тогда вбила в строку поиска «Белен Хименес». Толку не было никакого. Либби увидела именно то, чего ожидала. Ни больше, ни меньше.

Ей не пришлось сидеть и ждать, пока смысл проявится. Он давил, словно все звезды на небосводе, и никакое сомнение в этом тяжести не облегчит. Никакая скорбь не вернет к жизни мертвое.

Неважно, что там увидели в Либби Тристан или Белен. Это уже никак не ослабит ее. Главное – ей доверяет Нико, а он всегда прав. Либо сейчас ей хватит силы на все, либо она так и останется немощной. Это тоже решила она, либо же она не решала ничего, кому вообще понравится впустую растрачивать силы? Белен Хименес ушла, затерялась в истории. И голос, который теперь звучал в голове Либби, принадлежал отнюдь не ей.

«Что еще сломаете, мисс Роудс?..»

С ним Либби обрела ясность.

– Не забудь размяться, – сказала Нико. – Пора запилить новый мир.

«…и кого ради этого предадите?»

Интерлюдия

Счета

Да, история слезливая, но в защиту Атласа скажу: больше он вас ею утомлять не станет. Ответы на фундаментальные вопросы получены; важные детали – раскрыты. О чем еще осталось спрашивать? Как поступить с природой или взращением? Есть только выбор. Есть только исходы. Вот во что верит Атлас Блэйкли, а мы сейчас в его истории, поэтому большего вам знать и не надо.

События, которые последуют за визитом Алексис Лай к Атласу, так сразу никого не встревожат. Ей тридцать или тридцать один, прошедшее время сгладило разницу в памяти. Атлас знает только, что с тех пор, как они покинули поместье, минуло полгода. Ему двадцать шесть, он исследователь, изучает азы работы Хранителем и само Общество, словно предмет перед экзаменом, который скоро сдавать, а заодно строит планы с Эзрой Фаулером, своим пособником во времени.

Как вы уже, наверное, догадались, хорошим человеком Атласа не назовешь. Можно многое сказать о плодах системы – и о системе в общем, – поэтому Атлас в некоторых отношениях – это такой результат уравнения, параметры которого предсказуемы и образуют базис для программы любой партии левых. Есть добродетельные бедняки, хорошие иммигранты, мученики и святые из голодающих слоев, но Атлас – не из них. У него свои инструменты и выборы. Человек с магическим даром Атласа Блэйкли не совсем беспомощен и, точно так же, человек с его амбициями и устремлениями – совсем не дар божий. Если бы он не вырос, выполняя работу наемного телепата, то, может быть, и не смотрел бы на мир как на исход, которого можно хитростью избежать. В другом мире Атлас Блэйкли делает то, что влечет меньшие последствия, например жирует за счет нечестных капиталовложений, и его жизнь оканчивается случайным кровопролитием, а не откровенным общественным коллапсом.

На ранних этапах жизни Атлас несколько лет проводит с матерью, пока ее не начинают одолевать дурные мысли. Атлас их слышит, но не разбирает; они уходят, когда мать пьет – занимается самолечением, заглушающим, однако, и добрые голоса. Она словно возводит стены, которые сжимают ее саму, и вот даже Атлас не в силах пробиться к ней. Для того чтобы поддерживать рассыпающийся разум матери, им обоим нужно оставаться в живых. Это, на минуточку, требует денег. А еще сочувствия, доброты и любви, того, чего не испытывает к ней никто, кроме Атласа, но из всего перечисленного проще всего достать деньги, пусть даже все остальное намного ценнее. И этого всегда пугающе мало.

Итак, если говорить просто, до приглашения Общества Атлас соглашается остаться дома и поддерживать мать, при этом стараясь не слишком прислушиваться к мыслям тех, кто отдает ему распоряжения. Он просто превращает деньги в продукты, рентную плату и не забивает голову грядущим. Короче…

– Нил умер, – говорит Алексис, с виноватым видом объясняя, что Нил утверждает, якобы виноват Атлас. Атласу об этом ничего не известно? Атлас, который умеет убедительно врать, отвечает: что за глупости, у него алиби, он же был на другом конце глобуса, и вообще, он не убийца. На это Алексис говорит – слегка покраснев, ведь она не большой любитель спорить с живыми, – что и сама точно так же подумала, просто, это, в общем, Нил тут.

Она делает шаг в сторону – и правда, позади нее стоит Нил Мишра, с телескопом в руке, в полном порядке. То есть вроде как. Атлас в том уникальном положении, которое позволяет сказать, что Нил далеко не в полном порядке, пусть даже внешне все так. В нем чего-то не хватает, или же старое теперь сменилось на нечто новое. Вроде ржавчины поверх того места, где прежде помещались рефлексы или самоощущение; или, может быть, если говорить оптимистично, просто ухудшилось его глубинное восприятие, или же он уменьшился на сантиметр-другой и больше не видел мир с прежней, более возвышенной позиции? Но, как мы знаем, Атлас – не образец совершенства, каким мы все желаем его видеть. Он указывает Алексис на то, что грубо вот так открыто обвинять кого-то в убийстве, раз ты некромант и можешь прямо спросить у жертвы, кто убивец. Алексис в ответ машет рукой и нетерпеливо уходит, тогда как Нил, пусть и выглядит пришибленно, на своем стоит твердо. Он все прочел по звездам. Атлас Блэйкли убьет их всех.

Фу, говорит Атлас, делая вид, будто бы не понимает, к чему это, хотя на самом деле в курсе, ведь он не идиот и знает то, о чем Нил не подумал спросить у звезд: тот, кого Атласу Блэйкли полагалось убить по условиям инициации, жив и здоров. И вообще, у них скоро встреча. Но вместо того, чтобы раскрыть подобные детали, Атлас спрашивает у Нила, как тот умер. Возвращается Алексис с чипсами и говорит: «Аневризма». Сейчас он как огурчик, замечает Атлас. Ну да, он ведь даже толком не помер, по сути, уснул. Все смеются. Атлас их успокаивает, обезвреживает бомбу в голове Нила – это можно сделать с мозгами воскрешенного и в принципе вменяемого, но не с теми, кого осаждают голоса и бросили любовники с незаконнорожденным ребенком на руках. Какая ирония, не находите? Что-то нам под силу, а что-то нет. Кого-то можем спасти, а кого-то нет.

– Возможно, ты прав, да, и пусть я самый сильный в мире прорицатель, есть крохотная вероятность того, что звезды мне соврали, – уступает Нил. В вольном пересказе Атласа.

Нил возвращается к телескопу и любимой женщине, на которой не успеет жениться. Так, к несчастью, решили звезды. Алексис же остается с Атласом. Вернее, она просто остается у Атласа, а с ним или нет – ее волнует не в первую очередь. Она говорит, что недавно встречалась кое с кем в конторе Общества. Ее спросили о планах на карьеру, и она ответила: «Ну, в принципе, хочу продолжить заниматься тем же, чем занималась прежде, разве что побольше правительственного допуска нужно». А они ей: «Получите». Вот так запросто.

– А ты что ответил? – с подозрением спрашивает она у Атласа, и он видит нечто тревожное у нее в мозгу. Нил ему верил, а она – нет, и Атлас решает изменить ее настроение. Сделать легкую перенастройку; небольшая, она, однако, затронет структуру. Собственно, то же он проделывает со всеми в Обществе, ведь их отношение к нему критично для плана, по которому однажды и Общество, и архивы перейдут в руки к Атласу и Эзре. Преступники, оставляющие подпись, всегда попадаются, хотя Атлас не заходит слишком далеко и не принуждает никого любить себя. Он лишь развеивает сомнения, если таковые есть, пересаживает чужие мысли в безупречную почву рационализма. Что такого страшного в Атласе Блэйкли? Совсем ничего, особенно сейчас, когда ему двадцать шесть и ему только предстоит узнать подлинный объем архивов, или какой такой моральный долг может заставить предать единственного друга.

Однако от матери Атласу кое-что перепало. Главным образом болезнь, а так еще износ мозга. Осечка в самом органе, позволяющая перебарывать чужие мысли; изменение в разуме, дающее корректировать другие – как и когда, на усмотрение Атласа, но к Алексис в этот момент он влияние не применяет, потому что чувствует усталость и вину, а еще его немного одолевают мысли вроде «Всем было бы лучше, не родись я вовсе». Он сильно это переживает. За последние годы он нашел ответ на свой вопрос, понятное дело, но это часть истории, которую вы и так уже знаете, ведь ясно видно: у Атласа есть цель на уме и план, который осуществляется. Он намерен найти выход из этого мира, где Общество запасает собственное дерьмо и выдает по капле исключительно богатеям и образцово могущественным людям по цене ритуальной бойни. Даже в свои двадцать шесть Атлас Блэйкли знает, что создаст новый мир. Просто пока не собирается делать это буквально.

Короче, в тот момент, когда Алексис спрашивает Атласа, какие у него планы на будущее, он зол, устал и весь кипит, не в силах сосредоточиться, скучает по той самой матери, на которую обижается, и вместе с тем жаждет какой-нибудь фальши, чтобы заглушить шум. В такие моменты Атлас слышит все точно так же, как и всегда, меняется лишь интерпретация услышанного, совсем как погода. Магия – это вам не ясность. Знание – это вам не мудрость. В некотором смысле такова двойственность человека. Можно видеть все и ничего одновременно.

– Я сказал им, что просто хочу счастья, – отвечает Атлас.

– А, – тянет Алексис. – И что они?

«Может, вам сменить профессию, мистер Блэйкли? Посмотрите, что скажут на это архивы». Он от балды написал «счастье» на листочке пергамента, и пневматическая почта доставила ответ. Действовал он с сарказмом, а потому, наверное, не стоило удивляться квитку с надписью «Запрос отклонен».

– Обещали со мной связаться еще раз примерно через неделю, – говорит Атлас.

Позднее Алексис возвращается в особняк (где теперь живет в одиночестве Атлас, в то время как прежний Хранитель, Хантингтон, предпочитает отсиживаться в загородном домике в Норфолке всякий раз, когда не выходит учить или развращать свежие умы) вместе с Фоладе, которую недавно отравили. Когда Фоладе требует консультации с архивами, а Алексис молча и сурово смотрит на Атласа, Атлас думает, не стоило ли ему действовать заблаговременно. Сомнения Алексис пустили корни, а в таком состоянии удалить их нелегко. Не то чтобы невозможно, очень даже возможно, просто он этого не делает и в тот момент думает, что это огромная ошибка, прискорбный промах, который станет его погибелью. Фоладе умна, она физик, у нее мозг ученого. Весь вечер она посылает архивам разнообразные запросы, пока Алексис и Атлас тихо уплетают на кухне лапшу. Наконец Фоладе сердито входит в комнату и заявляет Атласу, что это проклятье. Не самое научное умозаключение, которое, похоже, разочаровало и саму Фоладе. Она спрашивает Алексис, что там с Нилом, и та звонит ему. Трубку не берут. Она смахивает с краешка тарелки каплю кунжутного масла и, тяжело вздохнув, произносит: «Вот бля».

После второго воскрешения Нила сомнения дают цвет. Алексис спрашивает: «Что там с Айви, кто-нибудь знает?», и когда Атлас говорит: «Нет», Алексис, снова тяжело вздохнув, вылетает из кухни.

Когда Нила воскрешают третий раз – после смертельного приступа пневмонии, – Алексис уже не сомневается. Теперь она прямо винит Атласа:

– Хотя бы не сиди так и не отрицай ничего. Либо достань у меня эту мысль – не ври, я знаю, ты можешь, – или выкладывай, какого хрена происходит!

Сколько раз может женщина посмотреть тебе прямо в глаза и предложить изменить ее мысли, прежде чем ты поймешь, что вроде как ее любишь? Как оказалось, трижды. Однако это часть не той истории, которая вам интересна, поэтому двигаемся дальше.

В какой момент Атлас Блэйкли, идиот с темным прошлым, становится Хранителем Александрийского общества и, таким образом, тем, кто способен уничтожить мир? Предположительно, он с этой силой родился, ведь если где-то хранятся схемы наших жизней, то и такой исход тоже. У Атласа всегда была такая возможность… или такая возможность в принципе существовала, ведь если одна песчинка в океане истории способна на подобное, то способен, по идее, любой. Если жизнь – это конструкция из костяшек домино, с которой может рухнуть мир, кто знает, с чего она вообще начинается? Возможно, это ошибка его матери или его отца, или же все сложилось так еще раньше и процесс уже не остановить. Или его получится остановить, лишь отменив саму реальность? Лишить ее основания, почвы?

Такова беда знания: жажда его неистощима. Понимание, что ты всегда чего-то не знаешь, приводит к безумию. Такова беда смертности: чем больше начал, тем больше путей к достижению одного неизбежного исхода. Какая версия Атласа Блэйкли следует предначертанию и спускает курок? Он проводит в уме вычисления, составляет проекции, в которых все складывается по-другому, однако все впустую. Нил заглядывал в будущее – предупреждал Атласа об исходе, – но что это изменило? Кассандра Трою не спасет, а Атлас не спасет Алексис.

Значение имеют лишь исходы, а чем еще все может завершиться, как не смертью?

VI

Детерминизм

Рэйна

«ОНА ЖИВА-А-А-А-А!»

Салют. Три красных сердечка. Еще сердечки. Праздничный колпачок. Праздничный колпачок. Целующий смайлик. Праздничный колпачок. Бокал с маргаритой. Фужеры шампанского. Какая-то гоблинская рожа. Сморкающийся смайлик. Три плачущих смайлика. Праздничный колпачок. Его что, удар хватил? Наверное. Торт со свечкой.

Короче, я вынес все цветы, ради тебя.

И следом подтверждение в виде фото: по меньшей мере десяток горшков с цветками стоят кружком в саду, возле роз.

ЧТО МОЖЕТ ПОЙТИ НЕ ТАК?

И еще десяток праздничных колпачков. Пальцы вверх. Пара, танцующая сальсу.

Люблю тебя, правда-правда.

Рэйна покачала головой.

Тебя надо взаперти держать. Пока.

Рэйна со вздохом отложила телефон. Слегка зевнула, лежа под истончившимся навесом молодого дуба. Был ноябрь, а потому стоявшая жара казалась неуместной. Да, Рэйна слишком долго торчала на острове, славном своими туманами, но от жары посреди обширного парка Мэриленда взвыл бы кто угодно. В прошлые выходные здесь стояли холода, бушевали шторма, и все же температурный пик на этой неделе превосходил даже самые оптимистичные ожидания. Даже те редкие кроны, что еще не опали, не могли подарить спасительного тенечка. Лужайка под ногами громко изнывала от жажды, щекоча, будто жадными язычками, лодыжки.

– Мне предстоит поручение во славу империи, – сказал Каллум тем утром, имея в виду, наверное, отчет Форума о прегрешениях корпорации «Нова» (многие из которых Каллум, хоть его и не просили, с поразительной радостью и частотой брал на себя.) – Без меня твой промысел божий не зачахнет, или, может, поместить тебя в лед?

– Не пропаду. – Рэйна гадала, не прорезалось ли в нем чувство повышенной ответственности по мере того, как шло расследование. Она с тревогой поняла, что привыкла к Каллуму, однако напомнила себе, что не всегда полагалась на его магию (или сарказм). – Ты из-за семьи возвращаешься в Лондон или все твой проект мести? – спросила она, немного испугавшись, что правда может поразить их обоих.

– Да, – рассеянно сказал он, сравнивая две совершено одинаковые белые рубашки, одну из которых затем бросил в дорожную сумку.

Рэйна не понимала, что вызвало в нем это подобие сыновней почтительности. Видимо, то же, что толкало ее в противоположную от подобных чувств сторону. Такие вещи и правда лучше было не обсуждать.

– Отлично. – Рэйна отиралась у двери, милосердно (как ей казалось) позволяя ему врать дальше. – Принеси ухо Тристана, сохраним.

– Конечно, – сказал он и поднял на нее хмурый взгляд. – Мори, ты ждешь, что я его расчленю? – спросил он потом и, когда она неопределенно пожала плечами, скорчил мину. – Для справки, уши у него совершенно непримечательные.

– И то верно, – согласилась она. – Тогда грудные мышцы.

– Сам не верю, что говорю это, но ты омерзительна, – с восхищением произнес Каллум.

Затем он ушел, однако оба знали, что Тристан останется жив-здоров, а Каллум нипочем не признает, что, занимаясь этим личным вопросом, думает, будто оказывает человечеству услугу. Раз или два за последний час Рэйну подмывало связаться с ним и спросить, как там его вылазка, но в последнее мгновение едва-едва успевала вспомнить, что это неважно и ей плевать.

Без Каллума список выполнимых дел и правда заметно сократился. Ситуация не идеальная, но не все элементы плана требовали его присутствия. Рэйна решила посетить праздничное мероприятие в честь переизбрания Чарли Бэк-Маэды в Мэриленде, сообразив, что там ей придется не столько влиять на толпу, сколько наблюдать за ней. Тихонечко проверить.

Она проверила время. Собственно, для этого она и взяла в руки телефон, а вовсе не для того, чтобы прочитать очередное сообщение от Нико. Впрочем, фотография и правда получилась милой. Вашу мать! Рэйне не хватало этого чертова инжира. До официального начала праздника оставалось несколько минут. Поблизости прогуливалось несколько человек, тщетно ищущих хоть какое-то подобие тенечка среди стремительно теряющих листву деревьев. Молодежь, либералы. На груди у них яркими радужными цветами был написан девиз избирательной кампании Бэк-Маэды: «БУДЬ РЕВОЛЮЦИЕЙ!»

Рядом с Рэйной стояла молодая американка японского происхождения с белым парнем. Ее обрезанную майку покрывали стикеры с портретом Бэк-Маэды.

– Господи, малыш, смотри, – ахнула девушка, и в тот же момент толпа при появлении Чарли Бэк-Маэды взволновалась. В одной руке он держал поводок собаки, в другой – дочку Нору. Рэйна следила, как он идет через толпу, вскоре сообразив, что пытается его рассмотреть.

Поспешила задавить в голове голос Каллума: «Влюби-ила-ась».

Нет, не влюбилась. Во всяком случае, не так, как на то намекает Каллум, а иначе он не стал бы доставать ее. Если уж на то пошло, жена Чарли, Дженни Бэк-Маэда – детский хирург (а как иначе, ведь Чарли Бэк-Маэда – это предел совершенства) – куда больше отвечала интересам Рэйны, но вот любила Рэйна атмосферу, которую создавал политик. Толпу его сторонников. Девушку с парнем. Ребенка. Восхитительную собаку. Пусть даже это контролируют со стороны – пусть даже толпа обожателей, живущая убеждениями одного человека и любовью к его потомству, это подозрительно и настораживает, – то, что они мельком, урывками видели в мире Чарли Бэк-Маэды, наделяло остальное… толикой смысла. И на какое-то время все начинало казаться правильным. Или будто мир еще можно исправить. Рэйне было нужно это напоминание о том, что усилия не напрасны. О том, что где-то есть поколение людей, цепляющееся за хорошее, за создание чего-то важного.

Все боги выбирали себе любимчиков. А любимчик Рэйны, если верить Каллуму и «Вашингтон пост», был к тому же непростительно горячим.

К слову, о жаре – солнцепек в конце осени, которая больше напоминала беспощадное лето и никак не желала сдаваться, это прямо какое-то богохульство. Над головой тряхнул голыми ветками дуб, с юношеским задором обмахивая Рэйну: «Маме душно-душно айайайай!» Рэйна невольно стрельнула глазами по сторонам.

– Прекрати, – проворчала она, и дерево запыхтело раздраженно и встревоженно одновременно. Рэйна отошла на несколько шагов, поближе к сцене.

Там какая-то местная группа исполняла собственные песни вперемешку с каверами, а Чарли Бэк-Маэда, передав дочку супруге, поднялся на помост. Фронтмен вручил ему гитару, и он со смехом накинул ремень на плечо. Вместе с группой взял несколько аккордов песни, которую все вокруг откуда-то знали. Каллум в голове Рэйны съязвил: «Интересно, сколько сейчас женщин спонтанно овулировали?» Она мысленно закатила глаза. Собравшиеся быстро, как инфекцию, подхватывали песню, а Рэйне вдруг сильно захотелось лимонада. В остальном Рэйна оставалась невозмутимой и чувствовала себя неплохо.

Она посмотрела на Дженни Бэк-Маэду, на пухленького ребенка у нее на руках: на голове у Норы была пара маленьких наушников, чтобы отсечь несмолкаемый гул восхищения папой. А ведь Рэйна даже не любила детей. Кстати, Дженни кого-то напоминала: красное платье, длинные черные волосы, возмутительно идеальная фигура; чувство, будто, если ей бросить вызов, она без труда заткнет за пояс любого. Кто-то подарил Норе миниатюрный букет, и Рэйна вспомнила, как стояла в саду поместья, глядя в ледяные глаза, пытаясь прочесть в них что-то. Нечто отчаянное. Нечто истинное.

Но тут песня закончилась, Чарли Бэк-Маэда взял в руки микрофон, и Рэйна отбросила все мысли о Парисе Камали.

То есть попыталась отбросить. Интересно, что такого Каллум увидел в Парисе и чего потом не захотел объяснять Рэйне, решив, наверное, будто она не поймет? Хотя если он сам не понимал чего-то, так это того, что если Париса – не соперник, то Рэйна – всего лишь задира (бессмысленная смена ролей), и потому лучше бы сразу сказал правду, избавил обоих от страданий, а то Рэйна еще начнет беспокоиться или вообще заинтересуется.

Это, наверное, и было самое страшное: не в силах ненавидеть Парису, Рэйна будет вынуждена признать другое чувство, которое к ней испытывает. Нечто более сложное, породившее парадокс: если Парисе суждено проиграть, то и победа Рэйны будет не такой сладкой. Так, может, в конце концов, Каллум оказывает Рэйне услугу?

Ничего подобного. Это же Каллум.

«Мама, позволь нам это исправить, – засуетился пятачок одуванчиков. – Мама, дай нам вырасти, позволь уйти-и-и-и…»

Речь Чарли Бэк-Маэды то и дело прерывалась аплодисментами, радостным ликованием, люди горячо кивали и улюлюкали. На утреннем солнышке Рэйну разморило, мысли поплыли. По изображениям Бэк-Маэды на футболках почти у всех расползались пятна пота; люди прикрывали глаза ладонями от палящего зноя. Толпа всколыхнулась, словно луг под налетевшим ветерком, с готовностью расступилась. Все одинаково изжарились.

Однако скорость реакции показалась Рэйне странной. Она была прямо-таки взрывная. Вот еще несколько человек отвлеклись. Толпа взволновалась сильнее. Кто-то ахнул, раздались крики.

«МАМА-МАМА, – завопило что-то. – МАМА, АЙ-АЙ-АЙ-АЙ!»

К тому времени, как Рэйна сообразила, кто это, оглушительно грохнуло, и в ушах зазвенело. А вопил, предупреждая, букетик в пухлых ручонках Норы Бэк-Маэды. Рэйна сама не заметила, как заозиралась в поисках укрытия. Пульс ускорился. Но пока она поняла, куда бежать, раздался еще один выстрел. Ее отбросило от парня стоявшей рядом девушки, а неподалеку лопнул асфальт – пробитый корнем, который рвался наружу и разделял толпу. Из Рэйны фонтаном хлестала энергия. Землю встряхнуло, будто сдвинулись, породив волны афтершоков, тектонические плиты. Колени подогнулись, и Рэйна, не сумев удержать равновесия, рухнула.

Взвизгнул, резанув по ушам, микрофон. Рэйна перевернулась, встала на колени, и сердце заколотилось, стоило вспомнить похожую сцену из прошлого: старинная балюстрада, из темноты, словно игрушечные солдатики, прут стрелки; где-то рядом смеется Нико. Рэйна моргнула. Она подняла голову, и перед глазами у нее поплыло. В ушах шумела кровь. Толпа превратилась в море размытых цветов и фигур. Кричала какая-то женщина, лаяла собака, кто-то орал, толкнув Рэйну в сторону – как раз когда она наконец встала на ноги.

«МАМА-МАМА-МАМА, ВСТАВАЙ-ВСТАВАЙ…»

Да, надо встать, сосредоточиться. Чарли Бэк-Маэда пропал из виду. Ах, вон его тело, распростертое на сцене, безжизненное. Простые джинсы, значок «РЕВОЛЮЦИЯ», радужная надпись – все пропиталось кровью, словно скрылось в багряной тени. Вокруг него с воплями метались люди. Скорая, подумала Рэйна, пусть кто-нибудь вызовет скорую. Она стала дико озираться в поисках ребенка. Куда она, черт возьми, делась? Кто-нибудь, закройте ей глаза. Ей нельзя это видеть. Нельзя слышать криков матери.

Рэйна шагнула, сама не зная куда. Она потерялась. Вроде бы прозвучал голос Каллума… Каллум! Он в порядке? Где Каллум? С каких пор ее так заботит его благополучие? Знал ли он, что это случится, и видел ли он Нору, в порядке ли она? Рэйна обернулась.

«Мама, ты слушаешь? Мама, обрати внимание…»

«МАМА, ОТКРОЙ ГЛАЗА!»

Кто-то перехватил Рэйну за талию, зажал ладонью рот. Она укусила этого человека за руку, в диком порыве вслепую двинула локтем. Услышав мужской вскрик боли, обернулась, готовая ударить еще, но заметила, что нападавший – в форме. Выражение ярости от удара по носу сменилось понимающей улыбкой; он без зазрения совести бросал ей вызов: давай, попробуй еще раз, и посмотрим, чем это кончится.

Что будет, если напасть на копа у всех на виду? Сбив дыхание, Рэйна спешно отступила, столкнулась с другим убегающим поклонником Бэк-Маэды.

Легавый шагнул ей навстречу и подал знак кому-то, кого Рэйна не видела. Сердце молотом застучало в груди. «Дыши. Думай», – велела себе Рэйна. У копа напарник, один как минимум. Краем глаза она заметила еще какое-то движение – на нее снова нападали. Лужайка заверещала, и Рэйна чуть не споткнулась о корень дуба, который вырвался из-под земли, прямо под ноги перепуганной толпе. Нападающим этой заминки хватило. Они пришли за Рэйной, без сомнения. Она утратила бдительность и раскрылась, а может, просто выдала себя спонтанным выбросом силы. Как бы там ни было, Рэйну схватили, заломили руку за спину, не давая вырваться. Никто и не заметит, что ее похищают. Разумеется. Все бегут, спасают собственные жизни. Что за сраная страна! Две команды киллеров, и вот ребенок остался без папы, а что до Рэйны…

Бля, да что им сделается без Рэйны? Блядь, блядь, блядь! Зато, раз никто не смотрит, она может попытаться отбиться. Она вывернулась и вслепую ударила того, кто напал первым. Ее избранный так и лежал на сцене, истекая кровью, а ее саму сейчас арестуют, возможно, убьют. И что, вот в этом весь смысл? Вся ее жизнь? За это она боролась? За свободу выбора, право существовать независимо ото всех и всего, просто чтобы можно было пойти куда-нибудь в чужой стране? Да ее там никто даже не заметил бы, как то дерево, срубленное в лесу, которого вроде как никогда и не было? Хороша же мать. Хороший человек, дочь. Хороший друг. От ее удара мужчина качнулся назад, но второй провел примитивный удушающий захват сзади. Рэйна не глядя попыталась перехватить его руку, лягнула другого копа, однако силы быстро покидали ее. Да еще эта жара. В легких горело от напряжения. Отдышаться не получалось. В ушах коротко и издевательски зазвучал смех Парисы. Парисы, которая не позволяла загнать себя в угол. Парисы, которая всегда находила выход. «О Рэйна, ты натуралист или кто?»

В глазах мутнело, дыхание сбилось. Получилось еще раз ударить ногой, только как-то бессильно. Все уменьшалось, тускнело.

«На помощь, – в отчаянии подумала Рэйна. – На помощь!»

На мгновение ей показалось, что собственный гнев захлестнул ее с головой и она пропадает в его пучине. Земля задрожала, и Рэйна подумала: «Блядь, Варона, прости, я вела себя как дура, честно же думала, что у меня еще есть время. Думала, это подождет, можно будет поговорить позже, когда я закончу со своими делами, когда не буду больше ничего чувствовать, когда не буду чувствовать совсем ничего. И вот как оно вышло, с минуты на минуту я сдохну, а этот день так и не наступил. Не знаю, зачем ты намеренно ищешь эти ощущения, Нико, почему так любишь рисковать, от столкновения с этим не выигрывают, это же парадокс, опасный для вида. Жаль, я просто не сказала тебе, что пусть ты и болван, мне все равно чертовски проще скучать по тебе, чем ненавидеть. Мне жаль, целый год я прожила в дурацком самообмане».

Все почернело. Рэйна приготовилась к катастрофе, потеряла надежду освободиться, и вдруг ее опрокинуло на траву. Коп сзади неожиданно ослабил хватку, и Рэйна развернулась, ожидая новой атаки. Зрение по-прежнему подводило ее. Кругом стояла тьма, как влажной, напоенной дурманящими ароматами полуночью. Спустя мгновение до Рэйны дошло, что дело совсем не в усталости. Свет пропал, потому что вскрылась лужайка, сама земля.

Удар так и не последовал. Глаза медленно, нехотя, словно спросонья, привыкли к мраку, и Рэйна разглядела лозы, которые материализовался словно бы из ниоткуда. Они тянулись и вились, оплетая разверстую рану в поверхности, образуя тенета. Коп, который до этого душил Рэйну, теперь выкрикивал ругательства, дергаясь, медленно исчезая в мягкой черноте сырой, невспаханной земли, тогда как его напарник с заплывшим и посиневшим от ударов Рэйны лицом целился из пистолета в молодой дубок, тянувшийся к Рэйне ветвящимися, тщедушными руками.

«Мама, помоги!» – взвыло дерево лишенным юношеского гонора голосом, напуганное и потерянное, как свежеиспеченная невинность. Миниатюрные наушники, букетик цветов… Этого мира не заслуживало ни одно дитя. Такого насилия не должен видеть ни один ребенок. Хрупкий голос сделался далеким, еле слышным, он угасал и таял, словно растворяясь во времени.

Пистолет выстрелил, и оглушительный грохот со звоном вытеснили голос природы. Рэйна почувствовала, как снова теряет равновесие. Голова закружилась, и она упала, уже не в силах определить, где верх, где перед. Заставила себя встать на колени. Увидела все тот же парк в черно-красных тонах, кое-где размытый движением. Перед ней снова проплыл силуэт копа, когда земля вихрем вознеслась в воздух, не давая разглядеть руку с пистолетом. Пороховой дым обжег легкие Рэйны знакомым запахом. Ее вырвало желчью. Рэйна сплюнула уголком рта и первый раз, сколько себя помнила, поняла, что никто не спешит на помощь. Она слышала только стук своего сердца.

В голове прояснилось, лишь когда все вокруг ненадолго накрыло волной затишья. Плотное облако не то пыли, не то пепла на краткий миг рассеялось, и Рэйна разглядела, будто в замедленной съемке, какое расстояние на самом деле разделяет их с копом. Несколько коротких и болезненных шагов. Он целился в сторону юного дуба, положив на спусковой крючок палец, готовый сделать второй, смертельный выстрел.

Все снова завращалось с бешеной скоростью, вокруг Рэйны бушевал вихрь.

– Нет, – сказала она, вскакивая на ноги и впиваясь ногтями в руку полицейского. Она слепо царапалась, забыв об оружии. – Нет, ты ее не тронешь…

Ударом локтя ей сломали нос. Рэйна прикусила язык, ощутив привкус крови, и бессильно скорчилась на земле.

Каллум

Это был не зал суда – их первая ошибка. Белокурая женщина, которую допрашивали в университетском кабинете, больше напоминала бюст на пьедестале, нежели преступника под следствием. Само собой, мнения Каллума не спрашивали, но даже он смог бы предупредить, что его сестра прибудет сиятельной и чистой, не слишком самодовольной, не слишком виноватой. Определенно, ожидали кого-то другого и теперь видели свой промах – эта женщина, по-ангельски сияющая в теплом свете приглушенных огней, излучала неповторимую, врожденную, неприкосновенную божественность перед лицом группы лысеющих неулыбчивых мужчин. Будто ее вот-вот затравят! Каллум уже знал, что никакие титры к репортажам с процесса не изгладят впечатления, будто Селин Нова – жертва безоружной и сумасбродной охоты на ведьм. А подлинные ее грехи или грехи отца уже не имели значения.

Как и грехи сына, что куда важнее.

Каллум на своем месте закинул ногу на ногу, понимая, что его присутствие на этом балагане вовсе не обязательно. Сестра была вполне способна справиться, а в тот момент, когда она безучастно, подчеркнуто делая вид, будто не узнает его, оглянулась, Каллум ощутил волну знакомой усталости, с которой она к нему всегда относилась. Чувство собственности, хозяйской ответственности, словно к больному питомцу. Ой-ой, бедняжечке негде жить, и так далее, однако оно не заглушало всего отвращения. Не равнялось любви.

Беда в том, что Селин не была плохим человеком, а вернее, совсем уж пропащим. Возможно, Форум готовился к схватке с отцом Каллума, который и рта раскрыть не успеет, а уже всем покажется виновным: он ведь расист, классист, ханжа, продукт забытой эры. Селин не такая; как старший партнер она была довольно осторожной и могла должным образом защитить разнообразные рабочие методы, за которые конгломерат «Нова» и решили прижать. Нечто неизмеримое вроде влияния никто не докажет. Оно эфемерно и тем хорошо, верно же? Никто не докажет, что правительственных чиновников убедили, результаты аудитов подделали или что кто-то из семьи Нова вообще не любит Каллума. Легкий зуд в уголке сознания и чувство, будто никакой логикой не объяснить подобного исхода дела, – не в счет.

Кое-что приходится принимать за чистую монету: «Я не отвечаю за политическую вовлеченность своего брата, могу сказать лишь то, что они никак не связаны с делами корпорации». Лучшие аргументы – самые простые, особенно если это даже не ложь.

«Где сейчас мой брат? – Для Селин было невероятным подвигом не обернуться на присяжных, хотя именно к таким представлениям ее готовили с рождения. – Хотелось бы знать. Но что касается наших методов, то смею вас заверить, мы всегда поддерживали самые жесткие стандарты».

Всего десять минут, а Каллум уже полностью убедился, что его присутствие здесь совершенно не нужно. Кстати, если так подумать, то к ошибкам Форума причастна, скорее, Селин, а не сама организация. Кто назначил это место, подобрал членов экспертного комитета и не забыл пригласить прессу?

С другой стороны, магическое влияние – лишь один из способов ведения дел. Чаще хватает просто денег. Или, как сказала бы сама Селин: «Наш успех говорит за себя».

Это была своего рода правда. Итак, конгломерат «Нова» оказался намного успешнее соперников. Всегда ли богатство – спутник коррупции? Да, само собой. Само собой, – мысленно хмыкнув, подумал Каллум, – выгоду приносит эксплуатация чужого труда (что почти все считают гениальным). И таким образом, как бы сладко Селин ни пела и как бы убедительно ни давала ложных обещаний, некоторые из наблюдателей неизбежно покинут этот цирк, доведенный до абсурда, ведь очевидно же: порядочный миллиардер – явление, безусловно, парадоксальное.

Впрочем, как бессчетное количество раз повторял Каллум Рэйне, в этом мире мало знать, что такое плохо. В этом мире украденное знание остается украденным, потому что каждый день люди проходят мимо дармовой мудрости.

С кошачьей грацией он встал и незаметно кивнул сестре. Считать тяжесть в груди расплатой он отказался. Наверное, Селин после процесса станет генеральным директором. Семья даст в каком-то смысле Каллуму остаться крайним, упомянув, наверное, как его вытурили из компании за то, что он, хм, пожалуй, хронически опаздывал или продолбался куда-то на два года.

Он выпал из поля зрения, там ему лучше и оставаться. В каждом поколении олигархии, рядящейся семьей, появляется черная овца. Возьмите любую монархию.

Каллум покинул университетскую библиотеку – и его встретило дыхание жуткой не по сезону жары. Он чувствовал себя иссохшим, немножко больным и немного раздраженным – из-за того, что приходилось отводить глаза ловушкам Форума, столь очевидно расставленным на него. Каллум даже чувствовал разочарование от того, что это лучшее, на что они способны. Одному киллеру он внушил непреодолимое желание перекусить билтонгом, и тот безуспешно бросился искать вяленое мясо; другому – фантазию о покачивающихся, налитых женских грудях. Эти игры уже начинали утомлять монотонностью и глупостью. Каллум понимал, что он – угроза для Форума, за которой тот охотится упорнейшим образом. До сего утра это дико смешило, зато теперь приводило в ярость, ведь в конце концов он оказался совсем бесполезен.

Сестре он был не нужен. То, что построил за последние двадцать лет – с тех самых пор, как отец осознал одну пугающе важную вещь, что гувернантки Каллума покупают его любимые лакомства или что мать Каллума испытывает более или менее карикатурную версию счастья в зависимости от того, рядом с ней сын или нет, – потеряло важность. Вклад Каллума обрел автономность, как миллиард, порождающий миллиарды одним своим существованием, чисто за счет процентов. Мир и так зависел от продукции «Нова», методы корпорации уже разрушили рынок, так что… Каллум мог упасть замертво, и, откровенно говоря, Селин только станет смотреться милее. В черном она будет сиять, как неземное создание.

Ну и что же ему остается? Можно, конечно, подсобить Рэйне в ее тупой кампании по выборам в Конгресс США, с ее школьной влюбленностью в живое воплощение оптимизма. Господи, это все рухнет и придавит ее саму – либо красавчик-конгрессмен разочарует, либо восхитительная розовощекая малышка вырастет, станет женщиной и будет принимать решения, которых не одобрит правительство. И все же вернуться к Рэйне стоит, вдруг кто-то случайно заметит, что она куда опасней Каллума, просто потому что по-прежнему беспокоится о последствиях.

Кстати, а что дальше? Когда Каллум спрашивал себя об этом, на ум приходило лишь одно имя. Рука дернулась, готовая нырнуть в карман за телефоном, но нет, он удержался. Не сейчас. Высоки были шансы, что он ляпнет нечто контрпродуктивное вроде «Тоскую по тебе», или «Прости меня», или «Скажи, что любишь меня, хотя бы раз».

Впрочем, вдохновение все-таки посетило Каллума: Тристан и его скорая смерть! Он даже взбодрился, поправил солнечные очки. Подумал, что Рэйна все равно спросит о плане отмщения. Так почему бы не продумать его заранее, выпестовать, как и положено няньке? К тому же паб совсем близко.

Прогулка пошла Каллуму на пользу. Она получилась спокойной и освежающей, а вот обычно шумное заведение было неестественно тихим. Странно. По пути Каллум слышал из соседних пабов и лавок пение и голоса, пыхтение и возгласы, возвещавшие обычно о том, что один боец угондошил другого. А в одном даже вроде как мелькнул колдун из ковена, хотя шестерок Эдриана Кейна Каллум запоминать даже не пытался. Для него они все – гора мяса.

И вот эта тишина пугала. В зале было пусто, пропал даже бармен из-за стойки. Каллум направился к двери, что отделяла паб от офиса Эдриана, распахнул ее и позвал в пустоту «Виселичного холма»:

– Элис? – и подождал ответа.

Рэйна наверняка нашла бы что сказать о его привычке играть с огнем, но так уж ли плохо зайти и по-приятельски поздороваться? Вообще, Каллум продолжил бы наведываться в паб и без Элис, ему же надо мстить и все такое, а вендетта, чисто технически, не требовала навещать малознакомую девчонку-подростка. И все же Каллуму казалось, что, исключив ее из игры, он не получит полного удовлетворения. Не потому, разумеется, что она, в некоторой степени, частичка Тристана. Хотя, может, наоборот, как раз поэтому: если уж не удается приблизиться к Тристану – с целью, опять-таки, отомстить, – то утешением послужит Элис Кейн.

Шаг первый – внедриться в семью – сделан. Второй пока еще не оформился в голове, но как-нибудь в будущем он непременно осуществится, и притом успешно. Как-то вот так.

В общем, тишина в пабе была необычной. Очень странно. Каллум поискал признаки расстройства, но не нашел их. Зато уловил кое-что иное. Короткий проблеск: сернистый привкус подлянки. Где-то рядом. Каллум обернулся и вгляделся в тени, не таится ли в них кто.

– А ты и правда нарываешься, – заметил молодой голосок сводной сестры Тристана Кейна. Будь Каллум в ту секунду самим собой, уловил бы смутную печать предостережения на ее затененном лице.

Однако он не ощущал страха. Не чувствовал вкуса опасности. Сперва пришло облегчение – хорошо, с ней все в порядке, нечего опасаться. Обыкновенное облегчение частенько было пресным, как стакан прохладной воды, вот он поначалу и не распознал, чем так примечательна эта обезоруживающая тишина, молчание. Для Каллума все, кроме пролитого пива и старого дерева, утратило запах и вкус.

Тем лучше услышать щелчок взводимого курка за спиной.

Париса

В квартире чувствовался невыносимый запах. Смесь чистящего средства и чего-то еще, в чем Париса с изумлением опознала телесные выделения. Не то рвота, не то моча. Нечто звериное, словно бы тут все время обитала бесхозная стая котов.

Квартиру еще не освободили до конца. Париса обнаружила два больших штабеля книг, которые нашла как нечитабельными, так и не продавабельными. Если тут когда-то было что-то ценное, его давно уже вынесли. За саму квартиру платили, сообщил болтливый риелтор (то есть он разговорился по приказу Парисы, конечно же), – неизвестный, наличкой, раз в месяц, без опозданий.

До недавних пор.

Париса прошлась по гостиной. Заметила разбитые ставни, мусор, пыль на подоконниках, оставшуюся после неоконченного ремонта. Окна заперли наглухо. Казалось, со стен пытались смыть грязь, но бросили эту затею на полпути, переключившись на обои, а потом и вовсе отправившись делать что-то другое – скорее всего, ремонтировать кухню. Париса лавировала между пухлыми мешками с неизвестным содержимым (не пищевыми отходами), но когда она задела один из них мыском, то услышала звон стекла. Бутылки. Десятки бутылок.

– Он слегка выпивал, прежний жилец, – торопливо произнес за спиной голос риелтора, пытавшегося шуткой замаскировать панику. – Зато дом очень милый, и полы тут оригинальные викторианские. Надо только лоск немного навести, и все…

В архитектурном плане здание было практически неприметным; квартиры над этническими киосками, ломбардом, аптекой и новеньким, нарочито трендовым гастропабом. В окрестностях стояли таунхаусы постарее, во вполне приличных и не слишком депрессивных районах: очень даже тихих, в пешей доступности от метро. А это жилье если и было дешевым в 1970-х, то сейчас, наверное, подорожало или подорожает в ближайшее время. Здание несколько лет назад купила управляющая компания, владевшая еще несколькими домами, разбросанными по северному берегу Темзы.

– Давно жилец съехал? – спросила Париса, подражая манере речи риелтора. Обернулась и посмотрела в его покрасневшее и благодарное лицо.

– Где-то с месяц назад или два. Мы… – Он покраснел еще гуще. – Мы, видите ли, не сразу узнали, что она съехала. – Вид у него был взволнованный.

– Месяц? – эхом повторила Париса. Последний раз, когда Тристан еще разговаривал с ней, он объяснил исчезновение Атласа Блэйкли какой-то жуткой банальностью вроде летнего отпуска. В ноябре-то? Ладно там в октябре, но конец осени – не самое подходящее время. Даже если бы Атлас Блэйкли любил отдохнуть. Либби тем временем вообще не сказала, куда он делся, но это уже, скорее, ошибка Парисы – сама не спросила. А может, и нет.

Риелтор ошибочно принял ее удивление за неудовольствие тем, что он толком ничего не сделал.

– Видите ли, нужно было выдержать срок, пока не объявятся ближайшие родственники, – торопливо принялся оправдываться он, – поэтому мы уж проделали минимум работы, но потом наконец нагрянул детина, прихватил все хорошее, старые книги там и прочее, кое-какие ценности. Остальное же…

– Детина?

– Да, амбал, лысый такой. – Ушами Парисы слышала одно, а магией воспринимала иное. В голове у риелтора сидел не образ Атласа Блэйкли, а человека намного старше. Он Атласу в отцы годился. – Судя по виду, богатый. Печально, если так подумать. Пришел, только чтобы вещички забрать.

Париса обратила внимание на шкафы. Открыла один, ожидая, что из него вот-вот что-нибудь выползет, а риелтор продолжал трещать о том, что забрал здоровяк: семейные реликвии, фото. Имени своего он не назвал, однако на портфеле у него был логотип престижного университета, на ногах – отличные туфли; его окружала аура джентльменства, а (тут Париса капельку сжульничала) сам портрет изображал его в молодости. Вот так ловкий разум Парисы и познакомился с отцом Атласа Блэйкли, обделенным магическим даром. Лично ее это интриговало, однако поискам самого Атласа не способствовало совсем.

Оказавшись в тупике, Париса решила ускорить процесс. «Расскажи о семье этой женщины», – велела она риелтору, вложив в команду чуть больше силы, чем требовалось. О чем, она надеялась, не придется жалеть позже, в ее-то стремительно ухудшающемся стесненном положении.

Впрочем, риелтор тут же сделался услужливым и поведал, как прежний владелец паба внизу (еще когда заведение было старым, а не модным), узнав новости, связался с ними и рассказал, что у этой женщины есть сын. Такой же пафосный, из академической среды, но славный, он всегда заглядывал на чашечку чая и оставлял щедрые чаевые, словно бы это у него какой-то ритуал. Еще по телефону владелец паба признался, будто хочет отдать дань уважения, да вот о похоронах ничего не известно. Странное дело, настаивал он, ведь сын ее славный парень, такой славный парень, налажал тут и там по молодости, но исправился, поднялся, не оставил бы мать вот так, совсем одну, не такой он человек и, наверное, он просто не знает, с ним не связались?

– Но и мы не можем его отыскать, – сказал в заключение риелтор и тут же нахмурился, словно сообразив, что говорит. – Простите, о чем вы спрашивали? Я сбился с мысли…

– Цена за квадратный метр, – подсказала Париса.

– В этом районе? Чудовищная, – ответил риелтор, немного переборщив с энергичностью (это было последствие изменений, которые внесла Париса, желая вытянуть из него правду).

Вот, значит, как жил Атлас Блэйкли, думала Париса про себя, пока риелтор разглагольствовал о заоблачных ценах на ренту в Лондоне. Больная мать, которая таяла, угасала, лицемерный отец, который их знать не хотел. Проведай Париса обо всем этом раньше, еще когда они с Атласом жили под одной крышей, она бы знатно повеселилась. Ей пришло в голову, что восторг, который испытывал Каллум, узнав, что же сделало их Хранителя тем, кто он есть, – азбуку его психологической травмы, – был, в конце концов, вполне обоснован, учитывая монотонность их быта в поместье.

Либби Роудс, естественно, смеяться бы не стала. Во всяком случае, прежняя Либби Роудс – точно. Однако думать нужно было о нынешней. Ведь она – один из двух человек, кто знает о перемещениях Атласа Блэйкли. Вторым был Тристан, который, похоже, плохо осведомлен. С Либби же определенно что-то не так, и это продолжало тревожить Парису.

Или, пожалуй, приводило в трепет. Если Париса перестанет смотреть на старую Либби Роудс и поймет, кем она стала, это будет полезно.

* * *

Неделю назад Париса сидела в ослепительно-белом парижском офисе, созерцая вид за окном. Пока наконец дверь кабинета не открылась.

Она уловила удивленные мысли, которых, впрочем, стоило ожидать, а после – колебания и некий зародыш решения, на основании которого и думала определить, как пройдет встреча. Хозяин офиса мог послать за охраной, велеть схватить разыскиваемого медита, рассевшегося в его кресле, а мог взвесить варианты и прикинуть возможную выгоду. Париса ждала, что ему хватит расчетливости понять ее ценность. С этим определенно можно было бы работать. В ином случае она его просто убила бы. Учитывая, что этим же утром она избавилась от угрозы собственной жизни. С тех пор, как она покинула поместье, борьба стала для нее частью ежедневного ритуала вроде процедуры для поддержания красоты. Поэтому торговаться она была готова, но играть – нет.

– Париса Камали, – произнес мужчина с порога.

– Нотазай, – ответила она. – Что это, кстати? Имя? Фамилия?

– Ни то, ни другое. – Он тихонько притворил за собой дверь. – Чем обязан такой чести?

Он был слегка старше Атласа и куда проще поддавался чтению.

– Позвольте изложить все просто, – сказала Париса, откинув голову на подголовник кресла с ортопедическими чарами. – Я начинаю уставать от этой беготни. Если честно, то ваше участие в охоте на меня несколько напрягает.

Нотазай прикинул на глаз расстояние между ними.

– А мне вот не показалось, будто бы борьба за выживание доставляет вам особые хлопоты, – ответил он, продолжая стоять у двери. Этим он как бы сообщал: я слушаю, но ваше время ограничено.

– То, что я излагаю все простыми словами, еще не говорит о простоте моего положения, – возразила Париса. Она указала на настольный компьютер и заметила проблеск дурного предчувствия во взгляде Нотазая. – Похоже, вашу сеть уронили. Некоторое время не будет доступа к серверу компании.

Нотазай искал в ней что-то. Возможно, слабость, рычаг давления. Париса это понимала и не сопротивлялась. Обстоятельства располагали.

– На нас работают лучшие техноманты, – предупредил Нотазай. – Сервер скоро поднимут.

– Где-то через недельку, – согласилась Париса. – Назовем это равноценным обменом.

Он слабо, но по-доброму улыбнулся.

– Неудобство за неудобство?

– Я сочла это как минимум уместным. – Париса выпрямилась и, положив локти на стол, некоторое время пристально смотрела на Нотазая.

– Вас подослал Атлас Блэйкли? – немного настороженно спросил тот.

Интересно. Париса отметила про себя, что Нотазай встревожен, но вместе с тем он был близок к мысли, столь очевидно выгодной для нее.

– Итак, – она решила перейти к делу, – во что это тогда станет?

Некоторое время Нотазай думал. Он думал долго, пока наконец не ответил, оправдав ее ожидания:

– Вы состоите в тираничной организации. – Нотазай скрестил руки на груди. – Ваши архивы содержат знание, которое было и остается украденным. Форум же просто желает раздать его, так как оно принадлежит…

– Я спрашиваю, – со вздохом повторила Париса, – во что это станет?

Он умолк.

Затем ответил:

– Для начала мы обнародуем сведения о практиках вербовки в Общество. О том, что вы и ваш курс пролили кровь. Раскроем имена всех членов Общества, удостоившихся привилегий, экономических и политических, используя ресурсы тайных следящих систем, которые Общество не пожелало рассекретить. Если одного низложения ваших членов окажется мало, если оно никого не убедит, то мы сами распространим содержимое библиотеки, начиная со знаний о цивилизациях, которые в анналах истории подвергались прискорбному очернению. Передайте Атласу Блэйкли, – велел он, натянуто улыбнувшись, – что вряд ли это не вызовет волнения в мире и вряд ли ваше Общество переживет подобную революцию.

Париса не слушала. Все, что ей было нужно, она уже услышала, хотя Нотазай проявил тактичность и не произнес этого вслух.

Хорошо. Чем сильнее он уверен в своем деле, тем лучше для нее.

Встав, она сказала:

– Встречное предложение. Ничего этого не произойдет. – Она ждала, что Нотазай возразит, однако ему хватало ума дослушать. – Вы отзываете охотников на меня и моих коллег. Взамен я устрою поимку Хранителя архивов Александрийского общества.

– Вы что, меня не слышали? – произнес Нотазай. К своей чести, он почти не запнулся. – Цель Форума и его задачи абсолютно прозрачны. Мы защитники форума человечества, свободного обмена идеями без подчинения…

– Вы, – уточнила Париса, – это не мы. Вы, – уведомила она Нотазая, – человек, который за фасадом напускной нравственности прячет зависть, что гложет его всю жизнь, но, к счастью для вас, у меня нет ни времени, ни интереса оценивать ваши личные этические принципы. Вы сделали предложение мне, я сделала предложение вам, и мне кажется, вы понимаете: за пределы этого кабинета наш «обмен идеями» выйти не должен. – Париса снова села и подстроила под себя чары кресла. – В конце концов, – сказала она, – подумайте, какой геморрой начнется, когда в офисе поймут, что сервер лег.

К тому времени, как Нотазай покинул кабинет и, по ее просьбе, распустил сотрудников офиса – в конце концов, она ждала визита Рэйны, имела склонность к театральным появлениям, и ей не терпелось утереть сопернице нос и заодно помариновать ее в приемной, – Париса выловила из его головы две вещи.

Первое: возможности Нотазая как биоманта явно выходили за пределы простой диагностики. При желании он мог бы, едва войдя в кабинет, убить ее, ввести в кому или наградить каким-нибудь дегенаративным заболеванием. Не то что его недоделанные киллеры, отправленные выполнять грязную работу.

Второе: он смотрел на ее тело и думал о нем, но не как хирург, взирающий на открытую рану. Скорее, как похоронных дел мастер – на труп. И он хорошо это скрывал, даже восхитительно хорошо, но она-то видела – это увидел бы и Атлас Блэйкли, – что не представляет для Нотазая ни опасности, ни угрозы. Она для него даже не человек. В его глазах она лишь будущая смерть.

Как это ни иронично, Париса моментально поняла, как использовать подобную философию.

* * *

Атлас то ли прятался, то ли сам преследовал того, кто похитил Либби Роудс, человека, поймать которого считал необходимым – в силу своего комплекса спасителя, расставившего все по местам (теперь, когда Париса узнала о происхождении Атласа). Так даже проще. Завести толпу будет несложно. В задумчивости Париса покинула риелтора, собирающегося с мыслями и насильно убежденного, что деталям этого разговора лучше остаться тайной. Не самый мудрый ее поступок – применить магии больше, чем стоило бы, учитывая, что у некоторых язык как помело. Надавить где надо – и риелтор все растреплет; контроль, как и любая работа, требовал усилий, а Париса устала. Она толком не спала с самого побега из Парижа, если не дольше.

Она вышла на улицу, прикидывая, куда ей дальше. К Роудс, может быть? За кое-какими ответами? Хотя это, скорее всего, будет бессмысленно. Созвониться с Шэрон? Да, неплохой вариант, – испытала озарение Париса. Если одни – трепло, другие – бомба с часовым механизмом, и узнать, сколько им еще до взрыва, можно быстро.

Жаль, но телефон и прочие вещи, забытые на парижской квартире, достались Далтону. Впрочем, попытка связаться с кем-то была бы рискованной. Париса не обладала энергией (читай: непоседливостью) Нико и не могла на коленке наладить новую техномантскую сеть, поэтому направилась в паб, над которым когда-то жил Атлас. Она рассудила, что самый быстрый способ позвонить – найти какого-нибудь дурачка с телефоном. Но тут она испытала легкий холодок. Не из-за погоды, конечно же, ведь стояла просто адская жара, даже хуже, чем в Париже. Это было нечто иное, странный вакуум, и Париса остановилась, прислушалась.

Сообразила, что не слышит совсем ничего.

Что-то жестко уперлось ей в поясницу. Ноздрей коснулся легкий аромат знакомых духов.

Ее собственных.

– Париса Камали, – прозвучал женский голос. – Я вас заждалась, с прибытием в Лондон.

Быстро глянув за плечо, она увидела длинные белокурые пряди, дизайнерское платье. Знакомое, кстати.

– Иден Уэссекс, – озвучила она догадку.

Богатая наследница на лабутенах фамильярно обняла Парису за талию и уперла ствол ей в основание черепа. Со стороны они могли показаться подругами или, возможно, подружками. Красивыми пустышками, до которых никому из прохожих нет дела.

Куда бы Париса ни раскинула свои чувства, всюду натыкалась на пустоту. Мертвую пустоту. Никаких мыслей, кроме ее – несущихся бешеных галопом.

– Забавно, – сказала Иден. – Я думала, ты выше.

Раньше Париса пользовалась телепатией непринужденно: способности работали сами, навязывая себя, словно некое неизбежное наказание. Иден могла и закрыть от нее свои мысли, но это было нечто другое. Полное отсутствие всего. Бездна. Вакуум на месте магии.

Париса попыталась призвать гнев, но не испытала ничего сверх обычного. Оказалось, она все время, каждый день ходила по острому краю пропасти. И бездна эта у ее ног вызывала одновременно страх и сомнения, напоминая край балкона в особняке Общества.

Париса вспомнила, что седеет, становится постепенно невидимой. Сколько еще смертей ее ждет? До каких пор женщина умирает тихо и незаметно? Вслед за рано погибшим девичеством неизбежно последуют надежность, значимость, вожделение. Париса всегда считала, что последней умрет красота, но, вероятно, это будет сила. Хотя в ее случае, как ни ужасно, эти два качества могли равняться друг другу. А то и хуже, существовать неразрывно.

Потом она вспомнила про архивы и нарушенное обещание: «Мы принадлежим архивам так же, как они принадлежат нам». Сегодня исполнилось ровно полгода с того дня, как она покинула пределы Общества.

Точно, горько подумала Париса. Выходит, время истекло.

Вашу мать.

– Прогуляемся? – спокойно спросила она похитительницу. Ствол пистолета по-прежнему чувственно и многообещающе упирался ей в изящный затылок.

– За дуру меня держишь? Нет, – сказала Иден Уэссекс, по-девчоночьи рассмеявшись. Париса не могла не восхититься ею, ну или хотя бы проникнуться уважением. – Уж поверь, мы покончим с этим здесь и сейчас.

Нико

Без мебели (убранной в коридор, но это уже чужие проблемы) и горшков с растительностью в раскрашенной комнате стало пустовато, просторнее, чем обычно. Это напомнило Нико о ритуале посвящения, о том, кем он был год назад – человеком, который считал, что любую потерю можно пережить, любую проблему осилить. Неужто он не усвоил урока? Не лишился беспечности, перекроив свою личность и став покорней, немного мудрей? Путь от того момента до этого воспринимался со смесью меланхолии и удовлетворения, чувства потери и любви. Теперь Нико четче видел свои ограничения, даже сейчас, перед тем как расширить пределы возможного дальше, чем когда-либо прежде. Отвага с налетом любопытства – будто ты исследователь, ныряющий в пучину, – ощущалась иначе. Нико готовился ответить на вызов манящих горизонтов, погнаться за ускользающим неизвестным.

Он испытывал привычный оптимизм оттого, что своим задором повлиял на Либби. Ее настроение вроде как не изменилось, но она и не противилась, а значит, в самый последний момент не передумает. Либби словно… сдалась. Не махнула рукой, но решительно взяла новое направление. Да если бы она и колебалась, Нико вовлек ее не в первую авантюру, которая, по итогу, оказывалась стоящей. Он тем и был важен в ее жизни, что постоянно, бесконечно толкал ее вперед, служил импульсом. Либби сама влияла на него похожим образом, хотела она того или нет. Если они и казались окружающим чем-то единым, чем-то, что невооруженный глаз воспринимал как неделимое, то сейчас обижаться на это смысла не было.

Нико вообще не обижался. Он не обиделся, даже когда Париса предпочла удалиться из их жизней, не попрощавшись (что разочаровало, но не удивило), когда Далтон захватил бразды правления в эксперименте, и даже когда Рэйна перестала отвечать, сопроводив последнее сообщение стариковским «пока». Этим утром Нико проснулся, выслушал от Гидеона упрек за излишнюю возбужденность, а теперь готовился завершить странствие, начатое два года назад, если не раньше. Да, определенно, путь начался раньше. Где-то в подсознании Нико решился соорудить этот корабль в тот самый момент, когда увидел, на что способна Либби Роудс – когда увидел достойного соперника, который станет бесценным союзником, – и вот наконец пришло время поднять паруса.

– Готовы? – Далтон вел себя живее обычного. Его немного потряхивало в предвкушении, или же это просто энергетика Нико заражала всех остальных. – Если у меня все получится, то есть когда я сотворю анимацию бездны при неспонтанной космической инфляции нужного масштаба, вам придется поддерживать нужный нагрев.

Каких-то десять миллиардов градусов, подумаешь, чего там поддерживать?..

– Да ладно, чего там, со сверхновой как-нибудь справимся. Не парься, Далтон, у нас все под контролем. – Нико ловко прошел в угол комнаты, встав напротив Либби, и вытянул обе руки. – Просто еще один вторник, верно, Роудс?

– Сегодня среда, – проворчала Либби, но за руки его взяла. Она тревожилась. Не сильнее обычного, но все же могла бы держаться повеселее, учитывая, что сама указала на очевидное. Наконец, они занимаются чем-то невообразимым, отдаются своей магнетической тяге, связующей невыразимой силе. Потенциалу, который раскроется и понесется за далекий, ослепительно яркий край горизонта.

Если не ради этого, то для чего они родились?

Ради чего вращались на взаимной орбите так долго, если не для неизбежной метаморфозы?

– Включи хотя бы капельку воображения, ладно? Да, мы не упоминаем путешествие во времени напрямую, но ты хотя бы в этом меня уделала. – На губах Либби промелькнула крошечная усмешка. – Подумаешь, два заклятых врага зажгут звезду, да, Роудс?

– Варона… – Она немного помедлила, и у него екнуло сердце при мысли, что его сейчас осадят.

– Роудс, да ну брось. Я год готовил к этому Тристана, – сказал он, чего сам Тристан (стоявший вместе с Далтоном у апсиды, с хмурой и задумчивой миной на лице – в пику обычной хмурой и расслабленной) либо не слышал, либо пропустил мимо ушей. И хорошо, поскольку у Нико возникло чувство, будто он слегка поступается достоинством во имя страсти. Но этим утром он встал, готовый создавать миры, не затем, чтобы провести вечер у плиты за готовкой ужина или за болтовней. И не затем, чтобы делать саркастичные замечания, хотя этого как раз избежать было непросто. – Ну, давай, что я тебе всегда говорил? Ты либо сможешь, либо…

– Стоп, – перебила Либби. – Хватит с меня афоризмов а-ля Варона.

Ее ладони казались маленькими и невесомыми.

– Роудс. – Нико понизил голос и подался вперед: – Если ты боишься, что у нас не получится, то, поверь мне, получится. Поняла, да? – Он заглянул в ее серые глаза, пытаясь увидеть, поняла ли она его, признала ли правоту или хотя бы просто услышала. – Мы сюда не случайно попали.

Едва он это произнес, как понял, что все происходит взаправду. Слева от него, напружиненный и готовый стартовать, как следующий участник эстафеты, замер Далтон. У противоположной вершины их магического ромба, справа от Нико встал Тристан, как обычно угрюмый. Впрочем, Нико еще ни разу не видел, чтобы он проигрывал, вот и сейчас не ждал поражения.

– Мы, – сказал он снова, бросая взгляд на Гидеона, сидевшего на почтительном расстоянии от поля их эксперимента и рассеянно склонившего голову набок, в потоках льющегося через апсиду солнечного света. – Мы не случайны.

Остались у Либби еще сомнения или нет, но все началось. Если придется тащить ее силой, то сколько бы она ни упиралась, Нико ее потащит.

Хватит болтать.

Время пришло.

Найти силу было просто. В доме она постоянно текла у самой поверхности – только руку протяни. Ты словно держал ногу на педали газа. С тех пор, как пропала Либби, с тех пор, как она вернулась, Нико только и делал, что шел по инерции. Отсутствие половинки почти обездвиживало, вызывая неотступное чувство нереальности. Но вот она снова здесь, вернулась и держит его за руки, сильная как никогда прежде, что он и собирался ей доказать. Взревел мотор, взмахнули флагом. Тихо перемигивались огни в раскрашенной комнате, эдвардианские светильники дрожали на викторианских столах.

Нико ждал от Либби ответа на свой сигнал.

Она уловила его чары мгновенно, рефлекторно. После задержки длиной в полсекунды будто щелкнул хлыст, и они полетели как пуля. Поначалу взрыв оглушил, в ушах зазвенело, и Нико ненадолго замешкался. Тристан и Далтон будто пропали с границ поля зрения; Гидеон исчез во вспышке чего-то яркого. Нико ощущал всюду, внутри и снаружи, в пульсации сердца, в жилах, в мозгу. Нико словно падал в пропасть, и движок заглох. Не стало силы. Ее ритма. Ее пульса.

На миг он ощутил себя невесомым, нематериальным, посреди ничего. Он перестал дышать, руки и ноги ничего не чувствовали, и сам он не чувствовал их. Остались только знание и уравновешивающая мысль о том, что Либби здесь. Сила переполняла его, словно восторг, от которого он задыхался. У него словно разом случились аневризма, эмболия, эпилептический припадок. Удар сердца – и дальше ничего.

Ничего.

А потом…

Потом…

Тристан

Перед ним простиралась вечность, вдаль от изгиба реальности, который прежде был камином в раскрашенной комнате, и она напоминала множество вещей. Как космос. Как ночное небо в прямоугольнике окна его спальни. Как блеск в почти забытых глазах матери. Как сверкание алмаза под его сбивчивое и нарушенное обещание. Как три точки в окошке чата, говорящие, что ответ еще пишут.

Что бы там Далтон ни призывал из пустоты космоса, выглядело оно в точности как схема Нико, и это бесило, распаляло, приводило в ярость. Ярость на грани воодушевления. Ярость, от которой внезапно разыгрался зверский аппетит. Будто он всю жизнь ждал, чтобы в итоге проглотить блюдо в один присест.

Он видел звезды и планеты. Видел пустоту широких просторов. Видел бесконечное множество дверей в свое воображение, ощущал страх, у которого был привкус рассвета, и понимал, ради чего родился.

Для этого. Для этого восторга. Для этого он и был рожден.

Он потянулся и стал невесомым, слишком тяжелым для падения и слишком красивым, чтобы сгореть. Впервые в жизни Тристан Кейн забыл о ненависти и сожалении. Он понял нечто важное, а именно то, что он не важен, и это окрыляло в тот момент, потому что он был свободен. Он не важен! И ему не надо быть важным! Нико был прав, весь мир – гармошка, тайные складки, и в конце концов ничто не имеет смысла. Ни Тристан, ни его боль, ни это наслаждение. Сейчас он чувствует это блаженство, но через миг оно пройдет. А пока оно живо, он будет свидетелем.

Он существовал, и он узрел все это!

* * *

Он колебался всего миг. Но стоило потянуться к полотну реальности, чтобы разделить его и заглянуть наконец за занавес вселенной, произошла ошибка. Замыкание. В мельтешении статики пробежала какая-то искра.

На долю мгновения, помимо славы, триумфа, он испытал слабость. Недолгое ощущение стыда.

«Что еще сломаете, мисс Роудс, и кого ради этого предадите?»

Сердце гулко колотилось в груди от осознания причастности.

В голове раздался голос Либби. Тот же самый и другой.

«Не знаю, – сказала она, – да мне и все равно».

* * *

Когда пальцы Тристана Кейна скользнули по ткани невозможного, прошлое и настоящее вцепились друг другу в хвосты, нагнав его наконец.

Он видел все это, потому что был свидетелем.

Он видел все это, потому что был там.

Далтон

Вот что Париса однажды видела в голове Далтона Эллери:

– Мама, смотри. – Ему лет семь или восемь, он раскрывает запачканные грязью ладони, а в них лежит семечко. Сквозь Далтона все еще струится энергия. Сила, название которой он еще не придумал. – Мама, смотри, я его спас.

– Мой милый, умный мальчик.

Оно иссохло, увяло, погибло. На его лице – страдание, ведь оно умерло, потому что все всегда умирает. В этом и суть, в началах и исходах. Кое-чего попросту не спасти.

* * *

Это Париса видела в голове Далтона, потому что так это запомнил сам Далтон. Некоторые воспоминания возводят крепкие стены, прочные основания и остаются навсегда.

Даже если они неверны.

* * *

– Мама, смотри. – В памяти он всегда заставлял ее обернуться, взглянуть. – Мама, смотри. Я спас его.

Но сейчас она не смотрела. Она плакала, а он был зол и завидовал. Бесился.

– Мама, – повторил Далтон, но она по-прежнему не слушала.

– Мой милый, умный мальчик…

Далтон вернул росток как раз в тот день, когда умер брат.

Совпадение?

Возможно.

Может быть.

Статистически, вероятно, хоть «после» и не значит «вследствие».

Далтон забыл, как все было, потому что воспоминания причиняли боль.

Либо же ему хватило ума похоронить их.

Гидеон

Открыв глаза, он увидел в окно свет раннего утра, сочащийся из-за горизонта. Нико лежал, подтянув колени к голой груди, подложив руку под голову в ореоле волнистых волос. Он лежал лицом к Гидеону, не открывая глаз и мерно дыша, а Гидеон не смел сделать вдоха, пошевелиться. Ему всегда плохо удавалось различать сон и реальность, но особенно тонка грань между ними была в такие моменты, приправленные неожиданной милотой. В груди Гидеон почувствовал тяжесть, тоску по чему-то. Ностальгию по моменту, который еще не минул.

Время для Гидеона всегда оставалось сугубо теорией. Тем, чего он никогда не ухватит. Хотелось бы ему сказать, что испытанное им чувство – предвестник чего-то, прозрение, однако все было проще и намного страшнее. Всякое отчаянное желание сопровождали ужас и надежда. Вера в то, что если момент идеален, то он незаслужен и не продлится долго. Вселенская истина гласила: всякий светоч угаснет, все хорошее пройдет.

– Хватит таращиться, Сэндмен, – не открывая глаз, произнес Нико. – Извращенец.

Гидеон невольно рассмеялся, и мгновение, когда еще можно было, наверное, отвлечь Нико, – скажем, удержать в кровати или подбить на нечто совершенно непредсказуемое, как, например, остаться и почитать книгу, – испарилось. Время побежало дальше. Все шло своим чередом.

– Ты снова стянул у меня подушку.

– То, что ты называешь «стянул», я называю «по-джентльменски одолжил». – Нико окончательно проснулся. – Какой-то ты дерганый.

– Я заперт в доме с привидениями, Ники. Занятий почти никаких.

– Нет здесь привидений. Никаких призраков. – За неделю отдыха с Максом волосы у Нико посветлели. Он так чудесно подходил для жизни в роскоши, она была для него естественной, как солнечный загар. Понятно, отчего Либби столь отчаянно пыталась его ненавидеть и почему у нее ничего не вышло.

– В чем дело? Dites-moi[27]. – Теперь Нико сверлил Гидеона взглядом, видимо, потому что тот слишком долго тянул с ответом. Он увлекся избалованным мужчиной в своей кровати. То есть это была кровать Нико, просто чаще в ней спал Гидеон. Диковинный узник этакого летнего лагеря (каким его видел Нико).

Возможно, если бы Нико не смотрел столь… откровенно, столь прямо, как если бы боялся, что ответ Гидеона может испортить весь день, то услышал бы правду. Возможно, если бы все не было столь свежо и ужасающе, до боли приятно, Гидеон сказал бы: «К черту, все плохо, Николас, я же предупреждал, какой тут бардак, говорил, что нас ждет катастрофа».

Но знаете, чего не любит Нико де Варона? Напоминания «Я же говорил». И потом, все шло прекрасно, и Гидеон не знал, как быть с этой способностью, с этим новым инструментом, которым он, похоже, разжился где-то, сам того не заметив: теперь настроение Нико полностью зависело от того, как сильно радуется Гидеон. Нико, конечно, постоянно твердил, будто Гидеон – его забота, будто сам Гидеон – его, но то было прежде, пока Гидеон не увидел в себе не просто его собственность, но и его возможное будущее. Эти две вещи зиждились на платформе взаимных уступок, однако сейчас все было иначе, планки поднялись выше, а перспектива падения пугала сильнее.

Отношения в новой их форме дарили чувство безопасности и одновременно уязвимости. В них было так много радости. И так много страха.

– Я только хотел сказать тебе, – начал Нико, и одновременно с ним Гидеон произнес:

– Нико, мне кажется…

Оба умолкли.

– Да? – спросил Гидеон, ведь они оба знали, что Нико захочет говорить первым.

Тот обхватил щеки Гидеона ладонями.

– Мне показалось, что тебе надо знать: я могу быть куда постоянней и преданней, чем ты думаешь. Просто у меня практики мало, – признал он, пожав плечами, – но где-то в глубине души я чувствую, что в конце концов мне в этом не будет равных. И когда этот день наступит, когда я вновь превзойду все ожидания, о, тогда, я думаю, ты удостоишь меня королевских аплодисментов.

В наступившей тишине оба задумались над сказанным.

А слова прозвучали просто безумные, глубокомысленные, поэтому молчание длилось долго.

– Бог ты мой, – наконец произнес Гидеон с неподдельным изумлением. – Вот это эго…

Он рассмеялся от поцелуя Нико, но так и не рассказал ему вот чего:

«Мы снова встретились, мистер Дрейк, – произнес за пределами клетки телепатических чар странный мужской голос. Гидеон блуждал по снам так же часто, как прежде, просто не столь свободно. За редкими и принципиальными исключениями – например, когда ему ценой чудовищных мук удалось проникнуть в подсознание Либби Роудс, – странствия ограничивались его возможностями в пределах телепатической тюремной камеры. – Должен признаться, я совсем не ожидал кого-то столь юного».

Гидеон, который на собственной шкуре прочувствовал, как тяжело пробиться сквозь защитные чары Общества, распознал в приветствии угрозу.

– Сейчас-то скажете, кто вы такой?

Нико окрестил его Счетоводом, или, наверное, первым это имя пробормотал во сне Гидеон. Сейчас уже было неясно, да и не важно.

Обладатель голоса подозрительно держался вне поля зрения.

– Возможно, ты в курсе, как сложилась судьба одного нашего общего друга.

Гидеон уже все знал и потому приуныл.

– Я так понимаю, моя мать не сумела выплатить долг.

Денежный, молился он про себя. Пожалуйста, пусть долг будет денежный.

– Эйлиф не говорила, что ты ее сын. – В голосе послышались нотки изумления. – Что ж, выходит, душа у нее была.

Была. Сердце Гидеона забилось вдвое чаще.

– Знаешь, найти тебя было нетрудно, – продолжал голос. – Встретились кое-какие препятствия, конечно же, но ты ведь понимаешь, что твои лицо и имя известны. О тебе знают, Гидеон Дрейк.

«Известен» – еще не «пойман», хотя грань становилась все тоньше.

Гидеон не спросил, чем обязан визиту, потому что все знал. Два года он тихарился, прятался, и на ум пришло только последнее дело, которое он то ли провернул, то ли нет. Дело, на которое его подписала Эйлиф: выкрасть одного типа из темницы его же сознания. Гидеона совсем не волновало, чем так важен тот тип. Он давно приучился не задавать лишних вопросов, чем или кем Эйлиф разжилась. Но если верить Парисе Камали, Гидеону не удалось вызволить Принца из заточения, вот, похоже, Эйлиф за это и поплатилась.

Или, скорее, не сумела расплатиться, провалив задание. Не выполнив работу.

– Дай мне ее увидеть, – попросил Гидеон, но ответом ему была оглушительная тишина.

– Нет, – прозвучало наконец.

Гидеон испытал странную печаль с оттенком облегчения. Он утратил важную частичку жизни. Дурную, но все же определяющую, а ведь Эйлиф всегда казалась ему неубиваемой, непобедимой. Наверное, все смотрят на родителей так же, и тем не менее скорбное событие лишило Гидеона иллюзий. Если уж Эйлиф проиграла пари, то его мир – очень хрупкое место, которое вот-вот лишится своего волшебства. Чем полнее сознавал Гидеон гибель матери, тем человечнее, тусклее становилась вселенная.

– Здесь тебе меня не достать, – напомнил Гидеон. – По-настоящему – точно. Сам знаешь, иначе не стал бы приходить сюда точить лясы.

– Возможно, – ответил голос. – Но однажды, мистер Дрейк, эти чары вас не спасут. Поверьте, у меня есть время, могу затаиться и ждать.

Отлично. Великолепно. Значит, это было записано в книге судеб или же каком-то незримом гроссбухе. Долг Эйлиф перешел на Гидеона, и уйти от него было нельзя. Можно окончить свои дни на цепи Счетовода, а можно – в бегах. Но во что тогда превратится его жизнь?

Гидеон не хотел даже спрашивать у Счетовода, кто он и чего хочет. Просто поинтересовался:

– Ладно, и как предлагаешь поступить? – Он еще не знал, что ответ представится случайно. Сам придет в дом.

И Гидеон узнает его моментально. По волосам, по лицу, которое просит кирпича.

Принц.

Он во плоти предстал перед Гидеоном и, конечно же, сам узнал сноходца. Не мог не узнать. Гидеон не был гениальным физиком или цинком, он и архивариусом-то звался с натяжкой, зато он с первого взгляда видел проблему. Не для того он родился сыном Эйлиф, чтобы не понять, когда беда встает у порога.

Получается, телепат соврала насчет неудачного извлечения Принца. Неудивительно, конечно, но как быть с этим открытием? Вот он Принц, весь, целиком, восстановивший сознание, ну или, по крайней мере, склеивший его заново. Это нормально? Он безопасен?

Гидеон подумал, что приход Далтона Эллери сулит неприятности.

И горько ошибся.

Нико

Вот оно. Вот чего он ждал – этого чувства, момента гармонии, вот за что он боролся и чего искал. Того, что было между ними и что сейчас оживало, осененное, вопреки всему, неоспоримостью, свободное от знакомого риска выгореть и угаснуть. Оно неслось сквозь них – энергия и магия, сила и жар, что лучами, ослепительными волнами тянулась от него, от Нико. А как это видел Тристан? Казалось ли ему, что он смотрит на солнце? Видел ли он теперь, что это – то, чем они, Варона и Роудс, всегда были? Синхронные половинки.

Начала и исходы, космическая пыль и звезды.

Либби

Сам по себе эксперимент Атласа дурным не был. Да, этичность подобных исследований сомнительна, но что вообще не сомнительно под луной? Теперь-то Либби поняла: когда в твоих венах курсирует такая мощь, ты уже по определению ответственен за созидание или разрушение миров. Она могла претворить зловещий замысел в жизнь, а могла опустить руки, но от клейма уже не избавилась бы. Не нужно было искать ответы на вопросы: что есть зло, а что добро; кто хороший, а кто злой. Это пустое. И не так важно, что там разглядел или узнал Эзра Фаулер. Куда важнее были его поступки и то, верит ли ему Либби. Она не верила.

А если и верила поначалу, то сейчас обрела все инструменты.

С нужными орудиями она могла обезвредить угрозу, которую видела, и обезвредила. Избавилась от нее.

* * *

То, что произошло между Либби Роудс и Атласом Блэйкли у него в кабинете, не было тайной. Это не было даже – в отличие от смерти Эзры – личным делом, чем-то средним между местью и самозащитой. Это был вопрос, даже проще того, который задавало ей Общество. Прямой вопрос: вы можете спасти мир? Ее ответом было: да. Да, могу.

С того дня прошло полгода. Ровно шесть месяцев. Либби обрушила на Эзру всю мощь своего гнева, ударив ему точно в грудь. Диким, неуправляемым потоком энергии – прямо в сердце, которое он когда-то подарил ей, – еще даже толком не осознав, что прицелилась.

С тех же губ, что когда-то ее целовали, слетело: «Я могу ее убить», – и в итоге это был даже не удар, а истерика.

К рукам еще не вернулась чувствительность, когда Атлас заговорил. Он говорил и говорил, безостановочно, бесконечно. Либби запомнила это как сон, который однажды привиделся ей, в котором не было ни времени, ни смысла. Значение утратило все.

– Что еще сломаете, мисс Роудс, и кого ради этого предадите?

С того мига, как тело Эзры рухнуло на пол, у нее в ушах не проходил звон. Он нарастал, постепенно, невыносимо, а потом вдруг, совершенно внезапно затих. Просто взял и прошел. Сгинул, уступив место ясности. Дальше – вперед, к следующей остановке.

Ничего личного. Просто работа. Он собирается разрушить мир – так говорил Эзра. Готова ли она была так рискнуть? Ответ внезапно показался ей очевидным.

Не просто очевидным, а единственно возможным. Никаких других не осталось.

– Не знаю, – сказала Либби, – да мне и все равно.

* * *

Сдерживать воспламенение, взрыв чистого термоядерного синтеза было трудно с самого начала. Либби практически моментально ощутила, как стирается расстояние между нею и Нико. Они всегда были как звезды на взаимной орбите, в вечной погоне друг за другом, неслись быстрей и быстрей, пока однажды не сцеплялись и не сливались с самой орбитой. Грань, за которой заканчивался он и начиналась она, неизбежно становилась неважной. Ее магия отвечала на его так, словно происходила из его тела. Его сила соединялась с ее, словно бы отыскала наконец путь домой.

Это было прекрасно, просто прекрасно. Мгновение чистой синхронности было как встреча с судьбой. Как поцелуй в конце фильма, когда две души становятся едины. Либби чувствовала, что сейчас все иначе, потому что они оба приняли это. Ссориться больше не было смысла. Не было смысла лгать. Оковы их личных сил пали в тот момент, когда они покорились неизбежному – необъяснимому и неоспоримому. В тот момент, когда они наконец сказали «да», и отворилась дверь.

Но еще труднее было смотреть. Либби видела на лице Тристана блаженство, понимание судьбы. Кончиками пальцев он тянулся – словно Адам, смиренно устремивший руку к Богу. Лоб Нико блестел от пота, на губах промелькнула улыбка, на лице – триумф, умиротворение и принятие. Отныне он может быть доволен, возможно, даже счастлив. Он осуществил свою цель и предназначение. Он отстоял свое и стал цельным, а она сказала себе, что не чувствует горечи. И зависти.

Либби увидела Далтона. Он мерцал. В его глазах вспыхнуло что-то. Она увидела Гидеона. Однако глаза Далтона… в них было что-то такое. Безжизненное, противоестественно тихое. Она увидела Гидеона, протянутую руку Тристана, вспышку безумия на лице Далтона (он вообще спрашивал ее об Атласе?).

Она видела Гидеона. «Никак не найду его».

Нико заверил ее: «Я доверяю тебе, Роудс».

Тристан и вино. Все закончено? Сломано?

Она видела Гидеона. «Никак не найду его».

Он знает, сообразила она. Он все время знал.

Теперь она видела Гидеона ясно. Он не был кошмаром. Кошмар снился ей. С Далтоном было что-то не так, а ее тянуло, разматывало, словно клубок нити. Мог ли Эзра ошибаться? Он называл Атласа опасным: «Его план уже приведен в исполнение». Но Атлас не был оружием. Оружием была она. Все в этой комнате – стрела, и Далтон принадлежал к их числу.

Она видела Гидеона, видела безмятежного Нико, изумленного Тристана, понимала, что во вселенной нет ничего откровенно уродливого без частички прекрасного; как нет ничего откровенно хорошего без тени дурного.

Откуда Далтон черпал энергию? Она видела Гидеона. Она видела то, в чем стоило усомниться, противоречие, с которым надо было разобраться с самого начала: «Мисс Роудс, ничто во вселенной даром не приходит». Даже жизнь. Особенно жизнь. Она видела Гидеона. Она видела Нико. Она либо сможет сейчас, либо уже никогда.

Но что это значит, как это – смочь?

С Далтоном было что-то не так. Что-то не так было с ними со всеми – они никогда не насытятся. Общество – болезнь и отрава. Она всегда это знала. Всегда была права. Она всегда ошибалась. Она видела Нико, видела, что он вновь сумеет ее убедить, убедить в чем угодно, а она его слушала, как всегда. Она видела Гидеона. В ней что-то искривилось, нечто только ее, что несла лишь она. Ее личное бремя.

«Я доверяю тебе, Роудс». Этот выбор могла сделать только она.

Она видела Гидеона, то, чего он не сделал, чего не замечал, какую цену не уплатил. Последствия, которых ему не понять. Она видела Тристана. Нико. Видела, что только ей это под силу. «Послушай, Либби, ты – оружие, я сам это видел». Нет, в груди давит, кусочки ее разбитого сердца летят как шрапнель. Нет, Эзра, я не оружие. Перед глазами вновь появилось лицо Белен, перекошенное от укоризны. «Он сказал только, что никто не погибнет. Складно сплел, не придерешься»

Такого решения не принял бы больше никто, и сейчас все повторялось. Творение не пришло бы из пустоты просто так. Никто бы ни за что не понял этой запутанности: суть созидания, которая вроде бы ничего не значит, в итоге будет означать все. Жертва. Смертоносные стрелы. Спасение можно получить лишь из ребра Адама. Принести жертву, вырезав у себя кусочек сердца.

«Я не оружие».

Она увидела Гидеона, как раз когда Тристан прикоснулся к чему-то. К новой реальности. К альтернативному миру.

«Узрите свой путь, мисс Роудс, и измените его».

Никто не был героем, и потому ей придется стать злодеем.

Она увидела Гидеона.

«Что еще сломаете, мисс Роудс, и кого ради этого предадите?»

«Я не знаю, да мне и все равно».

Но то была лишь половина ответа. Во второй звучала правда.

«Это неважно, потому что отныне я сама себе оружие».

Они застряли и не могли продвинуться. Теперь она это поняла. Проблема была не по ту сторону двери. Проблема была не в существовании двери. Проблема была в том, чего стоило открыть замок. А это значило, что ставки не просто высоки, они именно такие, как и говорил Эзра: разрушительные, апокалиптические. И только она это видела. А значит, только она могла спасти всех.

Она ничего не чувствовала, как под анестезией. Верный поступок, необходимый, можно было совершить лишь через боль, вытерпеть которую способна только она. И если все закончится, если все удастся спасти, то лишь при помощи. Лишь она любила достаточно глубоко. Только ей хватало сил сделать выбор.

Она увидела Гидеона. Как он произносит одно слово:

– НЕТ…

Каллум

– По-твоему, это игра, Нова? – Голос любимого мордоворота Эдриана Кейна звучал над ухом ручейком приглушенного презрения. – Можешь приходить и уходить, когда вздумается? Знаю я твоего брата, – прошипел Вин. – Даже если босс и закрывает на что-то глаза, я таким щедрым не буду. Не люблю, когда со мной играют.

Каллум медленно развернулся и увидел наставленный на него ствол. Значит, кто-то подсказал Вину Кокберну, как работает Каллум. Возможно, и Элис приложила руку к этой ловушке, если судить по выражению пустоты на ее лице. Пора бы уже перестать думать, будто потомство Кейна все как один неспособны на подлость.

– Где Тристан Кейн? – прорычал Вин. – Ты до сих пор не ответил на этот вопрос, мордашка. Может, ты и не нужен?

Да, Каллум очень красив, не без этого. Но что за отец свирепеет при мысли, что его отпрыск до сих пор жив? Опасный вопрос, с подвохом, однако Каллуму было не привыкать. Еще он всегда знал: Эдриана Кейна злит вовсе не жизнь и не смерть Тристана. Подлинные намерения Кейна-отца Каллум считывал и без магии. Точно так же, без нее, он мог подорвать намерения Вина.

В этот момент он ощутил вкус чего-то хрустящего и кислого, будто надкусил свежее яблочко. Выходит, он все же воспользовался магией.

Чисто ради прикола.

– Опусти пистолет, – для начала велел он, – ведь это грубо. Присядь, пришла пора нам с тобой побеседовать.

Он прекрасно знал, что не стоит связываться с Эдрианом Кейном и его прихвостнями, но именно поэтому и решил поморочить одному из них голову. Некоторые, пока не сломаются, истинного лица не покажут.

Колдовство немного сопротивлялось, но этого стоило ожидать. Вин отказывался слушать Каллума, пожалуй, даже отчаянней, чем остальные. Наверное, причиной тому была какая-то глупость вроде ненависти к смазливой мордашке Каллума или зависти, что к нему, к Вину, Эдриан так не прислушивается. И хотя обычно Каллум вел себя очень приветливо, сегодня он решил не скрывать своего блядского настроения. Какой бы промах ни привел к этому нежелательному столкновению с опасностью, окошко паралича его магии – или минутная слабость, которой Каллум не желал признавать (вроде страха разочароваться в том, на кого он по глупости смотрел столь оптимистично), – похоже, закрылось. И славно.

Еще мгновение Вин для приличия сопротивлялся, но вот, наконец, плюхнулся на стул.

– В общем, так, – сказал Каллум и, уловив движение, поднял взгляд: Элис Кейн по-прежнему стояла в дверях кухни и следила за ними. – Передай боссу, что открывать охоту на сына – крайне неудачный способ вернуть его.

Контроль давался с некоторым напряжением, и Каллум ослабил его, просто чтобы можно было говорить непринужденно. Вин, как обычно, осклабился.

– Джеймс Уэссекс не станет убивать этого никчемного дебила, – пробормотал он. – И надутый хлыщ вроде тебя тоже.

Каллум не был хлыщом, и даже Тристана просил не называть себя так. Козел, урод, мажор – еще куда ни шло, но «хлыщ» – уже перебор. Каллум решил отбросить второстепенные результаты наблюдений и сосредоточиться на очевидных выводах: Вин Кокберн определенно сам очень хотел прикончить Тристана.

– Так вот в чем дело, хм? В зависти? А я-то думал, это убийство из жалости, во имя спасения репутации вашего небольшого культа.

Нет, какова наглость, а! Каллум, конечно, знал, что в какой-то момент Эдриан Кейн и веселые ребята попытаются его надуть, обойти, и все же… узнать об этом вот так, выслушать признание в лоб! Это было, можно сказать, неподобающе для обеих сторон. «Богач же не убьет паршивого сынка Эдриана Кейна. Я сделаю это для него по высшему разряду».

Ну что ж, ладно, разобраться несложно.

– Послушай, Тристан – это не продолжение Эдриана Кейна. Его судьбу решать не тебе и не твоему боссу. – Каллум подался ближе, желая убедиться, что Вин Кокберн слушает. – Она вам никогда не принадлежала, – чуть шевеля губами, пробормотал он, – и принадлежать не будет.

Вин, разумеется, хотел ответить. Они с Каллумом, понятное дело, расходились во взглядах на самостоятельность Тристана и того же Вина. Правда, говорить тот сейчас не мог, поэтому Каллум продолжил:

– Ты не убьешь его. И вообще, – решил он, собрав остатки практичности и пустив мелочовку на доброе дело, – увидишь его, и у тебя не останется иного выбора, кроме как сказать правду: он хороший человек. Такой, каким при желании мог бы стать Эдриан Кейн.

Вин скривил влажно блестящие губы, того и гляди плюнет. А, так он не любит Каллума? О нет! как же Каллуму с этим быть? Наверное, даст Вину поразмыслить, например, о том, что гнобить чужого взрослого ребенка на почве ложного братского соперничества – такая себе тирания.

– Вот как ты поступишь, – произнес Каллум, словно не замечая неподвижного силуэта Элис. – Передашь приятелям: Тристана Кейна трогать нельзя. Чтобы волос с его головы не упал. Чтобы на нем даже рубашечка не помялась. И вообще, хоть капельку его расстроите, вас ждет адская расплата. Убить его должен некто с приличными основаниями, – взбалмошно добавил он, – например я, а если меня попытаются опередить, то вы же мне первыми и сообщите. Пусть это будет приемлемой компенсацией за то, что испортили мне и без того поганый день. Итак, – закончил Каллум, – мы договорились?

Он уже давненько не влиял ни на кого без Рэйны. Все шло со скрипом, словно ток – с искрами по старым проводам, однако Вин потел, сопротивляясь волнам влияния, скрежеща зубами и борясь с оковами.

– Еще чуть-чуть, и все уляжется, – выпрямившись, сказал Каллум. – Пара минут, и ты решишь, что идея – полностью твоя. Назовем это «сменой убеждений».

Он широким шагом направился к двери, задержавшись только затем, чтобы взглянуть в глаза Элис Кейн, в которых читалось слабое сожаление. Но ведь так и было заведено в этом доме, разве нет? Ты поступаешь так или этак вопреки сожалениям. Фу так жить.

Каллум уже собирался сказать что-нибудь на прощание, возможно, показать, как делать куннилингус, ведь она искренне хотела этому научиться, но тут в кармане завибрировал сотовый. Если это был тот, о ком подумал Каллум, то выходило, пожалуй, милое совпадение, этакий семейный сбор. Впрочем, Элис Кейн, похоже, вся пошла в отца, что делало Тристана еще более особенным. Желание убить его не уменьшилось, но все же.

Вот тебе и сексуальное пробуждение, Элис. Знала бы, что теряешь. Каллум не стал ничего говорить и просто вышел, чувствуя себя… ну, да, довольным.

А еще капельку кровожадным.

Париса

Думай, сказала себе Париса. Эмоции – для лузеров.

– Это что, пистолет? – томно спросила она, двигая бедрами, но так, чтобы не схлопотать пулю. – Как это на тебя не похоже, Иден.

– Тебе хватит, – ответила ей на ухо Иден Уэссекс. – Первоклассная модель «Уэссекс», к слову.

Значит, типа бластера, пиу-пиу. Какая варварская смерть. Внезапно Парисе показалось, что умирать вот так – от руки женщины, надевшей пару туфель, которая ей самой даже не нравится, – неприемлемо. Эта мысль родилась у нее в голове откровением. Зажгла искру.

Думай.

Нет, погоди. Не думай. Париса размяла пальцы, чувствуя, как магия снова струится по венам. Отлично, значит, ее время не пришло. Пока не пришло. Если архивам все еще полагалось принести в жертву кого-то, то явно не Парису. Нет смысла гадать почему.

Не думай, Париса.

Действуй.

«Разверни пистолет». Приказ был такой силы, что Иден вывернуло запястье. Уж не сломало ли? Похоже, Париса перестаралась, а может, и нет. Она резко развернулась, схватила Иден за горло и приперла ее к стенке гастропаба. Впилась ей в кожу идеально наманикюренными ногтями.

«Отдай его мне».

Иден поморщилась от боли, и Парисе стало даже жаль ее, совсем чуть-чуть.

– Благодарю, – сказала она, забрала оружие (по форме оно и правда напоминало обычный пистолет) и убрала его в сумочку. – У этой штуки есть предохранитель? А, забей, уверена, сама разберусь. – Она крепче сжала горло Иден, которая, судя по виду, сопротивлялась. Опасно. Нельзя недооценивать того, чью магию даже не знаешь. Париса потянула за мысли Иден, следя за их ходом; поискала источник силы. Ничего. – Кто еще за нами охотится?

– Пошла ты, – зло бросила Иден.

Ну хорошо. Иден скривилась, когда Париса очень вежливо поинтересовалась: «Кто еще за нами охотится?»

Да, воля у Иден была железная, а вот телепатической защитой в голове и не пахло. Париса ухватилась за ниточки: имена, лица… Некоторые узнала, но большую часть – нет. Нотазай был лишь фактическим капитаном куда большей команды, членов которой вербовал тот же человек, в котором Париса опознала шестифутовую проблему Атласа Блэйкли.

– Целая оперативная команда.

– Тебе конец. – Иден больше не огрызалась. Скорее всего, поняла, что это пустая трата сил, и теперь пыталась успокоиться, унять дыхание. Разумная тактика, невольно похвалила Париса. – Все вы – уже покойники. Убьешь меня – и придет кто-то другой. Тебя выследят. Догонят, – невыразительно проговорила она. – Они не остановятся.

К несчастью, это походило на правду. Не то чтобы ситуация вдруг стала безнадежной, но и идеальной она тоже не казалась. А еще Иден была выше, и у Парисы уже начала уставать рука.

«Ладно», – подумала Париса, отпуская Иден, и отступила на шаг. Во взгляде дочери Уэссекса появилась напряженность. Она смотрела то на Парису, то на ее сумочку. Явно же прикидывала, удастся ли отнять оружие. В такие мысли вообще-то телепатов пускать не принято.

«Если только, – сообразила Париса, – у тебя нет выбора».

– Ты не медит, – высказала она вслух догадку и чуть не расхохоталась, когда Иден вздрогнула и залилась от унижения краской с фирменным оттенком «Нова». – В тебе совсем нет магии. – Постыдно, если не сказать смертельно. – И как ты это компенсируешь? Наверное, папочкиными деньгами?

Неважно, каким был ответ Иден Уэссекс, потому что значение ее самой в жизни Парисы уже затмило кое-чем иным, кое-чем тревожным. Парисе пора было в другое место, поэтому она развернулась и пошла прочь.

Иден Уэссекс что-то крикнула ей вслед. Раздался цокот дорогих каблуков.

– И куда это ты собралась? Тебе так просто не убежать…

Нет, не убежать. В этом-то и беда, и Париса всегда это знала. Ее бегству не будет конца.

Насер как-то ей так и сказал: «Если побежишь, Париса, то будешь бегать до конца дней».

Она развернулась и посмотрела Иден в глаза.

– Послала бы я тебя на хуй, да боюсь, тебе там понравится.

Иден прищурилась. Что-то не спешит к ней подмога. Вот наглость! Она что, приняла Парису за обычную девушку в дорогих туфельках? Да Париса одним взглядом могла перебрать мозг Иден Уэссекс, смешать мысли, а потом угостить эту фифу ее же рассудком, прожаренным с обеих сторон.

«Стой», – велела она Иден, и та встала посреди мостовой. Такое заклятие снять будет непросто, но это уже не проблемы Парисы.

Она пошла дальше, снова озадачившись вопросом, где достать телефон. Назрел очень срочный вопрос, а получив ответ, она постарается уладить одно дело.

Архивы все еще ждали жертву.

И если остальные забили на обязательства, то их исполнит она.

Рэйна

Из раны на голове хлестала кровь. Рэйна поняла, что лежит на дне ямы, которую сама же и устроила в момент отчаяния. Она была слишком далеко от дуба и, раненая, никак не могла ему помочь. В голове стучало, перед глазами плыло. Тысяча проблем собралась и сжалась в плотный комок. Рэйна никогда не умела исцелять, от слова «совсем». Всю жизнь у нее была одна способность, да и к той она относилась с пренебрежением, не занималась ею. От слова «совсем».

В жопу, решила она. В жопу все это. Рэйна по-прежнему чувствовала в руках звенящее бессилие, но что это меняло? «Бери все, что нужно, – мысленно обратилась она к молодом дубку, тому самому, что пытался спасти ее, просто так, черт возьми, без причины. – Бери, тебе это нужнее, чем мне! Если еще что-то осталось, забирай, до капли!»

В ответ – глухое молчание. Игра была окончена.

Еще одна жизнь потеряна.

А потом, запоздало, сила родником нашла выход.

Словно музыка. Словно ноты, раскрывшиеся в крещендо. Как будто в царившей до того тьме внезапно забрезжил ослепительный свет. Рядом что-то упало, и Рэйна, по-прежнему ничего не видя, ощутила сильный, густой запах влажной почвы. Старая мертвенность сменилась новой жизнью. Рэйна слепо схватила упавший рядом предмет. Оружие. Рэйна поспешила отбросить его подальше и задрала голову кверху. Взглянула сквозь веки-щелочки в размытое кровавое небо.

Моргнула. Еще раз.

Постепенно в глазах прояснилось. «Мама, – воззвали к ней, – открой глаза».

Оказывается, над головой вместо неба тянулся навес. Он прикрывал от палящего зноя. На жирной земле, в ореоле лепестков цвета свежепролитой крови раскинулась кружком роща деревьев.

Легавые пропали, парк опустел. Жара ушла, призрачным дыханием задувал небольшой ветерок, а на ветвях новорожденных деревьев висели налитые плоды. Рэйна с трудом поднялась на ноги, разбитая, в синяках, и осторожно сорвала один из них. Его гладкая шкурка блестела.

Гранаты.

Изможденная, не в силах стоять, Рэйна опустилась на колени и заплакала.

Гидеон

Нет. Нет.

Нет, нет, нет.

– НЕТ…

Шэрон

Завибрировал лежавший на привычном месте, в столе, телефон. Шэрон достала его, решив, что это, должно быть, Мэгги, или что доктору что-то понадобилось, или это звонит муж, который вечно забывает, какие вкусняшки нравятся Мэгги… Нет, звонили с неизвестного номера. Снова, наверное, хотят что-то втюхать, машинально подумала Шэрон. Потом: а вдруг это из новой клиники? Предлагают инновационный метод лечения? Может, плохие новости, а может, и добрые.

Шэрон поднесла телефон к уху.

– Алло?

– Шэрон, это Париса Камали. Пробейте для меня кое-кого в системе слежения Общества.

– Мисс Камали. – Шэрон потерла глаза и громко вздохнула. Она не питала, вообще-то, к Парисе дурных чувств, но у всего есть свои пределы. И правила никто не отменял. – Как я уже говорила вам прежде, Общество не…

– Шэрон, я могу спасти вашу дочь.

Некоторое время Шэрон молчала.

– Это не смешно.

– Я и не шучу. Мне нужен всего один ответ. Я могу спасти вашего ребенка и так, – безучастно добавила Париса на фоне шума автобуса, низкого гула паба, мимо которого, видимо, проходила, – но если поступим как мне нужно, будет куда проще.

Шэрон прикинула варианты… И решила: да ну его в задницу, выбор – один.

– Кого вы ищете?

Париса так же, не колеблясь, назвала имя:

– Атлас Блэйкли.

Информация подобного рода защищалась тоннам и протокола, горами форм и запросов на одобрение, которые Шэрон, как ответственный сотрудник отдела логистики и снабжения, должна была получить. Форд и сам не раз грозился начать процедуру, однако был по уши занят выходками одного избалованного александрийца и запросами совета директоров Общества. Шэрон знала, что бюрократия – это порой кошмар наяву.

А еще оружие. Или дар.

Шэрон Уорд, может, и не имела ключей от королевства, зато у нее был пароль администратора. Если знаешь нужную дверь, то и его хватит.

– Что ж, хорошо, мисс Камали. Пожалуйста, повисите.

Интерлюдия

Исходы

Это тянется долго, целых десять лет. Алексис спасает остальных до тех пор, пока получается. Но вот приходит конец. Рак. И с медитами такое случается: мутацию клеток не предсказать, можно лишь остановить или замедлить, вот только Алексис замечает онкологию слишком поздно – списывает вечную усталость на занятия некромантией, на дом, который тянет силы (из Атласа тоже, пусть и не так быстро, не так жадно). Сперва Алексис лишается магии, и вот она уже просто душа в плену увядающего тела. Теперь Атлас моет ее, читает ей книги и заново пытается любить ту, которую не может спасти.

Жизнь всегда казалась ей скучной, но и помирать она тоже не торопилась.

«Не просри», – говорит Алексис. Атлас знает, что она имеет в виду жизнь, что так она велит ему выйти в мир и совершить нечто прекрасное. Он слышит это в ее проклятом сознании, однако дает себе неверно истолковать прозвучавшие слова и тем совершает жестокое предательство. Алексис говорит «Не просри», он хочет слышать «Исправь». Атлас говорит себе, что может ее спасти, обещает сделать все заново, создать новый мир, лучше этого. Может, такой, в котором нет его, но это худший из вариантов, ведь он эгоистичен. Это исполнение желания, фантазии надломленного разума. Технически, тот же план Атлас предлагал Эзре, только не в розовых тонах и без идеи улучшения общества. Теперь, однако, бремя ложится целиком на плечи одного Атласа.

К тому времени он обнаружил Далтона Эллери, выбранного Обществом, а поскольку Атласу открыты неявные стороны определенных явлений, то способности аниматора вызывают у него сильную, глубокую тревогу. А еще он добился немалых высот – он ведь очень амбициозен, – и знает, что некоторые умы и судьбы можно изменить. У силы есть свой цикл, подъемы, которые предшествуют падению, и когда Атлас пребывает в своей низшей точке, то ошибочно полагает, будто видит вершину, шанс и хватается за него.

Эзра Фаулер никого не купал, не кормил лапшой и не выслушивал обвинений, он отказывается замечать очевидные знаки опасности: то, как преобразился Атлас, как он сменил гардероб, манеру речи, восприятие. Эзра не видит, как Атлас молча упрекает его, но только не в собственных грехах, а в том, чего, по незнанию, не совершил Эзра, сохранив Атласу жизнь. Атлас теперь верит, что при единственно верном исходе, которого так никто и не устроил, умереть должен был он, Атлас Блэйкли. Все это сказано без преувеличений, ведь дружба много раз оканчивалась такими вот немыми упреками. К тому же, к несчастью для телепатов, дружащих с путешественниками во времени, петля уже замкнулась. Даже если бы Эзра опомнился гораздо раньше, некоторые повороты судьбы уже не отменить.

Внедрять идеи несложно. Манипуляции разумом требуют усилий, но все не так уж и трудно, куда труднее пережить горе или когда жизнь медленно становится невыносимой. Самое тяжкое – это просыпаться по утрам и продолжать жить, а это удается Атласу лишь путем подведения собственной жизни к единственному исходу, единственной определяющей цели.

«Давай станем богами». Вы же понимаете, что это значит? Это не какой-то там детский запрос славы и богатства, ведь всемогущество означает всеобъемлющую мудрость – познание всех видов грусти, всех видов боли.

Атлас Блэйкли не стал бы ниспосылать благословений; ему такое на фиг не нужно. Ему подавай контроль, способность переписывать исход. Уж вы-то должны понимать подобную тягу. Лучше всех, к слову.

Может, все они в каком-то смысле уже были богами, ведь они обладали сверхъестественными способностями? И может, это накладывало на Атласа Блэйкли определенные обязательства, давало цель, повод двигаться дальше? Простите ему богохульство, ведь это слова человека, рожденного в умирающем мире, того, кто думал, будто обладание знанием – это то же самое, что и обладание ответами. Однако вы зашли далеко, дослушали до этого момента, а потому знаете, конечно же, что, в конце концов, Атлас Блэйкли никакой не особенный.

У вас своя боль, свои сожаления, многие из которых просто бессмысленны и пусты, а большая часть захлестывает в моменты наибольшей уязвимости и ждет лишь новой возможности сбить с ног. Если хотите, можете прямо сейчас закрыть глаза и дать им уничтожить себя, а раз вы на это способны – вы и всякий, кто был когда-то рожден, – то ничто из этого не станет моралью истории, как и ее сюжетом. Люди живут и умирают, причина этого неважна.

Вы уже знаете, что ваша потеря – величиной с океан, Атласа Блэйкли – песчинка в пустыне.

VII

Релятивизм

Либби

Вот как все было полгода назад.

– Что еще сломаете, мисс Роудс, и кого ради этого предадите?

В тот момент, когда шипение статики в ушах достигло предела и, возможно, конца, Либби знала лишь одно. У нее своя боль. Свои сожаления, многие из которых просто бессмысленны и пусты, а большая часть из них захлестывает в моменты наибольшей уязвимости и ждет лишь новой возможности сбить с ног. В любой момент она могла закрыть глаза и дать им уничтожить себя, а раз она была на это способна, то знала: что бы ни сказал ей Атлас Блэйкли, это не станет моралью истории, как не послужит сюжетом. Люди жили и умирали, причина этого была неважна.

Ее потеря была величиной с океан, Атласа Блэйкли – песчинкой в пустыне.

Вот почему так легко было закончить все на месте, дать ему быть именно тем, кем он представился. Просто человеком. Люди живут и умирают. И если проблема в нем, то ладно, пусть так.

Интересно, подумала в тот момент Либби, просек ли Атлас, к какому выводу она пришла. Да уж конечно; хотя бы потому, что он, мать его, телепат. Право слово, в этом же весь прикол. Возмездие не явилось как гром среди ясного неба. Земля не вздрогнула у нее под ногами, судьба не изменилась, не застыла, ведь Атлас Блэйкли – не бог. Да, не злодей, но и не герой, это точно. Как и Либби. Он – телепат, она – физик, и оба в меру сил и способностей делают свое дело. Либби потом все объяснила Тристану, и он согласился… вроде как, однако время шло, и пропасть между ними ширилась. Видимо, потому что Тристан в отличие от Либби не умел распоряжаться данным ему выбором.

Он не убил Каллума. И теперь из-за него остальные лишились такой роскоши, как время.

И вот, когда Атлас Блэйкли поведал об ужасах, которые выпустил на свет за всю свою проклятую карьеру телепата, Либби Роудс поняла, что в его истории не хватает ровно одного. Исхода.

Она заглянула Атласу в глаза и осознала, что оканчиваются истории не всегда кровью. Не обязательно должно быть насилие, оно и страсти-то особой не требует. Жертва, на которую Либби пошла, лишь бы перенестись в тот кабинет, означала, что отныне ее ждут лишь трудные выборы, но этот хотя бы мог стать рациональным.

Хотя бы это решение она могла принять сама.

Их разделял стол. Два года назад Хранитель протянул ей руку и предложил будущее, возможность дерзнуть – хватило бы духу. Он не упомянул только одного: цены. Не сказал, что сила не ждет, пока ее призовут, словно любовник, и что ее не украсть, как наследие. Сила обретается через потерю, и поэтому Либби поняла: Атласу Блэйкли надо чего-то лишиться.

Обязательно, ведь иначе он снова предложит Либби силу, и на сей раз – если она позволит, – все будет иначе. Она не погнушается крови.

Она вошла в этот дом, не желая никого убивать, а выходила, запачканная в крови по локти. Что такое еще одно тело?

Он видела, как вскидывает руку, точно подгадав момент между его вдохами. Удивленный, он не успел остановить ее, а может, просто не пожелал. Либби коснулась его груди и ощутила, как дрогнуло его сердце. Тела и без того хрупкие, надо совсем немного, чтобы они развалились. Формы, которые мы принимаем, – сосуды, которыми вечно недовольны, которые не бережем и которым так доверяем, – это всего лишь объекты приложения силы, и на них постоянно что-то воздействует. Либби не онемела, не застыла, пораженная, в недоумении. Она знала, что делает. Понимала, какую жизнь у кого отнимает.

Потом она заглянула в его безжизненные глаза, на выброшенную в сторону руку и ахнула, наконец осознав, чего поистине стоит сила.

– За что? – спросил ее потом Тристан, и Либби дала очевидный ответ. Мир смертен, и если наступит конец, то по вине Атласа Блэйкли. Когда-то Тристан задал ей этическую задачку о спасении пятерых ценой смерти одного, и теперь Либби сама поставила его перед выбором: убить ли одного ради спасения всего сущего. Так ли это просто? Нет, но так ли это трудно? Она зашла слишком далеко и сильно замарала руки в крови, ее уже ничто не исправит. Ничто не развернет время вспять и не восстановит все. Эзра говорил ей, что проблема в Атласе, и она от этой проблемы избавилась.

Атлас Блэйкли не был проблемой, он был человеком.

Теперь уже мертвым человеком.

* * *

Однако она горько просчиталась: убила человека, но не обезвредила его орудия.

Больше Либби не тяготилась вопросами сожаления, хотя если бы у нее таковые имелись, то вот в какой форме: ее терзало тихое, отчаянное желание провести эксперимент. Дать собственному поиску смысл намертво сплестись с махинациями, с планами Атласа. Он давно предупреждал ее об этом, точно так же у себя в кабинете: «Беда со знаниями в том, мисс Роудс, что жажда их никогда не угаснет. Беда в вашей потребности знать что-то, ведь после всего, что вы видели, боль незнания сведет вас с ума». Безумие началось многие годы назад, еще до того, как она вошла в его кабинет, – когда она назвала себе цену, показав силу, объем могущества. Стремление быть лучшей, умнейшей, способной превратило ее в инструмент Атласа Блэйкли. Мелкое существование грозило муками неопределенности: что бы она могла совершить, кем могла бы стать, – однако эту боль Либби и так терпела каждый день. Она тщетно попыталась объяснить это Белен, а потом и Тристану. Ее сестра Кэтрин ушла слишком рано, так и не узнав, кем могла стать; так и не узнав, какой путь ей уготован: героя или злодея, жила бы она долго и счастливо или сгинула бы в неизвестности.

Если бы Либби было даровано долгожительство, которое она предпочла бы не замечать, то ей досталось бы проклятье похуже слепоты. Она совершила бы непростительное преступление: жила бы, крепко зажмурившись.

Вот почему знаки все копились, а она не обращала на них внимания. Тристан и вино, Нико со своими отрицаниями, Гидеон и его визиты во снах, Париса с ее предупреждениями. Возвращение Далтона Эллери. Два года прошло, а она ни разу не задумалась о том, кто он такой и что исследует. Хоть бы раз задалась этим вопросом! Она доверяла ему, и в этом была беда. Когда Либби доверялась другим, все шло наперекосяк.

Видя, какого масштаба магия творится в раскрашенной комнате, Либби поняла, что Атлас Блэйкли все еще жив в ней, в каждом из присутствующих, и осознала, что он так и не умрет окончательно до тех пор, пока она не уничтожит сам костяк его великого замысла.

И в тот момент, когда в глазах Далтона зажегся дикий огонь предвкушения, а лицо Тристана озарилось светом эйфории, Либби развернула их в обратном направлении. Встав на грани созидания, врезала по тормозам, забрала все с собой, погасила давление и увела порядок в другую сторону. Позволила хаосу, который они открыли, схлопнуться.

Такой объем энергии, такую энтропию нужно было куда-то выплеснуть. Она не могла прийти из пустоты и точно так же не могла просто взять и исчезнуть. Как раз этих-то вычислений Либби и не проделала, а Тристан с Нико не предусмотрели, ведь они не видели причин поворачивать назад; позволять мгновению величия – или гибели – пропасть.

В отличие от Либби, они по-прежнему верили, будто магия дает, и не знали при этом, как за нее платят. Сколько жизней Либби разрушила просто чтобы сюда попасть, оказаться в этой комнате и сыграть в бога? Она могла ошибиться, позволив этому произойти или вообще вернувшись сюда, но Атлас был прав в одном: с выбранного пути ей сходить поздно. Как и менять пути за них за всех. Переписать конец Эзры можно было лишь одним способом, но только не убивая Атласа. Какой бы мир они ни нашли, кто бы ни управлял экспериментом, чьи бы личные принципы ни правили его ходом – цена от этого не менялась, и Либби увидела наконец всю ее величину.

Сила правда бывает лишней. И знания тоже. Атлас Блэйкли был песчинкой во вселенной, крупинкой, но его неудача означала бы волну последствий. Пределы его влияния простирались ровно до грани этого момента, но видела это только Либби. Они не боги. Так, песчинки во вселенной. Не им было открывать эту дверь.

Лишь она могла изменить судьбу их всех.

Она знала, какой ценой получится все остановить. Была бы тут Рэйна… Париса оказалась права, а Либби ее не слушала. И в нужный момент под рукой не оказалось запасной батареи, внешнего генератора, который поглотил бы обратный заряд. Будь здесь Париса, шепнул внутренний голос, и, возможно, она все остановила бы раньше. Даже Каллум понял бы, что они ущербны и кое-чем лучше не заниматься.

Однако поздно было гадать «а что, если бы». Сейчас все решал исход, а остальное не вызывало сомнений: нельзя двигаться дальше. Все наколдованное пришлось со скрежетом останавливать. Однако у физики есть правила, равно как и у магии: нечто, приведенное в движение, уже не остановишь. Энергию следовало куда-то деть. Как и звездам на небе, им нужно было бы найти место для смерти.

Сделать сосудом для такого неимоверного объема энергии можно было одного из двоих, тех, кто его породил. Но лишь один точно знал, что грядет, и мог подготовиться.

В который раз Либби взглянула в прицел немыслимого. В глаза невыносимого. И решила: будь что будет.

Ей и прежде случалось переживать непереживаемое.

Все повторилось. Перед Либби стояла знакомая проблема, и псевдорешение было прежним: убить одного ради спасения всего сущего. Жить – значит раздавать себя по кусочкам, ловить крохи радости, глуша постоянную боль. Неужели все так и будет: любить что-то, чтобы потом его потерять? В груди стучало два сердца, бился двойной пульс. Две души вращались на одной орбите.

Одно начало. Один конец.

«Это союз, Роудс, обещаю…»

«Держу, Роудс, не отпущу тебя, клянусь…»

«Я доверяю тебе, Роудс…»

«Я доверяю тебе…»

Пронзительно закричал Гидеон.

А потом наконец пыль осела, и на какое-то время воцарилась тишина.

Либби зажмурилась.

Сделала вдох.

Выдохнула.

У нее тряслись руки. Зубы стучали. Колени внезапно подогнулись.

– Что ты наделала? – прорычал ей на ухо Далтон, явив наконец истинный облик. – Ты понимаешь, что без него от тебя нет проку? Он нам нужен. Он нужен мне…

Лежа на полу, она открыла глаза, но ничего не увидела; все плыло. Поморгав, сосчитала всех: один, два… Гидеон нагнулся к кому-то. Тристан боролся с Далтоном, оттаскивая его от пугающе неподвижного тела.

Она ни разу не видела, чтобы он не суетился.

…три, четыре.

«Я доверяю тебе, Роудс».

Либби снова закрыла глаза. Мир распахнулся для нее, и она с радостью ему отдалась, желая падать в темноту до тех пор, пока земля наконец не перестанет дрожать.

Нико

Каково это, когда у тебя есть половинка, когда ты часть кого-то? Когда вы есть в каждом мире, в каждой вселенной? Когда скользите между «я» и «ты» в вечном «мы»?

Нико правда верил в то, что Либби Роудс есть в каждой вселенной, где теоретически существует он сам. В то, что всюду она до фига много значит. Это казалось понятным, очевидным. Не было места, в котором их жизни бы не столкнулись, а неизбежные последствия не сплетались паутиной, обряжая совпадения судьбой. Скакать по ней среди вариантов можно было до бесконечности, однако все всегда возвращалось к одному и тому же исходу. Неважно, в какой они жизни, в каком из миров – куда бы ни разнесло их полюса, он отыщет ее.

Однако этот мир, эта жизнь – не теория. Здесь, в их вселенной действовали правила, а неизменность полюсов определяла еще и тьма переменных. Новизна, чудо, любовь… Был такой мир, в котором небо отливало лиловым, и такой, в котором Земля отклонилась от оси. Был и такой, где Гидеон родился с копытами, и такие, в которых что-то пошло не так в адской бездне Гидеонова прошлого. А в некоторых Гидеон с Нико так и не встретились.

Переменной могло стать что-то редкое, падающая звезда или нечто похожее. Единичное. Рождение целой вселенной – уже не самое рядовое событие. Вероятность его совсем крохотная, и шанс на то, что сойдутся все звезды, один.

Потом, когда-нибудь, все закончилось бы. Но делает ли это его менее ценным, менее прекрасным?

Нет, даже напротив.

Нико надеялся, что Гидеон поймет.

Каллум

Когда Каллум выходил из паба «Виселичный холм», ему написали, но зря он надеялся на саркастичное замечание или издевательскую угрозу от Тристана. Нет, по какой-то неведомой причине и незаметно для самого себя Каллум вдруг стал тем, к кому все идут за помощью. Может, это знак того, что мир исправляется? Нет уж. Однако он был готов ко всему, а большего, наверное, никому и знать не полагалось. К тому же он, по счастью, уже был в Лондоне.

Наградив травмой Вина Кокберна, Каллум спустя пару часов прибыл в другое, менее приметное заведение почти в том же стиле. Только на этот раз за стойкой бара его ждал кое-кто знакомый: черные джинсы, строгий темно-серый блейзер поверх свободного шелкового топа.

– Ты, – произнес Каллум, приближаясь к Парисе, – можно сказать, выглядишь по-мужлански.

Он облокотился о стойку, а она, сжимая в руке стакан, скосила на него взгляд.

– Да, это я так, прошвырнулась по магазинам.

– Вижу. – Она, похоже, никуда не торопилась, но и его не пригласила присесть. – Подробнее объясниться не хочешь?

Ему с неизвестного номера пришло сообщение с указанием места и времени, но без повода. Когда же он перезвонил, мужской голос уведомил о том, что Пьер сейчас недоступен, или что-то в этом роде. С французским у Каллума было не очень.

Париса пожала плечами и допила какую-то прозрачную жидкость в сверкающем стакане. Каллум выгнул бровь, и она закатила глаза: «Это вода, болван».

Каллум ухмыльнулся, а Париса кивнула барменше, молодой женщине в топе с глубоким вырезом. Та бросила взгляд на Каллума.

– Этот тип вам докучает?

– Да, – сказала Париса. Каллум изобразил очаровательную улыбку. – Но, к сожалению, я сама его пригласила. – Париса бросила деньги на стойку рядом с чеком и встала, жестом велев Каллуму следовать за ней. – Ну? Удиви, эмпат. Как у меня дела?

Хех, ну что ж, если не считать контекстных подсказок…

– Паршиво, – сказал он. – Просто паршиво.

– М-м. – Париса как будто беззвучно хихикнула. – А у тебя? Как удобно, что ты оказался в Лондоне.

– Правда? – спросил Каллум.

Париса пожала плечами.

– Надеюсь, я своим звонком не обломала вам с Рэйной крестовый поход за божественностью?

Они покинули прохладное нутро паба и оказались на закатном свету лондонского солнца. Дни становились короче, и вот сейчас естественное освещение уступало место праздничным гирляндам и мерцающим огонькам. Тем не менее Каллум потянулся за очками, а Париса надела свои.

– Знаешь, – признался он, – мне и правда немного не по вкусу, когда со мной обращаются как с аксессуаром.

– Это почему? Я о своих аксессуарах забочусь. – И то верно, на стеклах ее очков не было ни пятнышка.

– Ты какая-то очень целеустремленная, – вслух заметил Каллум. – Только не надейся скрыть все остальное, что у тебя в душе сейчас плавает.

– Сравним наблюдения? – Париса неожиданно встала и развернулась к нему, а когда их обошли стороной двое прохожих, сказала: – Все, больше никто не слушает. Мы можем быть теми, кто мы есть.

– Ну и ладно. – Каллум, против обычного, открыто уставился на нее. – Я тебе так-то не нужен.

Заломил бровь.

– Тебе нужна моя помощь, – продолжил он. – Правда, я не знаю, почему ты из-за этого почти не злишься.

– Просто ты слишком занят мыслями о Тристане. – Пришла ее очередь ухмыляться. Каллум еще подумал, что вот, наверное, как он обычно выглядит. Неудивительно, отчего его общество не выносят.

Впрочем, чувствовалось что-то еще. Земляное, влажное, прелое.

– Ты горюешь, – высказал догадку Каллум.

Не снимая очков, Париса глянула куда-то ему за плечо и снова посмотрела в глаза. Каллум приготовился услышать рассказ, полный лжи.

– Ты все неверно истолковал, – сдержанно проговорила Париса. – Это не горе.

– Вот как? – Он и правда время от времени ошибался в трактовках чувств. Эмоции бывают по-своему неточными, оставляют ложные маркеры. Тут он правда все угадал, но смысла спорить не было.

Париса, видимо, заметила его недоверие и покачала головой.

– Неважно, я писала тебе потому, что Атлас мертв.

Сказанное не сразу дошло до Каллума. Он, конечно, не исключал следов смерти в настроении Парисы, просто не подумал связать их с Атласом Блэйкли: не почувствовал лакун недоверия, вязкости манипуляций. Было больше от тоски, чем от сожаления или мук совести. Скорее, погружение во что-то чуждое, вроде чувства после ухода из дома.

Каллум выпрямился, решив не давать мыслям ход.

– И как нам с этим быть? Только не говори, что собираешься захватить Общество.

– Разумеется, я собираюсь захватить Общество. – Париса отбросила волосы за плечо. – В некотором смысле. – Она мотнула головой, веля ему следовать за ней. – Идем. У нас встреча.

– Ты правда была так уверена, что я приду? – Длинными шагами Каллум нагнал ее, лавируя между прохожими. – Будь осторожна, – добавил он, оглядывая фигуры, стоящие в дверных проходах. – Уйма людей желает нам смерти, и это не считая других четверых из нашего выпуска.

– Больше нет. Если, – уточнила Париса, – мы все сделаем аккуратно.

– Все – это что?

Она остановилась у здания в колониальном стиле: голландское барокко, сказал бы Каллум; скромные и сдержанные черты, венецианские окна, подпертые классическими колоннами; триумфальная арка. На стеклянных дверях не было табличек, на стене – номеров. Мраморные полы бликовали, будто подмигивая.

Париса, наверняка, ждала, что Каллум сразу же опознает дух этого здания.

– Ты и я, – объяснила Париса, – идем на встречу совета попечителей Александрийского общества.

Каллум задрал голову, глядя вверх, и выгнул бровь. Да, в этом здании они когда-то уже бывали. Смесь старого и нового, с современной надстройкой, замаскированной воссозданным фасадом в венецианском духе.

– И каковы наши цели? Усадить тебя во главе стола? Короновать твое императорское величество или еще что в том же духе?

– Ты слишком долго водился с Рэйной. Мне совершенно не интересно чем-либо править. – Париса провела бейджем у сканера, и дверь со скрипом отворилась перед ними.

– Ты права, все куда сложнее. – Он чувствовал пафос, масштаб организации. Видел, как падают одна за другой костяшки домино, как одно приводит к другому.

– Ну разумеется, – сказала ему Париса, шагая по вестибюлю.

Никто не обернулся в их сторону.

– Ну разумеется, – чуть слышно повторил за ней Каллум.

Париса шла уверенно, будто успела побывать тут не раз и знала, что здесь да как. Каллум не испытывал дурных предчувствий, но все же сомневался. Цокот каблуков Парисы отчего-то напоминал щелчки костяных счетов, а сама она будто держала в голове некий должок. Она пока не победила, а чувство потери – хоть она его и пыталась гасить, – все еще не утратило силы.

– Ты пошла на компромисс.

– Да. – Париса проследовала в кабину лифта и нажала кнопку последнего этажа. – Еще наблюдения будут?

Каллум растопырил пятерню, поймав кураж. Они были как дети на площадке. Развлекались.

– Ты заключила с кем-то сделку?

– Само собой. – Париса взглянула на него с неодобрением.

И правда он слишком долго пробыл в обществе любителей.

– Это не личное, – с интересом добавил Каллум.

В ответ Париса презрительно фыркнула.

– Еще как личное. Ты что, не слышал? Я неспособна на самоотверженность.

– А, смотрю, Рэйна задела тебя за живое. – Париса сорвала очки и зло посмотрела на него. Каллум со смехом тоже снял очки. – Ну ладно, возможно, это выгодно, но не для тебя, – поправился он. – Я же знаю, как ты держишься, когда побеждаешь.

– Тоже мне, победа. Так, подобие. – Лифт остановился на нужном этаже и звякнул. Париса пошла на выход, но Каллум ухватил ее за руку.

– Ты серьезно. – Эта искренность приводила в замешательство. Она не сильно отличалась от того, что ощутил Каллум в ауре профессора, над которой столь импульсивно поработал прошлой зимой на гала-приеме. Он чувствовал тяжесть, давящую пустоту. Париса не просто не видела шансов на победу, она ее больше и не искала.

– Еще бы серьезно, – раздраженно ответила она. – Какой смысл врать? Сейчас мы уладим это дело, а завтра я улажу последнее. В конце концов я состарюсь, но ничего не изменится, и тогда я умру, ты – следом, и все завершится. – Во рту появился отчетливый кислый привкус: бальзамический уксус и бумажный порез. – Я не знаю, как победить, – повторила Париса. – Так может, хватит с меня?

– Но тогда… – Каллум сообразил, что хмурится, когда Париса насмешливо взглянула на его лоб.

– Осторожнее, – сказала она. – Надо бы тебе заняться этими морщинками.

– Нечего использовать против меня мое же тщеславие, лишь бы только уйти от разговоров о твоем. – Он порылся еще в ее чувствах в поисках чего-то иного, чего-то, что исчезло или изменилось. Существование ради существования, так он прежде характеризовал стиль жизни Парисы. Выживание ради выживания, из одной только врожденной подлости. Впрочем, ничего не исчезло, осталось все, что он видел в ней прежде. Так, может, отсутствие перемен его и тревожило?

Париса в голос рассмеялась.

– Смотрю, ты упускаешь очевидное. Я осталась прежней, просто ты всю дорогу насчет меня ошибался.

– Нет. – Ничего он не ошибался. Так, тут и там неверно толковал ощущения, но при этом всегда помнил, что Париса – опасна и постоянно представляет угрозу.

– Вот что ты упускаешь, прекрасный мой идиот, – сообщила Париса. – Я не менялась. Это ты стал другим.

Если он и уставился на нее пустым взглядом, то лишь потому, что пытался сосредоточиться.

Вид у Парисы сделался изумленный.

– Атлас Блэйкли мертв, – напомнила она. – О чем ты подумал первым делом?

– Хорошо? – навскидку выдал Каллум.

По крайней мере, на этот раз выражением лица она его не удивила.

– Ого. – Париса развернулась и пошла дальше. – Идем, а то еще опоздаем.

– Постой. – Широким шагом он нагнал ее. – А какой была моя первая мысль?

Не обращая на него внимания, она открыла дверь в конференц-зал и бодро вошла.

– Париса, – зашипел Каллум. – Я…

Он замер, ощутив, что комната уже наполнена миазмами скуки и одинаковой еды, доставленной кейтерингом. Безглютеновые сэндвичи. По меньшей мере два банкира. Бекон. Еще две женщины, помимо Парисы. О, стойте-ка, одна из них – Шэрон, та самая, из административной службы. Вторая была старше, заметно старше. Она не обращала внимания на размер декольте Парисы. Каллум уловил привкус яичного салата и зависти, водяного кресса и отвращения.

Значит, одна женщина (не Шэрон) и пятеро, нет, шестеро мужчин. Несколько – неопределенного происхождения, европейцы или американцы, один – темнокожий, не то из Южной Азии, не то с Ближнего Востока (вроде знакомый, подумал Каллум, прогоняя туманное воспоминание), еще один – с оливковой кожей, итальянец или грек. Двое спорили на голландском (из них лишь один был носителем). Наконец Париса прочистила горло и жестом велела Каллуму присоединиться. Она выдвинула два стула из-за стола.

– Им как будто дела нет, зачем мы пришли, – заметил Каллум, присаживаясь.

– И то верно, кстати, – согласилась Париса, и этого ответа Каллуму хватило.

– Приступим? – чопорно воззвала к собранию женщина, не то француженка, не то швейцарка.

– Мы еще ждем…

Дверь снова открылась, и вошла молодая азиатка. Она виновато кивнула; заметив Каллума с Парисой, сделала вид, будто не замечает их.

– А, – произнес один из «голландцев». – Мисс Сато.

Париса поерзала на стуле. Она даже ни о чем не спросила, а Шэрон – тут Каллум вздрогнул, совсем забыв о ней, – наклонилась и прошептала ей на ухо:

– Айя Сато. Кандидат в совет попечителей.

Париса задумчиво кивнула. Где-то упала еще одна костяшка домино.

– Молодая, – заметила Париса. – Японка?

– Да. – Оказалось, Шэрон – очень полезный ресурс, хотя Каллум не мог взять в толк, что заставило ее пойти в личные помощники Парисы.

– Кто-то умер? – как бы невзначай поинтересовалась у нее Париса.

– Да, и еще один ушел в отставку. Образовалось два свободных места. Попечителей всего двадцать.

– Значит, осталось местечко, – нахмурившись, заметил Каллум. – А тут восемь человек.

Париса взглянула на него краем глаза.

– Я скажу тебе, когда понадобишься.

Остальные члены совета принялись рассаживаться. Один из них – господин из Южной Азии, – устроился напротив остальных, севших в ряд. Айе Сато места не отвели, но это ее не смутило. Коротко глянув на Каллума, она подвинула себе стул с дальнего конца стола.

Почувствовался вкус железа, а значит, она к такому привыкла.

– Итак, – начала было не то француженка, не то швейцарка, но тут ее перебил итальянец:

– Хотелось бы побыстрее. Кое-кого ждут дела.

Среди собравшихся прокатилась волна согласия, отмеченная одной или двумя вспышками раздражения. Кто-то из присутствующих был португальцем, сообразил Каллум, пристальнее присматриваясь к таким вещами, как умение строить схемы, педантичность, верность узам. Еще трое были бриташками до мозга костей.

– Отлично, у всех есть время? – Один из англичан встал. – Пока еще рано, однако надо следить за новичками.

– Обновления пришлют по имейлу. – А, так Каллум ошибся, один из бриташек оказался на поверку канадцем. – Мы разве не голосовать собрались?

– Да, по вотуму недоверия Атласу Блэйкли. Это должно быть несложно, – сказала швейцарка (от нее так и веяло нейтралитетом), – раз уж он не удосужился явиться.

Каллум взглянул на Парису, и та ответила ему предостерегающим взглядом. Так они думают, что покойник просто взял и не пришел?

«Знаешь, о чем ты забыл спросить? – сообщила ему в ответ Париса, снова обращая внимание на членов совета за столом. – Кто его убил».

– Все за? – спросил итальянец.

– Да, – ответили собравшиеся. Господин из Южной Азии пока еще не произнес ни слова, но Каллум чувствовал исходящее от него самодовольство, чувство удовлетворения. Лаванда и бергамот с млечным конденсатом, вроде чашечки ароматизированного чая. Он выглядел жутко знакомым, как если бы Рэйна рассказывала о нем. Просто Каллум не удосужился запомнить. С какой стати?

– Готово, – сказала швейцарка. Айя Сато была на испытательном сроке и сидела себе в уголке, хмуро помалкивая.

Париса подалась к Каллуму:

– Прикрути-ка ей подозрительность.

Каллум вопросительно нахмурился, но потом пожал плечами. Найти сомнения оказалось просто, и еще проще – подправить их. Плечи Айи расслабились. Она перестала теребить кутикулу на ногте. Странно, что сомнения тут испытывал всего один человек. Ну и ладно, зато Каллуму меньше мороки.

«Не хочешь сказать зачем?»

«Нет», – ответила Париса.

«А ты не могла позаботиться об этом сама?»

«Могла. – Она дернула краешком губ. – Но сейчас жарко, и я утомилась».

Самомнение господина из Южной Азии нежно душило Каллума, и он развалился на стуле, прислонившись к Парисе. «Это им ты хочешь заменить Атласа Блэйкли? Он вроде как не в твоем вкусе».

«А какой, по-твоему, у меня вкус?»

«И верно, понятия не имею, что ты нашла в Далтоне, – пожав плечами, ответил Далтон. – Как и в Тристане».

«Ну да, ты же понятия не имеешь, что такого вообще привлекательного в Тристане».

Переданный телепатически, сарказм задевал даже больнее.

«Это не мои слова».

Тем временем заговорил один из голландцев.

«В данном конкретном случае мне нужен послушный мужчина, – сообщила Каллуму Париса, перекрывая гул формального представления. – И полезный».

«Это ты меня так оскорбляешь?» – ответил Каллум, но она прижала палец к его губам, мол, заткнись.

– Это, мягко говоря, противоречит традициям, – спорила с итальянцем швейцарка. – Не то чтобы мы прежде не брали кого-то из Форума…

Каллум резко посмотрел на Парису, но та снова покачала головой, прося его молчать.

– …положа руку на сердце, вы можете сказать, что это как-то вредит целостности? Или…

– Если позволите, – плавно вклинился в спор господин из Южной Азии, – я понимаю ваши опасения. Моей целью, как члена Форума, всегда была доступность, однако я искренне полагаю, что мосты между разными благородными идеями полезны, да и к Александрийскому обществу я всегда относился с предельным уважением.

До Каллума дошло слишком поздно. Это был Нотазай, фактический глава Форума. «Уважение, говоришь? Этот человек несколько раз пытался нас убить». Каллум и прежде сталкивался с различными маниями, особенно неразделенными, в среде могущественных людей, но это уже было ни в какие ворота.

«Мило, не правда ли? – подумала Париса. – Погоди, вот увидишь, сколько ему станут поддакивать».

Каллум сосчитал: трое, четверо. «Твои проделки».

Париса пожала плечами: «Я подсадила идею вон тому, – кивнула она в сторону канадца. – Остальное он сделал сам».

«Почему он?»

«Вообще, было без разницы кому. Им выбирать-то не из кого. Прочие кандидатуры, которых подобрала им Шэрон, все… – Париса глумливо скривила губы, посмеялась одновременно осуждающе и грустно, – …оказались неподходящими».

Каллум прикинул, на какие болевые точки она надавила. Неблагопристойное прошлое? Сексуальная ориентация? Образование? Происхождение? Наличие вагины? Если считать присутствие в совете двух женщин, его члены, очевидно, не имели ничего против женщин как таковых: невооруженным глазом было видно, что их голоса ловко игнорируют, однако и у ханжей имелись любимчики.

«Да», – подтвердила Париса.

«Прикольно, – ответил Каллум. – Может, и мне свою кандидатуру в совет предложить?»

«Тогда подписывайся на их еженедельную рассылку по имейлу».

«Ясно, – передернул плечами Каллум, и Париса снова тихонечко посмеялась. – Значит, от меня тебе нужно, чтобы я убедил всех проголосовать за Нотазая?»

Париса неопределенно хмыкнула, и Каллум ощутил вкус разочарования, когда она ответила: «Если хочешь. Вряд ли тебе придется это делать, но так хотя бы встреча скорее закончится».

Когда они вошли в конференц-зал, он решил, будто знает, для чего Париса привела его сюда. Но теперь, поразмыслив, понял, что ошибался. «И все это – лишь бы не потеть?»

Молчание.

Каллум надавил: «Как Нотазай убедил тебя?»

Париса обернулась: «С чего ты взял, что он с этим как-то связан?»

Каллум еще раз оглядел комнату, пытаясь понять, не упустил ли чего. Нет, пусто. Он не догадывался, к какому оружию прибегнет Париса и для чего оно ей вообще понадобится. «Ты могла бы запросто назначить себя. При желании захватила бы совет».

«Каллум, – устало подумала она. – Какой была твоя первая мысль, когда ты узнал, что Атлас Блэйкли мертв?»

Он уже открыл было рот, собираясь ответить, но его перебил звук жиденьких аплодисментов.

– … большинство за, – подтвердил канадец, поднимаясь и протягивая руку Нотазаю. – Поздравляю, Эдвин.

«Эдвин?» – скривился Каллум, однако Париса не слушала.

– Спасибо, – бросила она через плечо Шэрон, о которой Каллум в очередной раз успел забыть, потом встала на ноги и жестом позвала его за собой.

«Погоди, куда мы идем?»

Когда Париса открыла дверь конференц-зала, никто даже не обернулся в ее сторону. Она шла куда быстрее, чем ожидал Каллум, словно торопилась на срочную встречу.

– Париса, погоди… – на бегу позвал он. – Зачем я тут на самом деле? Я ведь не нужен был тебе на встрече. – Там любой без него мог совершить некую адскую глупость, но разве его мнение спрашивали?

Париса открыла очередную дверь без таблички, и Каллум в недоумении вошел следом. Ее шаги громкой и звенящей дробью отдавались в ушах.

Нет, постойте, это не ее поступь он чувствовал, а…

– Париса. Куда мы идем?

Стучали не каблуки, а ее сердце. Каллум слышал грохот ее пульса.

Париса нажала кнопку вызова лифта.

– Мы возвращаемся.

– Возвращаемся? – Вернуться они могли только в одно место, хотя он и не представлял, какой в этом смысл. Париса хотела выйти, как и он. – Зачем?

Париса сунула ему что-то в руку и зажмурилась, сомкнув его пальцы в кулак.

– Париса, какого…

– Как будем там, я все тебе скажу, – пообещала она.

Открылись двери лифта, и Париса отпустила руку Каллума… в которой он сжимал пистолет.

Тристан

Это немного напоминало медленное погружение в зыбучий песок. Понимание пришло как вспышка молнии, а осознание поразило как оглушительное откровение, подобное хлопку грома, но эффект проявился не сразу, не моментально. Постепенно – так вода утекает в слив ванны.

То есть у Тристана было несколько секунд на то, чтобы осознать происходящее. Эксперимент явно пошел не так. Тристан увидел их, другие миры, и они не походили на двери, на частицы. Они походили на время, вытянутое в бесконечном скругленном пространстве, на кривое зеркало, в котором он разглядел собственное потешное отражение. Как если бы он зевал, вывернувшись наизнанку, а потом возвращался в другую форму, растопленным маслом перетекая из одного мира в другой.

«Постойте, – подумал Тристан, ощутив это, почувствовав, как последние капли не ушли в сток. Его будто обломали в последний миг перед чихом или оргазмом. – Постойте, я же почти достал, я почти дошел!»

Есть! Они доказали! Другие миры, живущие на загривке этого, зарытые в борозды у него на хребте! Наверное, в одном из них Тристан женился на Иден, а в другом его мама жива, а где-то отец все же убил его на берегу Темзы – упс! – зато никому больше не придется сюсюкаться с его проблемами с папочкой.

Наверное, в одном из миров Тристан был счастлив.

Наверное, была причина, по которой архивы не дали ему это выяснить.

Первым делом он подумал не о Либби. Он уже знал, что в каком-то смысле их отношения не будут прежними и что даже если он ее любит, то одновременно капельку ненавидит – ведь она дала ему очередной повод ненавидеть себя. Он всю жизнь ломал голову над вопросами: кто я? Что я? Важен ли я? Есть ли от меня толк? А в итоге стоял, парализованный, затаившись в коридоре, когда она взмахом руки остановила сердце человека. Тристан не предложил ей помощи, но и не одернул.

Его не занимало решение, кому жить, а кому умирать, – да, в конечном счете таков и был Тристан Кейн, настолько отвратительный в моральном плане человек, что даже убийство не имело для него значения, – а снедало его теперь то, как он на это отреагировал. Поддался импульсу застыть на месте и ничего не делать. Тут следовало бы, наверное, сказать о припасенном для него местечке в самом горячем из кругов ада (эта концепция была ему знакома), но он не был хорошим человеком, о чем знал и сам. Будь Тристан хорошим, перестал бы общаться с Каллумом Новой. Не испытывал бы сейчас такого отчаяния, опустошенный потерей потенциального всемогущества, ведь на уме у него было бы иное. Что именно, он не знал, но, может, знал другой он! Может, где-то в ином мире жил Тристан, который завел себе интересные хобби, занимался каждый день медитацией, но этот Тристан ничего не узнает, и вот это-то его и беспокоило. Полгода назад Либби Роудс доказала, что он – человек, который молча останется в стороне, зато теперь, когда он уже хотел что-то сделать, она взяла и отняла у него это.

И все равно вспомнил он не о Либби, а об Атласе Блэйкли, о том, кто два года назад посулил великие свершения. Тогда это показалось дешевым разводом, инфоцыганством. Пришел, видите ли, в офис и убеждает, будто бы он, Тристан, особенный, хотя тот его не считал, не проверил на оружие, не понял, что оружие – это он сам. Но и тогда не испытал обиды. Он увидел шанс открыть иные миры, а теперь, в такой величественный момент даже успел слегка изумиться. Эврика! На него снизошло понимание, благоговение. Восторг и детское упрямство: лишь ему позволено спускать воду в ванной.

Атлас Блэйкли был прав: они одинаковые, они – одно и то же. Мечтатели! Не деятельные, имеющие цель, а пустые, печальные. Наполовину сломленные люди, которые строили планы, потому что не могли сеять ужас – внушать благоговейный трепет, точно пламенноокие ангелы. Они принимали плохие решения, потому что это был для них единственный способ хоть что-то почувствовать. «Теперь я понял! – хотелось кричать Тристану. – Я понял, почему ты заделался богом, ведь иначе ты не мог утолить печаль!» Их одиночество, оно такое хрупкое и мирское, вызывающее жалость, можно сказать, умильное и достойное прощения. Цели и веру вроде их просто так не изменишь и не задавишь. Если такую уверенность положить в основание, на ней можно замок построить, а то и дивный новый мир.

Общество совершило ошибку, выбрав такого человека, как Атлас Блэйкли, выбравшего затем такого человека, как Тристан. Лучше бы Александрийцы занимались тем, что у них хорошо получалось, – плодили бы элиту, которая не возражает и легко хранит тайну, которая убивала бы, убивала и убивала, не спрашивая, поможет ли пролитая кровь. Крестовые походы, Великие географические открытия – мир был построен теми, кто умел хранить тайну, восстанавливать порядок, держать других в невежестве, лишь бы самим стоять наверху. Александрийское общество, вот умора. Придет день, и кто-нибудь реально спалит их, уничтожит, потому что в итоге чистокровных не останется, происхождение перестанет что-либо значить. Где-нибудь, когда-нибудь, да, не в параллельной вселенной, а в этой, грянет революция. Переворот, которого этот мир заслуживал, близился. Останутся лишь всякие тристаны и атласы, родившиеся с пониманием, что этот мир сломан. Со знанием, что эта библиотека со всем ее содержимым никогда не принадлежала тем, кто готов убить ради собственного выживания.

В тот момент Тристан понял: в один день этот мир умрет, и на его месте появится новый. Когда-нибудь, в этом новом мире, который не морит своих обитателей голодом, кто-то воспользуется библиотекой, просто чтобы почитать книжку и вздремнуть, черт возьми.

Тристан знал это, собрав картину по кусочкам, из наблюдений за частицами магии: те двигались, волновались, набегая приливами, танцевали, кружили, сталкивались и разлетались, искали цель. Он догадывался о том, что грядет, будто читал книгу и видел заранее сюжетную арку, предсказал ее по заезженным литературным приемам. Тристан приготовился, не зная, в кого утечет вся эта сила. Точно не в него. Он же постыдно мал, ничто, крупинка в пустыне, да и просто не совладал бы с ней. Морально, этически, а может, и метафизически – говоря о чем-то неосязаемом вроде личности или души – он был ничтожен, прозрачен, изъеден пустотами. Случись ему накрыть собой гранату, и взрывом, осколками убило бы всех вокруг. Поэтому оставалось всего два варианта.

Нет, даже один.

Осознание ранило, хотя и заслуженно. Если бы Тристана – еще до того как он вошел в ту комнату, – спросили, на кого возложить тяжесть мира, он указал бы на Нико де Варону. Без колебаний. Высказал бы мнение язвительным тоном, но таков уж он, по-другому не привык. Он сказал бы, что Нико де Варона – единственный, кто может спасти всех. Тристан уже видел, как Нико это делает, и сам был тому живым доказательством.

Как и при сливе, ближе к концу все ускорилось. Имплозия, вот что это было. Инфляция наоборот. Тяготение вернулось, и Тристан ощутил его удар, будто выстрел в сердце. Он все таращился и таращился, но лишь на долю секунды узрел раскрывшийся перед ним танец вещей, зарево жизни, а потом оно мигнуло и пропало.

Нет, сказал он себе. Нет, так нельзя.

Услышав крик, он подумал: не его ли? Не стоит ли он снова в стороне, как всегда беспомощный, застывший столбом, потому что был не лучником, а стрелой? Снова стал чьим-то оружием.

Ударом их раскидало в стороны. Первым вскочил и увидел, что натворил взрыв, Далтон. Тристана приложило так мощно, что перед глазами на месте Нико де Вароны он видел только танцующие огни да яркие цветные пятна.

– …ы хоть представляешь, что натворила?

Голос Далтона ворвался в пустоту тишины и снова пропал, сменившись потом истеричным визгом.

– …е надо это исправить, прочь с дороги, кто-нибудь, уберите его…

Тристан сел. Комната вращалась то в одну сторону, то в другую, и его вырвало. Перед глазами слегка прояснилось, и он увидел лицо Либби: пепельная, она лежала прямо на половицах. На лбу – небольшой порез, на щеках – слезы. Она не издавала ни звука, словно бы даже не зная, что плачет.

Тристан не любил ее. Он опустился на четвереньки, потянулся к ней, запнулся о тело на полу.

– …адо все сделать быстро, тогда удастся повторить. Прочь, уйди с дороги!

Тристан ни разу не слышал, чтобы Далтон так разговаривал. Это был даже не гнев, скорее, детская обида. Припадок истерики.

– Ты, дуреха, хоть понимаешь, что натворила? Какой ценой его придется восстанавливать? И это если в нем осталась хоть капля магии, которую ты еще не угробила!

Тристан сцепился с Далтоном, толкнул его в сторону, прочь от тела, чтобы не дергал, не тряс его. Затем, медленно и вяло, все же дотянулся до Либби.

Та отпрянула и затрясла головой, а ход времени вновь исказился.

– Нет, – бормотала она себе под нос, слишком спокойно, будто не поняла еще, что все это ей не приснилось. – Нет, нет, это… это не… Гидеон, – взмолилась она, отталкивая Тристана. Гидеон, сука, Тристан о нем совершенно забыл. – Гидеон, прости, я могу… Где-то в архивах должно быть что-то, книга или… я не знаю, мы все исправим…

– Мы? – зарычал Гидеон; и его Тристан таким тоже видел впервые. – Нам этого не исправить, Либби!

– Атлас сможет, – рассудительно предложил Далтон. Он то нырял в омут гнева, то выныривал, возвращаясь к академической трезвости. – Я могу вернуть физика, времени хватит, чтобы сохранить то, что не повреждено, а потом Атлас поместит его в ящик, он умеет, он так уже делал. Или вот еще архивы могут…

– Может, заткнешься? – снова заговорил Гидеон. Тристан отвлекся на ощущение чего-то упругого и густого во рту. – Ты не засунешь его в ящик. Ему нельзя в ящик, он тебе не научный эксперимент! Нельзя его сшивать заново из лоскутов, как монстра Франкенштейна…

– Гидеон. – Снова Либби. Ее голос по-прежнему отдавал холодком, мертвенностью. – Ты не понимаешь, мы не могли этого допустить… Эксперимент… он был…

– Хватит говорить про нас, – перебил Гидеон ледяным тоном, от которого даже Тристану стало плохо, у него будто случился внезапный приступ мигрени. – Только не говори, что тебе жаль, Либби. Ты сделала выбор. Вот и ебись теперь с ним.

– Мне пришлось. – Она потянулась к неподвижной руке Нико; Тристана снова замутило, язык обволокло желчью. – Я знаю, что я сделала, и уж поверь, Гидеон, мне это далось нелегко…

– Мне плевать, как тебе тяжело было! – Со стороны Гидеона ударило волной жара, которой Либби едва не опалило кончики пальцев. Она отпрянула, как ребенок от огня. – Ты понимаешь это? Понимаешь, что нет такого мира, в котором я тебя прощу?

– Мы бы зашли слишком далеко, – повторила Либби. – Все это зашло бы слишком далеко. Ты даже не представляешь, что я повидала, Гидеон, что натворила, лишь бы только…

Она осеклась, а Тристан утер губы и поднял взгляд.

Выражение, которое было на лице Гидеона, он знал.

То был не гнев и не злость.

Боль. Даже нечто глубже боли, нечто, что заткнет верней всплеска ярости.

Горе.

– Не смей стоять у его тела и строить из себя героя, – сказал Гидеон; его взгляд померк, лишенный блеска и жизни. – Уйди. – И более твердо: – Сейчас же.

Либби поджала губы.

– Ты не единственный любил его. Ты не единственный утратил его. Не будь эгоистом, Гидеон, прошу. – При слове «эгоист» Гидеон вздрогнул, и даже Тристану показалось, что Либби хватила через край. – Послушай, ты не понимаешь, что в этих архивах. Какие знания в этих стенах. – Она быстро глянула в сторону двери, в которую, как запоздало сообразил Тристан, вышел Далтон. Читальный зал… Должно быть, Далтон ушел в архивы. – Гидеон, еще ничего не кончено. Если Далтону удастся найти способ…

– Я вам запрещаю. Не прикасайтесь к нему. – Гидеон свернулся под боком у Нико, положив голову на его неподвижную грудь. – Я не дам сделать из него какого-то там мутанта. Он таким не вернется. Живи с тем, что наделала.

Он говорил тихо, словно бормоча молитву или насылая проклятье, а Тристан уже понимал, что все кончено: круги пошли по воде, и последствия себя ждать не заставят.

– Гидеон. – К своей чести, Либби сумела сохранить надменную твердость голоса. И хорошо, пришла в голову Тристану нелепая мысль. Нико не хотел бы умереть за нечто меньшее, чем абсолютная уверенность. Тристан как наяву слышал его голос: «Роудс, уж если захотела убить меня, то будь в этом на все сто уверена; передумывать – по-детски, с тем же успехом можешь заново отрастить челку».

– А знаешь, что забавно? – тихо произнес Гидеон.

Либби не ответила. Тристан не шевельнулся.

– Мне не нужны были ответы, которые он искал: кто я, что я. – Гидеон ошеломленно сел. – Мне довольно было быть его проблемой. Может, мне и недолго оставалось, но мне хватало быть его подпевалой, другом. Тенью, левым, мать его так, ботинком. – Он сглотнул. – Этого всегда было достаточно.

Либби облизнула губы, опустила взгляд на свои руки.

– Гидеон. Если бы я могла все сделать заново…

– Да, – неожиданно пылко произнес он, обернувшись к Либби. – Да, ответь на этот вопрос: ты бы стала делать все заново?

Она помолчала в нерешительности.

– Ты, – заговорила она потом, – должен понять, это было…

– Хорошо, теперь живи с этим, – обрубил Гидеон, покачав головой. – А искупления ищи в другом месте.

Он снова свернулся под боком у Нико и закрыл глаза, а Тристан, человек не религиозный и отнюдь не сентиментальный, понял, что есть обряды, которые непременно надлежит исполнить, и это – один из них. Он встал на ноги и взял Либби под локоть, медленно повел ее из комнаты.

– Гидеон не единственный любил его. – У нее стучали зубы, подкашивались ноги. Ей нужно было поспать, попить. – Не ему принимать такое решение. Мы можем все исправить.

Еще пару часов назад эти слова были бы равноценны удару. Теперь же они звучали как оскорбление.

– Мы?

– Надо только убедиться, что Далтон не попытается воспроизвести эксперимент. Но он способен вернуть Нико, я почти уверена в этом. То есть архивы могут вернуть человека, а Далтон один раз уже такое проделывал…

Тристан сам не заметил, как остановился, но вот Либби обернулась и посмотрела на него.

– В чем дело? – глухо спросила она, хотя наверняка понимала, в чем именно.

– Зачем ты так поступила? – спросил Тристан.

– С кем?

– С Атласом. – Тристан тяжело дышал. – Зачем?

– Тристан, ты сам знаешь. – Она говорила устало и раздраженно, словно не хотела терять попусту время. – Все во имя спасения…

– Но почему решала ты одна?

Либби недоуменно моргнула.

– Только не говори, – сурово посмотрела она на Тристана, – что и ты меня в этом винишь.

– Почему нет? Ты поступала по собственной воле. Не помню, чтобы ты спрашивала моего мнения. – Пульс участился, в ушах застучало, как при тошноте.

– Тристан, – уставилась на него Либби. – Так ты помогаешь мне или нет?

Он не понимал, что с ним, но ясно было одно: близится развязка, и он вот-вот столкнется со своей проблемой лицом к лицу. В голове зажужжало, будто в череп забралось какое-то насекомое. Или же это был голос Каллума? Парисы? А то и вовсе Атласа, говорившего: «Тристан, ты не просто редкий».

Может, дело как раз в том, что он, окруженный проклятым многоголосием, не решался заговорить сам?

– Помогать тебе? – эхом повторил Тристан.

«Тристан, помоги мне…»

Он уже видел смерть, знал, что становится с телом. Оно состояло из частиц, крупинок, бессмысленных компонентов, которые, соединившись, рождали чудо. Симбиоз смысла и несовершенства. Вселенная – тоже случайность, целая цепочка совпадений, когда неизвестная переменная раз за разом воспроизводится с астрономической скоростью. Этот, мать его, мир – настоящее чудо, а Либби смотрит на него как на уравнение, как на задачу, которую надо решить. Ей решить. Одной.

А Тристан, разумеется, нужен, чтобы прибраться.

– Ты правда считала себя не такой? – в недоумении спросил он ее и чуть не рассмеялся.

– Не такой, как кто? – Либби прищурилась, отчего – Господи! – показалась Тристану настоящей девчонкой.

– Атлас, Эзра… Кто угодно. Ты правда думала, что в своем выборе поступаешь иначе?

Она попятилась, будто он ударил ее.

– Ты шутишь?

– Ирония в том, что вряд ли Атлас все понимал. Столько трудов и стараний, а в итоге он ведь даже не творил новый мир. Просто воспроизводил себя. – Вот тебе и игры в бога! Что за создатель такой, который только тем и занят, что плодит божков поменьше да похуже себя? Хотя в этом, наверное, вся мифология. Может, Атлас считал себя Яхве или Аллахом, тогда как на деле был Кроносом, глотал булыжники, приближая напророченную гибель от рук потомка. – Будешь продолжать в том же духе, Роудс, и закопаешь себя еще глубже. Только мутируешь по пути.

Вот о чем говорил Гидеон: в прежнем виде ничего не возвращается. Либби Роудс изменилась и прежней стать уже не могла, а Нико де Варона, каким они его знали, каким бы он ни был, ушел. Они его утратили. Насовсем.

Нико умер. Эта истина камнем легла в душу Тристана.

Горе. Господи, какое тяжелое! Хуже депрессии, страшнее грусти, ведь депрессия – это опустошенность, а грусть – отсутствие чего-то.

– Скажи мне только одно, – выдавил Тристан, как будто один верный ответ мог еще спасти все. – Ты могла занять его место?

Он понимал, какое предательство совершает, но и Либби не могла не знать, что он должен об этом спросить.

На миг, всего один короткий миг ее ошеломило.

– Хочешь сказать, я должна была оказаться на его месте? – огрызнулась Либби, вместо того чтобы указать на очевидное. В прошлый раз Тристан сам просил ее поставить себя выше других, а теперь… как смеет винить ее в том, что она снова так поступила? Никак. Это нечестно.

С другой стороны, где тут честность?

Либби решительно вскинула голову. Даже объятая гневом, злая, она испытывала боль, и Тристан не думал этого принижать. Либби жить со своим выбором, это теперь ее проклятье, и неважно, наслал его Гидеон или нет. Либби даже страданий желать не надо, они уже настигли ее и не отпустят. Тристан достаточно дорожил ею и потому знал, что она сама нанесла себе непоправимый ущерб. Он достаточно любил ее и потому знал, что ей и так невыносимо тяжело.

Просто больше он не хотел помогать ей.

– Мы с первого дня знали про жертву, – сказала Либби, глядя на него с вызовом. – И спасти нас всех могла только эта.

А, выходит, Либби думает, что Тристан не любил так, как любила она? Занятно. Прямо соль на рану. Щепотка, а хватило бы на океан.

– Мы все хотели стать лучшими, – произнес он в конце концов. – Поздравляю, Роудс, ты такой стала.

Он прошел мимо, но вскоре услышал за спиной шаги. Либби догоняла его.

– Тристан. – Поначалу ее голос звучал встревоженно. – Куда ты?

– Наверх.

– Тристан, нам надо…

– Ничего нам не надо. Мы все уже сделали, Роудс. Мы давно уже мертвы. – Он ускорил шаг, поднимаясь дальше. Уловил запах дыма, а значит, Либби разозлилась сильнее.

– Тогда зачем это все? Говоришь, все неважно?

Тристан не ответил. Он слышал в голосе Либби панику и рад был бы сказать что-нибудь, что угодно, да только боялся остаться непонятым. Либби ошиблась, но где именно? Во всем или ни в чем? Вряд ли он или даже она это поняли бы.

– Я слушала тебя, – напомнила Либби, становясь на пороге, когда он вошел к себе в комнату. Тристан огляделся в поисках сумки и чистой рубашки. Та, что на нем, была в рвоте и космической пыли. Он нашел новую и взял ее, почти не слушая, как бушует Либби. – Это же ты указал мне обратный путь. Чего еще хотел?

Когда он вернулся, сменив рубашку, но решив оставить брюки, Либби так и стояла на пороге. Он попытался вспомнить, что еще ему понадобится.

И для чего?

– Куда ты?

Прочь отсюда, ответил рассудок. Куда угодно, главное – подальше.

Тристан быстро, но без спешки спустился по лестнице. Он не бежал. Просто уходил.

Разница была важна.

– Не переживай, Роудс, я никому не скажу.

– Я… – потрясенно запнулась Либби. – Ты же согласился на это, Тристан. Знал, что придется заплатить кровью. Знал не хуже моего, и если думал, будто…

Он развернулся. Обхватил ее щеки ладонями и поцеловал.

– Все не зря, – заверил он. – Все.

По изумленному выражению на лице Либби он понял, что смысл прощания до нее дошел.

– Тристан, – хрипло сказала Либби. Непонятно было, то ли она просит его остаться, то ли отпускает.

А впрочем, какая разница?

И только Тристан развернулся, готовый идти, как откуда-то из коридора донесся вопль. Читальный зал. Архивы. В углу горел красный свет, а значит, с защитными чарами было что-то не так. Тристан и Либби застыли, глядя на огонек. Оба поняли, что случилась беда.

Тристан не был Хранителем. Он и исследователем-то еще формально не стал, а на своем месте не сделал пока ничего, лишь прикрыл смерть другого человека и, если совсем откровенно, задолбался. Да, когда-то согласился на все это, но согласие утратило силу. Что хорошего произошло в стенах этого дома?

Тристан пошел дальше. Он не оборачивался, и образ Либби в памяти уже начал таять. Наконец он покинул пределы защитного периметра в косых лучах закатного солнца.

Сделал глубокий вдох. Выдохнул.

Он думал, что все будет… иначе.

– Эй, давай, быстро! – раздался за спиной голос, а следом была темнота и полнейшее отсутствие мыслей.

Интерлюдия

Баланс

В деревне Айи Сато – за пару лет до того, как ее саму выбрало Александрийское общество, вскоре после того, как Далтон Эллери злополучно воскресил росток, и до того, как Атлас Блэйкли узнал о своем будущем из мусора в квартире матери, – жила-была кошка, которую все считали счастливой. Она не жила в семье Айи. Она поселилась у соседской девочки, когда выбралась из-под завалов, оставленных землетрясением и бурей, а сама соседка потом невероятно удачно вышла замуж и родила здоровых детей. Конечно же, соседка и сама была дочерью преуспевающего деревенского врача. Поэтому, кто знает, может, кошка и выбрала ее или просто пришла к дому, в котором уже заработало отопление?

Айя Сато не питала любви к кошкам. Она опустила взгляд туда, где о ее щиколотки, нагло и настойчиво мурлыча, терся пушистый питомец. Она сдержалась и, вместо того чтобы скорчить гримасу, изящно улыбнулась, как и полагалось жительнице Токио, которой она так старательно пыталась казаться.

– Ваша? – спросила она.

– О боже, нет. Моей дочери. – Селин Нова упала рядом с ней на диван и, изящно скрестив лодыжки, убрала за ухо воображаемую прядку золотых волос. – Так просила, так просила… Мы и подумали, что завести кошку будет проще и всем спокойней. Ладно хоть не собака. Кофе? – предложила Селин, жестом призывая кого-то из пустоты.

Айя не держала в доме прислугу из-за воспоминаний о матери. Она могла бы, конечно, нанять дворецкого, но люди в доме – все равно что бродячие кошки, будь они хоть сто раз счастливые.

– Нет, благодарю.

Селин шепнула что-то женщине. Кивнув, та сходила куда-то и принесла стакан воды с газом.

– Спасибо, – раболепно и с обожанием поблагодарила Селин, как благодарят холопа, без которого не могут жить. – В общем, – продолжила она, пригубив воды, – как я и говорила, насчет этой небольшой… – взмахнула рукой, – …проблемы с Форумом. Само собой, она решается.

– Само собой, – согласилась Айя. Расследование под руководством Форума было равносильно суду ООН. Общественное порицание – это, конечно, хорошо и чудесно, но кто займется налоговым аудитом? В том ведь и беда: Форум мог вволю практиковать лицемерие, но в тюрьму никого не отправят.

Это главное знание в мире. Семье Нова не навредить, если не выпотрошить их кошелек, и этого закона не нарушило бы никакое правительство, никакая секта благонастроенных филантропов.

– И все же, – продолжила Селин, – я подумала, может, у вас будут какие-то мысли? Ну, знаете, между нами, девочками. – Промелькнула тень улыбки. – Или хотя бы между нами, генеральными директорами.

– О, правда? Поздравляю, – от души сказала Айя. Селин порой вела себя неискренне, однако дурой или чудовищем она не была. Просто родилась в богатой семье и ничего не могла с этим поделать. Она была не хуже и не лучше хозяйки счастливой кошки, да и потом, Селин вот уже почти десять лет оставалась старшим партнером. Димитрис Нова наверняка не принимал существенных решений с тех пор, как у руля встала его дочь. – Когда ваш отец официально ушел в отставку?

Селин махнула рукой.

– Совсем недавно, с неделю назад. Об этом даже не сообщалось. Я думала, совету директоров придется вырывать бразды правления из папиных холодных, мертвых рук, – добавила она, лукаво посмотрев на Айю, – но в конце концов он поступил мудро.

Немного о том, что Селин пришлось вытерпеть ради отцовского трона, Айя знала. Кровное родство, профессионализм и привычка к богатству, которого большинство членов совета и за несколько жизней не заработает, значения не имели. Человек, не желающий прислушиваться к гласу рассудка (или женщины), был обречен на глухоту, слепоту, но, к несчастью, проклятие немоты его обходило. А заткнуть его могла только угроза лишиться денег или удачный шанс передать эстафету неудачи женщине.

– Это хорошее дело. – Айе хотелось чая, но вкусно его заваривать получалось только дома. Впрочем, недавно она совершила импульсивную покупку: дорогущий чайник в новую лондонскую квартиру; вишнево-красный, в тон ее наряду, хотя даже в нем чай не заваривался как у мамы.

Просто получался намного лучше. Технологии все же решали, а у Айи был отменный вкус.

– Как бы там ни было, думаю, небольшой филантропический жест придется к месту. Знаете, чтобы отвлечь публику от всех этих дурных публикаций. – Селин отпила еще воды, приняв на мгновение хмурый вид. – Надо было попросить Мими принести еды. Вы не голодны?

– Немного, – признала Айя. – Что-нибудь легкое, как в прошлый раз? – Она любила мамин омурайсу[28]. Она любит икру Селин.

– Хорошая мысль. – Хозяйка снова подозвала Мими жестом. – Осетрину со сметаной и… желаете блинов? – спросила она в сторону Айи, и та кивнула. – Блинов, пожалуйста. И, конечно же, «Пуйи-Фюиссе». Если только вы не предпочитаете водку? – Это тоже было сказано в сторону Айи, которая кивнула, как бы предоставляя решать самой Селин. И она бы не ошиблась.

– Что ж, чудесно. Спасибо! – напевно сказала та прислуге, а у ног Айи снова замурчала кошка. – Простите, могу сказать, чтобы ее отнесли в детскую…

– Нет, ничего страшного. – Айа, которая не имела привычки шпынять животных, легонько пощекотала котику подбородок. – Ах, возможно, стоит обратиться к одному из проектов Форума, – добавила она, возвращаясь к изначальной теме разговора. – Их очень беспокоит бедность. Если вы просто заставите ее исчезнуть, они там все с ума посходят.

Селин рассмеялась в своей исключительной манере: иллюзии не нарушились, но в уголках глаз залегли милые морщинки. Ее внешность и без того казалась очень утонченной, с редкими магическими вкраплениями, оставляющими толику несовершенства. На вид Селин было слегка за тридцать, она достойно выглядела для женщины среднего возраста.

– О, мой отец придет в ярость. Рассвирепеет. – Селин покачала головой. – Может, что-нибудь неброское, например, м-м, даже не знаю… Всемирный детский фонд?

В знак скромного возражения Айя слегка покачала головой.

– Смотрю, ваши интересы все молодеют и молодеют. Забота о малышах – залог того, что мы не дадим миру скатиться в дерьмо. Этакое вложеньице с заделом на большое будущее. – Как, например, убийство одного ради спасения пятерых. В момент совершения оно кажется немыслимым, зато легко забывается на собеседовании.

– У совета директоров случится коллективный инфаркт. Скажут, что это гиблое дело, никакого возврата капитала. Но совет – кучка болванов. – Селин помычала себе под нос, не переставая улыбаться, и Айя поняла, что она размышляет над предложением. – Мне нравится, – согласилась она. – Смелый шаг.

Было похоже, что Селин получает годовой процент даже за то, что живет и дышит, носит фамилию Нова. Обременительно, причем заметно, но капелька боли окупалась огромными удовольствиями, и это еще Селин не разделяла экстравагантных пристрастий отца. Ее не интересовали яхты, и она была слишком красива, чтобы платить за секс. Для совета директоров это, конечно же, не преимущество; они всего лишь менее успешные копии патриарха семьи, но если она соберется действовать решительно, то им не удастся остановить то, что уже пришло в движение. Если Селин объявит о проекте на публике, если даже только намекнет на него, новость мгновенно завирусится, и закостенелому совету не останется ничего, кроме как уступить.

Женская сила не похожа на мужскую. Тут нужно правильное лицо, волосы и прическа, но Селин Нова обладала и тем, и этим, и кое-чем более важным. Коронованная золотом, она имела нечто, чего не было даже у Айи.

– Полагаю, мне тоже надо будет как-то оказать поддержку, – предложила Айя, когда подали икру на небольших блюдечках, поверх колотого льда; перламутровые ложечки играли тонким радужным светом. Другой слуга, не Мими, принес бокал, идеально охлажденный. Айя опустилась до благодарности, взглянув с притворной скромностью из-под ресниц на Селин. – Как считаете, стоит ли устроить какое-нибудь мероприятие? Благотворительный вечер? Тихий аукцион, дабы отпраздновать рождение нового мира?

Селин снова посмеялась, выложив немного икры между большим и указательным пальцами.

– Так в мире станет жить веселее, и Нью-Йорк без бродяг станет приятным местом.

Селин слизнула икру и с выражением блаженства на лице потянулась за вином. Айя поступила точно так же, с наслаждением покатав икринки на языке. Она любила, когда их подают на небольших блинчиках со сметаной, но так было немного эротичнее, – как будто слизываешь море с голой плоти.

– Возможно, нам стоит просто исправить Америку, – в шутку предложила Айя. – Дорожное движение там просто ужасное. Наверное, стоит подарить им поезд-другой, для нашего же комфорта. Скажем, из Нью-Йорка в Лос-Анджелес? Думаю, это здорово улучшит Неделю моды.

Селин хихикнула, не отнимая бокала от губ.

– Длинновата дорога, не находите? От побережья до побережья.

Айя принялась накладывать на блинчик нездоровое количество икры с кремом-фреш.

– Разве эти города не соседи? Никак не запомню.

– В любом случае затея не очень. Опять-таки прироста капитала никакого, – сказала Селин, и они мило посмеялись в унисон. – Но да, давайте устроим вечеринку! – добавила она, поднимая тост. – Если уж переделывать мир, то на стиле!

– Значит, решено, – ответила Айя. – Приедете в Токио весной? На цветение сакуры? Вашему совету понравится, а мой придет в ужас от их привычек. – Она словно наяву увидела, как соевым соусом поливают рис, втыкают в него палочки для еды, словно на похоронах, путают японское с китайским, а то и вовсе с корейским. – Будет выгодно нам обеим.

– Мне очень нравится ход ваших мыслей, – с восхищением заметила Селин.

Айя смаковала вино. Все это было очень чувственно: шелковая блузка Селин, кислинка, тихие вздохи удовольствия. Дорогая икра напоминала Айе о хорошем сексе. Качественная мебель всегда была мягче, пафосный хрусталь сверкал ярче, прекрасные кружева обладали чарами, которые не могли воссоздать иллюзии Нова. Даже жалко, что так много сил уходит на представление, разыгранное для тысячи пустых мест. Жалко, что Айя не может просто податься к Селин и позвать ее в спальню, где все куда проще. Капелька сладости, тепла и движения, чтобы помочь им расслабиться.

Увы, но Айе счастливой кошечки не перепало. Свою удачу она творила сама, и у нее были пределы. Поэтому Айя купила себе по вибратору на любой случай жизни, и даже самый небольшой из них (жемчужно-розовая раскладушка размером с пудреницу, которая как раз лежала сейчас в сумочке) справлялся эффективнее губ, пальцев и живого партнера. И разве есть что-нибудь вкуснее хорошего шампанского? А остальное – счастье, цель, доброта ради доброты, способность любить или даже трахаться без осуждения, не быть предметом разговоров полной комнаты белых мужчин, – все это лишь зыбкое мерцание, блеск. Просто шум.

Если уж Айе не везло, она хотя бы умела быть терпеливой, находила в себе мужество признать, что подлинная сила очень проста, бескомпромиссна. Это была способность забывать пустой дом, пустую жизнь и не бояться, что тебя закопают в безымянной могиле после жизни, полной служения. Это была свобода делать выбор, который не приводил к нищете или смерти.

Любой, кто думал иначе, просто не знал голода или не пробовал икры у Селин Нова.

– За наш новый мир, – сказала Селин, поднимая бокал.

Айя в ответ блаженно улыбнулась. Если бы Атлас Блэйкли доверился не Далтону Эллери, а Айе Сато, она сказала бы ему вот что: «Когда экосистема умирает, природа скорбит по ней дальше. Зачем еще принимать условия Общества, как не для того, чтобы жить?»

– За наш новый мир, – поддержала она, отвечая на тост Селин нежным поцелуем.

Париса

– У нас неоконченное дело, – сказала она, вручив Каллуму пистолет с блестящим логотипом Уэссексов. Потом прошла в кабину телепорта, когда двери послушно открылись. – И ты поможешь мне довести его до конца.

Каллум осторожно последовал за ней, оглянувшись, словно был уверен, что за ними следят.

– Так я должен помочь убить Роудс? Вряд ли тебе нужен именно я, – зло пропыхтел он, упихивая ствол за ремень, как какой-нибудь идиотский ковбой.

– Осторожнее с этой штуковиной. Ты явно не умеешь ею пользоваться. И да, ты прав, – сказала Париса, имея в виду, что Каллум самый неподходящий помощник в покушении на Либби Роудс. А еще верны были разнообразные сомнения, что кружились у него в голове – относительно того, нужна ли вообще Парисе его помощь, ведь она в одиночку устроила переворот.

Если Париса хотела кого-то убить, то трудность состояла вовсе не в том, чтобы совершить покушение без чьей-либо помощи. Она, вероятно, могла бы внедрить мысль кому-нибудь в голову, даже Каллуму. Да что там, особенно ему, хотел он это признавать или нет. Дело было в жертве: любой другой сделал бы эту конкретную смерть куда более ценной. Каллуму устранить Либби Роудс не стоило ничего.

Париса без нужды снова надела очки и прислушалась к мыслям Каллума, хмуро глядевшего на пушку. Почти все его размышления были обычны: главным образом о себе и собственной ненадежности. Он вздохнул, про себя гадая, с каких это пор стал прислушиваться к ритму ее сердца.

– Эта штука магическая? – пробормотал Каллум, бросив безуспешные попытки убрать пистолет за пояс. Вместо этого он просто сунул его назад в сумку Парисе.

– Да. Прототип, разработка Уэссексов. И нет, Роудс убивать не надо, – сказала Париса, добавив потом немного холодно: – Прости.

– Что ж, очень надеюсь, что цель – не Тристан. – Каллум скрестил руки на груди и искоса глянул на Парису. – Это было бы чрезвычайно грубо с твоей стороны, ведь он мой.

– Нет, не Тристан. – Хотя Каллум не больно-то спешил к своей цели.

– Варона? Ты серьезно? – нахмурился он. – Вот уж не думал, не гадал.

– И не Варона. – Каллум взглянул на нее, и Париса пожала плечами: – Слишком милый.

– Самый обычный. А если не он… – Каллум задумался, перебирая в голове оставшиеся кандидатуры. – Кто же тогда?

Париса попыталась найти объяснение своему ответу, но практически сразу сдалась. Решила позабавиться за счет нарциссизма Каллума, позволив ответу прозвучать из хранилища своей памяти, голосом самого же Каллума: «И, знаешь, у тебя есть выбор. У тебя он всего один: жить или умереть. Решать тебе. И его у тебя никто не отнимет». Это была подлинная причина, по которой она его позвала.

– Нравится нам это или нет, но архивам все еще полагается труп, – напомнила Каллуму Париса, когда двери лифта закрылись, и добавила мысленно: «Так почему бы не дать им мой?»

Выбери она кого другого, Каллум воспринял бы ее всерьез, а так…

– Ничего тупее еще не слышал, – выдал он, попутно хмыкнув, а транспорт тем временем выгрузил их у пределов защитного периметра Общества. – Кстати, я прекрасно вижу всю иронию того, что это мои же слова. – Каллум вышел следом за Парисой, ухватил ее за руку, дернул на себя и, нахмурившись, оглядел пафосный особняк. Солнце всего несколько мгновений как скрылось за горизонтом, окрасив фасад разнообразными оттенками розового. – У нас получится войти? По идее, чары должны были сменить.

– Возможно, если бы Хранитель не был мертв, – согласилась Париса. – Или если бы я сама не договорилась.

– Снова Шэрон? – догадался Каллум. Значит, слушал ее. – Что ты для нее такого сделала? Она прямо светится благодарностью. И ее мозг, ну, – он пожал плечами, – не обработан.

– В отличие от тебя, мне не надо превращать людей в зомби. Я просто вылечила ее дочь от рака.

Технически, это сделал Нотазай – в обмен на это Париса помогла ему занять место главы того самого Общества, которое он якобы так ненавидел.

Занятно, чью только сторону люди не примут, лишь бы получить желаемое. Хотя нет, совсем не занятно, потому что этим человечество тупо оправдывало сраные убеждения Парисы.

– А ты так поступила… по доброте душевной? – с очевидным смущением спросил Каллум.

– Чтобы получить рычаг давления, понятное дело, – скривилась Париса. – Мне кажется, мы оба знаем, что у меня ни души, ни доброты. А вообще, человека довольно легко осчастливить, – напомнила она. – Хотя бы до тех пор, пока дочь не подрастет и не возненавидит мать. Потом Шэрон до кучи осознает, что двое других детей в обиде на нее, а вместе все они тратят и воспринимают как должное время, что отпущено им и которое они в ином случае ценили бы.

Она не хотела, чтобы в ее словах звучала горечь, но ничего не могла поделать. Мир такой, какой есть.

– Париса. – Итак, пора было вернуться к сути. Она видела, как вращаются шестеренки в голове Каллума, как его разум борется с чем-то бесполезным для дела. – Ты же не всерьез задумала убить себя?

– Почему нет? Кто-то должен умереть. – Париса пожала плечами. – Это ведь ты сообразил, что постигло однокашников Атласа. Если мне все равно умирать, потому что остальные побрезговали условием договора, о котором знали больше года…

– Я убью Тристана, – по-идиотски перебил Каллум.

– А, ну да, конечно. И когда, скажи на милость, ты намерен этим заняться?

– Сейчас, если угодно. – Он пристально смотрел на нее. – Я думал одеться иначе, но поверь, этих брюк мне не жалко.

– Не говори херни. – Она развернулась, готовая идти, но Каллум упорно следовал за ней по пятам.

– Это мои слова, Париса. – На этот раз он ухватил ее за кончики пальцев. – Посмотри на меня. Послушай внимательно. Я не стану помогать тебе с этим.

– Почему нет? Как-то ты меня уже убил. – Она хорошо помнила те ощущения. Да и он, наверное, тоже, ведь это стало началом его личной катастрофы.

– Это другое. Это было… – Он расстроенно замолчал. – Я доказывал свое превосходство.

– Ну и? Выступи на бис.

– Нет, это же… да жертва ли это? – возразил он, пристально глядя на Парису и утонченно хмуря золотистые брови. – Нельзя просто так сдаться и сказать «все».

– Каллум. Поверь, если я говорю, что люблю себя, то так оно и есть.

– Ладно, но…

– У меня не с жизнью проблемы. Я выбираю смерть не потому, что она лучше. Просто… – Париса вздохнула, сомневаясь, что Каллум поймет. – Просто эта погоня выматывает, и волосы седеют, и вам всем есть ради чего жить, а мне нет. У меня только я, но я не против. Никогда не возражала. Если уж кому уходить, то мне, и я сделаю все на своих условиях.

Она подумала, не играет ли он с чем-то, не пытается ли изменить настройки у нее в сердце. Хотя бы в одном Рэйна оказалась права: Париса давно забыла о честности. Она была совокупностью лжи, ужасных вещей и эгоистичных мотивов, и в самом деле ее саму это не отталкивало. Она выживала и этим своим умением выживать в итоге невероятно, непоколебимо гордилась. Сочти она, что игра того стоит, выживала бы вечно, но она не была дурой. Рэйна собирается причинять миру добро, пока не сведет себя в могилу. Нико будет любиться со своим соседом или займется еще чем-нибудь, неважно, – и того и другого он заслуживал. Каллум так и не убьет Тристана, Тристан не убьет Каллума, а что до Либби Роудс…

Пусть теперь она взвалит на себя бремя выживания.

– Мне не грустно, – сказала Париса. – Будь у меня больше времени, тогда да, я бы, наверное, захватила Форум. Но что потом? Новые туфельки? Видела я новую коллекцию Маноло Бланика[29]. – Она хотела произнести это шутливым тоном, но немного недожала. Голос, конечно, не дрогнул, просто в нем проскользнула капелька горечи. – Чего ради, Каллум? Ради мира, полного козлов и чудовищ? – Рэйна могла бы исправить их. Париса – выпотрошить и оставить умирать. В любом случае важно ли это? Нет, не особенно. Мир такой, какой есть.

– Париса. – Каллум таращился на нее. – Пока ты этого не сделала… Мне правда, правда…

– Да?

Он глубоко вздохнул.

– …мне правда кажется, что стоит рассмотреть кандидатуру Роудс.

Париса закатила глаза и развернулась к дому.

– Пошли.

– Постой… – Он преградил ей путь, вытянув руку. – Чары какие-то другие.

Париса тоже это заметила, лишь на долю секунды позднее.

– Совсем чуть-чуть.

– Но ведь другие.

– Заткнись. – Она приложила ладонь к пелене чар и ощутила их зловещее приветствие: они принялись зондировать ее. Не так, как компьютер, скорее как щенок, что обнюхивает руку.

– Ты прав. Что-то не так.

Каллум и Париса переглянулись.

– Со слепком что-то не так, – уточнил Каллум, употребив не совсем точный термин для обозначения разума дома, но и Париса не придумала бы описания лучше. В сознание поместья кто-то грубо вломился, ввел ему нечто инородное, типа наркотика. Выхлоп напоминал их собственный, когда они еще два года назад вшестером вызывали различные космические феномены, доказывая свое право быть тут, однако объем показался… крупнее. Подобное колдовство нестабильно, опасно, как перегрузка в сети. – Узнаешь? Магию охранных чар?

Да. Так и есть. Париса ее хорошо знала. Даже очень близко.

Пугающе близко.

– Я это почувствовал, – произнес Каллум, и у Парисы по рукам побежали мурашки. Он не сводил с нее настороженного взгляда. – Ничего не хочешь мне сказать?

Нет… Хотя ладно, а то будет нечестно. Умерев, она заберет это знание с собой в могилу. Выйдет по меньшей мере… проблематично.

– Если можешь повлиять на Далтона, обязательно попытайся, – сказала она. – На этот раз все будет иначе. Труднее.

– Значит, вы с ним нехорошо расстались? – усмехнувшись, спросил Каллум. – Как грустно.

Смысла объяснять не было. Париса стала поглаживать чары, пока те не замурчали.

– Да, – ответила она и шагнула за барьер.

Ей сразу стало ясно, что чего-то не хватает. Пол дрожал у нее под ногами, но при этом не ощущалось чего-то зловещего. Не возникло чувство, преследовавшее ее весь прошлый год, будто стены дома тянут из нее силы, будто мозг архивов наблюдает за ней… Оно испарилось, сменившись каким-то басовитым гудением, похожим на близкий гром: тучи сгущаются, где-то дробно рокочет, и кажется, что-то вот-вот обрушится.

Париса приложила ладонь к порогу входной двери.

– Что-то не так, – повторила она, на этот раз уверенней. Она почуяла присутствие знакомого лоскутного разума. Вспомнила, за что ей рано или поздно пришлось бы ответить. – В читальном зале.

Каллум остановился.

– Ты уверена, что в читальном зале? В доме полно народу. – Он озадаченно нахмурился. В принципе, он был прав, но то, что угроз множество, не делает их равными по величине. Париса точно знала, кто тут проблема.

А еще она знала, что виновата сама.

– Не делай так. Морщинки будут. – Она быстрым шагом направилась в читальный зал, и Каллум пошел за ней.

– Ты что, не слышала? Тут еще минимум один человек в… О, – осекся он, уловив, должно быть, ту же болезненную нестабильность, волны которой накатывали со стороны архивов. – Верно, это более срочно. Согласен.

Еще на подступах к залу Париса заметила знакомый мерцающий свет анимации. Уже из коридора было видно, что там, где обычно царил полумрак, все светится и живет. Трубу пневматической почты выворотили из стены, столы лежали опрокинутые, из разорванных проводов под ними били искры.

– Прося повлиять на него, ты имела в виду угомонить? – пробормотал Каллум.

Она открыла дверь шире и ахнула при виде знакомого силуэта.

– Далтон.

Далтон резко, лихорадочно обернулся. Что-то вспыхнуло с треском.

– Париса, – бросил он и направился к ней с таким видом, будто она опоздала на встречу. – Мне кое-что нужно от библиотеки.

У него в голове варилось нечто неопределенное.

– И что же?

– Вот он в курсе. – Далтон кивнул в сторону Каллума. – Спроси. Я знаю, оно здесь! – прокричал он в направлении архивов. – Я знаю, это у вас есть!

– Далтон. – Париса решила не тратить время, не стала упрекать его за то, что он устроил. – Что тебе нужно от архивов?

– Она убила его, она его, сука, убила. Теперь я не могу ничего сделать, без него не выйдет…

Погрузившись в его разум, мешанину фрагментов, Париса почувствовала, как Каллум напрягся, оглядывая беспорядок. Он то ли смотрел на архивы, то ли пытался прочувствовать, воспринять – непонятно, да и неважно, Париса потом сама придумала бы что-нибудь для истории, однако в голове Далтона она разобраться не могла, как всегда. В ней не было логики; в таком искалеченном разуме еще не проросли семена ясности, не оформилась человечность, на создание которой уходит целая жизнь. Требовалось нечто не столь четкое, как нейрохирургия, не такое определенное и механическое.

В ее понимании то, каким образом она дала увидеть Каллуму свою смерть, наукой не было. Доброта, достоинство, мораль, хорошо и плохо – подобные вещи всегда пластичны и зиждятся на шатком фундаменте. Существует ли чистое зло? Возможно, но кто тогда Париса в мире полярностей? Смысл жизни либо непознаваем, либо просто неважен, а причина всего сущего меняется день ото дня. Сама жизнь подвижна, изменчива, энтропична. Она никогда не будет идеальной, всесовершенной.

Далтону нужен был не хирург, а художник. Пусть даже этому художнику не требовались холсты, краски и сама живопись.

«Чего он хочет?» – спросила у Каллума Париса, но тут Далтон метнулся к ней:

– Ты ведь знаешь, для чего библиотека нас отслеживает? Она создает модели, предсказывает наши действия, чтобы нас можно было воссоздать. Вот для чего ритуалы. Атлас знает, Атлас объяснит… Я хранил твои тайны! – проорал Далтон, восставая против безразличного разума дома. – Я хранил их, и с тебя причитается! Я отдал тебе все, а теперь ты верни моего физика!

– Далтон…

Каллум отвел Парису в сторону и тихо произнес:

– То, что ему нужно, я уже достал. Я знаю, что он ищет, знаю, что это.

– И? – Париса пыталась понять, чего он тянет, однако разобраться толком не получалось. Дело было не в том, что мысли Каллума уподобились каше в голове Далтона. Он прогонял про себя какое-то досье. Некие статистические данные вроде шансов на выигрышную ставку.

– Обычно это не я указываю на то, как следовало поступить в той или иной ситуации, но вот эта вызывает у меня опасения, – произнес он с выражением, которое Париса могла бы назвать надменным, если бы не помнила о весьма ограниченном мимическом арсенале Каллума.

– О, так у тебя вдруг совесть выросла, – пробормотала Париса, а Далтон вдруг подскочил к ней и в гневе схватил за руку.

– Мне нужна его магия, – сказал он. – Тело мне ни к чему.

– Чье тело? – спросил Каллум, и Париса все увидела в голове Далтона.

Увидела лежащего неподвижно…

– Нет. – Она попятилась на подгибающихся ногах. – Нет, только не… – Ее замутило. – Только не говори, что это ты, Далтон…

– Конечно, не я. Он же мне нужен! – рявкнул он, и Париса невольно вздрогнула. Она встречала слишком много таких мужчин и всякий раз испытывала отвращение, когда они миновали эту точку невозврата. Выплескивали гнев, которого Париса испытывать и тем более показывать себе не позволяла. – Он мне нужен, – прорычал Далтон и крепко схватил ее за плечи. – Я либо оживлю его, либо воссоздам, а странник пусть…

За спиной у Далтона, на уровне головы полыхнул красный огонек. Париса словно перенеслась в другой кошмар, случившийся в другом мире, в другой жизни. Второй раз при ней взламывали защитные чары дома.

– Что теперь? – прошипел Каллум ей на ухо, а Далтон почти в тот же миг, не отпуская ее, развернулся, заметил тревогу.

Париса разрывалась: с одной стороны, ее ждал бардак, в который она же помогла превратить разум Далтона, с другой – необходимость кому-то навалять.

– Каллум, – сказала она, теряя самообладание, – ебать тебя в рот, ты сам знаешь, почему зажегся свет…

– В доме кто-то есть, – прозвучал неровный голос, и от неожиданности все трое замолчали.

Двери с грохотом распахнулись, и в комнату на заплетающихся ногах ввалился юноша. В тот же миг Далтон с воплем впился Парисе ногтями в плечи.

Боль. Она тоже ее ощутила, стиснув зубы, а в голове вдруг прокатились раскаты грома.

Да, в доме кто-то был, и не один, но не на физическом уровне. Пробили телепатические чары. Те, что сотворила она.

И если только она не совсем ошибалась, то в святая святых проникли точно так же, как она когда-то, через подсознание Далтона.

– Что это такое? – Каллум уставился на полумертвого парня так, словно это он был угрозой во плоти.

Париса мгновенно его узнала, даже невзирая на помутнение в глазах и на абстрактную телепатическую боль. Ее мысли словно кто-то медленно свежевал, снимая слой за слоем, точно кожу, ясность ума, постепенно подбираясь к животной, первобытной составляющей мозга. К самой искре, что велела ей жить. А она у Парисы очень даже была, спасибо Каллуму. Она теплилась в самом ядре сущности, эта рефлекторная тяга продолжить жить, даже не зная, как и зачем. Она заставляла через силу покинуть горящее здание, всплыть на поверхность, превозмочь себя и сделать вдох. Тяжело, зато потом говоришь себе: оно того стоило. И в самой глубине души Париса это знала, знала лучше всего прочего. Боль – не симптом существования, не условие, а фундаментальная частица, неизбежная составляющая плана. Без нее не было бы любви, которой Париса избегала не потому, что не видела в ней смысла, просто считала цену неоправданно высокой. Любить для нее значило только одно: переживать чужую боль как свою собственную.

Далтон рухнул на нее, рыча сквозь стиснутые зубы и брызжа слюной. Париса слепо покачнулась и чуть не упала вместе с ним, но кто-то поддержал ее за руку. Значит, Каллум все еще рядом; так и не оценил угрозу верно. Париса оперлась о него, прижимая пальцы к виску. Жгучая боль становилась все сильнее, как если бы Париса слишком долго смотрела на солнце.

– Что происходит? – Голос Каллума звучал тем тише, чем сильнее становилась боль. Парису будто глубже и глубже затягивало в океанскую пучину. Она закрыла глаза, уже почти не чувствуя опоры, почти не слыша затухающего эха его голоса.

Когда же она открыла глаза, читальный зал исчез. Его сменили развалины замка, груды разбитого камня над буйной рощей кипарисов. Париса закружилась на месте, ища Каллума или Далтона.

– Твои телепатические чары взломаны, – произнес рядом низкий голос.

Она обернулась и увидела Гидеона Дрейка. Он ждал. Париса не поняла, стоит ли удивляться, а Гидеон тем временем протянул ей некий предмет. Париса взвесила подарок в руке: тяжелый, а еще знакомый.

– Телепат, – глухо поприветствовал ее Гидеон.

Париса сжала рукоять меча. Того, которым она его чуть не прикончила.

Отлично, значит, сегодня она не умрет. Только не так.

– Сноходец, – ответила она.

Гидеон

То, что прежде было сказочным замком, теперь напоминало послевоенные руины. Тут и там стояли разросшиеся рощи деревьев, кроны которых скрадывали местное подобие неба. Лабиринт шипов дымился, такой же буйный, как и мох под ногами. В воздухе висел густой удушливый туман, отвратная липкая дымка.

Шедшая рядом с Гидеоном Париса Камали напоминала смерть. Выражение ее лица, как всегда утонченного, вызывало трепет своей миловидностью. Невыразительным взглядом она молча осматривала окружающий пейзаж.

– Ты их впустил, – сказала она, не оборачиваясь.

На ней не было брони, как в прошлый раз, да и меч, собственно говоря, совсем не тот, который она накастовала себе тогда. Как иначе, если ее силы и силы Гидеона разнились? Ее магия была теоретическая, а его – воображаемая. Тем более забавно, что их плоды функционально не отличались.

Забавно. Да уж, очень. Прямо брось все и смейся.

– Да, – подтвердил Гидеон, и Париса со вздохом крепче стиснула эфес. – А ты солгала насчет Принца.

Исходящий от замка дым как бы приманивал. Ведь от огня либо бегут, либо тушат его. Интересно, что выберет Париса? В конце концов, чары – ее, а это конкретное сознание – астральный план или что иное, – в некотором роде принадлежало ей, если судить по предыдущей встрече.

Париса бросила на Гидеона взгляд искоса.

– На чьей ты стороне?

– Я не устанавливал на тебя ловушку, если ты об этом. – Для этого он был слишком изможден; не знал и не догадывался, что она придет. Конец света не наступил, но пропало многое из того, что ему было дорого.

Куда податься, чем заниматься теперь, когда не стало Нико де Вароны? И от чего теперь бегать, когда мертва мать? Гидеон оказался в подвешенном состоянии, ничто не толкало его вперед, но и не тянуло назад.

Хотя, возможно, нечто еще взывало к чувству долга.

– Вообще-то я не хотел, чтобы они попали внутрь, – объяснил Гидеон. Он не питал ненависти к Далтону Эллери, Обществу или к чему-то еще. Он вообще не мог ненавидеть то, что любил Нико де Варона. – Я не стремился разрушить архивы, но меня все равно заставили бы открыть их. Я лишь хотел…

Остановиться. Отдохнуть. Погоревать.

– Ага, – ответила Париса, словно понимала его, а меч у нее в руке вспыхнул. – Ну ладно, идем тогда. В путь.

И она пошла первой, уверенная, что Гидеон за ней последует; возможно, это было очевидно. В конце концов, он ведь ждал ее. Сам вручил ей клинок, как бы говоря: он намеренно пришел помочь с поисками того, что сам же навлек на их головы.

Счетовод, приходивший накануне ночью, затаился на краю подсознания и явно не собирался уходить до конца нелюдьской жизни Гидеона. Он обещал ждать, пока долг Эйлиф не будет погашен, Принц освобожден, а содержимое библиотеки – украдено. Гидеон, который одной ногой всегда в царстве снов, знал, что не уснуть ему тяжелее, чем отправиться в странствие. Он и держался-то лишь ради одного человека, того, кто больше не дышал, не смеялся. Кто больше не видел сны.

И так, не испытывая больше ничего, кроме гнева, чувствуя внутри себя лишь пустоту, Гидеон пришел к простому решению: в жопу поместье. Гори оно синим пламенем.

Когда грань между сном и явью привычно подернулась туманом, Гидеон просто подумал: «Принц, которого ты ищешь, здесь». Перед ним сразу же материализовались телепатические защитные чары. Те самые, которые он когда-то трепал, словно струны, при Нико, – показывая, что за компанию он выбрал, за какой мощной стеной теперь живет.

Гидеон снова нащупал их и устало подумал: ладно, сраные исполинские ножницы, – и перерезал чары, словно мультяшный мэр ленточку на каком-нибудь благотворительном приеме. Он даже не видел, как рядом возник Счетовод. Не заметил, как его голос обрел плоть: он словно бы просочился в сон, ядом влетел в отдушины. Дверь в телепатическую клетку распахнулась – иди не хочу. Гидеон мог бы покинуть поместье, уйти. Он видел, как закрывается окно возможностей, и со вздохом подумал: «Нико будет сильно разочарован».

Потом, когда защитные чары дома разрушились, он услышал далекий крик из архивов и заставил себя проснуться.

Теперь Гидеон вернулся в царство сна и тащился следом за Парисой, пока она на ходу обозревала разгромленный замок Принца и окрестности. Чем дольше они шли, тем плотнее она сжимала губы в тревоге. Шипы даже не думали расступаться, деревья почти не замечали ее присутствия. На секунду она остановилась и раздраженно вздохнула.

– И зачем я это делаю? – спросила она то ли в пустоту, то ли обращаясь к Гидеону.

– Не знаю, – глухо ответил Гидеон. Потом спросил: – Что он такое? Этот Принц. Далтон. Некромант?

– Аниматор. – Раздался еще крик. – Не знаю, в чем разница.

Зато Гидеон знал. В конце концов, он изучил теорию магии, раз уж не было никакой возможности специализироваться в какой-нибудь нелюдемантии (шуточный термин, автор – Нико). Гидеон не обладал скоростью Нико, его юмором; он вообще не мог с ним сравниться ни в чем и превзошел его разве что в этой единственной области.

– Некромант – натуралист для мертвых вещей, аниматор – скорее, производитель живых.

Он чувствовал, что Париса смотрит на него, но не стал оглядываться.

– В каком смысле?

– Натуралисты черпают у природы, аниматоры сами все создают. – С тем же успехом можно было пытаться различить зомби и призрака или давать определение порнографии. Когда видишь, то знаешь: это оно. А как в терминах описывать, так запутаешься.

Вдалеке прогремел взрыв. Раздался еще крик. Где-то явно разыгралась битва, и Гидеон лишь сейчас понял, что они – ее свидетели, не участники. По крайней мере, пока Париса не примет решение.

Похоже, она прочитала его мысли и, притенив глаза ладонью, сказала:

– Когда ты выпустил Принца из клетки, ты его изменил.

– Кем он стал? И кем был?

– Был хранилищем, стал бомбой.

– Звучит устрашающе.

Она кивнула, но с места не сдвинулась.

– Думаю, и Роудс считает так же.

Видимо, дурнота еще не совсем прошла, и при упоминании Либби у Гидеона закружилась голова. Он не мог ненавидеть Либби, ведь Нико не питал к ней дурных чувств. Просто ощущалась какая-то горчинка.

– Ты с ней согласна, – заметил Гидеон, видя, что Париса не торопится спасать ни Далтона, ни Общество. Оба они просто наблюдали падение Рима. Гидеон подумал, не стоит ли намутить попкорна. Нико любил попкорн, а еще элоте[30], но проку от этого знания сейчас не было.

– Мир, – по-деловому заметила Париса, – полон опасных людей. Я изо всех сил пытаюсь лишить Далтона его права разрушителя, а ведь кругом до одури того, что недостойно существовать.

– И все же, – напомнил Гидеон, – наверное, не стоило позволять ему становиться чьим-то оружием.

Париса поморщилась. Видимо, думала. Точнее, планировала.

– Можно попытаться снова запереть его в замке, – предложила она. Гидеон понял, что пришло время мозгового штурма, а это было очень, очень забавно. Тем временем над головами у них собирались все более натуральные тучи, и сквозь густые кроны время от времени виднелись сполохи молний. Загудел далекий гром.

– Хочешь вернуть на место содержимое ящика Пандоры? – с сомнением уточнил Гидеон.

– Тщетно – не значит, что не стоит попробовать. Жизнь тоже бесплодна. Ее единственный итог это по определению неудача: она неизменно заканчивается. – Париса взглянула на Гидеона. – И что, она теряет от этого ценность?

– Мрачновато, – ответил он.

– А что касается архивов… – скрепя сердце, продолжила Париса. – Не уверена, что Общество их заслуживает.

– Обоснованный вывод, – согласился Гидеон, по-прежнему не в силах забыть увиденного в Обществе. Наверное, потому что сам не удостоился привилегий Нико. Величие, слава – Гидеону подобного никогда не светило. Ему открылся только микроменеджмент неоплачиваемой интернатуры у кучки безликих типов в капюшонах.

– Но кто бы ни напал на нас, он наверняка еще хуже, – вздохнула Париса.

– Тоже верно.

Париса взглянула на Гидеона с неудовольствием и одновременно со смирением.

– Знаешь, кто это? – спросила она. – Кого ты впустил?

– Скорее всего, это помощники того, кого моя мать называла Счетоводом. Он выкупил ее игорные долги, по сути, загнав ее в рабство.

– О, как мило, – заметила Париса. – Прямо метафора бедности.

– Ну да.

– Было бы здраво не впускать его дружков в дом, не думаешь?

– Да уж. – Помолчав, Гидеон добавил: – Мне жаль.

– И все же ты хорош. – Она ненадолго присмотрелась к нему, не выпуская рукояти меча. – Куда круче, чем рассказывал мне Нико.

Сердце пронзила боль, но Гидеон постепенно привыкал к ней.

– Я… в некоторой степени мастер. Со значительными ограничениями.

– Это как?

– А так, что… – Он пожал плечами. – Моя магия как бы нереальна.

Слегка заломив бровь, Париса словно бы выдала очередь высокомерных контраргументов.

– Но она работает?

– В некоторой степени.

– Тогда при чем тут нереальность?

Гидеон хотел было рассказать все, потом решил, что лучше не раскрывать ничего, а потому промолчал.

Знай он ответ на этот вопрос, примкнул бы тогда Нико к Обществу?

Стоял бы он сам тут с Парисой сейчас?

– Ну что ж, – вздохнула Париса. Она явно угадала, сколь малы знания Гидеона о себе, и сделала шаг ему навстречу, буквально и фигурально. – Не назвала бы себя героем, но у меня башка охуенно трещит, так что попытка не пытка.

С этими словами она взмахнула мечом, рубя терновник. Выходило не очень, ведь мечи, по идее, не предназначены для рассечения колючих зарослей. Ими крошат людей, а терновники, видимо, сделаны из теста покрепче. Технически это был промах Гидеона. Первоначально Париса выбрала себе оружие, потому что была телепатом и владела магией мысли, однако мысли состоят только из того, что люди успели на своем веку повидать. Само собой, существуют идеи и творчество, и Париса, при желании, могла бы сотворить из них нечто новое, однако это уже была вотчина Гидеона.

Что годится для прохода через терновник? Наверное, специальная бензопила?

Инструмент материализовался в руках, и Гидеон опустил его на землю, нажал пусковую кнопку. Мотор взревел, зубья жадно вгрызлись в кустарник у корня. Гидеон посмотрел на Парису.

– Не самое эстетичное решение, но тоже ничего, – дружелюбно сказала она и жестом попросила не отвлекаться.

Точно.

Эдак они долго провозятся, решил Гидеон и намечтал автомобиль с откидным верхом, такой же, какой, по словам Нико, недавно прикупил отец Макса. На душе стало теплее; у Гидеона еще оставался Макс, так что ничего пока не закончилось. Гидеон не все потерял, его мир разрушен не полностью. Париса устроилась на водительском месте, а Гидеон, не глуша мотора бензопилы, запрыгнул на пассажирское. Париса включила зажигание и протянула Гидеону раскрытую ладонь.

– Чего еще? – спросил тот, перекрикивая рев пилы, а потом силой магии вызвал модель потише.

– Солнцезащитные очки, будь добр, – попросила Париса. – Если уж беремся за это дело, то выглядеть должны круто.

Гидеон пожал плечами и протянул ей очки, приснив потом и себе. Парисе достались авиаторы, ему – модель в духе пятидесятых, которые обожал носить (и однажды посеял) Нико. Гидеон решил, что будет смотреться в них стильно, и оказался прав.

Париса тронулась с места, а он свесился сбоку и стал пилить терновник и разросшиеся ветки деревьев. «Пилу побольше, – подумал он. – Две пилы. Руки-бензопилы».

– Выглядит опасно, – бросив на него взгляд, сказала Париса. – Лучше поменяй, пока тебе в голову больные фантазии не полезли.

– Следи за дорогой, – со вздохом ответил Гидеон. Похоже, она сильно нравилась Нико, да, вообще-то, и ему она тоже нравилась, пусть даже, нет, именно потому, что однажды чуть не убила его.

Вела Париса мягко и плавно, или это Гидеон приснил такую хорошую тачку с отличной подвеской. Париса великолепно справлялась с управлением, и коробка передач – ручная? упс! – не была проблемой.

– Точно, – ответила Париса на мысли Гидеона, добавив через мгновение: – Кое-кто меня научил.

– Кто?

Она обогнула спутанную рощу.

– Муж. Покойный.

Гидеон яростно врубился в особенно густые заросли и случайно опрокинул дерево прямо поперек дороги. Возможно, кабрик – не самый удачный вариант. Пусть будет бульдозер, с движком от болида. Они взмыли вверх, когда их транспортное средство стало меняться, а Гидеон вернул себе обычные руки и поправил очки.

– Ты его любила? – спросил он. – Мужа.

– Да, – ответила Париса. – Но жизнь продолжается.

В этот момент Гидеон вспомнил о своих давних подозрениях, о том, что телепат, создававший защитные чары Общества, – садист, и осознал одну вещь: те, кто претерпел самую сильную боль, разбираются в ней лучше прочих. Он ощутил, как просыпается частичка его старой сущности, та, которая не сломалась даже после смерти Нико. Она, эта частичка, познала, что самое тяжкое в существовании – уметь творить зло и не творить его, что успех никаким капиталом не измерить, что восхитительней всего – бродить по миру, не причиняя никому страданий.

– Верно, – согласился Гидеон; если он что и знал наверняка, то именно это: – Жизнь продолжается.

Наконец они выехали из лесу и остановились у груды камней в основании замка. Бульдозер оказался очень полезен, однако впереди ждали новые задачи; кругом то и дело мелькали какие-то призрачные получеловеческие формы.

– Вон Далтон, – сказала Париса, слезая с водительского места и указывая направление. Она сверкнула как вспышка молнии, и вот на ней уже снова броня, а в руке меч. Гидеон и не заметил, что она прихватила его с собой. Он спрыгнул на землю и, обойдя нож бульдозера слева, присоединился к Парисе. Потом забавы ради накастовал себе лук и стрелы, при виде которых Париса скривилась.

– Будь практичнее, Дрейк, – сказала она, и Гидеон вздохнул. Вообще-то с луком он управлялся очень умело, но Париса верно заметила.

– Ладно, но мне это не нравится. – Он приснил себе автоматический арбалет со снайперским прицелом. Такой практически сам стреляет, ведь предстояло иметь дело с телепатом уровня Парисы.

– Так-то лучше, – одобрительно сказала она, вскидывая меч и направляясь вперед.

Далтон, Принц, стоял во внутреннем дворе, посреди обломков его личного узилища. Тут же было еще трое, нет, четверо, и все они синхронно шли на Далтона. Если они телепаты, то их время здесь ограничено, прикинул Гидеон: когда сдадут их плотные тела, магия иссякнет. Зато при таком раскладе телепатический бой будет легким.

А вот основная задача, напротив, обещала сложности.

– Не выпускай их за пределы дворика, – попросил Гидеон Парису; в ответ она озадаченно посмотрела на него, но потом кивнула. – Всех, – уточнил Гидеон, подразумевая и Далтона; Париса снова кивнула, уже уверенней, словно поняла, в чем заключается план. Скорее всего, так и было, хотя вряд ли ей нравилось, когда ею командуют. Впрочем, неважно. Он кое-что умел, в том числе решать задачи, не причиняя ущерба больше необходимого. Гидеон вел образ жизни охотника-собирателя, с виду оголодавшего, но до сих пор он выживал. Так он обрел Нико, а потому ему неважно было, что там думают о нем остальные. Это была роскошная жизнь, он мог делиться и все равно не обеднел бы.

Это не значило, что его магия здесь не имеет пределов. И хорошо, что он перестал быть объектом гнева Парисы Камали, потому как с прошлой встречи ее талант не приуменьшился. Она ворвалась в центр дворика, блистательная в своей черной броне, и Гидеон понял, что ее действия – игра, которую она затеяла, – подчиняются слегка иным правилам. Даже просто находиться тут стоило ей усилий. Осознанные сновидения и астральные проекции – это диаметрально разные вещи, пусть даже воспринимаются как одно и то же. Гидеон мог остаться запертым тут навсегда, тогда как Париса могла исчезнуть, развеяться в любой момент. Как и всё остальное, это был вопрос времени. Вопрос смертности. Того, что делало их неполноценными; единственного, отделявшего их от божественного – неизбежного конца.

Гидеон пришел сюда не геройствовать. Он пришел сюда как прораб, проследить за сооружением простой, но крепкой, непроницаемой постройки, одновременно реалистичной и невозможной. К счастью, другие, посторонние, кем бы они ни были, оказались не в лучшем положении, чем Париса, а то и в худшем, ибо не владели ее врожденными талантами. И вообще, не понимал Гидеон, как они смогли вломиться в телепатическую крепость, проникнуть в которую не удавалось даже ему. Но тут он заметил одну деталь: взломщики носили очки.

Само собой, не простые. На дужках, там, где обычно располагается логотип модной фирмы, поблескивала небольшая «У». Как у спортсменов – знак спонсора на груди.

«Что ж, – подумал Гидеон со смесью отвращения и смирения, которые обычно испытывал, когда ему открывалось нечто новое о человечестве. – Вот, значит, на что пустил миллиард долларов Счетовод Джеймс Уэссекс». Накормить голодных? Сохранить ресурсы Земли? Нет, с какой стати кому-то этим заниматься, да и кому это поможет, кроме… м-м, людей? А вот разработать невероятное телепатическое оружие, которое обошлось в ту же сумму, что и космическая программа, – это куда интереснее. Как иначе застолбить новую территорию и объявить ее своей?

Сосредоточься, велел себе Гидеон. Что бы сейчас помогло? Нико всегда знал, как поступить. Он был таким человеком, который смотрел на все иначе, нежели остальные. Видел потенциал вещей и именно поэтому не любил то, что ему не нравилось, и обожал то, что любил. Что такого увидел Нико в Гидеоне? Кем он мог стать? Что исправить? Смысла думать об этом сейчас не было, а вот очками заняться стоило, потому что Нико взглянул бы на поле боя и увидел в нем не разбитый внутренний дворик и не сомнительного при обычных условиях телепата, который сражается бок о бок с аниматором, наделенным чудовищной, гибельной силой, а загадку, игру. Он увидел бы разрозненные куски симуляции и собрал бы их воедино. Посмотрел бы на проблему и решил ее. Сделал бы все мигом, но Гидеон не был физиком, и ему пришлось посмотреть на задачу по-своему.

Париса приняла сторону Далтона, догадавшись, что самый простой способ удержать его в пределах плана Гидеона – это сойтись со всеми взломщиками одновременно. Четверо нападавших были вооружены чем-то вроде бластеров из научной фантастики, разработанных и оплаченных, несомненно, тоже корпорацией «Уэссекс». Хм, как оценить уровень опасности оружия, параметров которого не знаешь? Вероятно, направить его можно было на что угодно, даже на стены разрушенного замка. Какая крепость выстоит против телепатии (любой мощности, даже доселе невиданной)? В природе почти все рано или поздно ломается. Нет ничего неуязвимого. Ящики вскрываются – на то они и ящики.

Но зачем ящик, если можно создать сон?

Именно сны во всем их многообразии и были вотчиной Гидеона. В них он отыскал даже то, что иначе бы никто не нашел. Так Либби, ее непрестанные поиски, болезненный лабиринт ее подсознания, послужили вдохновением. Вспомнив Либби и ее кошмары, Гидеон понял две вещи.

Первое – он ее простит. Времени пройдет немало и будет нелегко, но это все равно произойдет.

И второе – всем есть от чего бежать.

Гидеон вздохнул. Пришла пора создать чудовище.

Самое страшное существо, какое только мог измыслить Гидеон, не имело когтей и клыков. Зато обладало харизмой, теплом солнца, а еще чувством, что оно напрочь лишится всякой ценности, если этот свет угаснет или его отнимут. Чудовище Гидеона было отчасти обязательством. Незаслуженной, беспомощной преданностью кому-то, с плавниками и недостатками. Чудовище Гидеона испытывало голод, боялось; это были первобытные инстинкты выживания и страх боли, но еще оно испытывало чувство правоты. Оно боялось оступиться, причинить вред, боялось некой внутренней пагубности, собственной скверны. Оно содержало в себе чувство Гидеона, будто он неполноценен и никогда целостности не обретет.

Чудовище Гидеона не было лишено толики доброты. В нем жила частичка грусти, что позволяла страдать, однако ее не хватило бы, чтобы сдаться. В нем впустую пропадала нежность, теплилась эгоистичная любовь, любовь, совершенно непохожая на его собственную: расчетливая и обусловленная, когда ты мне – я тебе. У чудовища Гидеона не было и причины для существования. Оно было одиноко, но при этом неутомимо, проклято знанием истинной формы пустоты, обречено на вечные поиски второй половинки. Им двигало одно-единственное качество, отчаянная потребность в недостижимом признании.

Чудовище Гидеона не имело постоянной формы и безостановочно менялось, заметное только когда стояло в тени на краю поля зрения, и при этом прямо на него не могли взглянуть. Миниатюрное, оно было вездесуще, как пчелиное жало или эмболия, пузырек, закупоривший вену. Огромное, оно было безустанно, как фанатизм или климатические изменения. Чудовище Гидеона выглядело как бесплодные царства, карту которых он никогда не сумеет составить, и героический конец, которого он никогда не достигнет. Он составил свое чудовище из знакомых вещей, всякой всячины, какую только сумел набрать: глаза – из его бессмысленных достоинств, жилы – из главного порока. Гидеон взял скорбь, от которой никогда бы не скрылся, и привязал ее к чудовищу вместо тени. Его переполняли воспоминания: свежий осенний воздух, первый укус яблока, поцелуй в испуге на парижском мосту. Его сковывали нерушимые цепи мимолетной радости, испытанной и утраченной Гидеоном.

Когда он открыл глаза, чудовище уже двигалось. Оно медленно шло по дворику, поглощая все на своем пути, словно затмение. Серое небо, с которого лил дождь, потемнело настолько, что на нем уже виднелись проблески недосягаемых звезд – актеров комедии с трагическим концом, спокойного действа, которое не продлится долго. Париса замерла, ее лоб блестел от пота, а взгляд смягчился от понимания и вместе с тем – страха. Она заметила чудовище издалека и дико вытаращилась на него, едва не поглощенная ужасом. Тогда Гидеон изменил ее оружие. Вместо меча в ее руке возникла игрушка, волшебный шар – встряхни его, и он даст ответ на любой вопрос, без устали мотавшийся в глубинах ее души. Подскажет мысль, чтобы она осталась жива и не сложила руки. Любую нужную мысль.

Этого хватило, чтобы расчистить ей путь для безумного восхождения на разрушенную стену замка. Париса истекала кровью, доспехи ржавели; замок таял. Сон поглощал сам себя, создавая безвыходную бесконечную ловушку. Париса с трудом пыталась подтянуться, крепко сжимая в одной ладони волшебный шар, и Гидеон подал ей руку – как раз в тот же миг, когда наступающую ночь пронзило воплем гнева.

Из пропадающего замка вдруг показалась рука и схватила Парису за ногу. Это Далтон пытался выбраться из ловушки.

Париса лягнула его, хотя сама уже с трудом цеплялась за Гидеона. Тот стиснул зубы и намечтал себе якорь, но вот уже Париса Камали не была объектом его снов, и на ее действия он повлиять не мог. Показалась голова Далтона, который потел от натуги и изрыгал проклятия. Тем временем из распадающегося сна Гидеона вздыбилось благородным скакуном нечто призрачное и столь же кошмарное, подобие распахнутой голодной пасти. Париса еще больше ослабила хватку, теряя решимость, или же это таяла ее телесная форма. Диверсанты Уэссекса пропали, поглощенные, беспомощные в этом мире и в следующем. Остались Париса и Далтон, какие бы узы их ни связывали. Если бы Гидеон вытянул Парису, то следом за ней вытащил бы и Далтона. И тогда все оказалось бы тщетно.

Гидеона посетило оглушительное озарение: Парису ему не спасти. Голова слегка пошла кругом от мысли, что чудовище впитало не всю грусть, даже после смерти Нико. Неиспытанной боли оставался еще океан, и его края поднимались, подпитанные талыми водами от ледников сожаления, отчаяния и стыда. Эта боль была как временная петля, вечное метание между двумя точками в жизни: встречей с Нико и его кончиной. А Гидеону хотелось пусть раз, но стать полезным, и не для кого угодно, а именно для Парисы. Стать для нее тем, кем ему не удалось стать для Нико.

Впрочем, одного желания мало. Мало кого-то просто любить. Можно давать, давать и давать, но любовь не вернется, а если вернется, то умрет молодой. Чего-то просто никак не спасти, и понимание этого – странное и ужасающее признание Гидеоном того, что властен он только над собой и ни над чем больше, – гильотиной отсекало надежды. Крошило и без того разбитое сердце. Пришла пора очередного прощания.

Пальцы Парисы выскальзывали из ладони Гидеона. Далтон же вцепился ей в волосы, потащил назад, а сам полез вверх. Гидеон осознал, что, отпустив Парису, он принесет жертву; остановит апокалипсис, который Либби Роудс пыталась предотвратить. По иронии судьбы, ему выпало завершить то, ради чего невольно погиб Нико.

Осознав это, Гидеон посмотрел в глаза Парисе, и та кивнула: да, давай, отпусти. Она швырнула ему волшебный шар. Ее выброшенная вперед рука на миг застыла…

…и Гидеон вцепился в нее, потянул на себя.

Вместе с Далтоном.

– Что ты делаешь? – ахнула Париса, а Далтон, победно брызжа слюной, уходил все дальше от воронки, от слива, в который утекало сознание Гидеона. Гидеон открыл рот, чтобы ответить, но тут Далтон рванулся, выкинул вперед руку, а потом…

Гидеон пришел в себя на полу незнакомой комнаты.

Моргнул.

Еще раз.

В воздухе над ним висела пелена густого дыма.

Перед глазами блестело золотое кольцо, курящийся ствол пистолета. Смутная фигура склонила голову набок, присматриваясь к Гидеону, а потом медленно приставила дуло к его лбу.

Гидеон изможденно опустил веки. Где-то в глубине разума прозвучал голос, как из полузабытого сна: «Все решительно так».

VIII

Натурализм

Либби

Короткий вскрик отвлек ее от разговора с Тристаном, напомнив о срочном деле.

Значит, Тристан хочет уйти? И что? Она всегда знала, что он не способен на ту верность, на которую способна она, что ему чужды те же моральные принципы. На мгновение она возненавидела его как никого и никогда, с одним поразительным исключением – себя же. Сознавая всю важность и глубину момента, Либби отпустила Тристана, без труда, особенно когда увидела его лицо: маску пустоты, облегчения, с которым он сложил с себя ответственность. Его обязательства перед ней закончились, но, возможно, это и к лучшему, осознала Либби, ведь до сего момента все между ними было пропитано чувством вины. Раз он умывает руки, то и ладно, хорошо, больше не придется изображать перед ним раскаяние.

Она не сожалела об убийстве Эзры, об убийстве Атласа. Не сожалела об убийстве Нико. Чувства, вызванные их смертями, были неизмеримо далеки от угрызений совести.

Она убила еще одну частичку собственного сердца, ту, в которой заключалось все, что значил для нее Нико де Варона: его обезоруживающее несовершенство, каждый проблеск невыносимого и неизбежного восхищения, каждую унцию того, что в прочих вселенных просто не могло быть ничем иным, кроме как любовью, запутанной и невообразимой, рядом с которой тоска по Тристану казалась ничтожной. Выбирая Тристана, Либби была еще другим человеком, способным лишь на мелкие чувства, и теперь, когда Тристан отвернулся, Либби отпустила его без слов. Она пошла на крик, потому как теперь казалась себе человеком, способным на все ради защиты выбранной жизни, жизни, включающей не Тристана Кейна, но поместье. Пусть даже Либби сама его чуть не разрушила.

Она устремилась в сторону читального зала, на звуки борьбы. Ощутила присутствие в архивах угрозы. Мельком машинально подумала на Нико, вдруг он встретит ее фразой: «Прикол, Роудс, как будто такая мелочь, как смерть, помешает мне испортить тебе жизнь!», но поняла, кто это, едва увидев его со спины. Этой встречи она и ждала, и страшилась.

– Каллум, – сдержанно произнесла Либби, входя в комнату и видя на полу Далтона с пеной у рта; рядом, не приходя в сознание, билась в припадке Париса. Гидеон тянулся к ее плечу, упав в проходе между нею и перевернутым столом. На его лице застыло умиротворенное выражение, как будто он просто заснул.

– О, ну заебись, – с отвращением произнес Каллум при виде Либби в дверях. – То, что доктор прописал. Мало ты бардака натворила, Роудс?

Да, подумала она. Я все засрала. Ты был прав на мой счет, Каллум, я не создана для могущества. Слишком слаба, чтобы нести это бремя с достоинством. В этом мире я существую лишь для того, чтобы ломать то хорошее, к чему прикоснусь.

Но вместо этого она шагнула ему навстречу. Потом сделала еще шаг. Третий, четвертый – прибавляя ходу и глядя на Каллума с болезненным удовольствием, когда выражение его лица изменилось, когда он побледнел, запоздало поняв, что ему грозит. От удивления он не смог шевельнуться, и Либби врезала ему по морде. Есть! Будто с первой попытки попала из лука в центр мишени.

Он, почти не сопротивляясь, тяжело грохнулся на пол. Либби не сразу поняла, треснула она его просто кулаком или вложила в удар магию. При этом Каллум выронил какой-то предмет, нечто металлическое, и он скользнул ей под ноги.

Присмотревшись, Либби чуть не завизжала от смеха, чуть не затряслась от беззвучного плача. Пистолет, мать его! Пистолет. Прямо чеховское ружье. Атлас, болван, сидел в этих стенах и читал «Бурю», а все это время тут разыгрывался «Гамлет»! Завтра, послезавтра и послепослезавтра Либби ждет одна только месть. Сказка в устах идиота, которой нет смысла кончаться сейчас, когда она зашла так далеко.

Либби подобрала небольшой пистолет, взвесила его в руке. «Держи себя в руках. Эмпаты могут много чего натворить с сильными эмоциями», – предупреждал ее как-то Нико, однако Либби больше не опасалась манипуляций Каллума. Она больше совсем не опасалась Каллума.

Пистолет был холодный, безжизненный. Каллум тем временем сел, держась за лицо; на кармане его окровавленной рубашки висела пара цветных очков. Либби расквасила ему нос, а то и череп проломила. Лицо у него опухало прямо на глазах, искажая иллюзию, так что приоткрылась часть подлинной внешности. Либби уж ждала, что под фальшивыми скулами проступит паутина, а под покрасневшими веками – скрытые бельмами глаза. Оказалось, она мысленно наделила Каллума собственным цветом волос и глаз, какой-то своей, фирменной непримечательностью, и поняла: они ему превосходно подходят. Как будто где-то в глубине души она знала, что в нем живут ее несовершенства.

Либби снова подумала о том, о чем когда-то уже размышляла в стенах этого самого дома, – о том, что каких-то специализаций существовать не должно. О том, что не должно существовать некоторых людей. Она сама не успела сообразить, как хочет поступить дальше, когда вскинула пистолет. В ушах загрохотала кровь. Париса билась на полу в конвульсиях. Веки Далтона трепетали. Гидеон выглядел так, словно никогда уже не проснется.

Она начала это два года назад, и она это завершит.

– Продолжай, – прокряхтел Каллум, улыбаясь сжатыми губами, и в груди у Либби щелкнуло спусковым крючком сомнение.

– Ты на меня воздействуешь.

– Зачем? Ты и так желаешь мне смерти. В этом тебе моя помощь не нужна. – Каллум смотрел на нее с безумной улыбкой. Либби никогда не считала его красивым, но сейчас видела в его лице какое-то вызывающее сострадание уродство: она словно смотрела на свое отражение и замечала все те изъяны, которые наверняка видели окружающие. – Роудс, честное слово, я тебя сейчас уважаю так же сильно, как и ненавижу. Факт.

– Далось мне твое уважение. – Она никогда его не хотела, никогда в нем не нуждалась. Каллум был физическим воплощением всего, что было не так в этом мире. Апатия, неискренность, исключительность… да в жопу, блядь, он же продукт колониализма и геноцида! Сущая бомба.

Либби ждала, что Каллум станет спорить с ней или прельщать, уговаривать, проворачивать свои скользкие фокусы, но он только запрокинул голову и рассмеялся. Потянулся за солнцезащитными очками. Закрыл глаза.

– Роудс, – сказал он, – ты ведь понимаешь, что я всегда видел твои эмоции? Ты всегда была опасной.

– Сейчас-то не лги, – хмыкнула она, огладив пальцем спусковой крючок. – Ты считал меня бесполезной…

– Разумеется. Ведь опасность и сила не одно и то же. – Приоткрыв один глаз, Каллум взглянул на Либби. Лицо у него распухло до неузнаваемости. – Ты всегда была способна на разрушение. Ты всегда была способна на ужасающие поступки. Уж прости, что не счел одно только это впечатляющим. – Он снова закрыл глаза и сложил поверх авиаторов на груди руки, как граф, мать его, Дракула. – Мое убийство достижений тебе не добавит, да и к тому же ты понимаешь, что оно не несет никакой пользы.

Либби думала иначе. Ей казалось, что отсутствие Каллума Новы принесет ощутимую пользу. Ей самой – точно. Хотя бы больше не придется видеть его невыносимо совершенную рожу всякий раз, как она ощутит себя незначительной. Не придется больше представлять, как он словно бы ухмыляется где-то на краю поля зрения в моменты ее беспомощности. И она сможет спокойно жить, зная, что он строил их отношения на ложной вере, будто бы он ее превосходит, будто бы он сильнее, тогда как на деле ей ничего не стоило стереть его в порошок. Развеять как нематериальную иллюзию. Сдуть, как песчинку с ладони.

Зато сейчас красоты в нем не осталось. Этот дом, эта комната – они больше не боялись. Либби вспомнила про красный огонек в углу, про покушение на все, что она с таким трудом защищала. Про то, чему она позволила указать ей смысл жизни. Про человека, которому она столько раз позволяла унизить себя.

Какой-то маленький подкол, и все. Стоило Либби это понять, и она уже не могла избавиться от мысли, что смерть Каллума ничего не изменит. Смерть Атласа в ее большом плане, наверное, значила и то больше, но все равно ничего не изменила. Нико…

Либби захлестнуло осознанием собственной мелочности. Инфантильного отчаяния, которое поселилось у нее в сердце с тех пор, когда она принесла его домой из палаты сестры, еще полжизни назад. Либби опустила пистолет, и он выскользнул из ее руки, с глухим стуком упав на пол.

Каллума было не узнать. В складках губ и под носом запеклась кровь. Попытайся он ухмыльнуться, и это причинило бы ему боль. Упиваясь пошлым эгоистичным удовольствием при этой мысли, Либби развернулась и покинула комнату.

Листьев на деревьях почти не осталось. Цветы давно увяли, сбросив лепестки. Близился сезон распада, а вместе с ним и неизбежное ощущение, что жизнь продолжится как ни в чем не бывало. Мир не будет разрушен и не изменится. Только не для Либби. Она могла зажигать звезды, разрушать вселенные, оставляя за собой пепельный след, – и все же при этом быть песчинкой во вселенной. Незаметной крупинкой.

Она не знала, куда идет, пока не пришла, – слепо миновав кабину телепорта, двинувшись прочь от устричного бара, через турникет, через улицу, потом через фойе больницы и дальше, за двери без таблички. В очередной раз соврала, на сей раз уборщику, чтобы потом заставить себя, наконец, сказать правду.

Женщина на койке обернулась при появлении Либби. Моргнула. Посмотрела некоторое время на нее пустым взглядом и отвернулась.

– Тебя только за смертью посылать, – сказала та, в кого превратилась Белен Хименес.

Каллум

Когда Либби ушла, Каллум изящно поднес руку к лицу, распухшему вдвое. Краем заплывшего левого глаза он осмотрел лежащие неподалеку тела, красный свет в углу. Ощутил запутанный клубок эмоций, сплошные безнадежность да отчаяние. А если учесть, что и Либби внесла свою лепту, то Каллум чувствовал разочарование: она снова выбрала высокую мораль. Было бы весело попытаться остановить пулю. И все же тут еще оставались неоконченные дела.

Каллум склонился над молодым человеком, тем, который как будто бы мирно спал. Грозным он не выглядел. С виду, конечно; Каллум не мог знать наверняка, но от парня веяло булочками с корицей и щенятами, виляющими хвостиками – а заодно редкой и абстрактной силой. Чем-то бесценным и неизвестным одновременно. Точно, сквозь туман в голове подумал Каллум. Именно это ощущение он испытал однажды, уловив его в самом сердце одной обреченной русалки, но так, словно бы оно родилось в его собственной груди. Интересно. Затем он переключился на Парису, которую явно сильно потрепало. Он сразу же поймал ее флюиды страдания, изысканные и такие медоточивые. Капель тропического заката, золотистый осадок тягучего шардоне.

Далтон… Ну и срач, просто месиво. Каллум сунул очки в карман и опустился рядом с его телом на четвереньки, стал смотреть, как он дергается, сотрясаемый внутренней битвой. Каллум видел напряжение, но прочесть его уже не мог, и еще… определенно, отчаяние. Тогда он положил ладонь на плечо Далтону и стал думать о спокойном, умиротворенном, о скучной академической деятельности, которую ассоциировал с тем, кого всегда считал Далтоном. Чистый восторг от чтения ради удовольствия, без грез о мировом господстве. Горячая ванна. Ароматическая свеча. Чашка душистого чая на травах.

Нет, не повезло. Какие бы эмоции сейчас ни бушевали в Далтоне, Каллум не распознавал их, к тому же они были неполные. С тем же успехом он мог собирать мозаику из отдельных песчинок. Не то чтобы невозможно, но судя по тому, какой восковой бледностью наливалось лицо Парисы, времени почти не оставалось.

Каллум выпрямился со вздохом или, скорее, стоном боли, потому что Либби Роудс врезала ему и правда крепко. Молодец, что уж там. У нее свои заботы, а у него – свои. Сумел бы он присоединиться к этому астральному балагану, наведаться в телепатический мир Парисы? Наверное, но вряд ли оно того стоило. Охранные чары дома, похоже, таяли, красный огонек в углу светил все бледнее, мягко пульсируя и тая, словно сигнал в зеркале заднего вида.

Паренек, сноходец, чуть слышно застонал. Каллум склонился над ним, но, заметив кое-что на полу, выпрямился. Пистолет. Он так и лежал, поблескивая, там, где его выронила Либби. Каллум поднял пушку и вернулся к сноходцу, присмотрелся к нему. Прислушался к дыханию, этакому звуку высокого разрешения, словно к свеженастроенной скрипке. В его минорном аккорде звучал идеальный ответ на вопрос, ответить на который нельзя. В прекрасном затаилась тьма, а каждый вздох сопровождался диссонансом.

Краем глаза Каллум заметил, как Далтон дернулся, пробудился и резко сел. Он дикими глазами посмотрел на Каллума, и тот сразу же ощутил на языке вкус спешки. Дым на горизонте, река крови. Прямо ароматическая палитра предвестников апокалипсиса, мироубийственного гнева.

Каллум вскинул пистолет и быстро нажал на спуск.

Оглушительно и коротко грохнуло.

Сноходец открыл глаза, и Каллум из простой предосторожности снова навел ствол на него. Паренек молча смотрел ему в лицо.

– Каллум, скользкий ты болван, не смей.

Он обернулся на голос Парисы. Та подняла голову, но все еще не могла прийти в себя и оценить обстановку, а это было проблемой. В конце концов, скользкий болван Каллум стоял над телом совершенного незнакомца, положив палец на спусковой крючок, посреди погрома, который устроил в читальном зале Далтон. А сам Далтон лежал рядом с Парисой: лицом кверху, раскрыв глаза, бездыханный.

С зияющей дырой на месте сердца.

– Каллум, – начала было Париса, потом взглянула на пропитанную кровью рубашку Каллума и заметила: – Выглядишь паршиво. Какого хрена ты натворил?

Он взглянул на сноходца, который так и не сказал ни слова. Угрозы он не представляет, понял к тому времени Каллум и отбросил пистолет. Снова посмотрел на Парису.

– Я, – начал он, не зная, как сказать. Ничего впечатляющего на ум не приходило. – Мне жаль, – выдал он наконец неискренне, – но сегодня ты не умрешь.

Париса долго и пристально смотрела на него.

И неожиданно расхохоталась.

Смеялась она долго, истерично, пока не сбилось дыхание. А впрочем, то был уже не смех.

Каллум осторожно опустился рядом с ней на колени. Обнимать он ее не стал, а она его не оттолкнула. Услышав за спиной шаги, Каллум не обернулся, но Париса молча глянула ему за плечо, похоже, в глаза сноходцу. Потом этот паренек, слегка прихрамывая, ушел.

Наконец Париса взглянула на Каллума.

– Он не вернется, – сказала она, обращаясь больше к самой себе, однако Каллум знать не знал, кем был сноходец, и потому не ответил. Париса же окинула взглядом его физиономию, и ее собственное лицо ненадолго исказила легкая гримаса отвращения. – Это Роудс тебя так?

– Видела бы ты, как я травмировал ее, – сухо парировал Каллум.

– Каллум, мы все это видели. – Париса вскочила на ноги, не приняв протянутую руку помощи, а у Каллума завибрировал телефон в кармане. Париса обернулась и надула губы. – Долго мы были в отключке?

– Пару минут.

– По ощущениям прошли часы. – Она будто заставила себя снова взглянуть на Далтона, но потом отвернулась. – Я, честно, не хотела, чтобы до этого дошло.

– Знаю. – Он правда знал.

Париса шумно вздохнула и посмотрела на него с неудовольствием.

– Как бы там ни было, я бы поступила так же.

– Это как, убила бы бойфрендика? – с сомнением уточнил Каллум.

– О, так мы теперь называем вещи своим именами? Нет. Я в том смысле, что спасла бы тебя. – Она принялась отряхиваться и скривилась, коснувшись пропитанных потом волос. – Ужас.

– Ты правда предпочла бы меня Далтону? А как же ненависть ко мне? – спросил Каллум, пока Париса искала что-нибудь, во что можно посмотреться. Наконец она склонилась над выкорчеванной трубой пневматической почты и собрала волосы в пучок на макушке.

– Ну мы рассуждаем гипотетически, а потому все это просто треп. – Париса прочистила горло. – Но лучше бы ты правда дал мне умереть. Я же для того и тащила тебя сюда. – Впрочем, судя по тону, она сама в это не верила. Каллум решил галантно не указывать на это.

– Я тебя умоляю, за мной чистая победа. – Телефон снова завибрировал. Париса опустила взгляд на карман Каллума.

– Господи. – Она взглянула на него и покачала головой. – Выглядишь просто чудовищно.

Она говорила без жалости, скорее, делилась наблюдением. В ее голосе даже не было прежней брезгливости. Она просто констатировала факт.

– Приму за комплимент, – ответил Каллум.

– Какой еще комплимент?

Он выгнул бровь, и Париса закатила глаза.

– Ну и ладно, – сказала она. – Того и гляди понравишься мне.

– Не переживай, – заверил ее Каллум. – Это пройдет.

Телефон завибрировал третий раз, и Париса издала какой-то невнятный раздраженный возглас.

– Ответь уже, а? И убирайся отсюда. Мне надо…

– Вымыть голову, – подсказал Каллум и потянулся к непослушной прядке. Париса шлепнула его по руке.

– Вздремни. Избавься хотя бы от нескольких тел, – ответила она и коротко вздрогнула. Каллум не стал комментировать.

– Думаешь, нам за это что-то будет? – вслух подумал он, имея в виду учиненное безобразие: мертвый исследователь, мертвый Хранитель, телепатическая атака, с которой Париса успешно разобралась (получив либо травму мозга, либо ее функциональный эквивалент), беглый сноходец, который, если так подумать, еще и беглый архивариус.

Варона…

А не сядет ли в ближайшем будущем Либби Роудс за решетку за участие во всем этом? – подумал вдруг Каллум. Мысль показалась ему забавной, но не настолько, как ему бы хотелось.

– Думаешь, кто-то явится за нами в поместье, где каждые десять лет и так кто-нибудь умирает? Вот уж вряд ли, – фыркнула Париса.

Каллум пожал плечами и попытался незаметно достать телефон. Париса, не скрывая раздражения, бесцеремонно запустила руку ему в карман и, достав гаджет, сунула его Каллуму в ладонь.

– Иди, – велела она и сама уже хотела покинуть читальный зал, но Каллум окликнул ее у самого порога.

– О чем она была? – спросил он. – Моя первая мысль, когда ты сообщила о смерти Атласа.

Некоторое время Париса стояла неподвижно. Явно собиралась солгать, чтобы пощадить Каллума.

– Это неважно, – сказала наконец Париса. – Она была неискренней.

И ушла, оставив его.

Наедине с мертвым телом, осознал Каллум, и его передернуло. Он пулей вылетел из архивов. Париса вышла в сад и там смотрела на кружок из цветов в горшках. Скорее всего, она хотела остаться одна ради них обоих, и Каллум решил уважить ее желание, посмотрел на экран телефона. Пропущенный звонок от Рэйны, не голосовое. Два сообщения с неизвестного номера.

Кейн у нас.

Сердце Каллума забилось с удвоенной частотой, накатила тошнота.

P. S. Все, отъебись.

И не придерешься: Каллум повлиял на Вина, ожидая в ответ стукачества, а не любви. Сообщение оказалось полезным, правда, слегка тревожило. Каллум не знал наверняка, как Эдриан поступит с Тристаном. Если Эдриан Кейн и желал родному сыну смерти, то в нем говорили эмоции, а не логика, а потому гневное настроение как нападало, так и проходило. На что бы там ни рассчитывал Вин и о чем бы ни судачили колдуны ковена, Каллуму хватало мозгов догадаться: казнить или миловать, Эдриан решит на месте, смотря что скажет и как поведет себя Тристан.

Как бы там ни было, ситуация не идеальная. Ни капельки. Каллум порылся в списке контактов, на ходу набирая нужный номер, пока бежал к транспортным кабинам в западном крыле дома.

– Зря ты звонишь.

– Элис. – Подростки. В самом деле, зачем вообще взрослому мужику общаться с такой девчонкой? – Шестерки Эдриана схватили Тристана. Просто скажи: они привезли его в паб твоего папочки?

– С какой стати? Чтобы ты мог сам его убить?

– Элис, – не сдержавшись, рявкнул Каллум. – Мы же, блядь, оба знаем, что я бы волосу с его башки упасть не дал.

Элис молчала. Двери телепорта тем временем закрылись. Поврежденные чары, решил Каллум, пусть чинит Париса или еще кто-нибудь.

– Он тут, – наконец сказала Элис и тут же отключилась.

Каллум вырвался из кабины на вокзале Кингс-Кросс. Работая локтями, протолкался через толпу путешественников и влетел в такси.

– Мне надо…

– Приятель, – встревоженно перебил водитель. – Может, в больничку?

А, точно, сломанный нос. Каллум не глядя нашел очки и с трудом нацепил их.

– Все не так уж и страшно. Гони давай, – велел он, добавив: – Если придется, то нарушай все правила. – Стоило зазвучать немного убедительнее, как машина рванула, пролетев ближайший перекресток, на котором чуть не сбила пешехода.

Само спасение, подумал Каллум, труда не составит, главное – успеть вовремя. Потом, правда, будет непросто сохранить лицо, в буквальном и фигуральном смысле – откровенный порыв совершить подвиг при всем желании не выдашь за попытку мести. Вот вам и план вендетты. Каллум, однако, никого не обманывал и никогда обмануть не пытался. Эдриан Кейн с его шестерками были правы, он даже не думал отдавать им Тристана, а все его притворство вскрывалось на раз. Нет, придется посмотреть Тристану в глаза и сказать как можно менее трогательно: «Пусть ты выбрал не меня, но знай, мне кроме тебя никто не нужен».

О, ну прямо блестяще, подумал Каллум, прикинув еще, не стоит ли это записать, а такси тем временем с визгом пронеслось по узкому переулку, заставив человека с портфелем с криками броситься на тротуар. А не фиг правила нарушать! Каллум ничего не чувствовал. Только пылали жаром его щеки, и он приспустил окно, подставляя под вечерний ветер саднящую рану. Ему не терпелось сказать Тристану, что это Либби Роудс саданула ему по физиономии. Боже, охуенная ведь история получится. А еще он пристрелил их бывшего исследователя. Твою ж налево, с чего начать-то? События, элементы будущего рассказа, жизнь, смерть и прочее – все это перемешалось в нем, словно какой-нибудь паленый мартини. Все эти вещи, сантименты и чувства. Хотелось выпить, но не так, как в прошлом году – лишь бы все утопить в алкоголе и обрести подобие тишины. Выпить хотелось так, как он пил когда-то раньше. Глядя в пламя камина, сидя рядом с Тристаном.

Сердце колотилось, словно бы отсчитывая оставшиеся мили, тикая в груди как часы. Он бы не стал убивать Тристана ножом, он бы убил его большой, нежной любовью. Он бы предложил Тристану прогулки в кино, кормил бы виноградом, причесывал. Он бы ему приготовил еды, такой, какую всегда требовала мама, если пребывала в добром расположении духа; такой, какую полагалось вкушать не спеша. Он бы почистил для него апельсин, поделился бы дольками мандарина, окропил бы каплями меда. Он бы смутился, но не умер от унижения. Просто жил бы, замирая в предвкушении стыда.

Да, подумал Каллум, теперь-то, Тристан, мне понятно значение жизни, я вижу смысл. Нам отмеряют ровно столько, сколько нужно, чтобы побыть людьми, ведь мы и есть люди, вот и все. В этом и заключается магия. Мы не боги, хотя ты, может, и бог, ну, еще Рэйна, но я точно нет, Тристан, я очень, очень опечален и глуп! Я искал вдохновения, а вышло так, что я уныл и ленив! Мне охота только держать тебя за руку! Не хочу править миром, не хочу контролировать его, даже влиять на него не хочу. Хочу сидеть с тобой в садике, хочу забыть о своих потребностях и думать лишь о твоих, хочу подносить тебе стакан воды, когда тебе захочется пить. Хочу смеяться над твоими шутками, даже плоскими, и, образно, зарыться головой в песок.

Такси остановилось у паба, и Каллум выскочил наружу, бросив водителю весь бумажник, свою лицензию на право быть беззаботным богачом. Проскользнул через толпу и сразу проник в кухню, оттуда – прямиком в офис, пока наконец не уперся в дверь, за которой и укрывался Эдриан Кейн. Послал сквозь нее сгусток блаженства и вошел, а там, в кресле, где когда-то сидел сам Каллум, устроилась знакомая плечистая фигура с непростительно привлекательным лицом.

Тристан обернулся, не вставая, и у Каллума екнуло в груди. Ему предстояла откровенно гибельная миссия. Ну вот, подумал он, рывком снимая очки с обезображенного носа, смотри на меня. Смотри на меня такого, какой я есть на самом деле. Ты единственный, кто меня таким когда-либо видел.

На лице Тристана не отразилось ужаса, и хорошо. Это было к лучшему. Последнее, что увидел Каллум, был потолок – когда его голова резко запрокинулась. В чем дело, он так и не понял, пока не стало слишком поздно понимать вообще что-либо.

Однако это был Тристан.

Так – идеально, так – честно.

А еще все было кончено.

В финальные секунды жизни Каллум Нова увидел последнюю деталь большой картины и понял, каково это – испытать вдохновение. Была ли ответом судьба, имело ли предназначение вкус, любил ли Тристан Каллума в ответ, смог бы он достичь покоя, даже, нет, особенно вопреки тому, что он незаслужен… такие мелочи больше ничего не значили.

Каллум ощутил вдохновение, а значит, все было подлинным.

Шестерка Эзры

Четвертый

Сеф

Сеф Хасан не всегда делал деньги честно; временами сворачивал с намеченного пути, бывал деспотом в отношениях и наказывал слишком сурово; может, он и произвел революцию не столько в сфере науки, как его отец, сколько в сфере академической одежды, но лжецом не был. Таким, как Нотазай, – точно.

– Поверьте, – полушепотом сказал Нотазай, отводя Сефа подальше от собравшихся в комнате заговорщиков, остатков изначального состава. – Всем будет лучше от выбранного мной направления. Всем, кто разделяет наши ценности, наши цели. Не тем, – добавил он с ноткой высокомерия, – кто пришел сюда в поисках власти, которой не заслужил.

Нотазай загадочно положил руку на плечо Сефу, отведя в сторону от медита из китайской разведки, дочери Уэссекса и американца, директора ЦРУ. Ни один из них Сефу не нравился, а своей неприязни он не скрывал. Он уже выяснил, что Перес причастен к гибели Насера Аслани. Насер выпустился из того же университета, что и Сеф, только на несколько лет позднее. Они не дружили, но знали друг о друге и были близки по духу. Аслани водил знакомство с медитскими учеными, противниками идеологически прогрессивной группы старших отпрысков богатых семей. К числу последних Сеф не принадлежал, потому что не был богат. Идеологически он относил себя к выживальщикам.

Собственно, по этой причине он вдруг осознал, что в нераспознаваемом акценте Нотазая теперь навязчиво проскальзывают оксбриджские гласные.

Сеф вежливо кивнул, как бы заверяя Нотазая: не волнуйтесь, я вам верю (момент того требовал). В эту коалицию Сеф вступил не под ложным предлогом, а фанатично желая доверять всякому, кто обещал разделить благородную цель всей его жизни.

Сефу не нравился Эзра Фаулер, и о его кончине он не скорбел. Не нравился ему и Атлас Блэйкли; что бы ни случилось с бывшим Хранителем Общества, он этого наверняка заслуживал. Что до Нотазая, то если бы ресурсы Форума принесли успех, исход оправдал бы все средства, однако Сефу хватало ума не следовать за Нотазаем вслепую – раз уж их мотивации разнилась.

Остальные пусть кусают собственный хвост, подобно вечному змею; пусть будут Гидрой, обреченной на крах. Избранным Общество сулило и давало силу, однако сила по-прежнему оставалась понятием субъективным.

Сила не сделает могилу мягче. А еще не поможет сдержать слово.

– Разумеется, – сказал Сеф, прекрасно зная, что больше он Нотазая не увидит.

Забавная вещь – знание. Им можно делиться, его можно дать, но украсть уже не получится. Архивы помнили, кому принадлежат. И если этот человек лучше, чем Сеф Хасан, то так тому и быть. Все равно тот, кто хуже, их не получит.

Древние обещания вмиг не исполняются. Случая ждать предстояло еще долго.

Нотазай улыбнулся, улыбнулся и Сеф. Теплое вышло прощание.

Тристан

Целый год рефлексы Тристана подвергались испытаниям так часто, что он теперь нутром чувствовал угрозу. В тот же миг, когда дверь в кабинет распахнулась, зрение само запустило процесс: искривило пространство, включив привычную самозащиту, едва отец снял пистолет с предохранителя. Тристан хотел уже обезвредить странное оружие – колдовская разработка не доставила бы хлопот, – но тут что-то вырубило рефлексы. Проблеск чего-то; блик на металлической дужке солнцезащитных очков, ослепивший Тристана на один лишний миг.

Он знал, что это Каллум. Узнал бы его даже во сне, в любом виде. В комнате мигом закипела энергия жизни, которую сам Каллум мог бы назвать вайбом. Тристан узнал его по вальяжной походке, по лоферам, которые Каллум предпочитал другим видам обуви, одеваясь словно миллиардер на отдыхе. Да он и был таким. Богатый бездельник, ему не приходится работать и куда-то стремиться, а потому и в кабинет вошел по-особенному. Каллум всегда ходил, задрав нос, и сейчас, когда его лицо распухло вдвое, привычке изменять не подумал. Даже когда иллюзии дали сбой и все увидели то, что всегда видел Тристан, что голубизна радужек, окаймленных воспаленными жилками, по оттенку ближе к ледяной, нежели океанской. И что волосы у Каллума скорее пепельные, чем золотистые.

Однако красивым Каллума Тристан считал не из-за внешности. Он вообще не назвал бы его образцом красоты. Хотя Каллум был привлекателен, даже без обманок, улучшающих природные черты (не такие уж и безобразные, если на то пошло). Это Париса обладала красотой и использовала ее как оружие, из-за чего, кстати, Тристан прикладывал немалые усилия, чтобы оставаться с Либби. Идеал красоты, каким он его видел, повергал в неловкость. Каллум же был просто лощен и прилизан, безмятежен и холоден. А еще он испытывал такие муки, которые делали манию Тристана желанной. В Каллуме он видел ту версию себя, которую можно наказать. Которая уже терпела наказания, причем по собственному выбору.

Каллум знал, что такое борьба. Он знал, что такое рвать жилы, и потому, взглянув на него, Тристан мог немного расслабиться, стать чуть добрей к своему отражению в нем. Само собой, начиналось все не так. Сперва это было простое влечение, Тристан словно угодил в поле невообразимой, яростной гравитации поразительно огромного небесного тела, однако Каллум допустил промах: он открылся Тристану, дал узнать себя и увидеть. Тристан всегда сознавал, какое гнусное преступление, какое предательство совершил. Казалось бы, какая глупость, ведь Каллум – отнюдь не добрый человек, и, следовательно, совесть Тристана должна быть чиста. И все же благодаря той частичке души, что еще наверняка сохранилась, Тристан понимал: это самый его страшный поступок. Каллум, может, и заслуживал своей доли, однако Тристана это никак не оправдывало.

И все же вот он, Каллум, снова пришел.

Время для Тристана замедлилось, и он разглядел в лице Каллума то, чего Каллум никак не смог бы разглядеть в его лице. Если уж совсем точно, Тристан был собой и потому видел то, чего не видели остальные, уж тем более козел папаша, вернувший его домой, словно сбежавшего щенка. И ведь Тристан не орал и не брыкался, он даже не больно-то противился. Он хотел предстать перед отцом, чтобы он, сволочь такая, испытал его хотя бы разок, и оба наконец отбросили всякое притворство, перестали изображать семью и приняли тот факт, что один из них теперь мужчина, а другой никогда им не был. Но тут в кабинет вошел Каллум, и Тристан, способный видеть составляющие всего, разглядел детали ситуации, хотя интуитивно мог бы воспринять ее целиком.

Каллум и не думал убивать Тристана. Ему самому недавно вломили, но он примчался, решив, что Тристан в беде. Игра для него перестала быть таковой, как только жизнь Тристана оказалась в реальной опасности. У Каллума шла кровь, капала ему на грудь, на рубашку, а еще с ним недавно была Париса. Тристан уловил аромат ее духов и… запах старых книг; разминулись, выходит. А сюда Каллум прилетел, как на крыльях, решив, будто Тристана уже нет.

В его заплывших глазах вскинутым белым флагом промелькнуло облегчение. Каллум, если честно, выглядел так, будто по нему проехались катком, на груди и под мышками у него темнели пятна пота, однако он, самый тщеславный человек из всех, кого Тристан знал, об этом, похоже, не думал. Каллум таращился на Тристана как на чудо какое-то, которое узрел, едва открыв дверь кабинета.

И вместо того, чтобы обезвреживать отцовский пистолет, Тристан погрузился в осознание того, что всегда видел и чего не замечал. Он сам не мог дать определение тому, что показывал необъяснимый дар, однако сейчас впервые заметил, как Каллум смотрит именно туда, куда разум Тристана перекрыл ему доступ: ожог на костяшке кулака, шрам на груди и еще один на лбу. То были составляющие Тристановой сути. Как и любовь, в которой ему отказали, как и отцовская мимика, которую он с возрастом перенял. Как судьба, которую он принял, будто встроенную в хромосомы. Как сила, развившаяся за годы побега, стремление скрыться как можно дальше, оставить позади место, которое он худо-бедно мог назвать домом, – и все затем, чтобы вернуться на волне неотвратимого прилива.

Чего хотел Тристан, в чем нуждался, что выбрал? Он все это увидел, когда отец спустил курок, и осознал свои ошибки. Ему полагалось увидеть все куда раньше, но оказался единственным слепцом. Он хотел нравственности Либби, потому что ее моральная закостенелость казалась ему даром. Хотел надменности Парисы, считая ее признаком ума и прозорливости; с депрессией Парисы он бы тоже неплохо ужился. Иден и вспоминать не стоило, ведь она была безумной попыткой забраться наверх и выжить, выбором человека, припертого к стенке, – Атлас познал то же самое на собственной шкуре и избавил Тристана от неверного шага. Но в итоге Тристан сделал несколько других и пришел в конце концов к Каллуму Нове.

По вселенской иронии романтикой тут не пахло. И такому вот дару судьбы Тристан не обрадовался. Он не нуждался в апатии Каллума, в его эгоизме, потому что обладал теми же качествами в полной мере, они составляли его гнилое нутро: с таким высокомерием, цинизмом, истоками банальной травмы, взлелеянной на собственном страдании, просто нельзя было обрести счастье. Он это знал. Знал всегда. Просто не видел, вплоть до самого конца, дойти до которого хватило смелости – или, может, глупости – только Каллуму. Если Тристан желал признания, то ладно; Каллум его признал, Тристан признал Каллума, а в некотором смысле это и была любовь. Дурная любовь. Порочная любовь, воспетая бардами, но не отменявшая того, что сделано.

Удар был мощным, однако падал Каллум, выронив очки и запрокинув голову, грациозно. Когда время вновь возобновило свой обычный ход, налетело головокружение, и Тристана второй раз за день замутило. От него будто отвалился кусок жизни, как прошлое или как отдаленное будущее. Он словно выпал в пустоту.

– Ну вот, – сказал отец, кладя пистолет на стол; убил человека и глазом не моргнул. – Вин предупреждал, что он может заявиться. Дело сделано. Поблагодаришь меня позже.

– Поблагодарю? – с отвращением повторил Тристан, сдержав гримасу детской обиды при виде бесстрастного выражения на лице отца. – С чего ты вообще взял, будто я должен тебя благодарить?

– Он ведь пришел сюда. Хотел тебя кончить. Ну вот, со всем разобрались, больше никаких хлыщей твоей крови не жаждет. – Пистолет окружала магическая дымка, следы которой остались и на грязных руках отца. – Говорю же, Кейны не терпят угроз и ни с кем не торгуются. – Эдриан с презрением глянул на ноги Каллума. – Итак, – он откинулся потом на спинку кресла и изучающе посмотрел на Тристана, – поговорим об этом твоем Обществе…

Тристан не ответил.

– Я тебя предупреждал, от этих твоих хлыщей добра не жди. Джеймс Уэссекс, – насмешливо фыркнул в сторону Эдриан. – Хрен ебучий, жаждет твоей крови – и ради чего? Эти хуесосы думают, будто правят миром, Трис, ну так пусть их. Дай им веревку, на которой они так хотят повеситься. Нам и тут, внизу, забот хватает.

Эдриан подался вперед, сложив локти на стол. На пистолет, лежавший между ними, Тристан постарался не смотреть.

– Сын, ты не всекаешь, – сказал Эдриан. – Ты в списке мишеней у этих свиней. Попытаешься выехать из страны – и тебя повяжут на границе. Попытаешься исчезнуть – и тебя тупо отследят. Без вопросов, я могу тебя защитить, – произнес он с победным блеском в глазах, – но не задаром. Я такие услуги даже родному сыну не оказываю.

– Это моя кара, и я ее приму. – Тристан попытался припомнить, насколько сложные у него с отцом отношения, но они оказались до смешного просты, наполнены одной только ненавистью. – Значит, выбор – либо пахать на тебя, либо словить пулю, если попытаюсь выйти отсюда?

– Трис, как по-твоему, сколько в жизни выпадает шансов? – спросил Эдриан с видом очень мудрого человека, который на деле просто отравлял воздух своим высокомерием. – Ты, может, и не веришь в предназначение, сын, но оно вскрыло свои карты и придет за тобой точно так же, как пришло в день твоего рождения. В твоих жилах моя кровь. Ты носишь мою фамилию. Я твою жизнь расписал вот этими самыми, сука, руками. Как будто миру не насрать на то, чего ты заслуживаешь. Для него ты – то же самое, что и для Джеймса Уэссекса. Таракан, вертящийся под ногами в поисках объедков.

Эдриан посмотрел ему прямо в глаза.

– Этот козел лощеный, – произнес он, стрельнув взглядом в сторону Каллума, – был просто очередным дезинсектором.

– Он и не думал меня убивать. Я бы сам о нем позаботился. – Вранье.

– Гонишь. – Лицо Эдриана приобрело самодовольное выражение. – Я твой отец, Трис, и знаю тебя как облупленного. И вот это, – сказал он, грубо махнув рукой в сторону Каллума, – твоя слабость. Ты не можешь устоять перед золотым касанием. Только и ждешь, чтобы подчиниться, чтобы тебя погладили и приручили. Чтобы стать чьей-то зверюшкой. – Пауза. – Завязывай.

Эдриан побарабанил пальцами по столу.

– Скажем, пятьдесят на пятьдесят, – предложил он. – Если то, что о тебе говорят пацаны, правда.

– Что обо мне говорят пацаны, – глухо повторил Тристан. Ему становилось все трудней сосредоточиться. Магия покидала тело Каллума, поднимаясь над ним как марево. Боже, ну и вульгарные же очки, хоть и полностью во вкусе Каллума. Тристану вдруг не к месту захотелось плакать.

– Хватит бегать от моих пацанов. У меня есть идея. Ты же там что-то обрел в этой своей библиотеке, да?

– Ты знаешь, на что я способен, и думаешь, будто предлагать мне половину – это честно? – на этот раз в недоумении проговорил Тристан.

Эдриан рассмеялся.

– Вот не станет меня, Трис, тогда и забирай все, а для блудного сына одна вторая – даже очень честно.

Честно? Где он во всем этом честность увидел? Тристан всегда был циником, но в понятие честности по определению больше не верил. Он больше не верил в то, что мир – это некий маятник, колесо удачи, которое вот-вот повернется. Это, впрочем, не добавляло ему ума. Он ни хрена не знал, и в этом была загвоздка. Судьба не обещала счастливых концов. Истории бывают и плохие, и короткие. Может быть, весы еще не пришли в равновесие, а вселенной нужно больше одной человеческой жизни, чтобы все выровнять, но этого времени не было у Тристана Кейна.

Эдриан предостерегающие взглянул на пистолет – в тот же миг, когда на оружие посмотрел Тристан. Они оба рванулись к стволу одновременно. Эдриан сидел ближе и был быстрее, зато Тристан год провел в архивах Александрийского общества, и теперь время работало на него.

Он схватил пистолет и навел отцу между глаз.

– Ну ладно, – веселый и не впечатленный, рассмеялся Эдриан. – Шестьдесят на сорок.

– За что? Чтобы я рвал жопу, а ты маржу греб? Ну уж нет, спасибо. – Тристан вздохнул и почувствовал, как в груди у него тикают часики. Тик-так, тик-так.

– Маржу? Засиделся ты в своей пафосной клеточке, сын, – ухмыльнулся Эдриан. Тик-так, тик-так.

– Я не работаю на тебя. – Тик.

– Не на меня, так на кого-то другого, сын. Таков уж мир. – Так. Снова эта ложная мудрость. Тик. – У тебя есть яйца, чтобы повторить за мной? Сесть на это место? Были бы – ты бы уже спустил курок.

Так. Лбы у Эдриана и Тристана были очень похожи. Тристан словно смотрелся на себя в будущем. Один взгляд – и вот тебе, сука, путешествие во времени.

Тик.

– Убив тебя, я мужиком не стану. Убийство Каллума тоже не сделало бы меня мужиком. Я тебе, блядь, не оружие, папа. – Так. – Не ствол и не игрушка.

– Ну ладно. Ты высказался. – Эдриан облизал пересохшие губы. Тик. – Чего тебе тогда?

– Мне нужно… – Чтобы ты извинился. Так. Чтобы уважал меня. Тик. Чтобы любил. Так. И чтобы все это было у меня с рождения. Тик-так.

Тик.

Так.

Тик-так.

Тик-так, тик-так.

Тик-так-тик-так-тик-так.

Конец сценария 1. Начало сценария 2.

Каллум и не думал убивать Тристана. Ему самому недавно вломили, но он примчался, решив, что Тристан в беде. Игра для него перестала быть таковой, как только жизнь Тристана оказалась в реальной опасности. У Каллума шла кровь, капала ему на грудь, на рубашку, а еще с ним недавно была Париса. Тристан уловил аромат ее духов и… запах старых книг; разминулись, выходит. А сюда Каллум прилетел, как на крыльях, решив, будто Тристана уже нет.

В его заплывших глазах вскинутым белым флагом промелькнуло облегчение.

Каллум таращился на Тристана как на чудо какое-то, которое узрел, едва открыв дверь кабинета.

В этот момент Тристан разложил пулю, вылетевшую из отцовского пистолета, и ее осколки повисли в воздухе невесомой пылью. Каллум чихнул, выругался и зажал ладонью разбитое лицо. Отец вскочил на ноги и прицелился во второй раз, но Тристан заставил время остановиться, едва-едва успев спасти Каллума от неминуемой гибели, застряв в моменте и пытаясь решить, чего же он все-таки хочет, что ему все-таки нужно.

«Это не пистолет, – услышал он голос Нико. – Это станет пистолетом, только если ты его так назовешь».

Это не пистолет, это самодельная бомба, – подумал Тристан, хватая Каллума за плечо и вместе с ним уворачиваясь от опаляющей ударной волны, прячась за спасительным пониманием, что это еще не конец, и все это – не взаправду.

Пока он не скажет, ничего не закончится.

Сценарий 5.

Когда Тристан вернулся, в поместье царил привычный сумрак; он словно перенесся в прошлое. Он миновал большой зал и уже хотел подняться по лестнице, пройти к себе, чтобы забрать вещи и свалить, – куда именно, он пока еще сам не знал, – но вдруг остановился, услышав какие-то звуки из раскрашенной комнаты.

Войдя туда, застал Либби сидящей на полу у дивана. Она смотрела в огонь и пила из бокала белое вино. Вот она подняла взгляд, и на ее лице мельком отразилось какое-то чувство. Не удивление, но и не разочарование.

– Я не пью красное, – сказала Либби. – Прости, но оно – как Иисус в бутылке.

Тристан тихонько посмеялся и пожал плечами, потом присел рядом и потянулся за ее бокалом. Устроился поудобнее, откинув голову на подушки дивана, и слепо посмотрел в огонь.

– Я здесь только до завтра, – сказала Либби.

– А я за вещами заскочил, – ответил Тристан.

Не глядя друг на друга, они одновременно кивнули. Тишина ощущалась гораздо уютнее, чем прежде, и в этом угадывалась ирония судьбы, учитывая, как и при каких обстоятельствах Либби с Тристаном разошлись. Возможно, они повидали достаточно и поняли, что даже совершенные ими вместе и порознь грехи сейчас бледнели в воспоминаниях.

– Я только хотела сказать…

– Роудс, я…

Они замолчали. Переглянулись.

Она выглядела здоровее, что ли, отъелась и отоспалась, отдохнула. Щеки немного округлились. Еще Либби сменила прическу: челка отросла до скул; стильная, она, впрочем, не меняла черт лица. Либби по-прежнему казалась Тристану чем-то волшебным, как невозможное, творившееся от его прикосновения, пусть даже теперь он понимал, что магия – не всегда добро и не всегда она ко времени.

– Как-нибудь, когда-нибудь, – произнес он в повисшей тишине.

Либби забрала у него бокал и поставила в стороне. До него дошло, что он даже не пригубил вина; только держал в руке да любовался, как играет на свету напиток.

– Как-нибудь, когда-нибудь, – ответила Либби.

Вставать они начали одновременно, но Тристан успел первым и подал руку. Либби благосклонно ее приняла.

– Я тут слышала…

– Не забудь…

Они замолчали.

Тикали часы на каминной полке.

– Ненавижу, – сказал Тристан, а Либби вместе с ним произнесла:

– На хрен.

И они оба столкнулись, ринувшись друг другу навстречу.

На каком-то уровне Тристан знал, что это все из-за потребности, похожей на зуд, который приятно унять, почесавшись. Этот раз не должен был отличаться от прочих, и он не отличался, он ничего не значил, но, видимо, потому и был иным. Тристан вслепую поднялся наверх, а Либби повисла на нем, обхватив поперек талии ногами. Их сердца гремели в унисон, как потаенный гром, которого никто, кроме них, не слышал. Вечно это не продлилось бы, но так было даже слаще – точно мякоть на кромке переспелого плода. Они, словно в теннис, играли чувством потери, пылающим, точно факел: уступка, принятие, отдых – чтоб больше не гореть только ради горения.

Он уступил ей кровать. Судьба утратила срочность и важность, предназначение так и оставалось туманным, но при этом не волновало; пусть такие дела планирует кто-то другой. Тристан тихонько прикрыл за собой дверь, оставив спящую Либби одну.

Как-нибудь, когда-нибудь. Это не было обещанием. Скорее, предложением, мечтой.

Как-нибудь, когда-нибудь, а может, вовсе никогда. Порой неопределенность дарила блаженство, знание ложилось бременем, а предвидение – сраным проклятием.

Как-нибудь, когда-нибудь.

Сценарий 16.

Стоя над телом отца, Тристан нагнулся и всмотрелся в потеки крови, пересекающие карту нахмуренных бровей и пейзаж саркастически наморщенного лба. Придет время, и Тристан обзаведется таким же. Он ощутил укол раздражения, осознав, как неуклюже и простецки выглядит выражение отцовского лица. Он удивился, хотя, по идее, не должен был, ведь оно преследовало его всю жизнь. Тристану следовало знать, что он таким станет, или хотя бы иметь достоинство и не пугаться столь мрачной перспективы.

– Серьезно? – спросил Тристан, вставая и глядя на оружие в руке Каллума. – Это что, логотип Уэссекса?

– Наверное, – глупо ответил ему Каллум.

– Ну и видок у тебя, – добавил Тристан. Каллум уже не выглядел таким хладнокровным, отнюдь. Лицо у него приобрело зеленоватый оттенок, как будто его тошнило, а это уже было что-то новенькое и занимательное. Видимо, прежде Каллум старался не иметь дел со смертью лично, потому и был обескуражен.

– Ага, – произнес он.

Тогда Тристан подошел вплотную и сказал:

– Это не значит, что я передумал тебя убивать.

Каллум судорожно глотнул, дернулся кадык.

– Оставь эти интимные беседы, – произнес он. – Мне сперва надо в душ.

Сценарий 17.

Стоя над телом отца, Тристан всмотрелся в потеки крови у него на лбу.

– Я чувствую, как у тебя колотится сердце, – сказал Каллум.

Тристан выпрямился, старательно пряча нож для конвертов, позаимствованный из отцовского арсенала скрытого оружия. Тот самый, который мог бы пригодиться отцу и до которого тот не успел дотянуться.

– Как ощущения? – спросил Тристан.

Легким прикосновением Каллум отыскал у него пульс на запястье.

– Безумие, – сказал он, облизнув губы.

Тристан скользнул пальцами по шлевке на поясе его слаксов, положил руку ему на бедро.

Клинок они оба ощутили одновременно и приготовились к неизбежной кульминации.

Бедренная артерия.

– Хватит легкого надреза, так ведь? – хрипло выдавил Тристан.

Каллум еще успел, смеясь, поцеловать его, но вот уже сам рухнул на пол.

Сценарий 25.

– Вали из моего офиса, – велел Тристан. – Вертел я на хую твои предложения. Какой там еще, в жопу, потенциал? И бате моему передай к херам валить, когда увидишь. Хотя вряд ли он тебя примет, но держись от стола подальше. Там он хранит ножи.

Вид у Атласа Блэйкли был разочарованный, но не удивленный.

– Рассчитываю, что ты передумаешь.

– Лесом иди со своими расчетами, – ответил Тристан.

На столе завибрировал телефон. Пришло сообщение от Иден. Еще неделя, и Джеймс Уэссекс второй раз повысит Тристана. Свадьбу они сыграют милую, со вкусом и пышную. А потом в конце концов рыдающая Иден прочтет над мужниным гробом речь, в которой скажет, что, прыгнув с балкона, Тристан совершил отчаянный шаг любимого мужа и сына. Рупеш, лучший друг, станет вторым мужем Иден, когда минует внушительный срок скорби длиною лет так в пять, плюс-минус несколько лунных циклов. Отец бросит некролог в растопку. Атлас Блэйкли найдет кого-нибудь другого. Всегда найдется кто-то еще. Либби Роудс зарежет Каллума Нову: нанесет двадцать три удара ножом, не давая подняться с пола.

Конец симуляции. Начать заново.

Сценарий 71.

– Что еще сломаете, мисс Роудс, и кого ради этого предадите?

Он увидел на ее лице новое выражение. Должно быть, оно и прежде было там, просто скрывалось, а может, она утаивала его от Тристана, который так долго не замечал правды. Ее боль – не доброта, которой он хотел, а скорбь, проблеск которой он буднично принимал за проявление добродетели, всегда была такой притягательной, ведь она контрастировала с гневом, с тем, что всегда оттенялось яростью. И озарялось в присутствии пламени.

– Не знаю, – глухо ответила она, – да мне и…

– Роудс. – Тристан вышел из-за двери, за которой таился до этого. Эзру он не спас, но больше в такой момент стоять в стороне не хотел. – Роудс, это не поможет. Так ты не спасешься. Путь, по которому ты идешь, завершится, только когда ты сама его завершишь. Роудс. – Храбро он поступил единственный раз, когда коснулся ее, унял ее боль неловким, вымученным объятием. – Роудс, остановись прямо сейчас. Пусть все закончится с тобой.

Сценарий 76.

Понятное дело, она его убила. Спички – не игрушка. Не стоит пугать физика, который перенесся к тебе сквозь время на ударной волне от ебучего взрыва атомной бомбы.

Сценарий 87.

В семнадцать лет Тристан Кейн поперхнулся горячим супом и умер.

Сценарий 141.

– Космолет готов, капитан Блэйкли! – крикнул Тристан из кабины.

– Вас понял, лейтенант Кейн, – бодро ответил Атлас.

Сценарий 196.

– Как-нибудь, когда-нибудь, – тихо сказала Либби в повисшей тишине.

Забрала у него бокал и поставила в стороне. До него дошло, что он даже не пригубил вина; только держал в руке да любовался, как играет на свету напиток.

– Тогда пусть будет сегодня, – ответил Тристан.

Сценарий 201.

В движении спускового крючка есть кратчайший промежуток, мгновение тишины. Тристану он показался ревом, эхом последствий, пронесшимся под сводами времени и пространства, а изматывающая тишина – чуть ли не молитвой. Отче, прости меня; ниспошли мне смирения жить с тем, что я натворил.

Беззвучие, которое воспоследовало, завопило многозначно и осуждающе. Кто-то осторожно и расчетливо положил ему руку на плечо. Он не пошевелился, и тогда из его онемевших пальцев забрали пистолет. Краем глаза он заметил блеск солнцезащитных очков.

– Ну и кто же я теперь? – спросил Тристан в пустоту комнаты, кабинета, в стенах которого совсем недавно билось сердце его отца. Он имел в виду вот что: как мне жить дальше без повода двигаться вперед, когда не от чего бежать, когда не стало судьбы, когда мне больше не за чем гоняться?

– Кем бы ты ни был, я не отвернусь, – сказал ему на ухо Каллум.

А где-то там тикали часы.

Сценарий 203.

Чтобы ты извинился. Тик. Чтобы уважал меня. Так. Чтобы любил. Тик. И чтобы все это было у меня с рождения. Так.

Тик.

Так.

Тик-так.

Тик-так, тик-так.

Тик-так-тик-так-тик-так…

– Хватит ворон считать, сын, – сказал Эдриан Кейн и бросился на него. В его руке сверкнуло острое лезвие ножа для конвертов.

Сценарии 211–243.

Все это потеряло значение, потому что Каллум умер.

Сценарии 244–269.

Все это потеряло значение, потому что Каллум выжил.

Сценарий 312.

– Объявляю вас мужем и женой, – счастливо произнес Нико, подбрасывая в воздух пригоршню рисовых зерен, когда Тристан приподнял вуаль Парисы и улыбнулся бесконечно счастливо.

– Хорошо, что это ты, – сказал он, а она посмотрела на него одновременно беззаботно и откровенно, неотразимо насмешливо.

– А кто же еще это мог быть? – спросила она в ответ и пожала плечами, вскинула голову, собираясь его поцеловать.

Сценарий 413.

«Это не пистолет, а нож», – подумал Тристан, чувственно вонзая лезвие Каллуму в грудь.

Сценарий 444.

– И вот это твой грандиозный замысел? – задыхаясь и борясь с тошнотой, проговорил Тристан. Он встал посреди улицы и наклонился, упершись ладонями в колени. – Ограбить моего папашу средь бела дня… и ради чего? Деньги почти наверняка прокляты. А самое главное – что мы с ними будем делать?

– Займемся на них сексом, – точно так же задыхаясь, ответил Каллум. За стеклами авиаторов прятались голубые глаза, ложного оттенка которых Тристан так и не видел. Каллум усмехнулся, а Тристан вытаращился на него пустым взглядом, совершенно не испытывая ненависти, которую полагалось бы чувствовать. Она хранилась в его сердце: где-то там, глубоко едва теплились ее запасы, огромные баки, но они хранились слишком далеко. Остывшая, она уже никуда не годилась.

– О. – Тристан немного подумал над этим, а потом ткнул Каллума в руку: бежим дальше. – Да, – прокашлял он, уводя Каллума за угол. – Да, точно, лады тогда.

Сценарий 457.

– Но как же чертовы книги…

– Убей меня, – горячо попросил Атлас. – А книги забирай. Все, блядь, до единой. Я даже находиться тут не хочу, мне ничего этого не надо, просто поверь мне, доверься мне. – «Я проделал весь этот путь, чтобы только сказать тебе, донести весть». – Это мне надо умереть.

Эзра посмотрел на него пустым взглядом. Или Атласу так показалось, но тут он понял, что на лице Эзры нет ни смущения, ни злости, ни грусти. Он совсем не походил на того, кто когда-то вошел в его кабинет и умер, чтобы всегда оставаться молодым, беззаботным и праведным.

Он походил на того, кем еще несколько секунд назад был Атлас Блэйкли. На того, кто открыл дверь.

– Я уже пробовал, Атлас, – спустя некоторое время сказал Эзра. – Это не работает. Это не помогает.

Он немного помолчал, а потом спросил:

– Ты знаешь, каково это – по-настоящему голодать?

Сценарий 499.

– Атлас, – сказал Тристан, заглядывая к нему в кабинет. – Там Шэрон из офиса интересуется, нет ли проблем с новыми поварами.

– Хм? Нет, все в порядке. – Атлас массировал висок. Он нацепил очки, которые старательно прятал от окружающих, словно бы для его образа, его личного мифа принципиально было поддерживать впечатление, будто его глаза в полном порядке. – Видел вот это?

– Заметки Вароны? Так, всего лишь тысячу раз. – Тристан вошел и взял у Атласа схему. – Как по мне, все верно, только я ему этого не говорил.

– Нам все равно понадобится мистер Эллери. И мисс Мори, – с привычной усталостью проворчал Атлас. – Ты уже говорил с мисс Роудс?

Тристан покачал головой.

– Она не вернулась к кругу камней в Калланише. Либо она сейчас на пути сюда, либо… – У него перехватило горло, и он так и не сумел выдавить «…не вернется к нам вовсе». Атлас посмотрел на него поверх очков с подобием сочувствия во взгляде.

– А мистер Дрейк? – спросил он. – Вы с ним поладили?

Дому не нужен был архивариус. Особенно тот, которого Тристан однажды видел во сне, хотя и не знал, откуда такая уверенность. С другой стороны, хорошо было, что в доме есть еще кто-то живой, а присутствие Гидеона гарантировало частые визиты Нико. Не то чтобы Тристан ждал их с нетерпением. Прошлый год, когда Нико норовил полоснуть его ножиком по горлу или окончательно остановить сердце, был…

Был и прошел, а Тристан потупился и смущенно покашлял.

– Вполне.

Атлас скривил губы в ироничной и беспощадно насмешливой улыбке.

– Понимаю, – сказал он, учтиво возвращаясь к упомянутой ранее схеме.

Сценарий 556.

– А ведь мы почти не общались, – произнес Тристан, отступая от двери Нико к порогу Рэйны. – Странное ощущение, типа у нас есть нечто общее, а мы не знали об этом. – Чудно же подействовало шампанское с гала-приема: у Тристана возникло необычное, параноидное ощущение, будто этот разговор не терпит отлагательств.

Рэйна с ним не согласилась. Ей, видимо, было не до слияния потоков мультивселенной и вероятности существования разнообразных своих версий.

– Сильно сомневаюсь, – сказала она. – Я своего отца не знала.

– Счастливая. А твоя мама…

– Мертва.

– Моя тоже.

– Братья, сестры?..

– Есть сводные сестры. А у тебя?

– Та же фигня. – Неловкое молчание. – Я думаю, а вдруг я – бог, – очень осторожно заметила Рэйна, словно бы проверяя воду в бассейне: не окажется ли вместо нее кровь.

– Ты поэтому так злишься на Варону? – спросил Тристан. – Из-за того, что ты – богиня, а он слишком гиперактивен и не может поклоняться тебе должным образом?

Рэйна открыла было рот и тут же закрыла.

– Типа того, – немного подумав и придя к поразившему ее выводу, пробормотала она.

– Прости его, – посоветовал Тристан. – Ибо не ведает он, что творит.

Позади открылась дверь в комнату Нико, и половицы в коридоре вздрогнули от энергии маленького ребенка на пике углеводной эйфории.

– Ладно, я готов…

– Вот видишь. – Тристан указал в его сторону. Недоуменный взгляд Нико веселым теннисным мячиком заметался между ним и Рэйной.

Рэйна в ответ посмотрела на Тристана презрительно и вместе с тем задумчиво.

– Попробуй терапию, – предложила она Тристану, решив, видимо, отплатить за мудрый совет. – Это всем нам сэкономит уйму времени.

– О, ну с этим проблем нет, времени-то у нас вагон, – сказал Тристан, а Нико отсалютовал Рэйне, давая увести себя в сторону лестницы.

Сценарий 615.

– Алексис. – Атлас взял ее под локоть, а она, поглощенная совсем другими делами, совсем другими мыслями, испытала испуг и капельку раздражения. – Нам надо кое-кого убить.

– Что? – нахмурилась она.

– То есть меня, – уточнил Атлас. – Надо убить меня. Кому-то из вас надо меня убить, иначе вы сами умрете, один за другим. Алексис, прошу, пусть это буду я. – Он вложил ей в руку пистолет.

– Почему ты просишь меня? – Алексис уставилась на Атласа.

Ну как же? Из-за всего, что нам с тобой иначе придется вместе пройти, из-за тайн, которые я должен буду раскрыть тебе, но так и не раскрою. Из-за тех, которые все же раскрыл, чтобы тебе дальше жить в блаженном неведении.

– Пожалуйста, – снова попросил Атлас.

Она взглянула на пистолет. Ему в лицо.

«Не просри».

Она смотрела на него долго и с жалостью.

– Ну и ладно, – истерично произнес Атлас, выхватывая у нее пистолет. – Ладно, тогда я сам.

Сценарий 616.

– Я хочу развода, – задыхаясь, произнес в поцелуе Тристан.

– Ну еще бы, – ответила Иден, кокетливо шлепая его по заднице.

Сценарий 733.

– Вот черт, – пробормотал Каллум. Со своего места Тристан видел, как он заглядывает себе в трусы.

– Опять без члена проснулся? – крикнул он. Хотя Тристану про такое шутить не стоило, как и никому из причастных – смеяться.

– К счастью для тебя, нет, – не оборачиваясь, лукаво ответил Каллум. – Я так, просто… – Пауза. – Ничего.

Тристан сел на кровати и посмотрел в сторону ванной – на часть отраженного в зеркале лица Каллума. Нахмуренные брови над бледно-синими глазами. Поджатые губы, с возрастом утратившие ехидный изгиб. Волосы, которые изрядно посветлели: золото в них сменилось серебром. Скоро, осознал Тристан, эта проблема проявится и на других частях тела.

Ах, смертность. Печально знать, что и нижние области также стареют.

– Знаешь, – как бы невзначай произнес Тристан, – мне нравится смотреть, как ты стареешь.

Каллум напряженно застыл. Того и гляди убежит. Или он просто мужался?

– Правда?

– Да. Лично я вот, по-моему, старюсь благородно. – Тристан откинулся на подушки, испытав неожиданный прилив теплоты, мучительного чувства, что это его удовлетворение нелепо и ужасно незаслуженно. На тумбочке рядом лежали солнцезащитные очки Каллума и его ключи. – Мне бы даже хотелось постоянства.

– В чем именно?

– В старении с тобой, – сказал Тристан и закрыл глаза, чтобы не видеть улыбку Каллума, вернее (сказал он себе) его ухмылки, которая ни к чему не обязывала. Можно было уйти. При желании. Если оно возникнет.

Только, как оказалось, не сегодня.

Сценарии 734–890.

Атлас Блэйкли очнулся. В голове пульсировало, перед глазами расплывалось знакомое лицо, руки некроманта. Он услышал собственный голос, голос матери, голос, с которым он родился, тот, который безустанно звучал у него в голове: «Ты не перестанешь выбирать смерть, Атлас Блэйкли, но за это смерть не наградит тебя».

– Если вы меня не убьете, – прохрипел он, – мир погибнет.

Перед глазами возникло лицо Эзры. Он криво усмехнулся.

– Мир погибает каждый день, Атлас Блэйкли, – со знанием дела произнес Эзра Фаулер. – Но своей судьбы ты не избежишь.

Сценарий 891.

Тристан стоял у надгробия на фамильном кладбище Нова и никак не мог понять, с фига ли тратить херову тучу денег на то, чтобы гнить в деревянном ящике под землей, – это разумно. Уж лучше принести планете хоть какую-то пользу. Удобрить почву, подкормить деревья. Да что угодно, только не это.

– Розы, серьезно? – вздохнула Париса, хотя, казалось бы, розы – это по всем стандартам очевидный выбор. Тристан обернулся на Рэйну, но та лишь пожала плечами: я ее не контролирую и никогда не контролировала.

Тристан поставил цветы в простенькую вазу и выпрямился. В кармане завибрировал сотовый. Три коротких сигнала. Снова Либби. В последнее время она напоминала о себе чаще и чаще, с произвольными интервалами. Сперва присылала мемасики, потом время от времени стала интересоваться, как дела, и наконец неизбежно последовали полуночные размышления и вопросы, каково Тристану было прикоснуться к вечности, видел ли он Бога и, если да, то какой Он?

Судя по времени суток, она прислала фото своего обеда. Впрочем, не факт. Ожидать можно было и чего-то чудесно непредсказуемого.

Тристан улыбнулся себе под нос, чувствуя, как перед ним разворачивается дорожка жизни, как открывается дикое и неизведанное будущее, блаженная свобода.

– Твою мать, Кейн, не можем же мы тут весь день торчать, – проворчала Париса. – Ты нам поможешь или как?

– А вы две от филантропии еще не устали? – спросил Тристан, поправляя цветы.

– Ты наш девиз знаешь, – ответила Рэйна тоном, который, как со временем начал понимать Тристан, заменял ей юмор. – Лучшее время сажать деревья – вчера. Второе лучшее время – сегодня.

Тристан сдержал усмешку.

– Вы совсем не так говорите. – Наверняка он не знал, но чувствовал, что его догадка неверна. Настоящий их девиз больше соответствовал сообщению, которое несколько недель назад прислала Париса с нового номера:

Как насчет могущества?

И как много могущества я могу получить?

Зависит от того, насколько ты сочтешь эротичными мольбы белого человека.

– А, почти получилось, – сказала Париса, снимая очки и подставляя лицо теплым лучам послеполуденного солнца.

Сценарий 1A-426.02.

Тик.

Так.

Тик-так.

Тик-так-тик-так…

– Тебе нечего мне дать. – До Тристана долго доходило, но вот он осознал все и сразу. Словно вылакал бак яда, позволив отраве разлиться по сосудам мозга. Он опустил пистолет, и Эдриан выдохнул, презрительно облизнув губы.

– Так, значит, он шишка. Из благородных, – с отвращением произнес он. – Большему ты не научился у своих голубокровок? У своего пафосного дружочка, который сейчас валяется на полу? Наслаждайся, Трис, – усмехнулся Эдриан. – Святоша несчастный. Только что ты будешь жрать и на кого обопрешься?

Тристан сжал кулак. В груди перестало тикать, теперь в ней просто билось сердце, которому дела не было до того, что к отцу вернулась уверенность. Больше ничего полезного он сказать бы не смог.

– Ты всегда был слюнтяем, рохлей, Тристан. Думаешь, я не видел этого с самого начала? Ты бесхребетный.

Тристан склонился над Каллумом и нежно огладил его лоб. Поправил волосы, восстановил иллюзию, вернул исправленную форму носу, который от природного отличался менее аристократичным видом, и замаскировал пятна на рубашке, убрав заодно складки. Двумя пальцами поднял очки и посмотрел на себя в отражении.

– Нравится вкус милосердия, Трис? Он быстро стухнет, когда придет время платить за слабость. Попомни мое слово…

Отец продолжал разглагольствовать, тогда как мир перед глазами Тристана заиграл калейдоскопом возможностей, с каждым непокорным и осторожным ударом сердца разносилось семя инфляции, множились сценарии.

Мелькали иные версии будущего, того, как разворачивались события в этом кабинете. Но скудной фантазии просто не под силу выдумать ту, в которой все жили долго и счастливо. Он не мог ее создать, увидеть.

Впрочем, от этого она не становилась несбыточной, а потому Тристан прицелился и выстрелил.

Конец.

Рэйна

В темноте вокруг Рэйны зажглись огни. Кто-то издал возглас испуганного удивления, но тут же вернул себе самообладание.

– Рэйна, я права? – прозвучал подчеркнуто спокойный голос. – Мне не сказали, что ты здесь.

Рэйна встала с безупречно белого дивана и посмотрела на Айю Сато, стоявшую в дверях с сумочкой в руке. Одежда на ней с виду была дорогая. А как же иначе? Пентхаус у нее тоже недешевый. Недвижимость в Токио – это вам не баран чихнул. Магическая система охраны была под стать, но Айя питала слабость к растениям, и зелени в шикарной квартире хватало.

В общем, звонить и предупреждать о визите для Рэйны было небезопасно, даже если этого требовали правила вежливости. Когда на тебя охотится так много людей, то и приличия нарушить не грех.

Айя настороженно присмотрелась к Рэйне, пытаясь понять, чего она хочет. Запугивать ее Рэйна даже не пыталась. Просто несколько дней, с самого мероприятия в Мэриленде, ни с кем не разговаривала и не знала, с чего начать.

– Это… светский визит? – спросила Айя. Вполне уместно.

Рэйна покачала головой – нет – и прочистила горло.

– Мне надо просто поговорить с тобой.

– О, ясно. Да, я слышала, что у тебя проблемы. – Айя жестом пригласила ее снова сесть. – Могу предложить тебе чаю? Вина?

Рэйна снова покачала головой.

– Я ненадолго. – Она присела, а Айя осторожно прошла в комнату, разулась и с нарочитой почтительностью поставила туфли у двери. Потом собрала длинные волосы в пучок и прошлась по комнате, методично включая только определенные трековые светильники, призванные, видимо, подчеркнуть красоту мебели в скандинавском стиле и городской вид за окном. Плеснула себе вина из открытой заранее бутылки и с видом сдерживаемого во имя гостеприимства ужаса присела на диван рядом с Рэйной.

– Я родилась тут, в Токио, – заметила Рэйна. – Вернее, в пригороде. В тот день случился пожар. Погибли люди. Бабушка всегда считала, что я неспроста… – Она осеклась. – Такая.

– Люди часто ищут смысла там, где его нет, – благодушно произнесла Айя. Возможно, так она проявила сочувствие, но Рэйна уже и не знала, что думать. – Две точки в пространстве не обязательно связаны.

– Иными словами, судьба – это ложь, которую мы рассказываем себе? – взбалмошно спросила Рэйна.

Айя пожала плечами. Вид у нее был измотанный, и даже продуманное освещение не помогало этого скрыть.

– Мы много чего себе говорим. Только ты вряд ли пришла сюда рассказать свою историю.

Нет. Рэйна, если честно, сама не знала, зачем пришла. Она просто захотела домой, а когда поняла, что домом ей стало английское поместье, то так сильно воспротивилась этой мысли, что оказалась тут, в месте, откуда когда-то так старалась сбежать.

– Я хочу, – медленно заговорила Рэйна, – быть хорошей. Не из любви к миру, а из ненависти. И не потому, что я могу, – добавила она, – а потому, что этого не хотят другие.

Айя иронично вздохнула.

– Общество не обещает тебе лучшего мира, Рэйна. Оно не может этого обещать.

– Почему? Мне сулили исполнение любой мечты, силу, но я никогда не чувствовала себя настолько немощной. – Ей словно наступили на грудь. До сих пор она не сознавала, что сила – это беда, пока не оказалась в одной комнате с этой одинокой женщиной. У Айи было все, но при этом в ее музее жизни Рэйна не возжелала для себя ни единого экспоната.

Айя молча пригубила вино. Казалось, она считает Рэйну ребенком, заблудшей овечкой. И разумеется, такую маленькую, ее не выгонишь. Так дела не делаются; Рэйна должна обо всем узнать, а до тех пор Айя будет просто держать это в голове.

– Итак, – терпеливо, словно учительница, произнесла она. – Ты разочарована в мире. С какой стати Обществу быть лучше? Оно ведь часть этого самого мира.

– Но я должна быть в силах исправить все. Изменить.

– Почему?

– Должна, и все тут, – потерялась Рэйна. – Ведь если я не могу исправить мир, то как его тогда вообще исправить?

– С такими вопросами – к Форуму, – пожала плечами Айя. – Если собираешься остаток жизни обивать пороги и стучаться в двери, которые тебе не откроют, то лучше последуй их тактике. Посмотри, что выйдет. Сумеет ли толпа тебя полюбить, Рэйна Мори, или скорее растопчет и съест? – Еще один задумчивый глоток. – Общество – не демократия. Оно вообще выбрало тебя за эгоизм. – Она посмотрела на Рэйну с наигранной скромностью. – Обещало тебе славу, а не спасение. Тебе не говорили, что ты спасешь других. Лишь себя.

– Для тебя это – сила?

Вежливая улыбка Айи была подобна лезвию меча.

– Не нравится ощущение бессилия? Ну так измени для себя определение силы. Не надо решать нерешаемые проблемы. Не посвящай себя чему-то неуправляемому. Ты не заставишь этот мир уважать тебя, петь дифирамбы. Он никогда перед тобой не склонится. Этот мир тебе не принадлежит, Рэйна Мори, но ты принадлежишь ему, и, возможно, когда он будет готов к революции, то попросит тебя возглавить ее. А до тех пор пей дорогой алкоголь, носи дизайнерские туфли и заткни какому-нибудь мужчине рот, с кайфом усевшись ему на лицо.

Сказав это, Айя встала, изобразив нечто вроде легкого прощального поклона.

– Прошу простить, – сказала она. – Мне нужно принять ванну. Общество не обещало, что заставит кого-то прислушиваться ко мне, но у меня хотя бы есть хорошая охрана, которая по первому же приказу выпроводит тебя.

Рэйна встала, задержавшись еще ненадолго.

– Но ты когда-то обещала, что оно того стоит.

– Да, и оно того стоит. Стоит того, чтобы не помереть в нищете, чтобы оказаться среди мужчин и быть угрозой для них, а не наоборот. Того, чтобы не пропасть в безвестности. Носить шелковое нижнее белье. Быть человеком от этого не легче, бремя никуда не денется, Рэйна, но жить всегда проще, если есть выбор. И у тебя есть такая роскошь.

Айя пошла прочь по длинному коридору в современном стиле, но Рэйна окликнула ее.

– В чем твоя специализация? – спросила она, и когда Айя обернулась, добавила: – Обещаю, больше я тебя не потревожу. Просто мне нужно… понять.

Айя со вздохом сняла серьги и бросила их на пол; следом – ожерелье, а после – кольцо. Айя роняла украшения, словно роза – увядшие лепестки.

– Пожар, о котором ты говорила, – сказала Айя. – Тот, что случился в день твоего рождения. Я могла поднять волну, которая погасила бы его… или смела бы всю страну. – Она расстегнула молнию на платье, изящно сбросив его, потом обернулась и пожала плечами, как бы прогоняя Рэйну. – Я не боюсь наводнения. Вопрос лишь в том, Рэйна, ради чего ты готова утонуть?

Айя сняла нижнее белье. В прохладном чистом воздухе ее кожа покрылась мурашками. Потом она скрылась из виду. Послышался шум водяных струй. Рэйна задержалась еще на одно долгое мгновение.

Наконец она вышла за дверь, оставив позади тихо хнычущие орхидеи.

Она долго шла в тишине. Понимала, что здесь ей не место, но куда еще было податься? Подумала о Форуме, о предложении Нотазая и о том, что могла бы сделать Айя Сато, вернее, что уже сделала. Но разве это выбор? Посвятить себя жизни, которая ничем не отличалась от жизни Айи: сражаясь с бессмертными идеологиями, ценой, которую не готова была заплатить? Рэйна всего полгода занималась божьим промыслом и уже устала. Не было сил продолжать, и ее мутило от ненависти.

Спасать обитателей этого мира – и ради чего? Чтобы они и дальше жили в блаженном неведении, ничем себя не ограничивали и уничтожали все просто потому, что могут?

Рэйна вдруг заметила, что идет по тропинке через кладбище Аояма, а шум суетного города постепенно вытесняется шепотом облетевшей сакуры. На самом пороге зимы вишневые деревья стояли в золотом и красном, – так и не скажешь, но в конце концов они снова покроются пышным цветом. Наверное, они просто сознавали, сколь мрачная доверена им служба, и потому не дергали Рэйну, прося ее внимания, не предпринимали даже крохотных попыток вторгнуться в ее неспокойные мысли. Лишь декламировали молитвы да шелестели на редком, тихом ветерке.

Спускались сумерки. Рэйна остановилась полюбоваться гаснущим светом солнца, встретить звезды, которых не увидела бы. Здесь всегда было относительно безлюдно. Вскоре оживут, загудят неподалеку район Сибуя и квартал Роппонги, но тут, среди почивших, царило траурное спокойствие.

Где сейчас Атлас Блэйкли? Где он, почему не предложит Рэйне новый мир, который ей обещали? Не напомнит о том, что она несравненна, ценна? Здесь, в Токио, у Рэйны лишь отчим, тот, кто оценивал ее, но не ценил. Кто применял любую магию, дарованную миром, для разрушения, – соревнуясь с Джеймсом Уэссексом, спеша обогнать его в создании машин для убийств.

Где Атлас? Почему не вложит Рэйне в руки какую-нибудь невероятную рукопись, не покажет, что она, Рэйна способна любить? Не расскажет о тайнах, хранить которые достойна она одна? Без него Рэйна – официантка в кофейне. И не в прошлой жизни, не в другой вселенной. С книгами или без них, она больше никто. Это Атлас ее выбрал, а без него она не видит, куда дальше следовать.

«Мама, – мягко и легко, как падающий лепесток или снежинка, вмешалась сакура. – Мама-мама, кто-то смотри-и-и-т».

В тот же миг Рэйна ощутила покалывание как от иголок, каким-то атавистическим чутьем опасности уловив, что кто-то наблюдает за ней. Тогда она встала, обернулась и краем глаза заметила движение неподалеку.

Кажется, это был мужчина: черный костюм, черные волосы, собранные в изящный хвост; широкие плечи, но при этом женственные черты. Затравленный взгляд в глазах в обрамлении длинных ресниц. Безупречно пошитый костюм выдавал в убийце жителя Токио, однако и Рэйна, и сакура опознали чужака.

Какое-то время сердце Рэйны колотилось, набирая темп. Не от страха, хотя и без него тоже не обошлось. Точнее, Рэйна испугалась не того, что умрет или попадется. Это, скорее, был материнский страх, понимание того, что бояться будешь до конца, никуда не денешься, ведь любить значит заботиться, видеть то, чего однажды лишишься, и верить, будто потеря не опустошит тебя. Ведь, к добру или к худу – а чаще именно к худу, – эта любовь в равной степени и бремя, и благословение. Якорь, привязывающий тебя ко всему прекрасному и жесткому в жизни.

Над головой у Рэйны зашелестели ветви сакуры, встревоженные присутствием незнакомца. Рэйна подняла взгляд и впервые без сожаления и недовольства подумала: «Я тебя защищу, я тебя не покину».

В благодарность дерево расцвело как весной, свершило тихую революцию. Разом, синхронно и в унисон раскрылись все почки.

Если есть на свете чудо, думала Рэйна, если оно живет в каком-то явлении…

…то это дерево в цвету.

По всему кладбищу раздавались возгласы: восхищенные, благоговейные, недоуменные. Весна, призванная Рэйной, напоминала сон. Жизнь пришла посреди смерти. И в этот момент Рэйна поистине стала богиней. Она коснулась ближайшей веточки, ощутила, как та млеет. На этот раз голос сакуры зазвучал знакомой песней: «Мама». Словно бы ничего не изменилось, кроме самой Рэйны.

К своей чести человек, пришедший за Рэйной, не двигался. Они встретились взглядами, и незнакомец слегка поклонился, словно бы признавая, что они на священной земле. Рэйне даже показалась, будто в этом его жесте читается смирение. Нечто непреложное, что оба они разделяли: в конце мы возвращаемся в землю.

Незнакомец коротко кивнул в знак уважения – или так он хотел предостеречь Рэйну. За ней еще придут – так она поняла этот жест. За ней еще придут, просто не здесь и не сегодня. И ладно. Она все поняла. Она поклонилась в ответ, и незнакомец отправился восвояси, скрывшись в собирающейся редкой толпе занятых горожан, что отрывались от телефонов, от личных тревог и напряженных жизней – лишь бы узреть сотворенную Рэйной весну.

* * *

Когда Рэйна прибыла в поместье, там было тихо, ее шаги разносились громким эхом среди его стен. Где-то рядом горевал инжир. Готовились отойти последние розы.

Рэйна прошла в раскрашенную комнату, ожидая, что появится хоть кто-то. Никто ее так и не встретил. В кабинете Атласа ничего не изменилось и было пусто. Из книжного шкафа в раскрашенной комнате Рэйна взяла книгу, сборник цитат. Она как раз гладила пальцем корешок сонетов в кожаном переплете, когда заметила снаружи одинокий силуэт.

Она вышла, но отправилась не в читальный зал, не в архивы, а вместо этого вдохнула пьянящий аромат росистой травы. Ее ждали.

Даже издалека она казалась прекрасной: знакомая, как эхо, и постоянная, как сердцебиение.

IX

Жизнь

Либби

Белен состарилась не сильно. Так, разменяла, наверное, пятый десяток: в волосах виднелись серебристые прядки, в уголках глаз – морщинки от смеха, появления которых Либби не успела застать. Однако за полгода – а для некоторых тут прошли десятилетия – внутри Белен Хименес отмерло нечто неосязаемое, и возраст тут был ни при чем.

Либби вошла и села в кресло возле койки. Рядом тикали часы. Из коридора доносились голоса докторов и сестер. Где-то в этом здании находились те, кто еще только начинал жить.

– Я бы и раньше пришла, – прочистив горло, сказала Либби, – просто не сразу тебя отыскала.

Белен посмотрела на нее, улыбнувшись сжатыми губами.

– Лгунья.

Верно.

– Ладно, времени правда ушло больше, чем я рассчитывала. – Либби помолчала. – Ты сменила имя.

– М-м, старое мне больше не подходило. – Взгляд Белен не изменился. Глаза были все такие же темные и проницательные. Либби почувствовала себя невероятно молодой и вместе с тем ужасающе старой.

– Ну и, м-м, что… – Она снова покашляла, прочищая горло. – Что случилось?

Некоторое время Белен смотрела на нее невыразительным взглядом.

– А, – сказала она наконец. – Ты про это?

Она подняла руку, за которую, оказывается, была прикована наручниками к койке.

– Я под следствием по делу о военных преступлениях.

– О. – Вообще-то Либби знала, учитывая, что только об этом в последнее время и писали в каждой статье, посвященной женщине, в которую превратилась Белен. – Я… точно. Что ж…

– У меня лобно-височная деменция, – сказала Белен. – На ранней стадии. Пока что.

– О. – Что-то отозвалось у Либби в груди, будто скрипнула старая половица.

– Говорят, форма необычайно агрессивная, – добавила Белен. – Кто-то ловко покопался у меня в мозгу. Думаю, один старый друг оказал мне услугу. Ускорил процессы. – Ее улыбка померкла. С таким лицом она смотрела на преподов, Морта и Фара, которые остались в прошлом Либби, столь же далеком, как и будущее, за которое Либби отчаянно билась. – Если вдруг встретишь Нотазая, не забудь передать, куда он может засунуть свои мысли и молитвы.

– Нотазай? – эхом повторила Либби.

– Клоун из Форума. Слышала, он уходит с поста, а значит, нашел нечто более филантропическое, к чему мог бы применить свои особенные таланты. – Еще одна тусклая усмешка, которую могла изобразить только Белен.

– Он что… убил тебя? – ошеломленно спросила Либби. – Это же…

– Кто знает, может, именно такой конец меня всегда и ждал? Сомневаюсь, что Нотазаю хватило бы воображения. – Белен пожала плечами. – Уверена, в его понимании это милосердие, честное слово. Он как бы ввел мне транквилизатор, сбил градус моих выкрутасов. Это такой биомантский вариант санатория, в домике у моря, с желтыми обоями. – Белен с трудом, звеня наручниками, села и указала на абстрактные желтые узоры на стенах. Должно быть, на лице Либби отразилось смущение, и потому она добавила: – Он предлагал вылечить меня, ну, от проклятия бабской истеричности. Я объяснила ему, что думаю об этой его терапии.

– Предпочла деменцию? – с сомнением уточнила Либби.

– В нескольких формах послала его на хер и велела подавиться своим благородством и понтами, так что в некотором смысле да, ты права, – ответила Белен. – Федеральное расследование стало вишенкой на торте.

– О-о-о, – снова протянула Либби, словно полностью или хотя бы отчасти понимала Белен. – А, мм, военные преступления?

– Ну, тут правда как посмотреть, – ответила та. Замолчала, будто не думала больше ничего говорить, однако затем объяснила: – Могущество не лежит где-нибудь просто так и не ждет тебя, – сказала она в пустоту. – Его надо забрать у кого-то. И жить с тем, какой ценой это сделаешь.

Она коротко взглянула в глаза Либби, и та откашлялась.

– Точно.

Некоторое время они посидели в молчании. По коридору кто-то прошел.

– Может, я бы могла это исправить, – сказала наконец Либби. – Хоть что-то ведь я должна для тебя сделать.

– Что исправить? Мою жизнь? Смерть? Мило с твоей стороны. – Поразительно, с годами Белен не растеряла мелочности и язвительности. Она как будто и сама о том же подумала и гортанно рассмеялась. – Прости, Либби. Я состарилась, но ума не нажила.

– Ты не состарилась. Просто… – Либби пожала плечами. – Стала старше.

– Да, и пора было бы отпустить прошлые обиды. Но знаешь что? Мне и так неплохо, – сказала Белен. – Они меня греют. С ними не скучно.

Все же, наверное, Белен не хотела видеть Либби, и та, заявившись к ней в палату, в очередной раз повела себя эгоистично. Но что поделаешь? Хотя… Либби встала, собираясь уйти.

– Ты пришла за освобождением? – мягким голосом спросила Белен. – За прощением?

Справедливости ради стоило сказать, что Белен никогда не была по-настоящему подлой, по крайней мере, перед ней можно было быть собой.

– Если бы ты нашла в себе силы даровать его мне, я была бы признательна, – ответила Либби, и обе скривились, подавив смех. – А так нет, – вздохнула она, – думаю, просто хотелось тебя проведать. Напоследок.

– Ах да, – сказала Белен. – Люблю завершенные дела.

Либби не поняла, слышит ли в ее голосе горечь, хоть какую, даже самую примитивную. Иначе она просто не понимала, что еще говорит в Белен: какая-то личная вражда, обида на Либби, или то был сарказм, разочарование тем, что еще оставалось от жизни.

– Ты уверена, что у меня не получится…

– Буду считать, что это виток гилгула[31]. – Белен пожала плечами.

– Гилгула? – Либби нахмурилась.

– Это из эзотерики, нечто вроде реинкарнации. Душе дается три шанса на то, чтобы исправиться. – Белен помолчала. – Хочется верить, что это был мой первый заход.

Либби рассмеялась, чувствуя беспомощность. С Белен всегда было легко смеяться, и сейчас на ее губах растянулась улыбка, неизбывная насмешка над самой собой.

– Белен, ты же католичка.

– И что? Ты кинула меня и взорвала бомбу. Ты знала, что нынче детишки называют это крайней формой игнора? Так что ахала бы тетя, на себя глядя.

– Там дядя.

– Я знаю, что говорю. Короче, смысл вот в чем: у меня еще два шанса на исправление, поэтому я не сильно злюсь. То есть, – задумчиво поправилась Белен, – не очень сильно.

Либби снова опустилась в кресло. Беседа выдалась не такой уж и… напряженной. И как всегда, с Белен было заметно лучше, чем без нее. Правда, сейчас, когда назад путей не осталось, когда ничего уже исправить Либби не могла, этот вывод казался непрактичным.

– Говоришь реалистично, – заметила Либби. – Даже здраво.

– Мм, да, ты меня знаешь, – согласилась Белен. – Самореалистично до неприличия.

– А как бы ты все улучшила? – не сдержалась и спросила Либби. – Как бы ты использовала второй шанс души на то, чтобы исправиться?

– Выбрала бы я тебя снова, будь у меня шанс переиграть? – без обиняков уточнила Белен.

– Типа того. Да, думаю, так. – Отрицать смысла не было. Нарциссичные поиски искупления – не самое страшное, чему предавалась Либби.

– Хотела бы я заставить себя держаться от тебя подальше, но я же знаю свои анархичные наклонности, знаю, что не стала бы себя слушать. – Долгое время Белен смотрела на Либби молча. – А что до остального… я бы все равно пыталась сделать мир лучше. И, – добавила она, – некоторые военные преступления из тех, что мне приписывают, оказались очень даже эффективны. А потому сожалеть не сильно тороплюсь. Это, как ты, наверное, догадываешься, вгоняет моего общественного защитника в отчаяние. Для такого дерьма всех антидепрессантов в мире не хватит.

– Значит… ты ничего не стала бы менять? – подвела итог Либби.

– Существенно – нет, думаю, не стала бы. Только, наверное… – она коротко взмахнула рукой, – наслаждалась бы этим больше.

– Военными преступлениями? – иронично спросила Либби.

– И сексом. – Белен умиротворенно улыбнулась.

– Точно.

В дверь постучали, и Либби обернулась.

– Время принимать лекарства, доктор Аранья. – Медсестра настороженно взглянула на Либби, затем на Белен. – Мне зайти попозже, минут через пять?

– Да, будьте любезны.

Медсестра кивнула и вышла, а Либби посмотрела на Белен.

– Доктор Аранья?

– Да. Я, в отличие от тебя, настоящий профессор и не даю местному персоналу об этом забыть. Видишь ли, я тоже умею быть врединой. – Белен улыбнулась теплее. – Короче, если все еще ждешь прощения, то у тебя осталось пять минут. Не пропадать же им.

– Верно. Ну что ж. – Либби подцепила кутикулу ногтем. – Могу продолжить за тебя карьеру военного преступника, если хочешь. Твое дело, наследие.

– Я была бы благодарна, – сказала Белен, оценив шутку.

Либби улыбнулась и продолжила:

– А если серьезно, если ты хочешь, чтобы я тебя вылечила или чтобы вернулась и…

– Нет. – Белен покачала головой. – Просто… сделай ради меня кого-нибудь безумно счастливым, и будем считать, что мы квиты. Доставь от моего имени первый оргазм какой-нибудь молоденькой лесби. – Она помолчала. – Это, кстати, тост. Типа как «Салют».

– Поняла. – Либби не сдержала смеха. – Щедро с твоей стороны.

– Не особенно, – возразила Белен. – Я же тебя охуенно ненавижу, просто стараюсь быть утонченной.

Это да.

– Само собой. – Либби встала. – Ну что ж, это не искупление.

– И еще три минуты в запасе, – ответила Белен, подняв воображаемый бокал шампанского.

Либби не ожидала, что в этот раз прощаться будет больнее. А еще она поняла: технически, того, за чем пришла, она не получила, хотя обрела много кое-чего другого.

– Белен, я…

– Ты все еще молода, – перебила Белен. – У тебя впереди годы и годы, испытаешь еще много боли и сожалений. Зачем же получать все травмы сразу в первой четверти жизни?

– Я же… – начала было Либби, но осеклась, потому что все еще не могла подобрать нужных слов и сказать то, что хотела. – Я причинила боль одному человеку, – призналась она. – И теперь…

Она остановилась.

– Ты про того смазливого британчика? – спросила Белен, и Либби подавила болезненный приступ смеха.

– Нет. Он как бы сам меня бросил. И, насколько я знаю, у него все хорошо. – Она коротко и судорожно вздохнула. – Речь о… другом человеке. Он был, возможно, моей второй половинкой. Если такое бывает.

– А ты могла это предотвратить? – спросила Белен. – Не делать ему больно?

Либби не ответила. Зато в голове она продолжала разговор, долго и подробно рассказывая, как все было, распиная себя на кресте невысказанных предположений: «Я могла бы остаться и прожить жизнь с тобой» или «Я могла бы убить себя ради него, и он жил бы дальше с кем-нибудь».

«Что тебе помешало?» – спросила в ее воображении Белен.

«Я хотела знать, каково это – победить, – ответила ей Либби. – Предпочла доброте величие. Иначе подтвердила бы все то, что когда-либо о себе думала».

Белен в ее фантазии была терпеливой, с ясным и внимательным взглядом. «А именно?»

«Что мне слабо, я недостойна».

– А, – произнесла настоящая Белен, поерзав на койке. – Нет никаких половинок, – сдержанно сообщила она, решив воздержаться от критики, просто потому что в ней не было смысла. – Со временем ты отдаешь себя многим. Растрачиваешь себя по кусочкам всю жизнь. Это не умаляет твоей вины, – добавила она, – ведь, насколько мне известно, Либби Роудс, ты вполне способна причинить боль многим людям. Твоя жизнь еще может исполниться опасного эгоизма.

Она надолго замолчала.

– Однако если волнуешься, будто больше никогда ничего не почувствуешь, то это, знаешь ли… – Белен неопределенно повела рукой. – Хуйня.

В дверь снова тихо постучали.

Вернулась медсестра.

– Мисс? – обратилась она к Либби, и та бросила последний взгляд на Белен.

– Спасибо, – сказала она, подумав, что так будет лучше и не столь оскорбительно, как «Прости».

– На здоровье, – ответила Белен, как бы говоря «Я тебя прощаю» и вместе с тем «Пошла вон».

* * *

Покидая город, Либби остановилась у ЛАРКМИ. Главное здание не изменилось, а вот кампус распространился по деловому центру Лос-Анджелеса, словно благородная сыпь. Общага, в которой ей когда-то выделили комнату, теперь стала роскошным жилищем для студентов, а кофейня, куда она частенько забегала, превратилась в модный веганский киоск с лимонадами.

Войдя, Либби тут же влилась в море студентов. Здесь жизнь бурлила в том же ритме, раздавались те же звуки, а лифты в виде птичьих клеток, как и прежде, безостановочно сновали вверх и вниз. Либби врезалась в кого-то и поспешила извиниться, запоздало сообразив, что это профессор Максвелл Т. Мортимер, бывший желторотый муж, известный как Морт.

На нем были слаксы, как и в девяностые: такие же непростительно узкие, хоть и не того же лососевого оттенка. Некоторое время он смотрел на Либби, пытаясь припомнить, кто перед ним. Потом утратил интерес и поспешил на парковку. Наверное, к своей дорогой машине и несчастной жене.

Либби еще несколько часов наблюдала за лифтами. Калифорнийское солнце жизнерадостно светило через купол обсерватории, рябой волной деля здание надвое.

Затем наконец Либби встала и ушла.

* * *

К тому времени, как Либби остановила арендованную машину на жилой улице, среди домов было уже темно и тихо. Поэтому она погасила фары, встав у начала подъездной дорожки; не хотела никого беспокоить. Тихо подошла к свежепокрашенной двери и приметила спрятанный в клумбе с цветами ключ.

Этим ключом она много раз отпирала эту дверь, доставая его изо рта у маленькой лягушки всякий раз, когда родители сидели в больнице у Кэтрин. Изо дня в день эта рутина повторялась: прийти, сунуть руку в рот лягушке, съесть то, что мама оставила на перекус, и быстро, но тихо сделать домашку, дополнить заметки о Кэтрин, а потом ждать снаружи, пока ее не заберут соседи. Три часа провести у постели Кэтрин, которая почти всегда спала в это время. Иногда Либби делала дополнительную домашку или читала книгу, а потом уходила вместе с родителями на ночь домой, так и не поговорив с сестрой. Под конец все дни стали похожи.

Либби открыла дверь в дом своего детства, вошла и, разувшись, поднялась на цыпочках по застеленной ковром лестнице. В гостиной все осталось по-прежнему, хотя прошло-то не больше двух лет (а казалось, что целая жизнь). Перескочив через скрипучую половицу на среднем пролете, она взлетела наверх, как всегда делала старшая сестра. Шаг у Кэтрин был легкий, как у танцовщицы. А еще она куда ловчее сбегала из дома и потом возвращалась украдкой.

Комната Либби располагалась ближе к лестнице, комната Кэтрин – в конце коридора, и обе соединялись ванной. У приоткрытой двери своей комнаты Либби остановилась, потом передумала и медленно провернула ручку соседней. Вошла и совсем не удивилась чистоте. Сколько она себя помнила, мама не переставала здесь протирать пыль. А вот что поразило, так это небольшая кучка безделушек на столе. Где только родители их нашли?

О да, теперь-то Либби вспомнила. Больше года назад мама что-то говорила о ремонте. Либби тогда еще полным ходом на пару с Нико разгадывала тайну червоточин, а потому не обратила особого внимания. На стене рядом с вентиляционной решеткой виднелся слой свежей краски. Наверное, в воздуховоде Кэтрин прятала какие-то вещи.

На столе лежал небольшой дневник, обложка которого скукожилась от сырости, два флакончика высохшего черного лака (мама ругала за него, пока ей самой не надоело отчитывать Кэтрин за цвет ногтей в принципе), поддельное кольцо в нос. Боже, ну разумеется. Либби надела его и погляделась в зеркало. Она даже близко не была крута, как Рэйна, но, с другой стороны, просто с кольцом в носу крутой не станешь.

Либби сняла его и открыла дневник на случайной странице. Дат в нем не было – это для задротов, сказала бы Кэтрин, – но если судить по описанным событиям, сестре в это время было пятнадцать, а самой Либби – двенадцать-одиннадцать. Болезнь уже проявилась, но пока еще не в полную силу.

…тупая стукачка, богом клянусь, ух, ненавижу это место, чесслово. Поскорей бы убраться из того дома…

Либби перестала читать и швырнула дневник на стол, выдохнула.

Вдохнула.

Потом снова взяла дневник и начала читать дальше.

…скучаю по школе. Подумать только! ПО ШКОЛЕ.

Либби пропустила несколько страниц, тут и там выхватывая отдельные упоминания друзей Кэтрин, тусовавшихся без нее, мальчика, которого Либби уже и не помнила… А нет, его звали Джош. Он наверняка женился, завел детей, в общем, смог жить дальше, без Кэтрин.

Заметив свое имя на очередной странице, Либби остановилась. Проглотила комок стыда, осознав, что это запись про их с Кэтрин последнюю ссору. Либби тогда застукала сестру на крыльце у задней двери: в руке бутылка пива, а под майкой рука мальчика, видимо, Джоша. Либби словно молнией ударило, она вспомнила с поразительной ясностью, что у него была серьга в ухе и татуировка на руке, которую он тупо нарисовал себе маркером. Либби наябедничала маме, а Кэтрин потом бесилась до потери сознания. Либби же просто хотела защитить сестру. Видишь, думала она, я о тебе забочусь.

…какой смысл быть живой, если нельзя выпить ОДНО пиво и поцеловаться до умопомрачения? Боже, вот зануда…

Либби оторвалась от дневника и прочистила горло, готовая перевернуть страницу, чтобы не бередить раны.

Впрочем, она, должно быть, заразилась от Тристана мазохизмом, а потому продолжила читать.

…и все равно люблю ее. Она очень старается. Это мило, тупо и грустно одновременно. Вот бы она угомонилась и поняла, что я скорее умру, отрываясь на полную, чем проваляюсь в койке сколько мне там еще остается. Мама запрещает говорить о смерти, боится, что Либби испугается, но… черт! Это страшно, но в том и ПРЕЛЕСТЬ. Конечно, тупой аргумент в пользу пирсинга в языке, хотя я и сказала, что идея моя, а не Джоша.

Кэтрин понравилась бы Нико. О боже, с отвращением подумала Либби, Нико точно попытался бы затащить Кэтрин в постель. Либби скривилась, уняла страх и продолжила читать, скользя по строчкам пальцем и оплакивая потерю. Следуя за писаниной Кэтрин до последней страницы.

Мне самой фигово гнать тут на Либби, потому что она просто ребенок и ничего не знает. Мама слишком занята тревогами обо мне, и никто даже не думает о Либби, а ведь она может вырасти наркоманкой. Боже, как представлю…

До последних слов Кэтрин оставалось еще несколько строчек. Либби сделала дрожащий вдох. Хотелось сохранить их, посмаковать. Позволить им стать прощанием, как во сне, когда сворачиваешь за угол и… и все, дорога кончается. Отпустить Кэтрин, дать ей исчезнуть.

У тебя нет половинки, сказала Либби, успокаивая себя. Выдохнула, готовясь дочитать послание сестры.

Короче, если по-честному, то я люблю ее, просто она хочет, чтобы все было хорошо, даже если это нереально. Как-нибудь она все поймет, а сейчас я не буду ее кошмарить. Ни за что. Постараюсь, очень, хотя это гемор. О, и еще, писать такое ЗАПАДЛО, конечно, только, чесслово, челка у нее просто пипец.

В тишине сестриной комнаты Либби Роудс рассмеялась, а потом заплакала.

Париса

Когда все было кончено, она сама не заметила, как перенеслась в особняк. Она чего-то ждала. Чего – сама не понимала. Импульса, наверное. Желания оказаться где-нибудь в другом месте или непреодолимой потребности бежать. И без того, и без другого она себе жизни не представляла, но сейчас они, ее привычные инстинкты к миграции, исчезли. Она всегда была новой версией самой, постоянно перемещаясь дальше по ступеням личной эволюции, которые, как ей казалось, повторяли друг друга. Чем теперь заняться? Сами собой пришли обычные ответы: тратить деньги, заниматься сексом и в конце концов умереть. Как удручающе, к тому же она всем этим уже пресытилась. Повезло, подумала Париса, что нет какой-то квоты на человеческую грусть, типа ведра, в которое выше краев ничего не влезет. Если уж любовь не знает конца, то и боль тоже, и скорбь. Она всегда могла усилить их, как и негодование, обиду на жизнь, которая научила ее только страдать и тянуть лямку.

Она стала замечать кое-что в доме. Нужно было пополнить запасы продуктов на кухне. В библиотеке – прибраться. Комнаты – освободить и освежить; вещи, которые остались от прежних постояльцев, – сплавить, пока не пришло новое поколение. К тому же со дня на день явится Нотазай, и обстановку там, где прежде жили они вшестером, изменят. Все шло по-прежнему, не останавливаясь, кто-то продолжит гибнуть за чужую алчность, страдать во имя чьего-то бога. Знаний все так же будут жаждать, власть захватывать, а права – попирать. Дом продолжит тянуть силы из своих обитателей, поддерживая собственный симбиоз, укрепляя разум, становясь живыми ответами, потому что ему задавали вопросы от всей души.

Едва узнав о смерти Атласа Блэйкли, Каллум подумал: «Вот и все?»

Трактовать его мысль можно было по-разному.

Например: «Человек, которому я приписывал такое могущество, взял и умер без моего ведома, будто его вовсе и не было?»

Или так: «Хранитель Общества владел ключом от всех секретов, но оказался обычным человеком со смертными ограничениями?»

Или: «Значит, игра окончена?»

Или: «И все, после того, что было?»

Или: «Если уж Атлас Блэйкли исчез без следа, то на что мне-то надеяться?»

Это были правильные вопросы. И как все хорошие вопросы, они останутся без ответа. Париса бросила попытки собраться с силами, чтобы ответить, даже себе самой. Вспомнила шар судьбы, который приснил ей Гидеон, оружие, дарованное в час нужды, и смесь ощущений, когда взяла его в руки. Это бесценное семя.

«Лучше тебе пока не знать»[32].

Она отыскала в соцсетях сестру, Мехр, просмотрела фотографии племянниц и новорожденного племянника. Хотела сперва написать ей, а потом спросила себя: ну напишу, а что дальше? «Лучше тебе пока не знать». Проверила, как там братец Амин, который был под следствием за нападение. Интересно, подумала она, чем все закончится? «Лучше тебе пока не знать». Прочитала некролог Насера. Любимый сын, обожаемый муж. Не то чтобы откровенная ложь, пусть даже и не совсем правда. «Лучше тебе пока не знать». Она отыскала сведения про родителей Атласа Блэйкли, его маму, отца, сводных братьев и сестер, нарыла досье на всех членов его выпуска. Все такие живые, яркие, молодые. Чего еще они могли бы добиться? «Лучше тебе пока не знать».

Она прочитала заметки Далтона, сделанные убористым почерком – до того места, где он превратился в безумные каракули; методичные письма полнейшего социопата, который без оглядки любил свое ремесло. В столе у Атласа нашла пузырек с таблетками – их оставалось всего две или три. Какую только боль терпел Хранитель? В комнате Каллума за изголовьем кровати отыскала пустую бутылку. У Нико – собранные в комок непарные носки. У Рэйны – детскую книгу сказок. «Лучше тебе пока не знать».

Париса не спрашивала себя, чего она ждет. Она читала книги, прибиралась в комнатах, гуляла в саду, пила чай. Тут еще оставалось много Тристановых вещей и вещей Либби тоже, но Париса не стала писать этим двоим и спрашивать, вернутся ли они за имуществом. Она оставила мир, в котором ответы имели значение.

Шэрон прислала по электронке селфи с дочерью: они отправились в парижский Диснейленд. Париса подумала, не связать ли что-нибудь на спицах или крючком.

Потом, испытав мимолетную прихоть, взяла и выдернула седой волос.

Так медленно протянулось два дня. Потом три. Неделя.

Ночью Париса видела сны, но по утрам забывала, где побывала. Воспоминаний, которые она могла бы пережить, не было. Ее не преследовали кошмары, но она сознавала, что держит в правой руке нечто легкое. Как-то раз она проснулась от звуков музыки, уверенная, будто слышала фирменный смех Нико де Вароны. В другой раз – с посланием: «Если хочешь, могу научить тебя этим пользоваться».

Хочу, подумала она, хочу. Пусть даже не во благо.

«Я и сам не всегда пользуюсь этим в благих целях», – ответил у нее в голове сноходец.

Прошел еще день или два, и наконец дом сообщил, что внутри гость. Она как раз была в саду, когда поместье облегченно вздохнуло, узнав пришедшего. А, с мимолетным раздражением подумала Париса. Догадка напоминала проснувшийся зуд. Так вот ради чего она задержалась.

Она увидела, как из дома выходит Рэйна, и подумала: так, и что, я правда ждала именно этого исхода?

А в мыслях у нее зажглось самодовольным огоньком сообщение:

«Лучше тебе пока не знать».

Рэйна

Значит, Атлас Блэйкли так и не даст ей смысла, а Нико де Варона – не подарит искупления. Далтон Эллери умер, а с ним – и всякая надежда на спонтанное творение.

Чем дольше говорила Париса, тем меньше возможностей оставалось у Рэйны. Они пропадали одна за другой, словно нити судьбы, срезанные с пальцев: Рэйна смотрела, как они падают, даже не сознавая опасности. Не пытаясь ловить их.

Она не заметила, как Париса замолчала. Голос ее еще не смолк, еще не сменился криком где-то поблизости, а слова уже потеряли значение. Кизил зашелестел, выражая соболезнования, каждый стебелек травы увядал под ногами у Рэйны. Внезапно навалилась усталость, такая сильная, что зазвенело в ушах.

«Есть дар, а есть талант. Как бы вы назвали это?» – спросил у нее в голове Атлас.

«Проклятие». Вроде любви и потери. Жить в принципе значило смотреть, как что-то умирает.

Рэйна поняла, что этот звук в голове, крик – ее собственный. В нем звучали не то гнев, не то боль; не то горе, не то печаль… или все вместе взятое. Ощутив ладонями мягкую землю, она осознала, что стоит на коленях, вливая свою скорбь в сочувствующую влажную землю. Что-то нежно смыкалось на запястьях, выползая из ладоней, точно лоза.

Какой смысл, ради чего сражаться, противясь судьбе? Мир так и будет брать и брать у нее, брать и брать. А то немногое, что он дает-таки ей взамен, в конце концов тоже отнимут. Наверное, смысл был. А может, смысл именно ее жизни значил теперь не больше, чем травинка. Неужели это высокомерие говорило ей, будто бы ее ждала великая судьба, а не тот же неотвратимый конец, что ждал все сущее? Она отдалась предназначению, выплеснув волны энергии, устроив взрыв ее, подчинилась: «Ну так заберите, оно мне не нужно. Я не заслуживаю.

Я не знаю, как все исправить. Просто заберите у меня это все».

Земля задрожала. Солнце исчезло: затемненное, мертвое, оно скрылось. Под коленями затрещали корни, защелкала лоза под ладонями. Распустились бутоны, обнажились шипы. Черная сырая земля разошлась, словно губы в улыбке, словно свежая рана, а Рэйна всю себя отдавала ей, без остатка. Под ногами зажурчал ручеек.

«Вопрос лишь в том, Рэйна, ради чего ты готова утонуть?»

Опустилась вечерняя глухая тьма, и сотворенная Рэйной ночь проглотила полдень. Расселина сочилась водой, та забила ключом, а он стал речушкой. Над головой сомкнулся навес из густых веток, сквозь который не было видно солнца, не было слышно капели дождя. Земля в тени поднявшихся каскадами дубов покрылась мхом, в корнях прятались грибные ямы. По берегам от новой реки взбирались вверх тонкие бледные буки, усыпанные звездочками лишайника. Молодая поросль, эти тихие слезы, расходилась рябящимися волнами колокольчиков, ведьмиными кругами ландышей. Папоротники вились на кончиках, словно манящие пальцы судьбы. Рэйна была привязана к этому. Все они когда-то вернутся в землю. Листья падали, как снежные хлопья, желтые пятнышки, кружащие в воздухе и ложащиеся на землю. Теперь давать стало проще, много проще, и, начав, она уже не могла остановиться. Боль слегка унялась, притупилась.

«Берите все».

Что-то рывком подняло Рэйну за руку, и она поскользнулась, запнувшись об острый камень, о спутанные корни на берегу потока, делившего теперь надвое территорию поместья. Выбираясь из воды, она ушибла подбородок о булыжник – упала на ладони лесу, окружавшему ее, словно клетка, за стенами которой больше ничего не имело значения. Тогда Рэйну снова взяли за руку, потом перехватили за талию – и потянули вверх. Рэйна шатко подалась в сторону, а следом за ней вытянулся молодой росток. Совсем ребенок, дитя.

«Рэйна, – раздался в голове голос Парисы. – Рэйна, прекрати, пока все не отдала».

– Мне оно не нужно. – Рэйна говорила, превозмогая боль в груди; она словно выжимала кровь из прокола на пальце. – Я не хочу этого. Пусть кто-то другой забирает себе. Пусть достается другим, я не могу…

Она осеклась, почувствовав окружающий ее невозможно густой аромат жасмина.

Нет, он не душил ее – обволакивал.

Ее саму бережно обняли.

Правда вылетела из нее вместе с выдохом:

– Я столько времени потратила зря. – Ее голос был тих, как голос глупого инжира в горшке, того, который любил только солнечный свет, сплетни и – непонятно почему – саму Рэйну. – Столько потратила… – Сквозь жжение в груди она чувствовала, как что-то рвется наружу. – Мне надо это отдать, мне надо…

– Сегодня все отдавать необязательно, – низко и ровно прозвучал над ухом голос Парисы. – У тебя есть еще завтра. А это что-то да значит. – Некоторое время Париса не говорила ничего, прижимаясь щекой к Рэйне. Ее тихое прикосновение внушало спокойствие. Пахло жасмином и солью (слезами, наверное). – Это должно что-то значить.

– Ты что, не слышала? За нами все еще гоняются. – Рэйна вспомнила незнакомца на кладбище и выдавила грубый смешок. Подумала: этот убийца не растерял еще понятия чести, но всю жизнь бегать не выйдет. У нее и этого-то момента, считай, не было. – Завтра меня может не стать.

– И ладно, значит, шансы у тебя такие же, как у других, – напомнила Париса, добавив вполголоса: – Вот тебе и богиня, называется.

Рэйна хотела хмыкнуть, но получилось только икнуть.

– И потом, – продолжила Париса, – завтра ты можешь и пережить. Помозолим еще им глаза.

Сперва Рэйна хотела возразить.

Потом она все же спросила:

– Помозолим? Мы?

Париса медленно отстранилась. Рэйна пошатнулась, но все же устояла на ногах без поддержки. В темноте под живым навесом лица Парисы было не разглядеть, но Рэйна знала, как оно прекрасно. Оно всегда было прекрасно, но сегодня – особенно.

– Да, – сказала Париса, – мы.

Она не гладила Рэйну по щеке, а Рэйна не целовала ее. По лесу пронесся легкий ветерок, похожий на долгое и очень мягкое прикосновение пальцев.

– Хорошо, – сказала Рэйна.

«Мамы», – прошептал молодой росток.

Так жизнь отдала хоть что-то взамен.

Шестерка Эзры

Пятый

Джеймс

Действующий генеральный директор корпорации «Уэссекс» наблюдал за происходящим в вестибюле по монитору безопасности, испытывая яркие смешанные чувства. Чего нельзя было сказать о новом вице-президенте по операциям. Тот сидел, беспомощно замерев за столом, за которым они с генеральным еще каких-то две минуты назад обсуждали ежеквартальный финансовый отчет. С другой стороны, Рупеша Абкари утвердили на должность не за стальные яйца.

Человек на экране монитора носил претенциозные очки-авиаторы – кричащие, цветные и дорогие, они как бы сообщали нечто, что начиналось и заканчивалось словом «выкуси». Не снимая очков, человек обезвредил сигнализацию в лобби, ловко миновал охрану на КПП, на ходу показав им средний палец. Проредил толпу у лифта, всего лишь негромко покашляв (камера не передавала звук, но это и так было ясно), а потом вошел в кабину и, присвистывая, стал подниматься на верхний этаж лондонской штаб-квартиры корпорации «Уэссекс». Он будто видел разнообразные охранные чары, преграждавшие вход, но вертел ими, словно шариками, из которых на ярмарке делают зверюшек.

«Забирай себе мой долг, – прошипела с улыбкой сирена. Ее прощальные слова вспомнились Джеймсу Уэссексу, пока лифт на мониторе скользил вверх по этажам офисной башни. – Наслаждайся, у него своя цена. Теперь и за тобой должок. Придет день, и ты увидишь свой конец, блаженного неведения тебе не светит. Увидишь, как грядет твоя смерть, и будешь не в силах остановить ее.

А еще, – добавила она, целуя его, – твой член отныне проклят».

Угол обзора сменился. Нарушитель покинул кабину лифта на верхнем этаже, остановил сердца охранников, которых на время заморозил, словно бутылку шампанского во льду. Без слов велел сканеру сетчатки не лезть не в свое дело и открыл стеклянные двери в офис, где сидел Джеймс. Испуганного возгласа Рупеша он словно не слышал.

Потом вдруг передумал и вернулся к дверям, в сторону которых рванул Рупеш. Вручил ему свои очки: подержи-ка.

– Джеймс, – произнес потом Тристан Кейн, тот, кто некогда работал на Уэссекса и кто по совместительству чуть не стал его зятем. – Смотрю, ремонт сделал.

Джеймс Уэссекс сидел за столом, держа руку на тревожной кнопке, по нажатию которой должна была примчаться толпа смертных охранников и медитов. Само собой, он уже утопил ее, но, судя по увиденному на мониторе, тревога не сработала, потому что так того захотел Тристан.

– Лови, – сказал Тристан, бросая Джеймсу предмет, который он рефлекторно и неловко поймал. – Твое вроде бы?

Джеймс Уэссекс опустил взгляд на пистолет с небольшим логотипом «У» на корпусе. Посмотрел на спусковой крючок, потом на голову Тристана – надеясь, что получилось не совсем откровенно.

– Не заряжен, – сообщил Тристан. Значит, не повезло. – В последнее время предосторожности лишними не бывают, такой совет мне дали. Хотя, – добавил он и улыбнулся, чего раньше за ним не водилось, – ты волен выстрелить в меня – посмотрим, что будет.

Как жаль, что у Тристана и дочери Джеймса не срослось. Очень жаль, ведь из Тристана Кейна мог выйти толк. Джеймс талант видел сразу, он обладал шестым чувством на нужный характер. Иден думала, будто, выбрав Тристана, мстит папочке и бунтует, но на деле Джеймс только порадовался. Тристан Кейн был неограненным алмазом, который только и ждал руки шлифовальщика. Неудивительно, что за парнем пришел Атлас Блэйкли.

– Тристан. – Голос Джеймса сохранял спокойные и властные интонации. Самого могущественного человека из присутствующих не заставишь вопить от испуга. – Думаю, ты в курсе, что за твою голову назначена приличная награда.

– Ты не поверишь, но да, я в курсе, – подтвердил Тристан, устраиваясь поудобнее в кресле, которое еще недавно занимал Рупеш. – Я даже подумал, что, может быть, ты отменишь эту идиотскую затею?

У Джеймса было чувство, что к этому и идет, но уж если Тристан Кейн не работает на него, то пусть уж лучше не работает и против. Даже не понимая природу магии Тристана, Джеймс очень не хотел, чтобы такая сила обрушила империю, которую он так тщательно строил.

– Боюсь, я не властен остановить то, что уже запущено, – сказал Джеймс, откидываясь на спинку кресла. – В деле слишком много действующих лиц, Тристан. Американское правительство, китайская разведка…

– Ладно, Джеймс, я тебя услышал, – спокойно произнес Тристан, положив локти на подлокотники и переведя взгляд на Темзу за окном тридцать третьего этажа. – Понимаю, твое положение очень деликатное, хотя, если честно, мне наплевать. – Он снова посмотрел на Джеймса и, не меняя тона, добавил: – Итак, «нет» – твое последнее слово?

Проблему Джеймс видел сразу.

– Если ты пришел запугивать меня, Тристан, то так и говори.

Тристан со вздохом снова глянул в окно.

– Знаешь, до варварства доводить было необязательно. Все могло пройти предельно просто. – Он мельком улыбнулся Рупешу. – Однако некоторые просто не желают слушать глас рассудка, а это жалость, как ни крути.

Миг – и контроль перешел из рук Джеймса к Тристану. Как – Джеймс не мог сказать, он просто знал это, и все. Чувствовал. Нечто изменилось; нечто реальное перестало быть таковым, словно все это – лишь плод воображения. Сюжет мечты.

В руках у Джеймса было пусто, а на единственном оставшемся плане реальности пистолет уютно переместился в руку Тристана, который положил палец на спусковой крючок. Джеймса вдруг посетило смутное ощущение, будто бы он – всего лишь пылинка, крупица песка. Человек, разочарованный в детях; и едва его не станет, как наследие пойдет прахом. Человек, несущий на себе неимоверное проклятие, факт, который он скрывал всю карьеру: что он – всего лишь сгусток материи, удерживаемый одной только волей Тристана Кейна.

– Отзови их, – велел Тристан, держа палец на спусковом крючке пистолета, штучной модели, – или у тебя ничего не останется. Что есть твое состояние, как не набор цифр на экране? Если уж я с офисом такое проделал, то представь, что сделаю с деньгами. Подумай, что я сотворю с твоей уютной жизнью.

Джеймс, разумеется, не мог говорить, ведь он был едва ли не призраком живого человека. Что бы там Тристан ни сделал с офисом – поместил вне времени или куда-то в бездну небытия, – предъявить было нечего. Тристан только бровью повел, а Джеймс уже осознал, что все может пойти под откос, и тогда какое значение будет иметь, чем Джеймс Уэссекс владеет по праву рождения и что он построил. В этом и был секрет, подумал Джеймс, причина того, почему жизнь – не про гонку, не про финишную черту. Она про тонкое столкновение атомов и статистики, и этот эксперимент в любой миг может закончиться.

Еще мгновение, и Тристан вернул все как было. Джеймс снова сидел у себя в кресле, а Рупеш чудом не обмочился, стоя у двери. Единственное, пистолет теперь лежал в руке у Тристана.

– Начинаю беспокоиться, что ты и дальше будешь считать себя могущественным, если тебе не доказать обратного, – заметил Тристан в ответ на настороженный взгляд, который Джеймс бросил на дуло. – Велик был шанс, что ты запутаешься в том, кто сейчас главный, и ошибочно предположишь, будто, придя без оружия, я оказался совсем беззащитен.

Тристан снял пистолет с предохранителя и вскинул оружие. Положил палец на спусковой крючок.

– Ты же сказал, что он не заряжен, – напомнил Джеймс.

– Я много чего говорю, – ответил Тристан. – Но я сын мошенника и всегда был лжецом.

Все верно, а Джеймс чуть не забыл об этом, хотя прекрасно знал, что Тристан был и всегда будет притворщиком, хамелеоном в дешевой маскировке из брендовых шмоток. И как бы ни хотел он огранить Тристана со временем, никакое наследие не сделало бы его полноценным преемником. Вот ведь досада.

Значит, проклятие никуда не делось. Пока что.

– Ладно. – Не всякая война достойна участия в ней, даже если прочие видят в твоем отступлении слабость. Бизнес – азартная игра, счетоводство – вопрос непредвиденных потерь. Одна красная пометка в гроссбухе – еще не конец.

«Чего бы ты ни хотел от дома за чарами на крови, – снова произнес голос русалки, – ты этого никогда не получишь. Но это еще не проклятие. – Она коварно улыбнулась. – Просто факт».

Джеймс взял телефон и набрал номер. Пошел гудок, второй, и наконец Перес ответил.

– Это Джеймс. Отзовите охоту на Александрийцев, это просто трата моих денег и времени. – Он проследил за выражением лица Тристана и добавил: – Чем дольше это тянется, тем очевиднее становится, что их доступ к библиотеке того не стоит.

После паузы последовал быстрый ответ. Тристан подался вперед и стволом пистолета нажал кнопку громкой связи.

– …зай ушел в подполье. Хассан точно вышел из игры, – говорил Перес. – Китай утратил интерес. Якобы телепат неким образом во сне устранил половину их оперативников. Хотя они в это время были в разных странах. – Похоже, все случилось само собой, и приход Тристана как таковой ничего не решил. Джеймс даже испытал небольшое чувство триумфа.

«Наслаждайся, – произнесла русалка у него в голове, – у него своя цена».

– Если вы выходите из игры, – подвел итог Перес, – то ресурсов не остается.

– Значит, мы договорились, – сказал Джеймс, не сводя глаз с Тристана. – Мы закончили?

По голосу американца он понимал, какая того ждет бюрократическая головная боль.

– Да, да, я уничтожу файлы. Только вы и сами не распространяйтесь. – Пауза. – А что насчет архивов?

Джеймс взглянул на Тристана, и тот пожал плечами.

«Чего бы ты ни хотел от дома за чарами на крови, ты этого никогда не получишь».

– Мы еще найдем способ, как до них добраться.

– Хорошо. – Перес повесил трубку, даже не попрощавшись, а Джеймс откинулся на спинку кресла. Молча посмотрел на Тристана, хотя вопрос наверняка открыто читался у него во взгляде: «Ты хоть понимаешь теперь, насколько ты все же мелок?»

Он ждал, что Тристан, осознав тщетность визита сюда, станет сыпать оскорблениями, храбриться или произнесет какую-нибудь заносчивую речь. Однако тот просто развернулся и направился к выходу.

– И все? – с невольной насмешкой крикнул ему в спину Джеймс. – Ты что, не собираешься завладеть компанией? Только не делай вид, будто тебе не хочется. Занять мое место. Делать звонки, которые либо спасут, либо оборвут чью-то жизнь.

Тристан остановился, как того и ждал Джеймс.

– Я знаю, из чего ты сделан, Тристан. Я восхищаюсь этим, честно. Ты так голоден, так напорист. Но, знаешь ли, без моей помощи ты бы до этого офиса никогда не добрался. Ты слишком беспечен. Близорук. Тебе подавай все и сразу. В тебе нет терпения, которое позволяет голодать в ожидании нужного момента. – Это Джеймс увидел, когда Тристан бросил Иден, когда принял предложение Атласа Блэйкли, разрушив собственные же хитроумные, но не доведенные до конца схемы.

Тристан, не оборачиваясь, поглаживал спусковой крючок пальцем, а Джеймс продолжал:

– Это, знаешь ли, и есть истинная сила. Обретенная не враз, а со временем. Так создается империя, Тристан, а не мелкое преступное царство, как у твоего папаши. О, разумеется, – подтвердил он, когда Тристан чуть обернулся, – я знаю, кто ты, что ты. Я все знал, еще когда Иден привела тебя на смотрины. Я знал об этом, когда повысил тебя, когда позволил окольцевать мою дочь. Мне это нравилось, ведь ты мужик с яйцами. Я решил, что у тебя есть потенциал. Прозорливость.

«Придет день, и ты увидишь свой конец, блаженного неведения тебе не светит. – Джеймс чувствовал, как поднимается горечь, как его привычная расчетливость уступает место чему-то иному, какому-то гнетущему осознанию, что если Тристан сейчас уйдет, то все кончится. – Увидишь, как грядет твоя смерть, и будешь не в силах остановить ее.

Чего бы ты ни хотел от дома за чарами на крови, ты этого никогда не получишь».

Все было конечно, и Джеймс ничего не получит, потому что все деньги мира по-прежнему не означали власти – вопреки секрету Джеймса Уэссекса, его усталой воле.

– Тебе не видать истинного могущества, Тристан Кейн, – тихо произнес Джеймс Уэссекс, у которого на всех четверых детей не было и молекулы магии. Ни клеточки. Ни искорки, которая согрела бы их. – Мы оба это знаем, – сказал Джеймс, который всеми силами скрывал недостатки потомства, одаривая отпрысков всеми доступными чарами и понимая при этом, что они так и останутся бесправными. Он не мог изменить их судьбы.

Джеймс потратил годы на поиски чего-нибудь, чего угодно: аниматора, который обессмертил бы его душу; странника, который запер бы его где-нибудь в астрале; библиотеки, которая упрочила бы его власть на этом плане бытия, исключив ужасы гибели и времени. Однако за деньги этого было не купить, и получалось, что Джеймс не мог купить ничего. Он мог опутать своим влиянием мир, быть живой паутиной, Счетоводом, обладателем всемогущего гроссбуха; кукловодом, дергающим за ниточки не хуже судьбы… Но снять проклятие у него бы не вышло.

Даже с купленным статусом медита Иден не стала любить его больше. Ей не стало легче нести бремя фамильной империи.

– Всегда найдется кто-то умнее тебя, – ядовито бросил Джеймс вслед Тристану Кейну; хотя бы тут он был прав. – Всегда найдется кто-то сильнее, и однажды, Тристан, когда ты осознаешь, что не способен ни на что лучше, чем эти твои шарлатанские фокусы, подхалимские трюки…

Мгновение – и Тристан забрал у Джеймса магию. Ощутив это, Джеймс умолк, будто чем-то подавился или испытал внезапный приступ головной боли.

Технически, так оно и было: небольшая блокада в мозгу словно бы нарушила схему разводки, как в бомбе. Зажало какой-то нерв. Возможно, нейрохирург мог бы это исправить, но какой ценой? Да и сумел бы он разглядеть такую мелочь? Это мизерное смещение в квантах, подмену личного кода.

Что такое сила? Во многом ее воплощал Тристан Кейн.

– Нет, нет, ты продолжай, – нарушил он молчание Джеймса. – А то вон Рупеш тебе в рот смотрит.

Для пущего эффекта Тристан сунул пистолет Рупешу. Забрал у него очки и надел их. Рупеш остался возиться с оружием; вид у него был такой, будто ему врезали.

В этот момент на экране вспышкой от зажигалки мелькнула платиновая шевелюра.

Один за другим погасли мониторы; камеры по очереди, подобно жуткому обратному отсчету, прерывали трансляцию – до тех пор, пока на экране не осталось только фантомное изображение выпяченного подбородка. Словно кто-то по ту сторону самодовольно показал средний палец.

– Что ж, – сказал Тристан, едва заметно улыбаясь. – Думаю, мы закончили.

Ощущения были именно такими, каких ожидал Джеймс. Он чувствовал себя обычным, нормальным. Словно умер, только хуже. Пустота внутри казалась глубже, чем при смерти. Возможно, так даже лучше, подумал он, умереть еще живым. Взирать на плоды собственной империи без страха, что они когда-нибудь обратятся в прах.

– Vene, vidi, vici, – хрипло прошептал Джеймс. Пришел, увидел, победил.

Тристан издал грубый смех.

– Сильно же это помогло Цезарю.

Непринужденной походкой, присвистывая, он покинул офис.

Гидеон

Оставшись без зелий, которые помогали не спать, Гидеон снова оказался перед выбором: нарколепсия (привычно, хоть и раздражает) или кокаин (действенная отрава, хоть и немного топорная). Он покинул поместье, не исполнив до конца своих обязательств по договору – отработал полгода вместо положенных двенадцати месяцев, – и решил, ну его на хер, предпочтя реальности царство снов. Впервые сделав выбор в пользу грез, а не жизни.

Когда нападало желание потеребить старые раны, он навещал Парису, от души (а значит, оправданно) делая себе больно. Бывало, к нему, как и раньше, присоединялся Макс. Правда он успел наладить собственную жизнь. Видимо, оставшись на два года без Нико с Гидеоном, вынужденно обзавелся новыми хобби: нашел себе девушку, очень милую. Как-то раз они позвали Гидеона в гости на ужин, в манхэттенскую квартиру, и он неохотно согласился. Просто захотел лично убедиться, что Макс счастлив. Само собой, Макс грустил, но вообще дела шли неплохо, и Гидеон в очередном приступе мазохизма осознал: у Макса есть дела полезнее, чем шляться за компанию с печальнейшим другом. Когда-нибудь, возможно, Макс решит устроить революцию или сколотить банду, – вот тогда пусть и будит Гидеона на здоровье.

А до тех пор Гидеон поспит в удовольствие.

Нико не одобрил бы его выбора. Или нет? Он сам хотел, чтобы Гидеон был, цитата, в безопасности, а во сне он чувствовал себя очень спокойно. Про Гидеона, похоже, забыли. Счетовод не появлялся, Гидеон о нем даже не слышал. Мать тоже перестала быть угрозой, да и Общество в погоню не кинулось. Гидеона ничто не беспокоило, ничто за ним не гналось… никто его не ждал. И пусть он грустил из-за этого, что с того? Многие люди депрессуют. Боль не делала Гидеона особенным, как не делала никогда прежде.

По привычке он бродил у кого-то во сне, шел вдоль линии берега, слушая, как вздыхает прилив. Хозяину сна Гидеон, скорее всего, показался бы размытым пятном. Чем-то, что нарисовало воображение, картинкой, собранной на скорую руку рациональным умом и забытой к моменту пробуждения. Это были хорошие грезы, успокаивающие. В реальной жизни Гидеон ни разу не бывал на пляже. Глухой городишко, в котором он вырос, и галлюцинации чужого сознания не в счет. Он по-настоящему не знал, каково это, когда волны лижут ноги, но думал, что это приятно. Ощущения были теплыми. Как от вида ямочек на щеках при бесстрашной улыбке.

Гидеон моргнул, сообразив, что слишком долго смотрел на море и, похоже, создал мираж. По песку скользнула тень оперенного крыла сокола, и Гидеон вскинула голову. Сердце заколотилось; Гидеон сперва глазам не поверил, но постепенно сдался и принял то, что видел.

Рядом со вздохом присел Нико и зарылся ногами в песок.

– Странно это для тебя, Сэндмен, – зевая, сказал он и прищурился на горизонт. – Где это мы? Похоже на дом моей abuela.

О нем Гидеон знать никак не мог. Он ни разу не бывал на Кубе, ни в жизни, ни во снах. Сердце заколотилось быстрее, еще быстрее. Было непросто снова обрести дар речи.

– Nicolás. Cómo estás?[33]

– Ah, bien, más o menos. Ça va?[34]

– Oui, ça va[35].

У Гидеона пересохло во рту, а Нико улыбался, будто бы ждал финала шутки. Из какого он времени? Какой это сон? Может, это совсем юный Нико, с которым Гидеон еще только познакомился? Волосы вроде длиннее, чем тогда, так, может, это Нико из последних месяцев жизни? Тот, который заглянул в глупое, трепетное сердце Гидеона и увидал, что там внутри?

– Tu me manques[36], – прошептал Гидеон, не зная точно, с кем говорит и отреагирует ли вообще Нико. Если это воспоминание, то он ответит так, как отвечал всегда, беззаботно, и тем ранит Гидеона столь тонко, что исцелит его. «Скучаю по тебе, и я по тебе», – вот так простенько. Дело же не в преданности. Это обычный незатейливый факт.

Улыбка Нико стала шире.

– Охеренно, надеюсь, что это так, – сказал он, чего Гидеон не ждал и что никак его не расстроило, а потом Нико встал на ноги и протянул Гидеону руку. – Что скажешь, может, поплаваем?

Прежде они ни разу не бывали вместе на берегу океана. Ни в одном сне, какой Гидеон мог припомнить. Ни в одной из жизней, которые он прожил.

– Ники. – Гидеон сглотнул. – Это что…

– …по правде? – Нико пожал плечами. – Без понятия. Я так и не сделал себе талисман, а ты?

– Нет. – «Ты всегда был моим талисманом». – Но это может быть реальностью? Далтон говорил…

Гидеон умолк, не закончив, и задумался. Кто-то убил Далтона – Гидеон своими глазами видел труп, – а потому он не мог вернуть Нико к жизни. Если только…

Общество само прямым текстом сказало, что отслеживает магию своих членов. Далтон утверждал, будто библиотека способна воссоздавать их, находить в душах некий механизм регенерации. Но правда ли это? Видит ли Гидеон действительность или…

…все – сон?

– Этого ни за что не узнать, – как всегда задорно ответил Нико. Его гиперактивности Гидеон завидовал и одновременно восхищался ею. В своей беспечности Нико, однако, испытывал потребность постоянно переключаться с одного на другое, причем с максимальной скоростью, словно откуда-то знал, что его время на исходе.

– Это в принципе возможно? – спросил Гидеон.

Нико скорчил такую рожицу, которой как бы говорил «Может быть, но мне по фигу, скучно же».

– Это так важно?

Вопрос уместный. И ответ на него – либо да, это очень важно, либо нет, это не имеет значения, но тогда ничего не имеет значения. Кто вообще знает, что реально, кроме, может, биения сердца в груди?

Что такое реальность для того, кто творил невозможное? Кто сам был невозможным?

– Думай шире, Гидеон, наш предел – бесконечность, – посоветовал Нико; он подмигнул с самодовольным видом, как будто понял, что попал в точку.

Нет, погодите. Если это реально, то оно уйдет. Так будет только хуже. Реальная любовь дороже, да, но плата за нее – боль.

– Бесконечности не существует, – хрипло возразил Гидеон. Однажды Нико так и сказал: «Бесконечность – обман, ложное понятие». Что такое реальность, Сэндмен, по сравнению с нами? – При желании мы могли бы пересчитать крупицы песка.

– Ладно, давай так и сделаем. Если, конечно, у тебя других дел не найдется.

Нико дразняще выгнул бровь, и Гидеон, подавленный и потерявший надежду…

Гидеон, мелкий гаденыш, подлинный принц идиотов, ничего так не хотел, как упасть на колени и поцеловать Нико ноги. Он хотел покупать ему продукты, писать стихи, петь песни своего народа на ломаном испанском и сносном французском. Он хотел встречать полночь в Бруклине, предзакатные часы в кухне-столовой, под кофе со сливками. Гидеон мог ждать вечно и сделать все прямо сейчас, сей же момент, ведь никто не знал, когда сон закончится, а может, Гидеон вообще умер, или все это с самого начала было его сном и тогда ничто не реально? Реальность – ничто. Он хотел слепить статую Нико из песка, вырезать его несчастное имя на деревьях.

Впрочем, он сдержался, ведь Нико потом ни за что, ни в этом мире, ни в следующем, не дал бы ему этого забыть. Поэтому Гидеон сказал:

– Хочу есть.

Нико ответил:

– Я сготовлю, – и тогда все сразу стало идеально, даже если не по-настоящему. Доказательств ничему не нашлось бы, да и поздно было их придумывать. Вот что случается, подумал Гидеон, когда впадаешь в хроническую прокрастинацию. Самого тупого в школе ждет самый идиотский конец.

Но к тому времени карне уже томилось, откуда-то с нижнего этажа долетало тявканье чихуахуа, и Гидеон сонно подумал: песчинки можно пересчитать, но браться за это необязательно.

Но вдруг именно у него получится?

Шестерка Эзры

Шестой

Нотазай

Эдвин Санджрани еще не родился, а уже стал чудом. Его родители (дипломат и бывшая оперная дива, ставшая светской львицей) были в годах, а мать пережила несколько неудачных беременностей, каждая из которых завершалась мертворождением, и всякий раз ей приходилось терпеть множество неприятных процедур. В конце концов у Кати Касарек-Санджрани диагностировали рак щитовидной железы, и тогда чете Санджрани посоветовали: хватит. Хватит попыток завести потомство. Хватит излишне разъезжать по свету. Хватит жить столь вольготно, лучше сидеть дома или держаться поближе к больнице. Хватит пробовать новые блюда, хватит отращивать волосы, хватит думать, будто сил еще много или хотя бы достаточно.

И разумеется, тогда же, как иногда случается в жизни, семя, из которого родится Эдвин Санджрани, упало в почву, и Кате с супругом, Эдвином-старшим, было уже поздно противиться неизбежным испытаниям.

Беременность и деторождение в общем – дело странное. Тело становится носителем эдакого паразитического создания (благословения!) и начинает функционировать совсем не так же, как прежде. Роженица превращается в мученицу, ну или в квартиру-студию по типу «Все включено». Меняются гормоны. Меняются приоритеты. Медленнее работают клетки мозга – и все на благо новой любви, растущего сгустка клеток, которые скоро станут ребенком. Иногда, конечно же, тело беременной решает, будто бы код неполный, а сгусток клеток нежизнеспособен, и тогда оно тормозит производство, чтобы завод мог начать попробовать еще раз, только при лучших условиях. В другом случае тело беременной смотрит на злокачественное образование, которое уже начинает пятнать стены цехов, и говорит: а знаете что? Это нельзя запускать, а то возлюбленный сгусток клеточек пострадает.

И пока Катина машина материнства пахала, опухоль перестала расти, ее удалили, и – о чудо – остались только доброкачественные клетки. К тому времени сгусток клеток, который станет Эдвином Санджрани, и все элементы его будущего уравнения (праворукость, любовь к специям, отвращение к оранжевому цвету, чуть нездоровое чувство юмора и склонность к излишним объяснениям) в глазах отца и матери станут поводом забыть о рекомендациях врачей и, напротив, разъезжать по миру еще больше. Растущий рак Кати излечили, он не вернулся, и чета Санджрани продолжила исполнять свои дипломатические роли, пока в Новой Зеландии не родился Эдвин, став гражданином Соединенного Королевства. Его уже любили, и он уже был обречен на успех.

Разумеется, Эдвин видел все иначе. Его фамилия не Эстли и не Кортни, а потому пребывание в разнообразных международных школах-интернатах доставляло ему неудобства. Нелегко также приходилось быть чудом, притом не просто Катиным чудом. Он родился со знанием, как надо смотреть на тело и замечать в нем малейшие неполадки, различные сбои в рабочих цехах. Он понимал, что видеть проблему – еще не значит отыскать решение, хотя порой первое и второе шли рука об руку. Иногда Эдвину удавалось распознать опухоль (указывая на головную боль как на признак чего-то более страшного) и тем самым вовремя обезвредить бомбу. Случалось, он видел тромб, который мог бы вызвать разрыв и стать осколком клеточной шрапнели. Он замечал инфекции и вместе с ними возможность основательного сбоя в будущем.

Знание решения зачастую предполагало ответственность за сам вопрос, а это уже было обременительно, как и всякое призвание. Когда Эдвину сравнялось шестнадцать, его работой стало обеспечивать отцу комфортный уход из жизни. Когда ему исполнилось двадцать четыре, пришла очередь матери. Несмотря на то что умерли родители относительно рано, оба верили, будто свое предназначение на земле они выполнили. Ведь не может человек разочароваться в себе, если явил на свет чудо. Эдвин их переживет, он будет хорошим. Это и был смысл наследия. Продолжения тела.

Эдвин совершенно определенно был медитом и выбрал альма-матер отца, Лондонскую школу магии, ведущий университет в своей области. Мир дал зеленый свет развитию колдовских технологий – чтобы магия стала решением всех проблем общества, даже тех, которые сама же и породила. Вначале Эдвин обучался на биоманта-диагноста в надежде открыть свою практику, хотя, наверное, мог бы выбрать и стезю попрестижнее. С тем же успехом герцог мог пожелать стать адвокатом – какой в этом смысл? Однако к делу спасения человечества, к тому, чтобы стать хорошим, Эдвин относился очень серьезно. Он сидел у коек больных, держа их за руки. И будучи с рождения чудом, Эдвин всего себя отдавал работе.

Так он и столкнулся с болезнью, одолеть которую оказался не в силах. Он не знал, как назвать ее. Дезинформация? Токсичная форма ненависти? Безымянные болезни было трудно диагностировать: в медицине надо еще знать, что ты видишь. Со временем она проявилась в нескольких формах. Движение антиваксеров; религиозный фанатизм, заставляющий людей упорно отказываться от лечения; нетерпимость, из-за которой отказывались лечиться именно у него. Эдвин прилично так углубился в исследования, когда узнал о продвинутых биомантских техниках, позволяющих переписывать генетический код; это сильно походило на то, что умел Эдвин, только обезвреживало бомбу заблаговременно. Исключало саму ее вероятность. Естественно, нашлись те, кто применял техники не по назначению – или не совсем по назначению, как, например, когда медит при достаточных навыках мог убрать чувствительность к пыльце, или сделать ребенка непривередливым в еде, или развить умение сосредотачиваться когда нужно.

Это немного напоминало угадайку, статистическое вычисление потенциальных ошибок, и да, возможно, на горизонте правда маячили злоупотребления: работа Эдвина стоила дорого, к нему обращались самые привилегированные и титулованные особы; это был один тех моментов, что лишний раз заставляли вспомнить об этике. Однако дело складывалось не в пользу Эдвина, а в пользу какого-то абсурда, «естественного порядка вещей». Веры в нечто «природное», которую богатые лицемеры насаждали низам, хотя именно последние, жертвы манипуляций, нуждались в лечении больше всех. Возникал экзистенциальный парадокс: стойкое убеждение, будто люди добры, тогда как человечество в целом – отбросы. И чем дальше новая биомантия развивалась, тем больше люди, в массе своей, видели в Эдвине Санджрани дьявола или террориста. Правда, непонятно было, как это связано с его личностью или ремеслом.

Это все, конечно, шло в нагрузку, а так Эдвин был восходящей звездой, плюс снискал любовь однокашников, потому что, невзирая на мелкие экзотические моменты вроде его имени и лица, располагал средствами, добился успеха и повидал мир, а потому считался в меру пафосным. Он не был просто мажором, ведь это шло вразрез с его целями. Эдвин входил в небольшое число тех, кого пригласили в «Епископы», одно из тайных обществ Лондонской школы. Там он, кстати, и узнал о существовании более крупного секрета: Александрийцев. Их Общество, разумеется, оставалось просто слухом, однако Эдвин жил слишком богато, чтобы не знать: для некоторых слухи – нечто истинное, для других – нечто доступное.

Его не приняли. Он разменял третий десяток, и окно возможности, едва распахнувшись, закрылось. Снова ли причиной отказа стали имя и лицо? Возможно. К тому времени его взгляды на человечество безвозвратно помрачнели. Он видел все меньше поводов его спасать.

Впрочем, праведный гнев имеет свойство мотивировать даже самых отчаявшихся, и когда Форум пригласил биоманта-диагноста в качестве эксперта для одного из своих Дел – позднее человек по имени Нотазай и сам будет без иронии употреблять это слово, хотя в то время Эдвин всякий раз будто выделял его мысленным курсивом, закатывая глаза, – он увидел возможности развенчать систему, что поставила на его пути вверх потолок; незримую структуру, распознать которую могли только Александрийцы да горстка его однокашников-аристократов. Эдвин родился в комфортном доме, но не в обществе элиты. Ему досталось классическое образование и зоркий глаз, однако при этом он не обладал врожденным чувством благородного. К пяти годам он повидал слишком много уголков этого мира и уже не мог считать его маленьким; для него земля не ограничивалась островком у побережья континентальной Европы. Мир не должен был стать загадкой, напротив – покориться и сдаться, и все же проблема с ним никуда не делась. Причина ускользала, а симптомы не поддавались определению, чем приводили Эдвина в отчаяние.

В конце концов Эдвин перестал называться Эдвином. Это имя было слишком распространенным и заставляло его чувствовать себя притворщиком, а становиться обычным он не стремился. Примерил на себя, словно плащ, имя Нотазай, окутал себя аурой таинственности, проникся чувством, будто он не простой человек, приблизился к тому, чтобы и правда стать чудом, которым родился. Он узнал про некоего Атласа Блэйкли, наверняка росшего в роскоши и при положении; чем сильнее обливалось кровью сердце Нотазая, чем чаще он не мог добиться справедливости, сбить спесь с аристократов, чем больше людей говорило о «своей» стране так, будто он здесь чужак, – будто он не родился на службе той самой державе, ради которой «они» палец о палец не ударили, исходя мокротой из старых, вверенных его же заботам легких, – тем плотнее становился его панцирь праведности и… ханжества. Крепло знание, что там, где прочие потерпели неудачу, он преуспеет; что провал одного – это лишь провал одного. А у него, Нотазая, был глаз на изъяны, и как когда-то он спас тело, вместившее сгусток его будущего величия, так теперь он станет тем, кто высосет яд из ран человечества.

На практике повседневная работа навевала тоску: сплошные досье, правовые заключения. Портянками тянулись планы брифингов, его псевдоним мелькал в сотнях официальных заявлений, в критических изменениях на вебсайте; проходили симпозиумы по инклюзивности на рабочих местах. Оказавшись на переднем крае эволюции биомантии, Нотазай вынужден был читать уйму скучных статей, засыпая прямо за рабочим столом. Алгоритмы… свободное и прозрачное руководство… профсоюзы… улики для судебных исков… Сэр, где оставить эту кипу бумаг вам на подпись? Сэр, Клара уходит в декрет, рожает очередной сгусток будущего чуда, который наверняка потеснит вас на этой нудной и неблагодарной работе.

Нотазай даже обрадовался, когда Эзра Фаулер нарыл компромат на него: о том, что он сделал для вступления в «Епископы»; крошечный эпизод дедовщины, который вышел из-под контроля. Нотазай знал о слабом сердце Спенсера, но как было выверить подходящую дозу героина? Бедолаге тупо вынесло мозг. Все когда-нибудь ошибаются, а мир вроде не сильно обеднел. Подумаешь, очередной сынок кого-то кузена чьей-то там милости, высочества и прочего вашества, да и потом, Нотазай к тому времени уже примирился с трагедией. Он спас бесчисленные жизни, совершил всевозможные открытия в технологии биомантии, и вообще, Спенсер сам за себя решал.

Куда важнее была библиотека. Где-то там, в тени существовали Александрийцы, и Эзра Фаулер преподнес ключ от собственной эхо-камеры. Подтвердил знание Нотазая о том, что есть шанс переделать мир. Не тот, который стремился спасти сам Эзра – никто не мог знать о событиях далекого будущего наверняка, – а тот, в котором жил Нотазай. Тот, который с самого начала медленно загибался.

В чем вообще корень проблем? В религиозных конфессиях? Империализме? Изобретении печатного слова, парового двигателя или ирригации? Не было смысла углубляться так далеко в прошлое, когда центр всего – библиотека, заключенные в ней ресурсы, которые Нотазай собирался захватить, обуздать. Он ведь родился для этого, для спасения человечества и, получив доступ к архивам, стал бы тем, кто наконец вернет эти знания людям.

Или…

«Только не он, – брезгливо прозвучал женский голос. – Нет ли кого-то еще?»

Или…

«Мы должны вернуть страну себе!»

Или, может, оно того не стоило – отдавать подобные знания в руки капиталистов вроде Джеймса Уэссекса? Едва узнав, что архивы реальны, он не стал себя сдерживать и спроектировал пистолеты, взрывающие сознание. Архивы, определенно, не должны были достаться правительству Соединенных Штатов или китайской разведке. Эти и так продолжат загрязнять океаны и в конце концов уничтожат солнце. Архивы – достояние академиков, к числу которых принадлежала его давняя подруга, доктор Аранья, вот только в последние месяцы она совершенно слетела с катушек. И хотя Нотазай не мог поспорить с эффективностью ее методик, тиранов не положено смещать направо и налево, тут есть строгие правила. Миру хватало за глаза Штатов. Нельзя просто так взять и вмешаться в дела какой-либо страны только потому, что ее лидер объективно кошмарен.

Отчасти Нотазай понимал, что некоторых людей не спасти. Всегда будут те, кто, узрев собственными глазами чудо, продолжит ныть о том, что кожа у них слишком смуглая. Так уж устроен мир, он всегда был таким, и когда Нотазаю поступило предложение встать у руля Общества, он тут же увидел возможность. Стоя в богато украшенном особняке, он уже знал, какие перед ним открываются перспективы. Самая его суть диктовала покончить с секретностью, тиранией избранного меньшинства, академической олигархией и богатством, способными изменить траекторию цивилизации. Он мог силой вывести Александрийцев на свет, раскрыть их грязные тайны, язвы организации, всю массу пороков, отсутствие хребта – в буквальном и переносном смысле.

Однако желание покинуло его. Медленно, капля за каплей, словно угасающие лучи света из окон, похожих на змеиные зрачки, узких щелок в стенах освященных залов сокровенного дома. Нотазай проходил мимо портретов, викторианских бюстов, колонн в стиле неоклассицизма, но вдохновение исчезало в трещинах усталого сердца, в тенях измождения. Как и о раке, что передался ему по наследству, в глубине души он знал о конце, который однажды настигнет его. О будущем, которое он уже мог предсказать.

Человечество не хотело меняться. Оно этого не заслуживало.

Нотазай смирился, зная, что от этой двери уже не отойти, что от этой правды не отвернуться.

И в тот момент, когда Нотазай отказался от чуда, он распахнул двери читального зала и увидел там молодую женщину лет двадцати с чем-то: шатенка, волосы убраны в хвост; простая юбка в паре с непримечательными туфлями. У девушки было плоскостопие из-за проблем с осанкой. Нотазай не заметил, чтобы ей грозило нечто смертельное, но это еще не означало отсутствия болезней. Осанка – важный показатель здоровья.

– О, – чуть испуганно сказала девушка. – Привет. А вы…

– Новый Хранитель, – подсказал Нотазай, вежливо протянув руку. У девушки был американский акцент. Ах да, это Элизабет Роудс, цепной физик Атласа Блэйкли. Нотазай читал ее досье и был очень впечатлен, хотя, на его взгляд, в ней и заключалась проблема. Такая сила, стольких людей могла бы спасти, а вместо этого создала оружие, беспрецедентную, идеальную реакцию термоядерного синтеза – и все затем, чтобы взорвать к хренам бомбу. Будь он по-прежнему во главе Форума, мог бы привлечь ее за измену, хотя получился бы всего лишь символический международный суд по делу о нарушении прав человека. В итоге Элизабет Роудс просто пожурили бы. Погрозили бы пальчиком. Не пойдет.

Как бы там ни было, больше он к Форуму не принадлежал. И хорошо. Ему опротивели люди и их неблагодарность. Опротивело, что критикуют его попытки сделать добро. Возможно, Элизабет Роудс была права, устроив пожар, и ошиблась лишь в том, что по большей части сохранила мир в целости.

Она настороженно пожала ему руку.

– Вы новый исследователь? – спросил Нотазай, ведь ему обещали исследователя, и это было хорошо. С какой стати мотать свой срок на посту за чем-то скучным, если можно изучать древние всезнающие архивы?

– Я… – Она закусила губу, что показалось ему раздражительной нервной привычкой. Оставалось надеяться, что дергается Элизабет Роудс нечасто. Он не услышал окончания ответа, так как пришел сюда не затем, чтобы болтать или выслушивать бахвальства девчонки вдвое младше его. Она сказала, будто бы ждет книгу, и он подумал: кстати! Надо бы ввести строгие ограничения по доступу к архивам.

Испытывая трепет предвкушения, Нотазай обратил взор на пневматические трубы. Он составил список, довольно длинный, но сам же потом скрупулезно сократил его до нескольких избранных пунктов: некоторые были утрачены в древности, другие тешили его личное любопытство, например арабские тексты по медицине, способные дополнить его теории. Гиппократ[37], Гален[38], Богар[39], Шэнь-нун[40], Ибн Сина[41], аз-Захрави[42]. В последнее время Нотазай почти не занимался биомантией, сознательно взяв бездействие за привычку, потому как результаты неизменно его бесили. Несколько раз ему вчиняли судебные иски, почти всегда сыпались жалобы, критика – да, болезнь вылечил, раны заживил, но мог бы постараться и лучше. Ничто так не настраивало против человечества, как исцеление страждущих. И пусть недавно пришлось кое-кого вылечить – по условиям сделки, открывшей эти двери, соглашения с телепатом, которой еще до сорока потребуется мастэктомия (операция, конечно, ущемит ее самолюбие, зато спасет жизнь, однако Нотазай с этим ничего общего иметь не хотел), – он знал, что добрые дела не остаются безнаказанными. Спасенная от рака девочка однажды придет за добавкой. Болезни ведь не заканчиваются. Жизнь тяжела. Когда-нибудь она снова попросит о помощи, он откажет, а она назовет его эгоистом, но что такое жизнь без толики себялюбия? У жизни лишь один диагноз – смерть, если только библиотека не предположит обратного, разумеется. А потому Нотазай не собирался попусту тратить то немногое время, что у него, по большому счету, еще оставалось.

Система пневматической почты была довольно проста. Нотазай и Элизабет Роудс встали рядом друг с другом в неловкой, но спокойной тишине. Тут Нотазай уловил присутствие в девушке некой генетической болезни дегенеративного типа. Пока еще было неизвестно, коснется ли беда ее самой или только ее потомства. Делиться такой информацией смысла не было; что сказать тому, кто носит в себе частичку смерти? Люди и так носители смерти, просто некоторые беспечнее прочих. Нет уж, себе дороже выйдет, да и зачем унижаться?

Сам Нотазай желаемое получил. Александрийское общество перешло в его попечение. Возможно, он сольет кое-что из находок – не самые важные, те, что людям понравятся и что они купят. Изображения висячих садов Вавилона, которые потом кто-нибудь объявит подделкой. Секреты красоты Клеопатры, которые тут же осудят как пример преступлений против феминизма. Ха, мрачно подумал Нотазай. Вот в чем настоящая беда этого мира. Показываешь людям чудо, а они тебе: надо же, а мы ждали чего-то другого.

Человек по имени Нотазай был, конечно же, прав.

Но что еще важно, он сильно ошибался.

* * *

Нотазай даже не догадывался, что в тот момент, когда они с Либби Роудс получали ответы на запросы, она уже знала о нем. Знала и мучилась, ведь еще недавно была той, кто взвалил на себя бремя излечения мира от хворей, а тут перед ней возникла очередная напасть. Еще одна пара нечистых рук.

Правда, Либби Роудс была не в курсе, что, когда Нотазай расставался с Парисой Камали, та уже понимала кое-что очень важное о принципах работы архивов. И она не стала делиться этим знанием, особенно с ним. Париса Камали не была честной. Говорить правду ей не пристало.

Либби не сдержалась и украдкой бросила взгляд на Нотазая. Вернее, на то, что выдали по его запросу архивы. В ее глазах Нотазай заметил нечто вроде саркастичного блеска, насмешки, хотя это могла быть и просто игра тусклого света. Решив не продолжать беседу, он широким шагом направился к выходу из читального зала и остановился только в коридоре. Там развернул записку, мягкую, словно лепесток цветка. Увиденное Эдвин Санджрани, рожденный чудом, посчитал уколом иронии – будто бы вселенная неодобрительно стукнула судейским молоточком.

Либби Роудс прекрасно знала это чувство, потому что прежде сама видела то же самое сообщение, даже несколько раз. «Запрос отклонен». При виде бумаги в руках Нотазая она узнала тюрьму, которую он сам же для себя выстроил. Точно в такую же добровольно вошла Либби, и точно такая же стала неотвратимым концом Атласа Блэйкли. У библиотеки было чувство юмора, о чем Либби Роудс знала прекрасно. Подло, но ничего не поделаешь.

Ведь на этот раз архивы наконец-то исполнили ее желание.

«Могла бы я спасти сестру?»

Скольких человек она предала в поисках этого ответа?

На, прошуршали, прошелестели архивы, и кольца искушения затянулись туже.

Открой книгу и выясни.

Конец

Вы, разумеется, понимаете, что все сказанное Атласом Блэйкли в момент его кончины – это показания умирающего. Восхваления того, кем он мог бы стать. Простите за нарциссизм, но когда еще человеку петь гимны самому себе, как не перед лицом неминуемого конца? Он рассуждает о предательстве, зная, что он сам – предатель. Верит, что только вы способны его понять, ведь, если честно, вы уже его поняли, и он это знает. Когда вы родились, мир умирал. На самом деле ему уже конец.

Остались только вы да Атлас.

* * *

В последние мгновения жизнь не проносится перед глазами Атласа Блэйкли. Он не видит вариантов того, что могло бы быть, иных, непройденных путей. Миров, которые он ставил себе задачей создать и которых так и не найдет; исходов, которые он решит найти и которых ему никогда не понять. Но это неважно. Если человеческий разум в чем и хорош – а Атлас сечет в умах, – так это в проекции альтернативных реальностей, того, что кто-то зовет раскаянием, кто-то – сомнениями. В вещах, которые наблюдал всякий, поднимавший взгляд к звездам. Душа Атласа – очень даже человеческая, и потому, в одних смыслах, она окончательно расколота, в других – цельная. Атлас не знает, добрые люди или плохие. Он сам понемногу и такой, и такой.

Трудно сказать, продолжает ли Атлас свою отчаянную борьбу за искупление. На карту поставлено многое, ведь природа сознания непознаваема, и неизвестно, что будет, когда оно погаснет, исчезнет без следа. У Атласа правда сбоят нейроны, и ваше мнение о нем – как открытая книга, записка, приколотая к двери, а потому обстоятельства исповеди не совсем идеальны. С другой стороны, зрителей не выбирают и как выходить на поклон – тоже.

Мог ли он сделать что-то иначе? Да, наверное. Впрочем, неизвестно, стоило ли выбирать иные пути. Возможно, их не оставили неспроста. Возможно, все мы, в конце концов, барахтаемся в голове у гиганта или в компьютерной симуляции? И то, что принимаем за человечество, это лишь статистика, распознавание образов во временной петле, которой никто из нас никак не управляет? Возможно, это архивы выдумали вас себе на потеху? Возможно, вам и не этими вопросами следует задаваться. Возможно, стоит погасить огненные шары и успокоиться, на хер?

* * *

Перед самой смертью Алексис Лай говорит Атласу Блэйкли, чтобы он не просрал свою жизнь, но еще раньше она успевает сказать нечто другое. Просто не вслух, ведь то, что мы произносим вслух, успевает (обычно) миновать на выходе множество фильтров. У себя в голове Алексис высаживает семя, которое прорастает и дает плоды, видимые одному Атласу. Просто он ничего не понял, и виной тому некое ослиное упрямство (его ахиллесова пята или, ну, типа будничная, не связанная с пророчествами проблема). Впрочем, он носит их у себя в памяти достаточно долго, и наконец они капелькой сладости, что расцветает на языке, нечаянно просачиваются наружу. Это похоже на последние мгновения жизни Эзры Фаулера. В определенный момент пора перестать цепляться за существование. Тебя словно бы начинает распирать изнутри до тех пор, пока не остается последняя связная мысль: «Хм, а больно будет?»

Однако за секунду до того образуется небольшой пузырек ясности, и Алексис, например, внезапно захотелось супа с клецками. Это уличная еда, ее любимая, потому что напоминает об идеальном дне, когда ты принимаешь идеальные решения, например поесть супа с клецками или купить удобные туфли, не забыть взять с собой дождевик на всякий случай. Эзра вот услышал ноту из песни, которую любила напевать мама себе под нос, пока мыла тарелки. Прилипчивую попсень, ведь жизнь коротка, чтобы брезговать диско, и слишком непредсказуема, чтобы не подпевать серенадам бойз-бэндов.

Атлас же припомнил липкое пятнышко чего-то сладкого, неуместное среди ветхих памятников расколотого материнского гения. Он только что вернулся с лекции в универе. Точнее, с работы, перед которой побывал на лекции – сразу, как порвал с подружкой. Ее новый парень вскоре станет ей изменять, и она затоскует по былым отношениям с Атласом, но Атлас этого, разумеется, не узнает. На лекции он телепатически подслушивал мысли, те, которые не высказывают, но считают более важными, хотя вся прелесть в контроле. И поистине ты управляешь только тем, что срывается с языка. Атлас вслушивается в изобличающие мысли препода: «Вот черт, парень в заднем ряду – моя копия, ну дела, я правда тоскую по этой, как ее там…» И тут они переходят в яркие воспоминания о спонтанном и безвкусном сексе прямо на столе с безликой студенткой в конце рабочего дня. Пройдут годы, и Атлас сам не заметит, как расцветет план открытия новых миров, а некто профессор Блэйкли так и не узнает о единственном уроке, который вынесет с той лекции сын: жизнь бессмысленна, а люди – полный отстой.

Атлас осознает это, вернувшись на квартиру к матери, лежащей без сознания.

А если точнее, когда обнаружит приглашение от Александрийского общества, терпеливо дожидавшееся у мусорной корзины.

* * *

Вот тут-то все и заканчивается. У липкого потека джина и проблеска надежды.

Вам бы хотелось чего-то романтичнее, так ведь? Жизнь и смерть, смысл и существование, цель и могущество, бремя мира… Мы звездная пыль на земле, мы есть вопреки всем возможностям, и нелепо, что мораль истории – в качестве презерватива или решении одного человека купить пистолет и выместить гнев на прихожанах церкви. Тем не менее все так и есть, остальное – неважно.

Мир, который, как вам кажется, существует, это не вещь. Мир – это не идея, его не создать, им не восхититься, его не спасти. Это экосистема боли других людей, многоголосье продавцов уличной еды, всевозможное волшебство, которое люди вытворяют с одним и тем же набором аккордов. По итогу мир довольно прост. Люди дурны. Люди добры. И неизбежно будут те, кто разочарует вас, кто повлияет на вас, кто разрушит вас, кто вдохновит. Все это – факты. В каждой культуре есть хлеб, и это хорошо.

Если ищете, то найдете силу. Если правда страждете, то обретете и знание. Однако, помимо прочего, следует держать в голове вот что: знание всегда потребует крови. Сила – это песня сирены, обагренная кровью, она не потечет к вам рекой. Прощение не получают за так, искупление заслуживают. То, что вы знаете, опустошает вас, и цену – высокую цену – ни с кем не разделишь. Ради славы можно забыть все, но какой приз вы получите?

Впрочем, поисков бросать не спешите. Не прекращайте учиться. Делайте новый мир лучше, и пусть ваш следующий шаг будет верным. Однако вот еще один урок от умирающего человека, преподам по-свойски: силы, которой вы наделены, всегда будет меньше – по сравнению с той, которой у вас нет.

Вы понимаете? Вы меня слушаете?

* * *

Отложите книгу, мисс Роудс. Вы не найдете в ней того, что ищете.

Благодарности

Книга, которую вы только что прочитали, не появилась бы на свет, если бы не талант, упорство и самоотдача каждого из членов моей несравненной команды издателей. Для меня гигантской честью было работать с каждым из них, все они заслуживают огромного признания за исключительные навыки и бесконечные человеко-часы, отданные этой трилогии. Ее попросту не было бы, если бы не:

Выпускающий редактор Линдси Холл

Литературный агент Амелия Эппел

Помощник редактора Эйлин Фридсолл

Издатель Деви Пиллай

Шеф-редактор Клэр Эдди

Шеф-редактор Уилл Хинтон

Соиздатель Люсилль Реттино

Рекламный агент Дезире Фризен

Исполнительный директор отдела рекламы Сара Рейди

Исполнительный директор отдела маркетинга Эйлин Лоуренс

Директор отдела маркетинга Эмили Млинек

Младший менеджер по маркетингу Гертруда Кинг

Старший менеджер по маркетингу Рейчел Тейлор

Иллюстратор Little Chmura

Дизайнер обложки Джейми Стэффрд-Хилл

Оформитель Хизер Сондерс

Редактор по производству Дакота Гриффин

Ответственный редактор Рафаль Гибек

Главный редактор Джим Капп

Помощник директора по издательским операциям Мишель Фойтек

Помощник директора по издательской стратегии Алекс Кэмерон

Координатор издательской стратегии Ребекка Наймон

Ассистент отдела издательской стратегии Лиззи Хости

Менеджер по субправам Крис Шайна

Старший директор отдела сбыта Кристин Ягер

Звукорежиссер Macmillan Стив Вагнер

Чтецы:

Джеймс Кронин

Шихо Эллсмор

Мунири Грейс

Дэниел Геннинг

Энди Инголз

Кейтлин Келли

Дэмиен Линч

Дэвид Монтин

Самара Наэйми

Стив Уэст

Tor UK

Издатель Белла Пейган

Шеф-редактор Софи Робинсон

Редактор Джорджия Саммерс

Помощник редактора Грейс Барбер

PR-директор Клер Эванс

Глава отдела маркетинга Джейми Форрест

Старший исполнительный директор отдела маркетинга Бекки Лаши

Менеджер по маркетингу Элеанор Бэйли

Исполнительный директор отдела международных связей Люси Грейнджер

Глава отдела интернет-маркетинга Энди Иаонну

Глава отдела рекламы Ханна Корбетт

Рекламный агент Джейми-Ли Нардон

Помощник рекламного агента Стивен Хоскинс

Менеджер по производству Холли Шелдрейк

Старший технический директор Шан Чилверс

Редактор Ребекка Нидс

Дизайнер обложки (ВБ) Нил Лэнг

Директор отдела продаж Стюарт Дуайер

Менеджер по оптовым продажам Ричард Грин

Менеджер по продажам Рори О’Брайен

Директор отдела продаж Линни Уильямс

Менеджер по продаже экспортных изданий Джоанна Доукинс

Старший директор отдела продаж Поппи Моррис

Ассистент отдела продажи экспортных изданий и маркетинга Бет Уэнтворт

Глава отдела распродаж Кейди Макгинли

Директор отдела аудиоизданий Ребекка Ллойд

Ассистент отдела аудиоизданий Ник Гриффитс

Аудиоиздатель Молли Робинсон

Исполнительный директор отдела контент-маркетинга Кэрол-Энн Ройер

Менеджер по видео– и инфлюенс-маркетингу Эмма Олтон

Сотрудник отдела корреспонденции Крис Джозефс

Выражаю признательность

Фишка в том, что я написала этот цикл со зла. Когда я начинала работать над «Шестеркой Атласа», во главе страны еще стоял сорок пятый президент[43]; казалось, что начисто было стерто всякое подобие верховенства закона и морали. Что тогда, что сейчас самой распространенной причиной смерти среди детей были и остаются перестрелки. Выпущенный недавно отчет об уровне загрязнения атмосферы говорит о том, что лет через десять (самое большее) наше положение можно будет в лучшем случае охарактеризовать как плачевное. А пока я продолжала писать трилогию, отменили решение по делу «Роу против Уэйда»[44]: женщины нашего времени впервые оказались бесправнее своих предшественниц. Богатейший человек мира не стал решать проблему голода, а вместо этого купил социальную сеть и пустился во все тяжкие. Поразительное число политиков внутри моей страны не стали бороться за планету – например, предотвращать упомянутые выше плачевные последствия загрязнения, – и вместо этого мобилизовали весь свой политический капитал против наиболее уязвимой части населения мира, составляющей едва ли один процент всех жителей планеты.

Я хотела завести ребенка из глубокой любви к партнеру, из-за бешеных гормональных всплесков, порожденных жестокой, беспощадной телесной тюрьмой. Но разве было оправдание этому решению – привести новую жизнь в мир, где я не могу гарантировать физической неприкосновенности, элементарной безопасности или даже комфортной и продолжительной жизни, которая наверняка ждала бы меня?

Зачем жить, в отчаянии спрашивала я себя, если миру трындец? С какой стати заморачиваться и тянуть лямку?

Написав три книги, разумеется, я нашла ответ, и звучал он так: миру как раз не трындец. Мир будет жить дальше. Мы мифологизируем себя, это присуще нашему виду, но в конечном итоге мы – расходный материал. Еда и вода на планете не для нас, красивых, не для нашего личного комфорта. Наш вид не единственный. Мы в лучшем случае хранители. А главное, выходит, в том, как мы относимся друг к другу. Главное – кто мы друг для друга и как распоряжаемся имеющимися ресурсами.

И я подумала: напишу-ка книгу о… шестерке людей. В центре сюжета будут отношения, ведь они – самое главное. Единственное, что мы забираем с собой. Единственная подлинная вещь, которая остается после нас. Я уже знала, что история жизни в фантастическом сеттинге, масштаб которого я планировала расширять с каждым томом, потребует нестандартного исполнения. Нечто совершенно не романтичное и в то же время насквозь пропитанное чувствами требовало непростых объяснений. Каждый из персонажей должен был стать ненадежным рассказчиком: в этой трилогии, как и в жизни, ложь, которую мы сами себе рассказываем, не менее важна, чем правда. Аудитория тоже требовалась непростая – такая, которая пожелает следовать за историей, отчасти триллером, отчасти – объемными философскими рассуждениями; она требовала гибкости ума, подвижной симпатии и полного погружения в липкую паутину безнравственности шестерых задротов-волшебников.

Невозможно, подумала я и бодро стала публиковаться в сети.

А потом случилось неожиданное! Вы прочитали книгу. Ее прочитала уйма народу, и теперь – поверить не могу! – она купается в лучах славы, о какой я даже не мечтала, рассказывая историю о гневе и безнадеге настолько максимально искренне и стойко.

Устами шестерых лгунов, потому что да, люблю работать с подвывертом.

Должна еще раз поблагодарить своего агента Амелию Эппел и редактора Линдси Холл – за все, что они сделали, помогая мне родить эту историю. Спасибо вам; мне выпал невероятный, просто безумный шанс рассказать еще больше историй, а на что-то иное я в лучшие-то свои дни неспособна. Спасибо Молли Макги – ты помогла поверить в то, что именно эту историю стоит рассказать. И спасибо Эйслин Фредсалл, а еще прости, что не проявляла рвения в славном тиражировании будущих глубоких рассуждений.

Спасибо преогромное переводчикам и редакторам, благодаря которым эти книги прочитали в остальных уголках мира – на многих-многих языках, которыми я не владею. Я безгранично благодарна вам за то, что проникались моими словами, и за то, что рассказывали за меня мою историю.

Спасибо доктору Уве Стендеру и всему коллективу Triada. Спасибо Кейти Грэйвз и Джен Шустер из Amazon Studios, а также Тане Сегачан и Джону Вудварду из Brightstar – за то, что были моими творческими партнерами.

Спасибо семье. Маме – за огромную поддержку, сестрам – моим большим фанаткам, крестной матери – она мои книги не читает, это не ее (все так, и даже лучше, что она их не читает). Спасибо детям Энди и Ив – за то, что вступили в нашу секту, и мальчишкам, которых я очень люблю: Тео, Илаю, Майлзу, Олли, Клэйтону, Гарри и их родителям (их я тоже люблю). Еще раз спасибо Заку – за то, что подарил Гидеону свое имя. Спасибо Дэвиду – моему самому лучшему другу; Начо – он то ли сделал так, что все это стало возможным, то ли очень сильно в это верил; и Ане. Спасибо Стейси, Анджеле, друзьям, которыми я обзавелась во время турне; огромному множеству талантливых авторов, принявших меня как равную, тогда как я бы с радостью целовала им ноги. Спасибо Джулии – сама знаешь за что.

Спасибо добрым гражданам соцсетей и книжных сообществ, которых мне посчастливилось встретить в интернете и реале (хотя я – ни дать ни взять мистер Найтли из «Эммы»[45], который лежит на полу, устав от всего). Многие из вас нашли время и силы посоветовать кому-нибудь, нет, всем эту книгу, и только поэтому мы тут сегодня собрались. У меня просто нет слов, чтобы выразить благодарность, описать, как я растрогана и смущена (тут смайлик, который смотрит с мольбой в глазах). Это все – благодаря всем вам, до единого. Искренне надеюсь, что вышедших 170 000 экземпляров хватит, я в них столько души вложила! Она теперь ваша, поступайте с ней как хотите.

Спасибо вам, Гарретт, любовь моя, и Генри, мой дорогой. Вы для меня самое главное. Вы – мои ответы, за которые я без тени сомнения благодарна.

И наконец, спасибо тебе, мой Читатель, – за то, что был со мной, шел за мной до конца и все это время слушал. Я понимаю, что мало написать книгу, корень которой – в политическом гневе, это не позволит решить ни одной из проблем, о которых я говорила раньше. Хотя, раз уж выпадал шанс, надо что-то говорить – для вдохновения и чтобы дать голос нашему коллективному сознанию. Надеюсь, что, читая эту книгу, вы думали о чем-то, о природе нравственности и безнравственности, о том, как лучше уважить наши отношения или хотя бы о том, каким будет следующий шаг, чтобы быть готовыми его сделать, когда время придет. Надеюсь, вы что-то ощутили, какое-то новое чувство, или подобрали определение тому, что тикает у вас в груди, тому, ради чего оно тикает. Но если ничего из этого к вам неприменимо, то надеюсь, что вы хотя бы сумели отвлечься на часок-другой, потому что жить как можно красивее – лучшая из доступных нам роскошей.

С любовью и восхищением, подлая и мстительная,

Оливи

Литература по теме:

Вот, если интересно, неполный перечень. Просто в свое время, когда занималась самиздатом, я не думала, что кому-то он будет любопытен, вот и не вела подробный список книг, прочитанных в поисках фактуры для цикла про Атласа:

Карло Ровелли, «Гельголан. Осмысление квантовой революции»,

Карло Ровелли, «Срок времени»,

Фритьоф Капра, «Дао физики»,

Гвидо Тонелли, «Бытие. История о начале начал»,

Ривка Рикки Голчен, «Приходит (и приходит, и приходит) смерть к квантовому физику» (эссе в журнале The Believer, доступно на thebeliever.net),

Элизабет Колберт, «Под белым небом. Природа будущего»,

Карл Густав Юнг, «Человек и его символы»,

Ричард Докинз, «Слепой часовщик»,

Адам Лейт Голлнер, «Книга бессмертия. Наука, вера и магия вечной жизни»,

Джон Стюарт Милл, «О свободе»,

Платон, «Республика»,

Джозеф Мазур, «Парадокс Зенона. Разгадывая древнюю тайну науки о пространстве и времени»,

Дэвид Грэбер и Дэвид Венгроу, «Рассвет всего. Новая история человечества»,

Сара Бэйквелл, «В кафе „Экзистенциалист“. Свобода, бытие и абрикосовые коктейли»,

«Мифы Месопотамии: сотворение, потоп, Гильгамеш и прочие» в переводе Стефани Далли,

Томас Нагель, «Что все это значит? Очень краткое введение в философию»,

Димитри Густас, «Греческая мысль, арабская культура. Переводческое движение[46] в Багдаде и Аббасидском халифате (II–IV, VIII–X вв.)».100

Сноски

1

Древнейший пример карликовости в палеонтологии и археологии – останки древнего человека, обнаруженные в погребении верхнего палеолита (35 000–8000 гг. до н. э.), внутри итальянской пещеры Ромито.

2

Люди-тюлени в кельтской мифологии.

3

Блюдо индийской кухни – жареный картофель (как вариант, на горчичном масле).

4

Я так тебя ненавижу (исп.).

5

Я так тебя ненавижу (фр.).

6

Я твой (фр.).

7

Сэм Кук (1931–1964) – темнокожий американский вокалист, один из основоположников соула.

8

Период бурного роста в экономике США, последовавший за Гражданской войной (1861–1865). Термин «позолоченный век» отсылает к сатирическому роману Марка Твена и Дадли Уорнера и обыгрывает определение «золотой век».

9

Жизнерадостность (фр.).

10

Любимая (фарси).

11

Бабушка (исп.).

12

Сынок (исп.).

13

Блюдо пуэрториканской кухни на основе плантанов (овощных бананов), мяса и чеснока.

14

Брайан Эрнандес (р. 1984) – игрок в американский футбол.

15

С радостью (фр.).

16

С большим удовольствием (исп.).

17

У. Шекспир, «Венецианский купец»: «Когда вы не уплатите мне точно/В такой-то день и там-то суммы долга/Указанной, – назначим неустойку:/Фунт вашего прекраснейшего мяса,/Чтоб выбрать мог часть тела я любую/И мясо вырезать, где пожелаю» (пер. Т. Щепкиной-Куперник).

18

От англ. cock: здесь – «член».

19

Будь честен (фр.).

20

Пер. Н. Немчиновой.

21

Район Лондона, известный эпатажем в уличном искусстве и моде.

22

Подрывное предпринимательство – создание принципиально нового продукта, который подрывает существующий рынок услуг, в результате чего прежние лидеры теряют позиции.

23

Паштет (фр.).

24

Поздний завтрак, от англ. breakfast+lunch.

25

Аллюзия на песню Mr. Sandman группы The Chordettes: «Hey, Mr. Sandman, bring me a dream, /Make him the cutest that I’ve ever seen» (букв. «пусть мне приснится он, самый милый, кого я видела»).

26

Дорогой (исп.).

27

Скажи мне (фр.).

28

Блюдо японской кухни – обжаренный рис, завернутый в омлет.

29

Мануэль Бланик Родригес (р. 1942) – испанский дизайнер обуви.

30

Блюдо мексиканской кухни – закуска в виде кукурузного початка на палочке, обжаренного на углях, с сыром, специями и соком лайма.

31

Гилгул, или гильгуль нешамот, – переселение души умершего в живое тело в иудаизме и каббале.

32

Один из вариантов ответа волшебного шара.

33

Как поживаешь? (исп.).

34

Более или менее хорошо. Сам как? (исп. + фр.).

35

Хорошо (фр.).

36

Скучаю по тебе (фр.).

37

Гиппократ (460–370) – древнегреческий врачеватель, «отец медицины». Так называмый «Гиппократов корпус» вмещает 60 трактатов.

38

Гален (129–216) – римский врач греческого происхождения, автор ок. 400 трудов по медицине, философии и фармакологии.

39

Богар или Бхогар (ок. 550–300) – тамильский врачеватель и йогин (сиддхар). Самый известный его труд – «Фармакогнозия».

40

Нэнь-нун – в китайской мифологии покровитель земледелия и медицины, авторству которого приписывается так называемый «Канон Шэнь-нуна о корнях и травах», трактата по фармакологии.

41

Абу Али Хусейн ибн Абдуллах ибн аль-Хасан ибн Али ибн Сина (980–1037) – он же Авиценна, персидский врач, ученый и философ, автор 450 трудов.

42

Абуль-Касим Халаф ибн Аббас аз-Захрави (936–1013) – арабский врач и ученый, автор тридцатитомного труда по хирургии и медицине в общем.

43

Имеется в виду Дональд Трамп, чье руководство вызвало неоднозначную оценку коллег и граждан. В январе 2021 года ушел в отставку с поста президента США в результате импичмента.

44

Историческое решение Верховного суда США, узаконивавшее право женщины на аборт.

45

Роман Джейн Остин и его одноименная экранизация.

46

Обобщенное название деятельности арабских переводчиков «дома мудрости» (Байт аль-хикма, багдадской академии) в IX в., которые осуществляли перевод древнегреческих научных текстов на арабский язык.

Content

Оливи Блейк
Крах Атласа

Шестерка

Начало

Комплекс

I Экзистенциализм

II Гедонизм

III Стоицизм

IV Нигилизм

V Рационализм

VI Детерминизм

VII Релятивизм

VIII Натурализм

IX Жизнь

Конец

Благодарности

Выражаю признательность

Литература по теме:

Сноски